Свинцовый хеппи-энд

Часть II

У нее было несколько имен, у нее было несколько фамилий. Знала она и свое настоящее имя, знала и настоящую фамилию. Но в душе она называла себя одним именем, тем, к которому привыкла за долгие годы. Она называла себя Мариной.

А потом она забыла и это имя. Оно провалилось куда-то в тайники памяти, словно в бездонную пропасть. И вообще память творила с ней странные и злые шутки.

У нее было такое ощущение, что она прожила уже несколько жизней. Хотя знала, сколько ей лет. Ей было двадцать семь лет, совсем немного. А жизней было все равно несколько.

И теперь она помнила их все. И имена, и фамилии тоже помнила все.

От всего пережитого она могла бы потерять рассудок, это было бы вполне объяснимо. Но рассудок она не потеряла, совсем наоборот, экстремальная ситуация настолько подействовала на нее, что она все вспомнила. Теперь она знала, как ее зовут, теперь она отчетливо помнила и лицо, и имя своего любимого человека. Ужас, который она испытала, видя, как ее муж Ираклий и его телохранитель Георгий упали замертво на землю, вернул ее сознание, ее память к тому ноябрьскому вечеру, когда в нее на узкой улочке Царского Села были выпущены две пули. Ей было больно, ей было очень больно, из ее молодого тела хлестала кровь. И ей до слез было обидно, почему все это происходит. За минуту до этого она была сильной, взрослой. А лежа на промерзлом асфальте, стала маленькой и беззащитной. И изнемогала от ужасной боли. Сильные мощные руки подняли ее с асфальта и положили в машину. Машина поехала в черную тьму. Она была в сознании. Ей было очень больно. Только она стеснялась кричать при них. Потому что знала — это именно они стреляли в нее и причинили ей такую страшную боль. И кричать при них было нельзя, она стыдилась своей боли, своей слабости, своей беспомощности.

Она долго была в сознании. Ее вытащили из машины. Затем глаза ослепил яркий свет, басили какие-то голоса. И все. Она потеряла сознание…

Очнулась, когда все вокруг было белым. Белым и чистым. Это было очень приятно видеть после тьмы, холода, крови. Теперь крови не было. Теперь вся она была в бинтах.

Она была вся в бинтах. А кто она? Кто она вообще такая? Она не помнила ничего.

К ней приходил бородатый высокий человек, приносил цветы, фрукты, сладости, разговаривал с ней нежно и ласково. Он представился Ахмедом. А ее он называл Еленой. Она стала отзываться на это имя.

Ахмед был нежен и внимателен к ней. Когда она поправилась, он увез ее на Кавказ.

Она откликалась на имя Елена, но почему-то не считала, что ее зовут так на самом деле. Ее окружали какие-то женщины, она поняла, что они были женами Ахмеда. Они жили в просторном красивом доме. И она жила в нем на каком-то особом положении, будучи не женой, не родственницей хозяина. У нее была отдельная большая комната, она хорошо питалась, практически ничего не делала по дому, гуляла с Ахмедом и его женами по городу, по горным долинам.

Порой ей вдруг становилось тяжело и тревожно на душе, ее начинали мучить какие-то воспоминания, ей казалось, что у нее две матери и два отца, она никак не могла вспомнить лицо своего любимого-человека, зная, что он существует на свете, что он очень любит ее, тревожится о ней, ищет ее. Но она не могла вспомнить ни лица, ни имени этого человека…

Ираклий. Так называли почетного гостя, приехавшего к Ахмеду. Он был очень красив, высок, строен, у него была седая, коротко подстриженная борода. Она решила, что он и есть ее любимый человек.

Ираклий увез ее в Абхазию, женился на ней. Она полюбила его. Его было трудно не полюбить, это был удивительный человек, всеми уважаемый, красивый, смелый, сильный. Он безумно любил ее. Они жили в высокогорном селении. У них родился мальчик, которого Ираклий решил назвать Оскаром. Это имя что-то ей напоминало, но что именно, она вспомнить тоже не могла. Когда мальчик умер, она считала, что такова судьба. А Ираклий сходил от горя с ума.

А потом что-то произошло, что именно, Ираклий ей не говорил, и они сели на вертолет и улетели. Потом летели на большом самолете. Прилетели в Стамбул, красивый город, стоящий на двух морях, находящийся в двух частях света. Они прожили там счастливые годы.

И вот… Странный и ужасный человек с какими-то неестественными волосами выстрелил, и лицо Ираклия залилось кровью. Ее муж, ее покровитель, сидел на заднем сиденье машины с остекленевшими глазами и залитым кровью лицом, сидел без движения. И, видя это лицо, понимая, что она снова осталась одна, без покровителя, без поддержки, наедине с этими страшными людьми, она испытала такой ужас, что память вернулась к ней, вернулась с этой кровью, вернулась мучительно и болезненно. Сначала урывками, а потом и последовательно она вспомнила все то, что было до тех выстрелов в ноябрьской тьме.

Она очнулась в машине, мчавшей ее в неизвестную даль. А на переднем сиденье сидел Павел Дорофеевич Кузьмичев. От него она в паническом ужасе убегала одиннадцатилетней девочкой в городке Землянске. И все же он поймал ее, много лет спустя он настиг ее. И какие рядом с ним страшные, уродливые и злые люди, такие же, как и он сам.

Но теперь она помнила имя того, кто спас ее тогда от этого человека — его звали Сергей. Сергей Скобелев. Она вспомнила все — время, проведенное в маленьком домике в подмосковном поселке Ракитино, свои скитания, вспомнила старика Оскара и поняла, в честь кого Ираклий назвал их бедного мальчика, вспомнила дом в глуши Владимирских лесов, вспомнила ад Бутырской тюрьмы. И побег, который ей устроил все тот же человек — Сергей Скобелев. Он дважды спасал ее, она была уверена, что спасет и в третий раз. И больше они уже никогда не разлучатся.

А потом ее грубо схватили крепкие злые руки, задрали ей рукав на правой руке и вкололи какое-то лекарство. Она стала засыпать.

Поначалу она спала как убитая, а потом к ней пришли какие-то видения. Перед ее Глазами постоянно стояло лицо Сергея. Как она отчетливо его видела, эти большие черные глаза, нос, который сначала был с горбинкой, а потом стал прямым, его аккуратно подстриженные черные усики, она слышала его голос. Она видела номер в гостинице "Европейская", видела саму себя, ходящую в красивом платье по этому номеру.

А затем снова тьма, холод, борьба на узкой улочке, выстрелы и жгучая нестерпимая боль в груди и в правой руке. И снова все погрузилось в беспросветную тьму.

Она открыла глаза. Перед ней были лица, ужасные злобные лица. И снова лицо Павла Дорофеевича Кузьмичева в затемненных очках. На его лице так хорошо знакомая ей гнусная улыбочка на тонких губах. А рядом с ним еще одно — с выдающейся вперед челюстью, маленькими свиными глазками, злобным тупым взглядом.

Этот человек схватил ее за руку, а Павел Дорофеевич снова ввел ей иглу в вену. Она не могла сопротивляться, она была слишком слаба. Снова все поплыло перед глазами, и она погрузилась во мрак.

Она снова проснулась. Сколько прошло времени с той поры, когда ей снова ввели лекарство, она не знала.

В маленькой комнате был полумрак. Небольшое окно загораживали тяжелые плюшевые портьеры. Но она поняла, что на дворе день. В щель между портьерами просвечивало солнце.

Она лежала на полу на мягких матрацах под атласным одеялом. Она дотронулась до своего тела и обнаружила на себе чужую ночную рубашку голубого цвета.

Голова еще была совсем мутная, но она внезапно вспомнила то, что произошло… Вспомнила и застонала. Чтобы не кричать громко, прикусила себе палец.

В ушах, словно в кошмарном сне, раздавался некий шелест. Калейдоскопом проносились события. И многолетней давности, и те, которые произошли только что.

История ее жизни в этот момент предстала перед ней, словно на ладони. Она как будто видела все Двадцать семь лет своей жизни — и детство, и себя, четырехлетнюю, брошенную всеми, бредущую по улице и плачущую, и Землянский детский дом, и годы, проведенные с Сергеем, и то время, когда она была замужем за Ираклием. Как странно — исчез Сергей, появился Ираклий. А теперь нет ни того, ни другого. Ираклий убит. А Сергей… Где он? Что с ним? Что произошло после того, как она была ранена в Царском Селе? Встретился ли он со своим дедом или нет? Ведь прошло уже около пяти лет. Как все это, однако, странно.

Она не ощущала страха, она не испытывала к своим похитителям и убийцам Ираклия ничего, кроме ненависти. А что будет дальше? Сможет ли она выдержать все это?

На этот вопрос она не могла ответить однозначно, мало ли что готовят для нее эти люди? Но если бы ее кто-нибудь спросил, в каком обличье она представляет себе дьявола, она бы ответила — в обличье Павла Дорофеевича Кузьмичева. Еще с детских лет он стал для нее символом мерзости и гнусности этого злого и жестокого мира. Она панически боялась его, когда была воспитанницей детского дома. Она боялась его, говорящего негромким вежливым голосом, гораздо больше, чем грубых, постоянно над чем-то хохочущих однокашников, больше, чем звероподобную Ангелину Антиповну, больше, чем кого бы то ни было.

Лицо Кузьмичева нельзя было назвать ужасным — скорее всего оно было никаким, незапоминающимся, серым, бесцветным. Невысокий рост, затемненные очки, жидкие, причесанные на пробор светлые волосы, тонкие губы. Было в нем, однако, нечто такое, что все-таки заставляло запомнить его.

Может быть, глаза, серые, бесцветные. Когда Кузьмичев пристально смотрел на кого-нибудь через свои затемненные очки, хотелось раствориться, провалиться сквозь землю, улететь куда-нибудь. Одно его молчаливое присутствие в помещении словно бы отравляло все вокруг, не хотелось жить, не хотелось дышать, не хотелось говорить.

Марина ничуть не удивилась, когда, очнувшись в машине, она увидела на переднем сиденье не кого-либо другого, а именно Павла Дорофеевича Кузьмичева. Нет, разумеется, его появление в ее жизни было достаточно неожиданным, и все же ей представлялось вполне естественным, что именно он должен был предстать перед ней в качестве той злой, омертвляющей все силы, только что лишившей жизни красивого, достойного отважного человека, которого так уважали все, кто его знал, и который так любил ее.

Однако она уже больше не боялась возникшего, словно упырь из ночного мрака, Павла Дорофеевича Кузьмичева. Она ненавидела его и готова была вступить с ним в борьбу. И он обязательно должен был ответить за злодейское убийство Ираклия.

Проваливаясь всем телом в мягкие тюфяки, она вспоминала свою жизнь вспоминала самые экзотические ее подробности, и порой ей не верилось, что все это могло происходить с ней.

Неужели это именно она поджигала дачу в Раки-тино, в которой они с Сергеем провели такие замечательные годы и которая была у них так безжалостно и несправедливо отобрана некой злой силой? Неужели это она вламывалась в богатые квартиры и вытаскивала из ящиков стола пачки денег? Неужели это она, ударив следователя Цедринского, сбежала со следственного эксперимента? Неужели это она в холодном ночном мраке сражалась с двумя могучими мужчинами, а потом получила от одного из них две пули?

А ведь это была она, ведь все это происходило с ней. И все это, как и многое другое, вместила в себя ее двадцатисемилетняя жизнь. Горький и страшный опыт не пугал ее, он мобилизовывал на дальнейшую борьбу за свое существование с теми неведомыми, хоть порой и приобретавшими весьма конкретные очертания силами, которые словно ополчились на нее неизвестно за что с самого начала ее жизни.

Годы, проведенные ею после той ночи в Царском Селе, теперь представлялись ей некой сказкой. И впрямь — возвращение в мир буквально с того света, затем путешествие в горные города, в горные селения. И сказочный герой, седобородый богатырь Ираклий, полюбивший ее. Когда она жила с Ираклием, она порой мучительно пыталась вспомнить, где, в какой своей предыдущей жизни она уже видела этого человека? Так и не смогла вспомнить, пока он был жив. А вот теперь вспомнила.

Перед глазами встал домик, затерянный в глухих лесах Владимирской области, и ее спаситель и покровитель Оскар Рубанович. Уже старый, уже чувствующий себя все хуже и хуже. Но по-прежнему такой же остроумный, по-прежнему заражающий ее своим неиссякаемым оптимизмом, все знающий, все умеющий, разбирающийся во всех, даже самых сложных вопросах.

И неожиданный гость, приехавший поздно вечером.

— Кто бы это мог быть? — вздрогнула тогда Марина, услышав стук в дверь.

— Это добрый гость, — улыбнулся Оскар, вставая с кресла и опираясь на суковатую палку.

— Откуда ты знаешь?

— А я на расстоянии чувствую и добро и зло, чувствую ауру, исходящую от пришедшего. А этот… Мне почему-то кажется, что он принес нам солнца и тепла, красного виноградного вина и копченой баранины. Жалко только, что я не могу поглощать все это в таких количествах, как раньше. Пойду открывать.

Подмигнул ей заговорщически и вышел в сени.

А буквально через минуту оттуда раздались радостные мужские голоса.

Вскоре вместе с Оскаром в комнату вошел высокий, стройный мужчина лет пятидесяти, уже седеющий, с аккуратно подстриженными усами, в шикарной волчьей шубе.

— Это Ираклий, мой старый добрый друг, — представил ей гостя Оскар. — А это Марина, моя приемная дочка.

Ираклий молчал, он каким-то странным взглядом глядел на нее, словно очарованный. И она смутилась от этого пристального взгляда.

— Не надо ее гипнотизировать, она у нас затворница и стесняется таких импозантных мужчин, как ты, — улыбался Оскар, обнимая своего гостя. — Проходи, садись. Сейчас мы будем отмечать нашу встречу. Господи, как давно мы не виделись! А я бы тебя все равно узнал, глаза остались теми же. Какой же ты был горячий парень, странно даже, что при таком характере дожил до седин.

— Только благодаря тебе, мой брат, — заметил Ираклий, снова бросая взгляд на Марину и жутко смущаясь сам.

Ираклий провел в их доме весь следующий день и уехал рано утром.

А когда он приехал спустя много лет в гости к Ахмеду, она его не узнала. Она видела, как он страдает оттого, что она не узнает его, но ничем не могла ему помочь. Этот высокий седобородый мужчина не был ей знаком, она не помнила, и кто такой Оскар, о котором он постоянно напоминал ей.

А теперь вспомнила все…

По ее щекам текли слезы, ей было безумно жаль Ираклия. Она вспоминала годы, прожитые с ним. Никогда, ни разу в жизни он не сказал ей ни одного резкого слова, он был доволен всем, что она делала, он каждую секунду был благодарен ей за то, что она существует, за то, что она его жена. Ради нее он бросил семью, ради нее был готов на все. И вот — он отдал за нее жизнь. Она прекрасно понимала — все было затеяно именно ради нее. Иначе бы ее также застрелили там, на улице Юлдуз, и ее тело лежало бы рядом с телами Ираклия и Георгия.

А вот зачем она понадобилась Павлу Дорофеевичу и его людям, она, естественно, пока понять не могла. А ведь наверняка причина была очень серьезная.

Марина поймала себя на мысли, что, несмотря на тяжелую от снотворного голову, она стала мыслить так, как мыслила до той ноябрьской ночи.

После той ночи о ней заботились, как о ребенке, ей ничего не давали делать самой, только разве что мелочь, ради собственного же удовольствия. Она жила на каком-то особенном положении в доме Ахмеда, который чувствовал свою ужасную вину перед ней и пытался всеми силами ее загладить, а потом в ее жизни появился Ираклий.

Любила она его или нет? Только теперь, когда его уже нет, она задала себе этот вопрос. Наверное, нет… Но она привыкла к нему, она была благодарна ему за его любовь и заботу, она гордилась им и уважала его. А любовь — это другое… Она всегда, пока жила с Ираклием, чувствовала, что это другое… И, наверное, именно это и давало ей силы для того, чтобы жить и радоваться жизни. Теперь она понимает, что всегда любила другого человека. Она помнит его лицо, она помнит его имя, она думает только о нем, и ей страшно только за него — что с ним? Где он теперь? Чувствует ли он, в какой она находится опасности?

Она полюбила его еще тогда, когда ей было одиннадцать лет. Он этого не понимал, она была для него ребенком. А она готова была отдать за него жизнь, готова была одна сражаться со всеми его врагами. Как она ненавидела того человека, лишившего жизни родителей и сестренку Сергея. Всю эту ненависть она вложила в тот удар ножом, который нанесла обидчику в живот. Только силенок было очень мало…

А что теперь? Есть ли у нее силы теперь, после того, что она пережила и испытала?

Она подумала и ответила сама себе: есть силы. И она будет бороться со злом, мешающим ей жить. Они обязательно встретятся с ним на этой земле.

Она даже не вздрогнула, когда услышала, как Дверь стала медленно открываться.

— Ну что, проснулись? — услышала она знакомый до кошмара голос. — Вот и хорошо. Не знаю уж только, как теперь вас называть? Слишком уж много у вас имен.

— Можете называть, как прежде — Мариной, — твердо ответила она, глядя прямо в глаза бывшему директору Землянского детского дома. — А вот как прикажете называть вас? По-моему, имен у вас не меньше, чем у меня.

— Как называть, большой разницы нет, — спокойно ответил Кузьмичев. — Это все условные обозначения. Впрочем, обращайтесь ко мне Валерий Иванович, это имя привычно всем здесь присутствующим. А теперь позвольте приступить к главному. Мне надо с вами побеседовать об очень важном деле.

Он сел на маленькую выполненную в восточном стиле мягкую табуреточку в углу комнаты и начал свой разговор.

По факту убийства в квартире в Южном Бутове гражданина Анисимова и двух женщин, находившихся у него дома, а также скоропостижной смерти Султана Гараева было возбуждено уголовное дело. Дело вела прокуратура в лице следователя Ильи Романовича Бурлака.

Экспертизой было установлено, что гражданин Султан Гараев был отравлен медленно действующим ядом, подсыпанным в вино. По времени действия яда было доказано, что он погиб от того самого бокала вина, который подала ему экзотическая гостья Александра Анисимова.

Личность самого Анисимова была весьма одиозна. Он имел две судимости, одну за вооруженный грабеж, другую за мошенничество. Имел кличку Сима. В своих кругах был известен, как человек веселый, общительный, словом — настоящая душа общества. С Султаном Гараевым они были знакомы уже около десяти лет, провернув однажды одну хитроумнейшую операцию с фальшивыми банковскими поручительствами, в результате которой обогатились на сто тысяч долларов. Анисимов был вскоре задержан и осужден на восемь лет, Гараева он не выдал, а у следствия достаточных доказательств для его осуждения не нашлось. После досрочного освобождения Анисимов получил свою долю прибыли, потому что сразу же зажил на широкую ногу: купил квартиру, машину, не вылезал из кабаков и прочих злачных мест.

Были выяснены личности и обеих убитых дам. Одна была уроженкой Молдавии Вероникой Шмаровой, фамилия и имя другой были весьма странными, как и ее внешность, — Эвелина Бирц. Обе были профессиональными проститутками, известными немалому кругу людей.

Было доказано, что бокал с отравленным вином подала Гараеву именно Эвелина Бирц. Других отпечатков пальцев в квартире обнаружено не было, видимо, работали профессионалы, которые следов не оставляли.

Бурлак начал расследование дела с самого обычного — отработки связей погибших. А связи у всех четырех были обширнейшие.

Он окунулся в рутинную кропотливую работу, вызывал к себе всех, кто был знаком с погибшими и мог быть причастен к преступлению.

Расследование оказалось довольно сложным. То и дело раздавались телефонные звонки от многочисленных родственников и знакомых Султана Гараева, требующих ускорить следствие и найти виновников его гибели. Позвонил ему и известный предприниматель Владимир Алексеевич Раевский. Он попросил Бурлака принять его. Бурлак назначил встречу в прокуратуре.

— Илья Романович, — начал без предисловий Раевский. — Должен поставить вас в известность, что я очень заинтересован в скорейшем и успешном расследовании этого дела.

— Я тоже, — пробасил Бурлак.

— Я не в том смысле, — поправился Раевский. — Дело в том, что гибель Султана Гараева имеет самое прямое отношение к судьбе моей дочери Варвары, пропавшей в семьдесят втором году. Я ни минуты не сомневаюсь в этом.

— Расскажите, — попросил Бурлак.

Раевский попытался коротко изложить ему историю своей дочери. Бурлак слушал внимательно, история заинтересовала его, предположения бизнесмена он считал вполне обоснованными и логичными.

— Я буду очень вам признателен, Илья Романович, — многозначительно произнес Раевский в конце своего повествования.

— Мне ничего от вас не нужно, — довольно холодно заметил Бурлак, понимая, что имеет в виду миллионер. — Но то, что вы мне сообщили, исключительно важно и, вне всяких сомнений, будет иметь влияние на ход следствия. Очень вам благодарен за откровенность, Владимир Алексеевич.

— Не скрою, что мы будем вести следствие и своими методами, — сообщил Раевский. — Только хотелось бы большего взаимодействия.

— Я сообщу вам то, что смогу, Владимир Алексеевич, — сказал на прощание Бурлак. — Сами понимаете, всего, что узнаю, я сообщить вам не смогу. Мне не надо вам объяснять, что такое тайна следствия.

— Разумеется. И я тоже буду время от времени звонить вам.

Марчук, в свою очередь, тоже проделал большую работу. Вскоре он поделился с Раевским одним интересным совпадением.

— Я нахожусь как бы между двух огней, Владимир Алексеевич, — сказал он при их очередной встрече. — Я работаю и на вас, и на родственников Султана Гараева. Они платят мне большие деньги за то, чтобы я отыскал убийц Султана. Но в данном случае это очень хорошо, потому что происходит совпадение интересов. Полагаю, если мы узнаем, кто убил Султана, то узнаем, кто убил Ираклия Джанава и похитил вашу дочь.

— Ну-у, — с сомнением в голосе протянул Владимир. — Это доподлинно не известно.

— Почти точно доказано, что он был причастен. Арестованный турецкой полицией человек по имени Ширван недавно освобожден. Он доказал свое алиби, и что интересно — этого Ширвана действительно видели в тот вечер в ресторане, где, по его словам, он встретил Султана Гараева.

— Значит, он не врет. Ну а просто ошибиться он не мог?

— Не такой это человек. Они прекрасно знакомы с Султаном, я проверял. А тот сделал вид, что не узнал его. И произошло это как раз накануне убийства Ираклия и похищения Вари. Но сейчас я хочу сообщить другое. Я только что вернулся из городка Задонска.

— Задонска?

— Да. В этом городе хозяйничает чеченская группировка. Примерно месяц назад в Задонске побывал и покойный Гараев. Там произошла весьма любопытная разборка.

— Поподробнее, пожалуйста, — заинтересовался Раевский.

— В городе объявилась банда каких-то отморозков. Они возникли внезапно, так же внезапно и исчезли. Ограбили три магазина и совершили налет на местного богатея Рыбкина. Нападавшие работали в масках, действовали профессионально и быстро, никто их не запомнил. Только одно бросалось в глаза — могучее телосложение и огромный рост всей четверки. А затем произошло вот что. Чеченцы заподозрили в двух сидящих в ресторане "Яр" мужчинах этих отморозков. И пока один из них ходил по нужде, выкрали второго и привезли его в надежное место. Выбивали из него своими, мягко говоря, нетрадиционными методами признание, что именно он и его товарищи и совершили эти налеты. Но тут раздался звонок Гараева, который потребовал отпустить похищенного. Это показалось всем очень странным. Вскоре появился и сам Гараев. Он был замкнут, свой звонок ничем не объяснял. И вот что мне удалось выяснить — дело в том, что почти в то же время, когда похитили этого парня, из частного ресторана буквально на глазах у его хозяина был похищен и сам Гараев. Похищен технично и аккуратно, безо всякого шума. Он пробыл неизвестно где примерно около четырех или пяти часов. А потом появился как ни в чем не бывало. Гараев ходил в авторитете, расспрашивать его постеснялись. Но теперь, когда он погиб, они жаждут отомстить за него и готовы помочь мне в моих розысках.

— Так что же, хозяин ресторана видел тех, кто похищал Гараева? Или они опять были в масках?

— Он точно сказать не может, но почти уверен, что это сделали люди, которые за полчаса до этого провели прекрасное время в его ресторане — выпили, побывали в сауне, развлеклись с девочками. Потом они уехали, а вскоре он увидел из окна, как Гараева ведут по двору какие-то люди. По всей вероятности, его вели под дулом пистолета, но точно он этого утверждать не может. Он сообщил друзьям Гараева, поднялся шум, начались поиски, но тот словно в воду канул. А часов через пять появился как ни в чем не бывало. Цел и невредим… Дело было уже поздним вечером, хозяин видел сцену похищения издалека, да и то в тот момент не осознавал, что это похищение. Больше этого не видел никто. Телохранители Гараева развлекались с девочками и проморгали, как похитили их шефа. Хозяин утверждает, что Гараев удалялся в сопровождении двоих мужчин. Один был огромного роста, а второй наоборот — невысок. Именно такие клиенты час назад сидели в ресторане и вдобавок чуть не поссорились с Гараевым из-за одной проститутки.

— Любопытно.

— Это еще не все. Я разговаривал с этой проституткой по имени Стелла. Она сообщила мне, что одного из этих мужчин называли Валерий Иванович, а второго просто Крутой. То же подтвердил и хозяин ресторана. И наконец, я разговаривал с директором дома культуры Шанцевым. Он не так давно познакомился с человеком по имени Валерий Иванович, очень приятным и обходительным. Именно Шанцев привел Валерия Ивановича в это злачное место, где за деньги можно получить весь комплекс животных удовольствий.

— И каков же ваш вывод из всего изложенного, Митя? — недоуменно спросил Раевский.

— А вывод вот какой. Произошла обычная разборка. Отморозки очень технично захватили Гараева, чтобы выяснить, кто хозяин в городе. Но там, неизвестно в каком месте, у них произошел сговор. Ведь только Гараев был в курсе событий, произошедших с вашей дочерью. И он заключил с этими неизвестными отморозками союз для того, чтобы поехать в Стамбул, убить Ираклия и выкрасть вашу дочь. Так что, полагаю, вскоре они сами дадут о себе знать. Готовьтесь выложить серьезную сумму, Владимир Алексеевич. Разумеется, все это пока только гипотезы, но…

— Сумму? — пробормотал Владимир Алексеевич. — Отморозки, говоришь?

Лицо его помрачнело, он о чем-то напряженно думал. Марчук понимал ход его мысли — так же как и Раевскому, ему припомнилось прошлогоднее похищение ныне покойного Султана Гараева. Именно тогда Раевский сказал ему, что, получив деньги, похитители не выпустят Гараева живым. Тогда, на свой страх и риск, они предприняли штурм дома, где жил предполагаемый организатор похищения Гараева по кличке Дарьял. И не ошиблись, Дарьял распорядился отпустить Гараева. А что им штурмовать теперь, вот в чем вопрос?

Они глядели друг на друга и словно бы обменивались не произносимыми вслух мыслями.

— А может быть, это люди Дарьяла мстят за своего босса? — высказал предположение Раевский. — Ты ведь говорил, что под Новый год Дарьял был убит, взорван в собственной машине. Да я и по телевизору слышал сообщение.

— Может быть, и так. Но скорее всего нет. Слишком много обстоятельств указывает на иное развитие событий.

— А почему же они до сих пор молчат? Ведь прошло уже более двух недель.

— Они могут молчать значительно дольше. Передвигаться по территории Турции им крайне сложно, так что скорее всего они затаились где-то там. Они ждут, пока полиция немного успокоится.

— И сколько же, ты полагаешь, они могут просидеть в своем убежище?

— Полагаю, несколько месяцев, а может быть, и год. Ведь они прекрасно отдают себе отчет, какую примерно сумму вы можете заплатить им за дочь.

— Да… А откуда же Гараеву стало известно местопребывание Ираклия? задал риторический вопрос Раевский. — И почему он не сообщил об этом мне? Он ведь знает, что я бы не поскупился. Да и жизнь ведь ему в конце концов спасли мы.

— Все время вы рассчитываете на чье-то благородство, Владимир Алексеевич, — укоризненно произнес Марчук. — Благородных людей мало, их почти нет. Большинство руководствуется голым расчетом. Одно дело — плата за сведения о ее местонахождении и совсем другое — плата за…

— За ее голову? — почти прошептал Раевский. — Ты ведь именно это хотел сказать?

Марчук неопределенно пожал плечами.

— Сволочи… — процедил Владимир.

— А откуда узнал, говорите? Да у него полно знакомых и друзей по всему миру. А если подумать, ведь и Варя особенно не пряталась. Недаром Олег Жигорин встретил ее в обычном магазине в самом центре города.

— Ведь я же связывался с Интерполом, я обещал им за содействие любые деньги, — с горечью сказал Раевский.

— Владимир Алексеевич, ваша наивность меня поражает. Вы полагаете, что за ваши деньги вся полиция мира будет искать вашу дочь? Бросит все дела и займется только этим? Никто не прочь получить круглую сумму, только отрабатывать ее всем лень. Это наши дела, только наши. Мой промах, если хотите. В Стамбуле живут многие выходцы с Кавказа, может быть, надо было начать розыски оттуда. А может быть, с Тель-Авива, — добавил он. — Или с Нью-Йорка, с Мюнхена, с Амстердама, Монреаля, Мельбурна, Веллингтона и прочее, прочее, прочее… Владимир Алексеевич, человеку на этой земле так легко пропасть и так трудно найтись. Сейчас мы напали на определенный след и должны проработать эту версию. Например, постараться связать тех отморозков из Задонска с тремя людьми, застреленными на квартире у Александра Анисимова.

— Никто ведь ничего не знает об этих отморозках, — с сомнением покачал головой Раевский. — Это фантомы, призраки.

— Не знаем, так узнаем, — обнадежил его Марчук. — Жаль только, что в нашем распоряжении не так уж много времени.

— Вот именно. Что творится с нашей бедной девочкой? Она ведь от испытанного шока потеряла память. А теперь, когда на ее глазах был застрелен муж. Нет у нас времени, Митя. Даже если мы ее спасем, в каком виде мы ее застанем? Я даже боюсь думать об этом.

— А как Екатерина Марковна?

— Ты знаешь, даже лучше, чем я. Она воспрянула духом, ей кажется, что мы скоро встретимся с Варенькой. Поначалу я утешал ее, даже злился на ее отчаяние, а теперь мы поменялись местами. Впрочем, я не потерял надежды, ты не думай. Просто, — тяжело вздохнул он, — сам понимаешь, наше отчаяние тоже можно понять. Мама не дождалась, отец вот… Да и мне уже почти пятьдесят. Так вот обошлась с нами жизнь. За что нам все это, никак в толк не возьму, чем мы перед богом провинились?

Таким Марчук видел Раевского редко. Тот никогда не позволял себе проявлять слабость при людях. Даже тех, кто достаточно близок к нему.

Прошло еще несколько дней. И вдруг ночью в спальне Раевского раздался телефонный звонок.

— Извините, Владимир Алексеевич, вас беспокоит Илья Романович Бурлак, услышал Владимир знакомый голос следователя прокуратуры. — Вы просили звонить вам в любое время дня и… ночи. Так вот сейчас как раз три часа ночи. Без четырех минут, — поправился он.

Владимир как раз только что заснул крепким сном после тяжелого дня. Он вернулся домой в час ночи, а когда лег в постель, никак не мог заснуть. Проспал буквально минут двадцать, и вот…

— Говорите, Илья Романович, говорите, — произнес он, пытаясь прийти в себя. — Я слушаю вас.

— Вообще-то это тайна следствия, но… Мне кажется, что мы преследуем одну цель и вы обладаете такими возможностями, которых у нас нет. Короче говоря, следствием установлено, что гражданка Бирц, подозреваемая в том, что она отравила Гараева, а затем убитая в квартире Анисимова, была в прошлом любовницей особо опасного рецидивиста Николая Глуздырева по кличке Крутой, следы которого, как вам может быть известно, недавно были обнаружены в городе Задонске.

— Нет, имен и. прозвищ этих бандитов я не знаю, — ответил Раевский. — А о произошедшем в Задонске знаю лишь в общих чертах.

— Ну, а я узнал об этом только вчера. Буквально десять минут назад мне позвонили из Задонска и сообщили, что этой ночью там состоялась перестрелка, в результате которой был убит неоднократно судимый Юрцев по кличке Юрец. Прибывшая на место происшествия оперативная группа выяснила, что перестрелка состоялась между членами чеченской преступной группировки и какими-то приезжими бандитами, посягавшими на их территорию. Задержаны двое чеченцев. Юрцев, как я уже говорил, погиб в перестрелке. Двум его сообщникам удалось скрыться на автомобиле марки "БМВ". Обнаружен дом на окраине города, где, очевидно, и обитала эта банда. Еще один интересный факт — хоть это точно и не доказано, но есть предположение, что Юрцев был убит не чеченцами, а кем-то из своих.

— Очень интересно, — произнес Раевский, вспоминая рассказ Марчука.

— И последнее… Правоохранительными органами Задонска проведены облавы в злачных местах города. Задержан ряд лиц, подозреваемых в связях как с членами одной банды, так и другой. Задержано несколько хозяев притонов, действующих под видом ресторанов, саун и других приличных заведений, несколько известных в городе проституток. Так вот, одна проститутка дала точные приметы двух мужчин, недавно проводивших время в местном притоне типа ресторана. Эти же приметы подтвердил и владелец притона. Приметы одного из них абсолютно точно подходят под описание Николая Глуздырева по кличке Крутой. Вот, собственно говоря, и все, Владимир Алексеевич.

— И что вы по этому поводу думаете, Илья Романович?

— Что думаю? Выводы делать рано. Но все сходится к тому, что именно эти люди вместе с Султаном Гараевым совершили тридцатого сентября преступление в Стамбуле. Я проанализировал все имеющиеся факты и пришел к такому выводу. Как вы говорили, Олег Жигорин, погибший в том инциденте, называл вам приметы трех человек — так вот двое из них подходят под приметы Глуздырева и неизвестного, называемого Валерием Ивановичем. Кто такой третий, со странными волосами и наклеенными усиками, нам пока неизвестно. Гараев же, очевидно, либо находился в машине, либо отсутствовал на месте преступления, подготовив его. Вот такие дела, — вздохнул он.

— Значит, нам почти точно известен один из преступников. Уже что-то, произнес Раевский. — С него и начнем. Илья Романович, извините меня за требовательный тон, но поймите и меня. Мне нужны исчерпывающие сведения об этом Николае Глуздыреве. Абсолютно все, от места рождения, от родителей до самых мелких привычек. Прошу вас, свяжитесь с колонией, где он отбывал наказание, выясните все. Поймите меня, я ищу свою пропавшую много лет назад дочь. Она в руках у бандитов, больная, потерявшая память. Она каждую секунду подвергается опасности. Мы не можем церемониться. Завтра я улетаю по делам в Монреаль, у меня очень важные переговоры. Я буду отсутствовать в Москве дня три. Очень вас прошу, если что узнаете, свяжитесь с Дмитрием Андреевичем Марчуком и сообщите ему все, что сообщили бы мне.

— Я сделаю все, что смогу, Владимир Алексеевич, — произнес Бурлак слегка дрогнувшим голосом. — И буду держать вас в курсе. Хотя и совершаю должностное преступление, — добавил он и повесил трубку.

Раевский тут же перезвонил Марчуку и попросил его немедленно выяснить по своим каналам все, что можно, о Николае Глуздыреве по кличке Крутой.

— Какие-то сведения о Вареньке? — спросила Катя, входя в спальню Владимира.

— Не о ней, — вздохнул Владимир. — А о тех, кто может быть причастен к ее похищению. Успокойся, дорогая, мы найдем ее. Я чувствую, что мы на верном пути. Делом параллельно занимаются опытный следователь прокуратуры и наш Марчук. И действуют они в одном направлении.

— Господи, откуда у нас берутся силы на все это? — прошептала Катя и, более не желая расспрашивать мужа ни о чем, закрыла дверь и пошла в свою спальню.

Владимир же лег в постель, но заснуть, естественно, уже не мог. Его трясло, словно в лихорадке. Он был уверен, что скоро поступят очень интересные сведения.

И он не ошибся.

Следователь прокуратуры Илья Романович Бурлак действовал даже оперативнее, чем частный детектив Дмитрий Марчук. История пропавшей дочери предпринимателя Раевского потрясла его. Он решил сделать все, чтобы помочь им найти пропавшую много лет назад дочь. Именно это обстоятельство и вдохновляло его в этом деле, а вовсе не сама по себе кровавая разборка между бандитами в Южном Бутове, что начало становиться обычным явлением. И он стал еще тщательнее отрабатывать версию убийства Гараева именно в связи с его предполагаемым участием в похищении женщины в Стамбуле.

Он пунктуально отработал все связи убитой Эвелины Бирц. И, наконец, почувствовал, что напал на след. Доказательств пока никаких не было, но каким-то шестым чувством, порой выручавшим его в самых сложных ситуациях, он понял, что это именно то, что нужно.

Некий проживающий ныне в Мытищах Вячеслав Чалдон отбывал наказание вместе с Глуздыревым. По свидетельству руководства колонии строгого режима и сидевших вместе с ними заключенных, они были особенно близки. Освободились они почти в одно и то же время, только Чалдон на месяц Раньше. Чалдон был осужден по статье сто третьей за умышленное убийство, характеризовался всеми, кто знал его, как человек крайне жестокий и корыстный, способный на любое преступление. Знали его и как человека, не знающего чувства страха и, что очень важно, бесконечно преданного Глуздыреву. В настоящее время Чалдон нигде не работал, проживал с престарелыми родителями в Мытищах. По словам соседей, вел спокойный, размеренный образ жизни.

— Ну что же, Чалдон так Чалдон… — произнес Бурлак. — Как к нему только подступиться, к этому Чалдону? Тут ведь важно, как при хирургической операции на сердце — не навреди. Операция-то тонкая…

Личность следователя прокуратуры, хорошо известного многим уголовникам, которых он упрятал на долгие годы за решетку, могла сразу насторожить Чалдона, и он успел бы предпринять меры предосторожности. Бурлак позвонил Марчуку.

— Спасибо вам, Илья Романович, — поблагодарил Марчук. — То, что вы узнали, это очень важно. Очень. Я уверен, что мы на верном пути. Спасибо. А остальное мы сделаем сами.

— Только вы уж не переборщите там, Дмитрий Андреевич, — проворчал Бурлак, находящийся между двух огней: с одной стороны, сочувствие Раевскому, с другой служебный долг. "Ладно, — махнул он рукой. — Если выгонят с работы, то Раевский меня к себе возьмет, в охрану".

Марчук тут же связался с Генрихом Цандером, который не поехал с Раевским в Канаду, и передал ему то, что сообщил ему следователь Бурлак.

Уже через пятнадцать минут Генрих Цандер и еще двое людей Раевского мчались на "Мерседесе" по окружной дороге в сторону Ярославского шоссе. Еще через двадцать минут они тормозили у пятиэтажной хрущобы, в которой и проживал упомянутый Бурлаком Вячеслав Чалдон. Вскоре туда же подъехал и Дмитрий Марчук.

— Ну что будем делать, Дмитрий Андреевич? — спросил Генрих. — Предлагаю, если он дома, вытащить его и быстро все выяснить. Времени у нас в обрез, сами понимаете.

— А если нет? — недоверчиво покачал головой Марчук. — Можем только насторожить его своим появлением.

— Времени нет, — сказал Генрих. — Чувствую сердцем, должно нам на этот раз повезти. Я пытался дозвониться до Владимира Алексеевича, но у него все время занято.

— Да не можем мы спрашивать у него совета по каждому поводу. Ладно, давай рискнем.

Как раз в этот момент из среднего подъезда вышел здоровенный детина в кожаной куртке с обритой наголо головой. По всем описаниям этот человек был похож на Вячеслава Чалдона. Он вальяжной походкой направился к новенькой "девятке" стального цвета, стоящей метрах в десяти от подъезда.

— Он, — прошептал Генрих. — Говорил же, повезет нам на этот раз. Ладно, Дмитрий Андреевич, беру инициативу на себя. Вы не возражаете?

— Давай! — махнул рукой Марчук. — Была не была!

Генрих Цандер вышел из машины и медленной Уверенной поступью подошел к бритому парню. А тот уже открывал дверцу новенькой "девятки".

— Твоя? — спросил Генрих.

— Моя, — с гордостью улыбнулся бритый. — Что, нравится?

— Нравится.

— Твоя-то покруче будет, — подмигнул парень в сторону черного "Мерседеса".

— Так она не моя, я простой водитель, — усмехнулся Генрих. — А у меня вообще нет личного автотранспорта.

— Не горюй, будет, — засмеялся парень. — Ты еще молодой…

— Подойди на минутку к моей машине, — попросил Генрих. — Помощь твоя нужна.

Парень подозрительно покосился на черный "Мерседес" и стоящую рядом "восьмерку" Марчука, но тем не менее не побоялся пойти с Генрихом.

— Ты Чалдон? — спросил Генрих, когда они уже стояли около "Мерседеса" с тонированными стеклами.

— Ну? — заподозрил неладное парень.

— Чалдон или нет?

— Ну, Чалдон, что с того?

— Садись в машину, — почти шепотом произнес Генрих.

— Ах вот оно что, — прошипел Чалдон, но тут же согнулся от короткого удара Генриха в солнечное сплетение. А через несколько секунд он уже сидел на заднем сиденье "Мерседеса" между Марчуком и одним из телохранителей Раевского. Второй сел за руль машины Марчука, и оба автомобиля синхронно рванули с места и на огромной скорости понеслись в сторону Москвы.

— Что вам от меня надо? — прохрипел Чалдон, окидывая взглядом сидящих в машине.

— Только правды, — ответил Марчук.

— Да какой правды? Что-то я ничего не пойму, братаны, — бубнил Чалдон, лихорадочно соображая, что может быть нужно от него этим людям.

— Скоро скажем, — обнадежил его Марчук. — Только учти, Чалдон, чем быстрее мы узнаем правду, тем больше у тебя шансов на благополучный исход.

— Какой исход? Чего вы мне гоните? Я освободился подчистую, живу себе тихо, скромно, никого не трогаю.

— Это мы еще разберемся, трогаешь ты кого-нибудь или нет. И учти еще такой момент — это в милиции ты будешь требовать презумпции невиновности. Нам же ты будешь доказывать свою невиновность, а не наоборот. И будь уверен, мы с тобой церемониться не станем. А пока помолчи, если тебе нечего сказать. Скоро приедем на место, там мы с тобой и побеседуем по душам.

Вскоре они свернули на какую-то проселочную дорогу. Сидящие по обеим сторонам от Чалдона люди завязали ему глаза, а примерно километров через десять-пятнадцать машина остановилась. Чалдона вытащили из машины и куда-то повели.

— Осторожней, не споткнись, крутые ступеньки, — предупредил его мужской голос.

Они пошли по ступенькам вниз. Пахнуло холодом и сыростью.

Затем Чалдону развязали глаза. Он увидел, что находится в каком-то сыром и грязном подвале. Однако сам факт, что ему завязали глаза, обнадежил его. "Хотели бы убить, глаз бы завязывать не стали", — подумал он.

Его посадили на какую-то колченогую табуретку. Марчук встал напротив, Генрих рядом, остальные держались несколько сзади.

— Итак, Чалдон, — произнес Марчук, с каким-то удовольствием выговаривая его фамилию. — Сам понимаешь, раз тебе завязали глаза, у тебя имеется шанс уйти отсюда живым. Используй его с толком.

— Да что вам от меня надо? — заныл Чалдон.

— Тянуть резину не стану. Ответишь правду — будешь жить. Не ответишь — . останешься тут навсегда. Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь.

— За что мотал срок?

— Сто третья. Умышленное убийство.

— Значит, ты убийца?

— Да не убивал я того чувака, по подставе сел. Ни за что сидел, братаны. Восемь лет ни за что отбарабанил…

— Это твои проблемы, у нас полно своих. Но одну ты нам поможешь разрешить в обмен на жизнь. Первый вопрос — где ты был в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября этого года?

— Откуда я помню? Дома был, а может быть, у бабы своей. Не помню…

Марчук и Генрих многозначительно переглянулись. Было заметно, как побледнел Чалдон, лицо его передернулось гримасой страха. Он прекрасно понял, о чем ведут речь его похитители.

— Нет, Чалдон, не был ты ни дома, ни у бабы своей. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября этого года ты находился в районе Южное Бутово, где застрелил из пистолета марки "ТТ" Александра Анисимова по кличке Сима и двух проституток Шмарову и Бирц. Вот об этом мы с тобой и будем говорить.

— Не был я там, — прошептал дрожащими губами Чалдон. — Век свободы не видать, не был я там.

— Тебе и не видать свободы, и неба голубого не видать больше. Тут ляжешь, — рявкнул Марчук, бешеными глазами глядя на Чалдона. — Все. Кончайте его.

Марчук и Генрих Цандер передернули затворы пистолетов и направили дула в голову Чалдону.

— Все. Не о чем нам больше говорить. Времени мало.

— Ответите за убийство, — пролепетал Чалдон, чувствуя, что покрывается от страха холодным потом.

— Ничего нам не будет. Откупимся. Тебя мы не видели, в Мытищах не были. А здесь ты будешь лежать, пока тебя не сожрут крысы. Тут их полно, твоего мяса им надолго хватит. Все, некогда нам.

— Не убивал я их, не убивал! — закричал Чалдон, понимая, что с ним не шутят и не запугивают его. Он видел, что люди с ним разговаривают серьезные, и им впрямь за него ничего не будет, он-то прекрасно знает, как можно откупиться.

— Последний вопрос, будешь вилять — пуля тебе в лоб, и все.

— Отвечу, если знаю, на все отвечу!

— Где Крутой? — пристально глядя в глаза Чалдону, спросил Марчук.

Генрих Цандер напряг руку, и дуло его пистолета почти уперлось в потный от страха лоб Чалдона.

— За кордоном он, за кордоном! — пролепетал Чалдон, дергаясь всем телом.

— Откуда знаешь?

— Он мне звонил.

— Что ему было нужно?

— Чтобы в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября застрелили Симу и двух баб в его квартире.

— Ну?!!! Не тяни!!!

— Я нанял одного, он бомж, бывший спортсмен… Он их и… того…

— А Гараева кто убил?

— Какого Гараева? Не знаю я никакого Гараева, — растерянно забубнил Чалдон, и Марчук понял, что на этот раз он говорит правду.

— Где этот бомж? Как его зовут?

— Зовут Петр. Петр Пыжов. А где он, я не знаю. Я заплатил ему. Он взял деньги и исчез. Гуляет, наверное, где-нибудь…

— Чем объяснил свое поручение Крутой?

— Ничем. Сказал, что очень нужно их убрать.

— Сколько он обещал тебе за это?

— Тридцать штук зеленых.

— Похоже, что ты получил аванс? Машину вон купил…

— Я получил десять штук.

— От кого?

На мгновение Чалдон замялся, а потом выпалил, махнув рукой:

— От шалавы этой, от Эвелины.

Марчук усмехнулся, снова переглянувшись с Генрихом.

— Здорово это у вас, аванс от нее получил, а потом ее и… того… Ну и погань же вы все, — изумленно покачал головой Марчук, — и мыслите-то совершенно не по-человечески. В ваших отношениях нормальному человеку сложно разобраться. Впрочем, ладно, разбирайтесь во всем сами. А мне скажи вот что. Сколько же ты заплатил этому Пыжову? Чалдон опять замялся.

— Две штуки зеленых, — пробубнил он, но присутствующие сразу же поняли, каким образом он расплатился с хорошо стреляющим бомжом Петром Пыжовым. Теперь надо было только найти его труп. Но это уже дело правоохранительных органов.

— Ясно с тобой. Скажи, когда обещал объявиться Крутой?

— Он сказал, что скоро не обещает. Сказал, что месяца через два или три он меня сам найдет.

— И ты веришь ему?

— Верю. Он свое слово держит. Мы с ним бок о бок на нарах чалились.

Вытягивать информацию из Чалдона было очень сложно. Но картина потихоньку стала все же вырисовываться. Где-то числа десятого октября Крутой позвонил Чалдону и предложил ему дело — организовать убийство Анисимова, Эвелины Бирц и, разумеется, свидетелей этого убийства. Собственно говоря, предложение было сделано самому Чалдону, но тому сразу же пришла в голову кандидатура Пыжова, спившегося мастера спорта по стрельбе из пистолета, постоянно торчавшего на железнодорожной станции Мытищи. Чалдон должен был поехать к любовнице Крутого Эвелине Бирц и взять У нее аванс в размере десяти тысяч долларов, не вдаваясь ни в какие подробности. Можно было только с уверенностью предположить, что Крутой звонил и Эвелине Бирц, поручив ей в ту ночь отравить Султана Гараева. А уж почему он был уверен, что Гараев в эту ночь обязательно посетит своего друга Симу, можно было только догадываться. Видимо, Крутой связывался и с Анисимовым. Успех дела, затеянного Крутым, основывался на том, что никто ни про кого ничего не знает. Анисимов под каким-то предлогом заманивает Султана к себе, Эвелина подсыпает отраву Султану, а Чалдон убивает всех, кто находится в квартире. И все — свидетелей нет, виноватых нет, а самое главное — Гараев мертв и мешать им больше не станет. А уж идея с Пыжовым — это находка самого Чалдона. Тут все было практически ясно, за исключением мелочей, интересующих уже не их, а правоохранительные органы. Неясно было самое главное — как найти Крутого.

— Крутой в курсе, что дело сделано? — спросил Марчук.

— Да. Он позвонил еще раз, следующим вечером, я ему сказал, что все в порядке.

— Очевидно, он позвонил и туда, в квартиру Анисимова, — шепнул Генриху Марчук. — И Эвелина сообщила ему, что отравила Гараева.

— Конечно. Затевалось ведь все ради этого, — тоже шепотом ответил Генрих.

— Ну что, Чалдон, — улыбнулся Марчук. — Значит, место своего пребывания Крутой тебе не сообщил?

— Клянусь, нет! Сказал, что за кордоном. А ему лишних вопросов лучше не задавать, язык может отрезать и спасибо не сказать.

— Да вы все один круче другого, настоящие крутые парни, — вздохнул Марчук. — Шагу нельзя шагнуть, всюду вы. Расплодилось вас крутых больше, чем чумных крыс. Да и вреда от вас гораздо больше. Ладно, это слова. Обещали тебе жизнь выполним. Мы тебя трогать не станем. Наоборот, скажу тебе вот что — мы даже заинтересованы в твоей поганой жизни. Глядишь, Крутой объявится. А вот другие тобой скорее всего заинтересуются. Сам понимаешь, сведения о тебе нам не сорока на хвосте принесла. Завяжите ему, ребята, глаза, — попросил он телохранителей, — а потом довезем его до кольцевой, там выкинем, домой пусть добирается сам. И вот еще что: вякнешь про нас кому-нибудь — сам понимаешь, тебе конец, а нам ничего. А вот если о Крутом что-нибудь сообщишь, можем и отблагодарить, не хуже, чем он сам. Понял мою идею?

— А сколько? — прошептал Чалдон.

— Много. Внакладе не останешься. А Крутой обязательно должен объявиться, не может он без таких преданных друзей, как ты, обходиться. Только когда, вздохнул он, — вот в чем вопрос…

— Оставьте координаты, сообщу, если что, — угрюмо пробасил Чалдон.

— Слушай, ты, — Марчук схватил его за ворот рубашки и резко притянул к себе. — Учти и такой момент — твой Крутой обязательно постарается уничтожить и тебя. Понял ты? Обязательно! Рано или поздно, но он тебя достанет и отблагодарит точно так же, как отблагодарил за преданность свою шлюху Эвелину, как отблагодарил старого кореша Анисимова, точно такой же монетой, какой ты отблагодарил своего Пыжова. А мы не только избавим тебя от покровительства Крутого, но и щедро наградим тебя. Он нам нужен, этот Крутой, понимаешь ты, позарез нужен. Тебе дадут много денег, понял? Нам наплевать на то, что ты мразь, убийца и подонок, нам нужен Крутой. И за него кое-кто будет тебе очень благодарен. Держись нас и не пожалеешь. Ты даже представить себе не можешь, что значит покровительство некоторых людей.

Он отпустил его и слегка толкнул от себя. Пораженный его словами, Чалдон пялил на частного детектива свои маленькие глазенки.

— Видать, здорово он вас достал, — проговорил он.

— Здорово, очень здорово, — подтвердил Марчук. — Такого шанса, как сейчас, у тебя больше не будет. Можешь считать, что тебе крупно повезло. И можешь сделать выбор, кем стать — обезображенным трупом или преуспевающим человеком. Такой шанс мало кому в жизни дается.

— Я сообщу! Клянусь, сообщу! — пробубнил Чалдон. — Что мне до этого Крутого?

— Тогда катись отсюда. Позвонишь вот по этому телефону, если что узнаешь.

Он написал на клочке бумаги номер телефона и сунул клочок в потную ладонь Чалдона.

— Все, завязывайте ему глаза, — скомандовал он. — Это так, для антуража, добавил он. — Вообще-то и в этом нет особой необходимости.

— Ну что? — спросил Марчук Генриха Цандера около машины. — Правильно мы с тобой поступили, как полагаешь?

— Мне кажется, что Владимир Алексеевич одобрил бы наши действия, — ответил Генрих. — Думаю еще, что надо подключиться к телефону этого Чалдона и прослушивать его разговоры. Установить за ним постоянное наблюдение. Верить такому человеку нельзя ни в коем случае.

— Вообще-то я ожидал большего от разговора с Чалдоном, — заметил Марчук. Слишком уж здорово подстраховался этот Крутой. Как видно, он не только крут, но и очень хитер. Мы почти точно знаем, как все произошло, точно знаем одного из участников преступления, вернее, даже двух, если считать убитого Гараева, но не знаем главного — где они прячут девушку. А нам-то как раз нужно узнать именно это, а не что-нибудь другое.

Установить слежку за Чалдоном и прослушивать его телефонные переговоры не понадобилось. Через три дня после этого разговора на пустыре в районе Пушкина был найден труп некоего Петра Пыжова. Он был убит ударом ножа. Двое свидетелей показали, что видели Пыжова на станции Мытищи в компании Вячеслава Чалдона. По подозрению в убийстве Пыжова Чалдон был задержан, а еще через день на стол Ильи Романовича Бурлака легли результаты экспертизы — в квартире Анисимова были обнаружены отпечатки пальцев Пыжова. Круг начинал замыкаться, хотя Чалдон категорически отказывался признаваться в убийстве Пыжова.

А от похитителей Вари никаких сведений не поступало. Зловещее молчание затягивалось.

В этом мире все как-то взаимосвязано, и порой удача приходит с той стороны, откуда ее никак не ждешь. Так произошло и на этот раз.

Семья погибшего Султана Гараева и его многочисленные друзья вели свой собственный розыск, не жалея сил, чтобы найти тех, кто лишил их кормильца и покровителя. Дмитрий Марчук оказался в курсе всех происходящих событий и новостей. В свою очередь, он поделился с чеченцами теми сведениями, которые посчитал нужным сообщить им. Про участие в деле здравствующего Вячеслава Чалдона он, естественно, умолчал, его бы просто прирезали в камере, и он больше не смог бы быть полезен Раевскому, а вот про Николая Глуздырева по кличке Крутой он им сообщил. Близкий друг покойного Султана Бачо сразу же смекнул, откуда ветер дует. Незадолго до этого его люди напали на след оставшихся в Задонске отморозков, произошла перестрелка, в результате которой был убит Юрец. Прохору же и Чуме удалось скрыться.

Марчук сообщил Бачо, что, по его сведениям, Крутой находится в Турции, где-то в районе Стамбула.

— Откуда знаешь? — сузил свои хитрющие глаза Бачо.

— А вот это мое дело, — твердо произнес Марчук. — Я даю тебе сведения, проверенные, обоснованные, этого достаточно.

— Мы платим тебе деньги за полную информацию, — разозлился Бачо. — Мы должны найти убийц нашего Султана. А ты нам голову морочишь. За баранов нас держишь? Мы не бараны, дорогой мой брат. Мы тоже кое-что знаем, газетки почитываем, с разными людьми встречаемся. За кордоном тоже хорошие связи имеем. Давай без дураков, говори напрямик — Султан участвовал в убийстве Ираклия, о котором говорят все наши друзья в Стамбуле? Ширван мне звонил. Он же видел там Султана как раз накануне убийства Ираклия и похищения его жены, а Султан сделал вид, что не узнал его. Как мог Султан не узнать Ширвана, он же в трезвом уме… Значит, что? Значит, не захотел узнать. А почему не захотел узнать? Потому что это было ему невыгодно. Почему Султан ничего не сказал о тех людях, которые похитили его в Задонске? Потому что это было ему невыгодно… Потому что он что-то затеял с ними. А что он затеял с ними? Теперь ясно, что он затеял и чем все это для него кончилось. Покойный Султан был моим другом, но я человек прямой и скажу честно — он всю жизнь был аферистом. Так все и должно было кончиться рано или поздно. Ну что, баран я или нет? — улыбнулся Бачо. — Кто тут частный детектив, ты или я? Кому несчастная вдова Султана платит большие деньги, тебе или мне? То-то, дорогой мой брат Марчук. Я тебя очень уважаю, ты спас жизнь Султану. Только не темни со мной, у тебя свой интерес, а у нас свой.

— Да, интерес у нас сейчас один, — озадаченно произнес Марчук, удивленный тем, что этот толстый бородач с хитрющими глазами так логично мыслит. — Интерес в том, чтобы найти этого Крутого. Только бы твои ребята горячку на запороли, вот чего я боюсь. Это никому не будет выгодно.

— Никакой горячки, Марчук. Найдем мы этого Крутого, из-под земли достанем. У меня там, в Стамбуле, много своих людей, не меньше, чем у покойного Султана. Ты нам помог, я тебе помогу.

Бачо сдержал свое слово. И сделал это очень быстро,

Уже через неделю, поздно вечером он позвонил Марчуку. Услышав от него ошеломляющее сообщение, Марчук тут же перезвонил Раевскому.

— Владимир Алексеевич, мне доподлинно известно, где до недавнего времени находилась ваша дочь и ее похитители.

— Что ты?!!!

— Да. Она была в доме некоего Али, близкого друга покойного Султана, километрах в ста к северу от Стамбула…

— А что теперь?!!!

— Ничего хорошего. Али этот теперь тоже покойный, его труп был найден в небольшом портовом городе Карабурун на берегу Черного моря. Али был застрелен из пистолета.

— А как все это выяснилось, не возьму в толк.

— Очень просто. Бачо, о котором я вам рассказывал, со своими людьми помчался в Турцию искать убийц Султана и одним из первых навестил дом этого самого Али. Естественно, жены Али хранили гробовое молчание. Но тут пришло сообщение, что найден труп Али. И они все рассказали этому Бачо. Именно в их дом Султан привез похищенную женщину. А два дня назад глубокой ночью Али и эти люди покинули их дом. А уж куда они направились, Али своим женам, понятно, не поведал. Направились же они к морю, где похитители застрелили Али, сели на какой-то морской транспорт и исчезли. Вот и вся моя информация, Владимир Алексеевич. Этот Бачо только что звонил мне из Турции.

Раевский молчал. Чем больше открывалось истин, тем больше появлялось и загадок.

— Что думаете предпринять, Владимир Алексеевич? — спросил Марчук, выдержав паузу.

— Не знаю, Митя, уже не знаю, — вздохнул Владимир. — Наверное, тебе надо будет поехать в Турцию и разобраться на месте. И действовать совместно с полицией Турции. Надо постараться выяснить, на какой именно транспорт они могли сесть. Это, разумеется, очень сложно, но другого пути у нас нет.

— Я так и думал. Первым же рейсом вылетаю в Стамбул.

— А вообще-то, — слегка дрогнувшим голосом произнес Раевский, — я начинаю серьезно сомневаться в успехе дела. Нас постоянно опережают, что бы мы ни предпринимали, как бы быстро ни действовали. Но эти люди действуют быстрее нас…

— Они объявятся, Владимир Алексеевич, они обязательно объявятся. Только когда, вот в чем вопрос. У них есть деньги, у них есть связи, а продажных людей можно найти где угодно и сколько угодно, сами понимаете. На этой человеческой продажности они и строят свои планы. И успешно строят, между прочим. Гараев продал нас, Али продал Гараева. Правда, и Чалдон, в свою очередь, продал Крутого, но пока от этого для нас нет никакого толку.

— Да, жаль, что его задержали. Глядишь, и объявился бы этот самый Крутой. Но тут уж ничего не поделаешь.

— Ладно, Владимир Алексеевич, буду собираться в дорогу.

— С тобой полетят двое моих ребят — Саша и Юра. Мало ли что. А мне на сей раз, пожалуй, там делать нечего. Ведь ни похитителей, ни Вари в Турции уже нет, это совершенно очевидно. А ты узнавай все, можешь предлагать любые суммы за информацию, ребята подвезут деньги прямо в аэропорт. Действуй, Митя, удачи тебе.

— Спасибо.

Владимир дал распоряжение Саше и Юре лететь с Марчуком в Стамбул, выдал им немалую сумму денег на расходы, а проводив их, закурил и подошел к окну. За окном уже была настоящая зима. Начался ноябрь, выпал снег, подул холодный ветер. Погода настраивала на мрачные мысли, а происходящее порой казалось ему жутким сном. Он начинал терять надежду, его уже не интересовало ничего — ни его предприятия, ни политические события в стране. Да и здоровье начинало ухудшаться — ведь ему шел уже пятидесятый год. Он стал сильно уставать, порой испытывал острые боли в сердце, кружилась голова, поднималось давление. И самое главное, начинала появляться какая-то апатия, безразличие ко всему происходящему. Он видел, что и Катя испытывает примерно то же, но и он и она пытались бодриться друг перед другом, не показывать своего отчаяния. Раньше она реагировала на каждый звонок, подробно расспрашивая его обо всем, порой это раздражало его, а теперь она даже не вышла из своей спальни, хотя наверняка слышала, что в доме что-то происходит. Это ему тоже не очень понравилось.

Все чаще и чаще он вспоминал покойных родителей, понимая, как ему не хватает их. Он понимал, что они, несмотря на возраст и болезни, поддерживали его морально. Умерла мама, и дом опустел наполовину, умер отец, и в доме стало совсем мрачно. Порой им с Катей даже не о чем было говорить, вечерами они подолгу сидели в своей шикарной гостиной и молчали, смотрели телевизор, читали книги. Им не хотелось приглашать в дом гостей, они словно стыдились своего горя, о котором теперь уже знали все окружающие. Кое-какие сведения о пропавшей дочери предпринимателя Раевского и об инциденте в Стамбуле появились и в желтой прессе, и это особенно раздражало Владимира. Он сделал несколько внушительных звонков куда следует, и газеты перестали писать на эту тему. Однако информация уже успела получить широкую огласку.

Владимир понимал, что ни у него, ни у Кати практически не осталось настоящих друзей. Людей из их нынешнего окружения назвать друзьями было трудно. Старые же школьные и студенческие друзья стеснялись общаться со своим разбогатевшим однокашником, им поневоле пришлось бы разговаривать с ним на разных языках. Новые деловые знакомые из "новых русских" не могли стать друзьями, это был круг людей, во всех отношениях чуждый и Владимиру, и Кате. Интересы у них были порой диаметрально противоположные, и находиться в их обществе бывало откровенно скучно, а то и просто неприятно.

Ему не удалось сблизиться с Сергеем Скобелевым, как он ни пытался сделать это. Сергей сам выстроил между ними стену. Их могла бы объединить любовь к Варе-Марине, но произошло совсем наоборот — общее горе провело между ними полосу отчуждения. Они сближались только в критические моменты, когда надо было что-то срочно предпринимать. А потом снова расходились.

Пожалуй, самым близким для него человеком, кроме Кати, был Генрих Цандер. За несколько лет постоянного общения Генрих научился понимать Раевского с полуслова и полувзгляда. И сам Владимир тонко улавливал настроение Генриха, хотя тот практически никогда не выказывал своих эмоций, а говорил вообще очень мало…

Владимир очень строго подходил к отбору людей. Большинство он браковал сразу же. Хамство, наглость, развязность, стремление подражать худшим образцам "современных людей", а особенно игра в "крутость" вызывали у него непреодолимое чувство отвращения.

Он понимал, что очень одинок. А смерть родителей до предела обнажила это одиночество. Он корил себя за то, что провел так много времени в разлуке с родителями, хотя мог бы давно уже вернуться в Россию. Дела найдутся всегда, их не переделать, а вот родителей уже никогда не вернуть.

Катя же осиротела уже давно. Ее мать умерла, когда Катя была еще студенткой и едва только познакомилась с Владимиром. Отец же, директор одного из киевских научно-исследовательских институтов, скончался года через два после смерти жены. Свою внучку Варю он видел только раза три в жизни, бывая по делам в Москве. Он умер внезапно, от обширного инфаркта, и Катя считала, что исчезновение внучки, собственно, и стало основной причиной его скоропостижной смерти. Владимир пытался ее в этом разубедить, считая, что основной причиной смерти отца Кати является потеря жены. Но Катя продолжала считать по-своему.

Они оба были очень одиноки, ни родственников, ни друзей, только деловые знакомые, в основном люди очень зажиточные или даже богатые, типа Александра Ильича Холщевникова.

После инцидента в самолете Раевский и Холщевников сблизились, стали почти что друзьями. Простой в общении, остроумный, веселый Холщевников был очень симпатичен Раевскому, что способствовало и процветанию их совместных предприятий. Но недавно Александр Ильич развелся со своей женой и женился на молоденькой девушке лет восемнадцати, до того работавшей фотомоделью. После этого Катя прониклась к нему чувством глубокого презрения, и обмен визитами прекратился. Сам же Раевский хоть и не осуждал своего компаньона, тем более что тот оставил бывшей жене большое состояние и продолжал всячески помогать сыновьям, но в гости его больше не звал и сам к нему не ездил.

Мрачные тревожные мысли посещали Владимира Алексеевича все чаще. Он понимал, что достиг, такого материального благополучия, что большего желать не может. А счастье? Оно осталось там, в прошлом, в московском дворике в центре Москвы, в веселых студенческих походах по пивным, во встречах с Катей, тогда еще наивной и безмятежной, в рождении Вареньки… А что теперь? Что осталось ему теперь? Катя рядом, но она становится все более чужой, замыкается в своих безрадостных мыслях… Им не нужно ничего, кроме одного — найти Вареньку. А дьявол смеется над ними, играет с ними в какую-то страшную игру, прячет от них того единственного человека, который может принести им обоим счастье.

— Эх, мама и папа, — прошептал Раевский, выкурил еще одну сигарету и лег в постель. На сей раз он заснул невероятно крепким сном.

Проснулся он со свежей головой, мрачные мысли оставили его. У него появилось неосознанное предчувствие, что именно сегодня он получит новые, важные сведения о Варе. Он пребывал в каком-то лихорадочном возбуждении, хотел поделиться своими предчувствиями с Катей, но решил воздержаться от этого, боялся сглазить.

За утренним кофе Катя сама начала разговор.

— Ночью что-то произошло? — каким-то равнодушным тоном спросила она, наливая себе и мужу кофе.

— Да. Звонил Марчук, — стараясь придать своему голосу такой же равнодушный тон, ответил Владимир. — У него кое-какие сведения из Турции. Там… Понимаешь, обнаружен дом, в котором похитители прятали Варю.

— А ее, разумеется, там уже нет? — с какой-то саркастической улыбкой глядя на него, спросила Катя.

— Ты права, — сухо ответил Владимир, преодолевая подступавшее раздражение, вызванное ее словами и улыбкой. — Но почти точно доказано, что похитители покинули Турцию. Очевидно, на каком-то судне. Марчук, Саша и Юра вылетели в Стамбул.

— Понятно, — произнесла Катя и зевнула, прикрывая рот рукой.

Владимир сделал большой глоток кофе и обжегся. Раздражение нарастало.

— Теперь, я чувствую, ты не веришь? — спросил он, избегая глядеть ей в глаза.

— Как тебе сказать? — тихо ответила она. — Хочу верить, Володя, только этим и живу. Но пойми и меня, мне кажется, что мы живем в каком-то зловонном болоте, где все люди друг другу враги. В этой клоаке похищают детей, мучают их, убивают людей, проливая реки крови, воруют, обманывают, грабят. Этот мир безысходен, в нем не может быть никакого просвета. А тот мир, в котором мы жили раньше, был просто иллюзией, красивым миражом, который при соприкосновении с грубой действительностью рассыпался, словно карточный домик. Нашей Варе только двадцать семь лет, и я просто не могу думать о том, сколько ей пришлось пережить. Если я думаю об этом, то чувствую, что схожу с ума. По-настоящему схожу. Наверное, во всем этом виновата только я, но иногда мне кажется, что если семья проклята богом, то он обязательно нашел бы способ заставить нас страдать каким-либо другим способом. Хотя… Страшнее этой неизвестности, в которой мы живем уже почти тридцать лет, нет, наверное, ничего.

— Так вот и надо бороться за то, чтобы этот туман рассеялся, — каким-то неуверенным голосом произнес Владимир.

— Конечно, будем бороться, — грустно улыбнулась Катя. — А для чего мы вообще живем, если не для этого? Мне ничего не нужно — ни деньги, ни положение в обществе, ни эта роскошь, — она неопределенным жестом обвела рукой гостиную. — Больше всего мне бы хотелось вернуться в нашу однокомнатную квартиру на Ленинском, вернуться в тот роковой семьдесят второй год, когда все это произошло. Чтобы Варенька была маленькой, а мы с тобой молодыми, но только при том условии, чтобы у нас за спиной был бы, пусть незримо, но все же был бы этот ужасный жизненный опыт, который мы приобрели за долгие годы. И мы бы умели ценить настоящее и не делали бы таких чудовищных промахов.

— Погоди, Катюша, — дрогнувшим голосом произнес Владимир. — Может быть, все это еще будет. Варе всего только двадцать семь, да и мы с тобой далеко еще не старики. Дай срок, и не падай духом.

— Дай-то бог, — уже не столь грустно улыбнулась Катя, встала и поцеловала Владимира.

Он ехал в офис в приподнятом настроении. Он по-прежнему надеялся на то, что сегодня он получит какие-то обнадеживающие сведения о Варе и ее похитителях.

Предчувствие не обмануло его. Только сведения пришли несколько позже, через две недели.

Звонок раздался очень поздно, уже после двенадцати ночи. Однако для самого Владимира Алексеевича это не было поздним временем. Он только что вернулся домой после тяжелого дня. Ему уже не хотелось ничего — ни есть, ни пить чай, он чувствовал, что от чудовищной усталости даже не в состоянии раздеться. Хотелось прямо в одежде завалиться спать и провалиться в сон, как в какое-то спасение от бесконечных дел, навалившихся на него сегодня. Его присутствие требовалось на трех заседаниях и встречах в разных местах, а на шесть часов вечера они с Холщевниковым были приглашены на прием к вице-премьеру правительства.

Там состоялся жесткий серьезный разговор, который длился около трех часов. Вице-премьер, расположенный к Раевскому, предупредил его, что на ряде принадлежащих Раевскому предприятий обнаружены серьезные финансовые нарушения, уклонения от уплаты налогов, и что в ближайшее время он может быть вызван на допрос в прокуратуру.

Вышли они от вице-премьера в совершенно разном настроении. Холщевников был подавлен и раздражен и фактами, изложенными вице-премьером, и его суровым холодным тоном, Раевский же, совершенно наоборот, воспрял духом. Серьезный разговор с вице-премьером отвлек его от личных проблем, его вовсе не пугал предстоящий вызов из прокуратуры, он не боялся ничего, только одного — получить какие-то грозные известия от похитителей Вари. А тут пришлось окунуться хоть в сложные, но вполне решаемые проблемы, заняться живым делом. Работа давно уже была панацеей от постоянных тревожных мыслей.

— Не грустите, Александр Ильич, — улыбнулся Раевский. — Это все пустое, мелочи все это. Лучше расскажите, как вам живется с молодой женой.

На бледном лице Холщевникова появилась благостная счастливая улыбка.

— Владимир Алексеевич, вы не представляете. Это рай, это настоящий рай. Я еду домой, как на праздник. Жаль только, что так редко приходится бывать дома. Завтра утром, например, улетаю в Китай на переговоры. А Ниночка создала мне такую обстановку дома, это что-то сказочное. Жаль только, что сыновья со мной очень холодны, — вздохнул он. — Я пару месяцев назад был в Швейцарии, встречался с Ромкой, и таким он меня обдал холодом, что стало не по себе. Илюша помягче, мы с ним встречаемся каждую неделю, но все же чувствуется влияние матери. Она буквально возненавидела меня. Мы прожили с ней пятнадцать лет, и сколько в нашей жизни было хорошего, разве я виноват, что полюбил Ниночку?

— А как поживает Алла Эдуардовна? — решил переменить тему Раевский, чувствуя, что Холщевников увлекся рассказом о своих семейных проблемах, которые у каждого, как известно, свои.

— Алла-то? — улыбнулся Холщевников. — Она, кстати, завтра летит со мной в Шанхай. — С ней интересно, она недавно вышла замуж, я все собирался вам сказать, да как-то забывал.

— Снова за молодого? — спросил Раевский, вспоминая Юрия Каширина.

— А вот совсем наоборот. Она вышла замуж за семидесятитрехлетнего старика. Беркович, кинорежиссер, слышали?

— А как же? Известный документалист.

— Так вот они теперь живут вместе. Он инвалид, плохо движется, плохо видит. А Аллочка очень счастлива, она носится с ним как с ребенком. Я просто поражаюсь на нее. После самоубийства Юрия она долго не могла прийти в себя, даже собиралась увольняться с работы. Я, разумеется, ее не отпустил, сами понимаете, я платил бы ей зарплату, даже если бы она вообще ничего не делала до конца жизни. Но она взяла себя в руки. А как-то пошла на просмотр в Дом кинематографистов и познакомилась там со вдовцом Берковичем. И уже месяц, как его жена. Квартиру Кашириных она продала, не захотела там жить. Они постоянно живут на ее даче, у них там настоящий рай земной. И она очень счастлива.

После визита к вице-премьеру Раевский поехал в один из банков, обслуживающих его предприятия, и долго проверял там многочисленные счета. И толь- ко в двенадцать часов ночи попал домой.

К своему удивлению, в гостиной он увидел Сергея, сидевшего напротив Кати. Они оживленно беседовали.

— Сережа, — устало улыбнулся Раевский. — Какими судьбами? Очень рад тебя видеть. Давненько, однако, ты нас не посещал.

— Добрый вечер, Владимир Алексеевич, — улыбнулся и Сергей, вставая. — Я сам не понимаю, почему мне вдруг захотелось приехать к вам. У меня было предчувствие, что сегодня мы что-то узнаем о Марине.

— А у меня уже нет никаких предчувствий, одна смертельная усталость. Извините, но я не в состоянии ни ужинать, ни беседовать. Пойду спать.

Сил хватило только на то, чтобы раздеться.

— Ужинать будете, Владимир Алексеевич? — спросила горничная.

— Нет, Аня, только стакан чаю с лимоном, — ответил Владимир. — Страшно хочу спать, просто ничего не соображаю от усталости.

Но едва он лег в постель и с наслаждением вытянул уставшие ноги, как рядом на тумбочке зазвонил телефон.

— Черт возьми, — проворчал Владимир. — Нет, телефоны надо отключать, произнес он уже в который раз. — Иначе я не выдержу, просто не выдержу, и все. Ночью надо спать.

Трубку, однако, поднял.

— Это… Владимир Алексеевич? — услышал он в трубке незнакомый ему женский голос. Женщина была явно в возрасте.

— Я… Кто это?

— Извините меня за поздний звонок. Я бы не стала беспокоить такого человека, если бы… Извините…

— Я слушаю вас. Кто это?

— Да вы меня не знаете. Мария Афанасьевна меня зовут.

— Да кто вы такая? — никак не мог взять в толк Владимир, что за старуха звонит ему в первом часу ночи.

— Мария Афанасьевна Чалдон, — объяснила старуха, и с Раевского тут же и сон, и усталость как рукой сняло.

— Чалдон?!!! — приподнялся он на постели, а рука его невольно потянулась к пачке сигарет на тумбочке.

— Да, я мать Славы Чалдона. Его, если вы знаете, ну… забрали… Я, конечно, не знаю, за дело ли…

— Вы, ради бога, говорите, зачем вы мне позвонили. У вас есть что сообщить?

— Славка перед тем, как его забрали, мне вот что сказал: если, мол, позвонит Колька Глуздырев, сообщи господину Раевскому. Господин Раевский обещал за такие сведения свою глубокую благодарность. А нам что, — всхлипнула старуха, — ждали ждали сыночка, вот и дождались, чуток погулял на свободе и снова туда же угодил, откуда пришел. А мы с батей его поздно родили, старые мы очень. Кто теперь о нас побеспокоится?

— Я побеспокоюсь, я! — крикнул Раевский, закуривая сигарету. — Говорите! Звонил Глуздырев, что ли?

— Звонил недавно, — вздохнула старуха. — А Славка за день до того, как его взяли, телефон купил, ну, с этим, как его…

— С определителем номера? Говорите номер.

— А насчет благодарности как же? Я скажу, а вы меня и забудете. А кто про нас с батей подумает. Славка теперь надолго загудел, мы его уж и не дождемся.

— Вам сейчас же подвезут деньги. Давайте номер…

— Да… — замялась старуха.

— Не верите мне, что ли? — разозлился Влади мир. — Говорю же, вам подвезут деньги.

— А, ладно, была не была! Записывайте! Только уж не обманите пожилых людей, Владимир Алексеевич. Мой муж инвалид второй группы, на лекарства денег нет.

— Будут… Диктуйте номер.

Она нехотя продиктовала телефонный номер, с которого звонил Глуздырев.

— Что сказал вам Глуздырев?

— Ничего не сказал, спросил Славика, и все…

— А откуда вы узнали, что это он?

— А как его, гада земного, не узнаешь? Его голосище ни с кем не спутаешь. Не дает покоя Славику, бандюга проклятущий, все время в свои лихие дела его путает.

— И что вы ему ответили?

— Сказала, что нет его дома, что он у своей бабы ночует.

— Так. Это вы очень правильно сделали. Значит, он будет звонить и завтра. Спасибо вам, через пару часов к вам приедут наши люди и привезут деньги. И вот еще что — у вас дома будет постоянно находиться мой человек, так будет надежнее. Вы не против?

— Да нет, чего мне быть против? Так и впрямь будет спокойнее, от таких людей, как этот Глуздырев, чего угодно можно ожидать. Одно слово — Крутой…

— Сережа! — крикнул Владимир, заходя в его комнату. Сергей еще не спал, при свете ночника читал книгу.

— Ну что? — пристально поглядел на него Сергей. — Кажется, предчувствия не обманули меня. Что-то есть?!

— Есть, — кивнул Раевский. — Собирайся. Надо ехать. Я просто не в состоянии.

Через несколько минут Владимир Алексеевич знал, откуда был произведен звонок Чалдону. Абонент Пряхин жил на Ярославском шоссе, около кольцевой дороги, совсем, кстати, неподалеку от Мытищ. А уже минут через десять по адресу этого, самого Пряхина мчалось две машины.

Мчались на предельной скорости, выжимая из автомобилей сколько возможно и даже выше. И уже через двадцать минут несколько человек поднимались на шестой этаж, к квартире, где жил Пряхин, кто в лифте, кто пешком.

— Кого черт несет? — послышался за дверью заспанный мужской хриплый голос.

— Пряхин здесь живет?

— Я Пряхин? Какого хрена в такое время? Кто это?

— Открывай, с тобой не шутят, — произнес Генрих, уже не в состоянии держать себя в руках, настолько он сочувствовал Раевскому и стоящему рядом с ним Сергею.

— Я сейчас в милицию позвоню, — прохрипел Пряхин.

— Вот милиция твоего дружка у тебя и возьмет тепленького, — пригрозил Генрих.

— Какого такого дружка?

Генрих окинул взглядом довольно хлипкую дверь, подмигнул Сергею, а затем с разворота ударил по ней ногой. Дверь открылась.

Хозяин квартиры от этого мощного удара потерял равновесие и упал, грохнувшись затылком об пол.

— Что делаете, падлы?! — застонал он.

Тем временем Сергей, не глядя на лежащего хозяина, бросился в единственную в квартире комнату. Там никого не было.

— Где он?!!! — крикнул Сергей, хватая за грудки Пряхина и приподнимая его с пола. — Где он?!!!

Сергей снова швырнул Пряхина на пол, а Генрих в это время вытащил из кармана пистолет. Передернул затвор и молча направил дуло в голову хозяину.

— Говори, — процедил Сергей. — Говори… Иначе тебе конец!

— Он уехал, — шипел Пряхин. — Уехал он… Не знаю, куда…

— Когда?!

— Да уже с полчаса.

— Зачем он к тебе приходил?!

— Звонил от меня.

— Кому?

— Чалдону. А потом еще кому-то. И после того звонка быстро слинял.

— Что ему сказали?

— По-моему, что Чалдона взяли. Он мне не говорил, но я понял. И он сразу слинял.

— Что он тебе еще говорил?!

— Да ничего. Пришел без звонка, сказал, что останется ночевать. А потом позвонил Славке, его мать сказала, что Славки нет. И он тут же перезвонил кому-то другому. А я как раз в это время вышел, пузырь с кухни хотел принести. Не знаю, кому он звонил. А он помрачнел, проворчал что-то вроде "Доигрался, значит". И быстро ушел, пить со мной Не стал. И все. Больше я ничего не знаю.

— Вставай, — мрачно произнес Сергей. Он тут же перезвонил Раевскому и сообщил ему о том, что происходит в квартире Пряхина.

Пряхин поднялся с пола, потирая ушибленную голову, и сел на продавленный диван.

— Расскажи все подробно, — произнес Сергей, брезгуя садиться на засаленные стулья Пряхина и оставаясь стоять около двери. Пряхин с ужасом смотрел на происходящее, ничего не понимая.

— Подробно с какого момента? — уточнил он, тараща глаза то на Сергея, то на Генриха. Он понимал, что имеет дело с очень серьезными людьми и что шутить с ними никак не следует.

— С момента вашего знакомства с Глуздыревым…

— С Глуздыревым я познакомился в зоне…

— Сам за что сидел?

— За хулиганство. Злостное… — почему-то решил уточнить Пряхин.

— Прекрасно. Дальше…

— Ну… Глуздырев мне помогал. Его уважали, он в авторитете…

— Шестерил, короче?

— Ну, вроде бы так… Я освободился в девяносто шестом. Адресочек оставил. И все. Он приезжал один раз, ночевал у меня. Год назад где-то. И сейчас вот приехал. Позвонил Славке Чалдону, он тоже с нами сидел. Потом еще кому-то… Я уже говорил… Он хотел заночевать, а потом передумал. Слинял, ну, уехал, короче. А больше я ничего не знаю. Я вообще с блатными никаких дел не имею, грузчиком работаю в продмаге. За что схлопотал, не знаю, — покосился он на неподвижно стоящего Генриха Цандера и потер ушибленные челюсть и затылок. Пистолетом еще грозил, а я что? Я ничего…

— Ладно, разберемся, — махнул рукой Сергей. — Извинимся в случае чего. Ты припомни все, что говорил Глуздырев. Подумай.

Он позвонил на телефонную станцию и, представившись, попросил узнать, на какой номер был звонок из квартиры Пряхина. Через некоторое время он получил ответ — звонили на мытищинский номер некоего Кучкина.

— Кто такой Кучкин, не знаешь? — спросил Пряхина Сергей.

— Вроде бы это сосед Чалдона, на железнодорожной станции работает, они рядом живут.

— Глуздырев может к нему поехать ночевать?

— Да навряд ли. Не поедет он к нему, Крутой найдет, куда ему поехать, он всегда при деньгах…

— Он позвонил этому Кучкину только для того, чтобы узнать о Чалдоне, не поверив словам его матери, — шепнул Сергей Генриху. — Это понятно. Можно, разумеется, и туда наведаться, все равно бабке обещали дать денег за информацию. Заодно и Кучкина навестим. Только это ничего не даст, в этом я совершенно уверен.

Генрих полагал, что никаких денег матери Чалдона давать не следует, поскольку эта ниточка явно оборвалась и больше к Чалдону Крутой ни звонить, ни обращаться за какой-либо помощью не станет. Разве что впоследствии наградит его за усердие девятью граммами в голову, но и это будет не очень скоро. Однако он никогда не высказывал своего мнения, а лишь беспрекословно выполнял все указания Раевского. А указания были таковы — заехать к старухе и заплатить ей обещанные деньги. Вдруг запищал мобильный телефон Сергея.

— Алло, — произнес он.

— Сережа! — услышал он взволнованный голос Раевского.

— Что случилось, Владимир Алексеевич? — спросил он, понимая, что только что что-то произошло.

— Сережа, — произнес Раевский. — Сюда только что звонили…

— Кто? — машинально спросил Сергей, хотя прекрасно понял, КТО именно им звонил.

— "Ваша дочь у нас, не пытайтесь организовать поиски самостоятельно. И уж, во всяком случае, не пытайтесь обращаться в милицию. Убить ее мы можем в течение одной секунды, а нам терять нечего". Вот что он сказал.

— А что ответили вы?

— Я спросил: "А что же нам делать?" А он ответил: "Ждать". — "Сколько?" "Сколько потребуется. Может быть, долго, может быть, не очень. Многое зависит от вас". Я хотел еще что-то спросить, но связь оборвалась.

— Откуда был сделан звонок?

— С мобильного телефона. Уже наводят справки о владельце этого телефона.

Сергей понимал, что по этому номеру им не найти похитителей. Слишком уж это было бы просто. Впоследствии так и оказалось.

Голос звонившего был записан на пленку, однако и так сомневаться не приходилось, что звонил либо сам Крутой, либо кто-то из его сообщников.

— Володя, мне страшно, — произнесла Катя, когда Владимир положил трубку. Они убьют ее.

— Мне тоже, — ответил Владимир. — Только они не убьют ее, у них другие планы.

— А что делать?

— Думать, только думать. Они должны были объявиться и объявились, Катюша. Это хорошо…

— Может быть. Только очень страшно. Ведь Варенька, возможно, снова где-то совсем рядом с нами. А мы ничего не можем сделать. Игры с дьяволом продолжаются.

— Да не дьявол это играет с нами, — процедил Владимир, и глаза его наполнились ненавистью. — Это вполне реальные существа в облике людей играют с нами в эти игры, и бороться мы с ними будем вполне реальными методами. Так что возьми себя в руки, Катюша. Я верю, все будет хорошо, все будет хорошо…

Он говорил это словно заклинание, он боялся, что Катя от всего происходящего сойдет с ума, и на этот раз уже по-настоящему.

Владимир позвонил следователю Бурлаку и сообщил ему о том, что произошло в эту ночь, поставил в курс дела и Марчука. А сам перезвонил Сергею и Генриху. Узнав ситуацию, велел им немедленно поехать в Мытищи навестить Кучкина, которому звонил Крутой.

Ситуация с мобильным телефоном вскоре выяснилась. Еще час назад в милицию обратился человек, у которого из машины в районе Ярославского шоссе неизвестные похитили мобильный телефон. Оставалось только одно — позвонить на МТС и попросить заблокировать номер, чтобы бандиты больше не могли им воспользоваться.

Поездка к Кучкину, как они и предполагали, тоже ничего не дала. Кучкин был вдребезги пьян, он тут же рассказал о звонке Глуздырева, о том, что сообщил ему про арест Чалдона, и даже попытался занять у Сергея на опохмелку.

Сергей зашел к матери Чалдона и протянул ей несколько стодолларовых купюр.

— Ишь ты, — подивилась старуха, пересчитывая новенькие хрустящие купюры. А я и не ожидала, думала, обманете пожилых людей. Бывают же такие порядочные люди, в жизни бы не поверила, — растрогалась она и вытерла слезу подолом халата. — Уважили старуху добрые люди, так и я вам добро сделаю, не привыкла в долгу быть.

— А что же вы можете мне сделать хорошего, Мария Афанасьевна? — горько усмехнулся Сергей.

— А вот могу, — хитро улыбнулась старуха.

— А ну-ка, ну-ка, попытайтесь…

— Вы вот, знаю, Глуздырева ищете. Знаю, нужен он вам позарез… Так вот я имею догадку, где он может находиться.

— Нужен он нам, ваша правда. А догадок и у нас хватает.

— Точно-то и я не могу сказать, только знаю одно, лихие люди, они у своих полюбовниц прячутся. Полюбовница не предаст, так что это самое милое дело.

— А вы что, знаете его любовниц? Да откуда?

— А вот знаю, — хитро улыбнулась старуха. — Случайно узнала. Был у нас этот Глуздырев после того, как Славку освободили, они тут всю ночь гудели с ним. Он такой злой, такой страшный, этот Глуздырев, челюсть вперед выпирает, руки все от наколок синие, настоящий зверюга. Мы с дедом в свою комнатушку запрятались и даже дышать боялись. Но Славка велел мне на стол подавать, чтобы этого Глуздырева ублажить. Шестерил он перед ним, слов моих нет, тоже очень даже опасался. Так что я его запомнила, и морду его квадратную, и голос такой противный. Так вот… Поехала я в Москву как-то к сестре, сестра моя родная живет в Солнцево. Зашла в магазин, а потом решила огурчиков свеженьких в ларьке купить. Встала, значит, в очередь…

— А если покороче.

— Можно и покороче. Стою я в очереди, гляжу, на обочине машина стоит белого цвета, ну прямо рядом с нами. И этот Глуздырев около машины, ключи на пальце вертит. Лето было, он в майке красной, а руки синие от татуировок, смотреть страшно. И баба рядом с ним, такая вся из себя накрашенная, намазанная, блядища, короче, проб негде ставить, извините за выражение. И базарят они с ней о чем-то. Я поневоле прислушалась, говорят тем более громко, никого прохожих не стесняются. Корит он ее, значит, упрекает в чем-то, мол, не ждала его, гуляла от него. Она плачет, пойдем, мол, ко мне. А он, не пойду, пошла ты, мол, на хер, извиняюсь за выражение, но он именно так и выражался, мат на мате. Он над ней, значит, куражится, а баба эта чуть ли не на колени перед ним падает. А потом он смилостивился, говорит: — Ладно, пошли. Я уж и дом твой позабыл. А она ему: — Коленька, так легко запомнить, дом семь, квартира тоже семь. Короче, машину они оставили на обочине, она его под ручку взяла, прижалась к нему, и поперлись они к ней. Крутой этот гоголем идет, матюги все отпускает и отпускает, не унимается. И плюет каждую секунду то в одну сторону, то в другую. И вот я чего подумала, промеж ними очень даже сурьезные отношения и он вполне может даже у нее хорониться.

— Улицу помните?

— А улица к железнодорожной станции идет, там спутать трудно, дом семь там неподалеку, во дворах. Найдете легко. А ведь должен же он где-то ночевать, сами посудите. А такая баба для него все что хошь сделает. Таких немного, сама женщина, знаю… Любит она его, козла драного, любит и все тут. Меня не проведешь.

— А что? Очень даже может быть. Спасибо вам; Мария Афанасьевна. Ну а уж если его там найдем, такое будет вам спасибо, до конца жизни хватит.

Он сунул ей еще несколько купюр и вышел из квартиры.

— А что, Генрих, — сказал Сергей, садясь в машину. — Чем черт не шутит, и дурацкое дело может быть нехитрым не только для нас, а и для наших врагов. Давай-ка съездим мы с тобой в Солнцево.

Генрих по своей привычке ни о чем не спрашивал, Сергей сам рассказал ему о разговоре с матерью Чалдона. А машины уже мчались по Ярославскому шоссе в сторону Москвы.

Их было четверо, а от Глуздырева можно было ожидать всего чего угодно. Обо всем сообщили Раевскому, и, чтобы подстраховаться, Владимир Алексеевич позвонил Дмитрию Марчуку, который жил на Мичуринском проспекте, и сообщил ему ориентировочный адрес любовницы Крутого. Тот обещал немедленно отправиться туда и покараулить там до приезда остальных.

Когда машины мчались по Окружной дороге и уже были в районе Волоколамского шоссе, зазвонил мобильный телефон Сергея.

— Серега, — в трубке раздался взволнованный голос Марчука. — Похоже, что старуха оказалась права…

— Он там?!!! — не веря своим ушам, закричал Сергей.

— Несколько минут назад во второй подъезд дома номер семь около железнодорожной станции Солнцево вошел человек, по всем описаниям подходящий под Глуздырева, — отчеканил Марчук. — Высокий, здоровый, челюсть вперед выпирает…

— Один?!!!

— Один. Приехал, на частнике, вышел, огляделся по сторонам и пошел в подъезд. Я видел его совсем рядом. Но брать не стал, буду ждать вас. Когда вы подъедете?

— Думаю, минут через двадцать. Ждите нас, Дмитрий Андреевич.

— Да, я подумал, он один, но и я ведь тоже один, а он очень опасен. Мог бы подняться большой шум, а этого нам не нужно. Если попытается уйти, тогда буду действовать. Никуда он теперь не денется. И будем мы с тобой самые распоследние дураки, если упустим его.

— Не упустим, — прошептал Сергей. — Ушел он от нас в Турции, а вот теперь никуда не денется. Мы уже скоро будем, проехали Волоколамское шоссе. Ждите…

Марчук перезвонил Раевскому и сообщил ему, что Глуздырев в западне.

— Я тоже еду к вам, — произнес Владимир. — Не могу сидеть дома в такую ночь. Чувствую, что сегодня мы узнаем самое главное. Узнаем, где сейчас Ва-Ренька. И сделайте все аккуратно, безошибочно. Главное, Митя, чтобы он был живой, он нам нужен только живой, — словно заклинание повторял он. — Он ведь снова звонил сюда, этот человек, — дрожащим от бешенства голосом добавил Владимир. — И знаешь, что он сказал? Он сказал мне, что Варенька очень плоха. Как это он выразился, они немного перегнули палку, и она очень плоха. Он смеялся надо мной, издевался. Сказал, что ему трудно унять своих людей, очень уж они круты. Но попытается, если договорится с нами. Но если мы начнем торговаться, то за ее жизнь он не отвечает.

— Тварь… Грязная тварь… — прошептал Марчук. — Он не назвал сумму?

— Он сказал, что назовет ее в следующий раз. Я крикнул, что мы заплатим столько, сколько они запросят. Но он бросил трубку. Я тут же узнал, что звонок был сделан с телефона-автомата на "Юго-Западной". Так что все сходится, Митя. Главное, взять его живым. Все, мы едем к вам.

Увидев неподалеку от станции Солнцево "восьмерку" Марчука, Генрих остановил машину.

Генрих с Сергеем подошли к машине Марчука.

— Ну как? — спросил Сергей.

— Квартира семь на втором этаже, справа. Он не выходил. Вот, поглядите, это окно седьмой квартиры. Там буквально пять минут назад потушили свет.

— Какая дверь, не выяснили?

— Сходил, проверил — дверь стальная. На лестничной клетке второго этажа перегорела лампочка. Внизу тоже не горит, так что довольно темно.

— Стальную дверь открыть непросто. На окне решеток нет?

— Нет.

— Будем брать его через окно.

— Ну что, идти? — спокойно спросил Генрих.

— Лучше пойду я, — предложил Марчук. — Мне приходилось делать такую работенку. А ты подстрахуешь меня на лестнице.

— Мне тоже приходилось, — произнес Генрих, и в его голосе прозвучало недовольство.

— Ладно, давай, — вполне миролюбиво махнул рукой Марчук. — Главное, сделать все быстро и грамотно. И без шума. Он нам не нужен, этот шум…

— Эх, Ленка, что бы я без тебя делал? — прошептал Крутой, обнимая свою подругу. — Клевая ты телка, гадом буду. Ни одна баба лучше тебя не трахается. Не, в натуре, я в зоне только по тебе и тосковал. Ну… Не веришь? Тоскую, и все тут. Ну вот подпирает тоска к горлу, и все. Ничего не в кайф. В натуре… Там жить можно в зоне, а вот тоска… Особенно весной… Так и мечтаю, приехать бы в Солнцево, прийти к моей Ленке, стиснуть ее, чтобы кости хрустнули, а потом трахать, трахать, всю ночь, весь день…

— Свистишь все, Коленька, — шептала разомлевшая подруга. — В жизни я не поверю, чтобы такой парень, как ты, по кому-нибудь сох. У тебя баб небось было, как у меня волос на голове.

— Баб было немало, врать не стану. Только душой все к тебе тянуло. В натуре… Эх, Ленка, скоро мы с тобой по-другому заживем. Тут такое дело… Дай-ка сигаретку, вон пачка рядом с тобой.

Он закурил, мечтательно потянулся…

— Все брошу, не надо будет… За кордон уедем, дом купим, несколько тачек, жить станем, как люди.

— А что за дело?

— Да дело серьезное. Тут главное, чтобы мы друг друга из-за него не перестреляли. По уму надо все делать. А пока кое-что не так идет, как надо. Людей нет. Пойми одно, Ленка, людей нет стоящих, вот в чем вся беда-то! Дело такое, что люди нужны, бабок на всех хватит, а людей нет, одни фуфлыжники. Один трус, другой мудак, третий козел… А разве одному или двоим такое дело по плечу? Не тысячами — миллионами баксов дело пахнет, десятками миллионов… Для того говорю, чтобы ни одна собака не знала, что я был у тебя. Мне в Москве больше хорониться не у кого. То есть где ночевать-то я найду, проблем нет, но шугаюсь я, пойми, шугаюсь, в натуре. Только тебе одной и доверяю, больше никому. Пасут меня, Ленка, понимаешь… А мы сейчас такой богатый куш можем хапнуть, если по уму все спроворим, без балды, такой куш, по гроб жизни хватит и еще останется.

— Если хапнешь, и думать про меня забудешь, — обиженным голосом проговорила подруга, прижимаясь к мускулистому волосатому плечу Крутого. — Ты столько телок себе найдешь, самых прикинутых, меня на фиг бросишь.

— Дура ты, — мрачно пробасил Крутой. — Дура и есть, душу не понимаешь. У меня и сейчас бабок выше крыши, что я, блядь себе не могу снять самую дорогую? А недавно вот с такой дамочкой по душам пришлось беседовать, — улыбнулся он во весь свой огромный рот. — Хотел трахнуть, врать не стану, нельзя только. Шеф не разрешил. Для дела она нужна.

— Ну вот видишь, — обиженно произнесла Подруга. — Ты всех хочешь перетрахать.

— Всех не перетрахаешь, а лучше тебя в постели никого в жизни не видел. Я любую бы мог снять. Вот гляди!

Он зажег ночник, сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда мятую пачку долларов. Обратно класть не стал, отдал ей.

— На вот тебе, на тряпки, мне для тебя ничего не жалко. Для меня это не бабки, это так, на раскрутку.

— Спасибо, — проворковала подруга и сунула деньги под подушку.

Крутой любовался ею с полминуты, а потом начал бешено тискать.

— Вот об этой-то минутке я и мечтал там, у хозяина, — бубнил он, яростно сопя и хрипя. — Только бы добраться до моей Ленки и трахать ее, трахать во все дырки, едрена матрена, в гробину мать…

— Что же ты такие слова в такой момент говоришь? — шептала подруга, сама приходя в бешеный экстаз.

— Других не знаю, но говорю от души, — отвечал Крутой. — Лучше тебя на белом свете бабы нет, в натуре говорю.

— Ой, Коленька, ты давно уже освободился, а много ли я тебя вижу. Нагрянешь на денек, а потом снова пропадешь на месяца. А я так стосковалась по твоему…

Они слились в единый клубок похоти и крутились сначала на кровати, а потом свалились на пол.

— Уй-я, — бубнил Крутой, делая свое дело. — Уй-я… Балдею… Балдею… Эй, что это у тебя?! Окно кто-то разбил… Эй! Кто это?!

— Кто это?!!! — закричала и подруга, лежа на полу с раздвинутыми ногами.

У влетевшего в окно Генриха Цандера не было проблем справиться с Крутым, тем более находящимся в столь интересном положении. Проблема была в другом, чтобы в этой кромешной тьме ненароком не убить его одним ударом кулака. Он постарался не сделать этого и нанес балдеющему Крутому щадящий удар ребром ладони по шее. Крутой уткнулся головой в щеку своей подруги.

Генрих резким движением выдернул ее из-под Крутого и схватил за волосы.

— Что вам надо? — дрожащим от ужаса голосом закричала она.

— Дверь открой! Быстро открой дверь, — скомандовал Генрих.

Она побежала в прихожую. Генрих тем временем зажег свет и встал в дверях. Крутой пришел в себя, вскочил и бросился на Генриха. Голый — он производил устрашающее впечатление. Огромный, мускулистый, волосатый, как обезьяна, весь в наколках, с выпирающей вперед челюстью, он мог бы напугать кого угодно. Только не Генриха Цандера. Генрих легко уклонился, и пудовый кулак Крутого просвистел мимо его левого уха. Генрих носком ботинка ударил Крутого под коленную чашечку левой ноги. Этот удар он отрабатывал часами, добиваясь необыкновенной резкости и силы. Крутой заревел от боли и, скрючившись, стал оседать на пол.

Генрих бросился к его пиджаку, обшарил его, затем сунул руку под подушку и вытащил оттуда пистолет Макарова. Только потом он выскочил в прихожую. Около входной двери съежилась обнаженная хозяйка квартиры. Дверь, однако, открывать она не торопилась.

— Открой, — спокойным голосом приказал Генрих. — Какие тут у тебя замки?

— Вы убьете меня, — прошептала подруга Крутого.

— Убить я тебя могу и без посторонней помощи, — усмехнулся Генрих. Только зачем ты мне? Кому ты нужна? Не за тобой пришли, за твоим дружком. Открывай.

Делать было нечего, она стала отпирать многочисленные замки и щеколды.

Маленькую квартиру заполнили человек десять.

Крутой — голый, волосатый, весь в татуировках — корчился на полу и стонал от боли, держась за колено.

— Что такое четвертование, слышал? — спросил, подходя к нему, Сергей.

— Слышал, — прохрипел Крутой, продолжая держаться обеими руками за коленную чашечку.

— Так вот, четвертуем тебя на глазах твоей подруги. И не четвертуем даже, а на сорок частей разрежем. Причем сделаю это я лично, не побрезгую. Хочешь?

— Нет…

— Тогда отвечай без промедления. Где девушка, которую вы похитили из Стамбула?

Крутой замялся, застонал, прижал к телу левое колено. Сергей разогнул его ударом ноги в квадратную челюсть.

— Начинайте, ребята! — произнес Марчук.

— Скажу! Скажу! Жизнь дороже! — закричал Крутой. — Она не в Москве. Она… Они…

— Ну!!!

— Она в Севастополе, — обреченно выпалил Крутой.

— Сколько с ней человек?

— Двое.

— Имена!!!

— Валерий Иванович и Яков Михайлович…

— Разберемся. Давай точный адрес.

— Под Севастополем есть деревушка Рыбачье. Там они ее держат, в маленьком домике у моря.

— Как вы туда попали?

— На турецком рыболовном траулере. Наняли в Карабуруне…

— Так, — задумался Сергей. — Что делать, Дмитрий Андреевич? — спросил он у Марчука.

— Не знаю… Сейчас сюда приедет Владимир Алексеевич, он и решит…

И действительно через несколько минут в комнату вошел Раевский. Он решительно направился к валявшемуся на полу голому Крутому.

— Вот ты какой, — прошептал он. — Хорош… Узнаешь меня?

— Узнаю. Я все сказал, мне больше сказать нечего.

— Владимир Алексеевич, — сказал Сергей. — Она в поселке Рыбачье около Севастополя. Ее караулят двое. Что-то надо срочно предпринимать.

— Я позвоню следователю Бурлаку и попрошу его помочь, — не задумываясь, произнес Раевский.

— А как насчет этого? — указал Сергей на Крутого.

— Ничего про него говорить не стану, дам сведения, и все. Скажу, что знаю о ее местонахождении. А этот нам еще пригодится. Хорош, однако… — покачал он головой, с изумлением и брезгливостью глядя на волосатое голое чудовище, сидящее на полу, держась за колено.

Владимир тут же перезвонил следователю Бурлаку.

— Илья Романович, извините за поздний звонок, это Раевский вас беспокоит…

— Узнал, Владимир Алексеевич, — мрачно пробасил Бурлак. — Выяснили что-нибудь?

— Да. Нам стало известно местонахождение Вари. Она под Севастополем, в поселке Рыбачье, они держат ее там. Мы немедленно вылетаем в Севастополь на моем самолете. Но для страховки хотелось бы, чтобы вы связались с местными правоохранительными органами.

— Организуем, — спокойно ответил Бурлак. — Есть у меня там один надежный человек, майор Дронов. Только нужны точные координаты.

— Сейчас я вам их назову… — Он прикрыл трубку рукой и поглядел на Крутого. — Рассказывай подробно, как туда добраться…

— Рыбачье в тридцати километрах южнее Севастополя, — затравленно глядя на Раевского, ответил Крутой. — Там на окраине поселка проходит улица. Не знаю я ее названия… Там до моря рукой подать. Дом… Забыл я номер, в натуре, забыл. Но первый это дом от моря… В голубой цвет выкрашен, а крыша зеленая. Да, вот что — на калитке черт из дерева вырезан, он большой, заметен с дороги…

— Чей это дом?

— Этого самого, Якова Михайловича, он давно его купил, разваливается весь, сырой, гнилой…

Раевский передал Бурлаку все, что поведал ему Крутой.

— Хорошо, буду связываться с Севастополем.

— Только, ради бога, Илья Романович, предупредите, чтобы действовали аккуратнее, ведь эти люди способны на все, — произнес Раевский, отчего-то уже жалея, что позвонил Бурлаку и вмешал в дело правоохранительные органы.

— Вам известно, кто эти люди, похитившие вашу дочь? — спросил Бурлак. Вы, Владимир Алексеевич, совсем меня в каких-то потемках держите, — укоризненно добавил он.

— Илья Романович, Илья Романович, поймите и вы меня. Поймите, чем рискую я. Нам с Катей нужно одно, только одно, а остальное гори ясным огнем. И я вам об этом откровенно говорил еще при нашей первой встрече. Так что не надо упреков. Во всяком случае, я позвонил вам уже через пять минут после того, как узнал о местонахождении Вари. Что же до людей, которые ее похитили, мне известно, что зовут их Валерий Иванович и Яков Михайлович. Какие-то отморозки, настоящих своих имен не называют даже сообщникам, что вполне естественно.

— Яков Михайлович? — напрягся Бурлак, что-то явно припоминая. — Я так понимаю, что вы взяли кого-то из их сообщников и не спешите выдать их правоохранительным органам… Так приметы-то их он может по крайней мере сообщить, раз уж он назвал вам место, где держат вашу дочь.

— Минуточку… Спешка, жуткая спешка, Илья Романович. — Он снова прикрыл трубку ладонью. — А ну-ка, Крутой, расскажи о своих сообщниках, приметы их дай…

— Валерий Иванович ростом невелик, — произнес Крутой, продолжая, скорчившись, сидеть на полу. — Видит плохо, очки носит затемненные. Говорит складно. Что еще? В зоне вроде бы не был. Точно не был, я бы выкупил его. А Яков Михайлович? Этот поприметнее и в зоне бывал. С одним чуваком сидел, он его к нам и привел. Этого уж ни с кем не спутать. Лыс, как колено, бровей нет, глаза выпуклые. Короче, морда у него только людей пугать…

Раевский тут же передал его слова Бурлаку. Облик Валерия Ивановича не навел того ни на какие мысли, зато как только он услышал о приметах Якова Михайловича, он тут же оживился.

— Да это же Кандыба! — вскрикнул он. — Это Яков Кандыба, никаких сомнений. В розыске он, давно в розыске. Сидел за разбой, бежал из заключения лет восемь или девять назад, поймать его не удалось… Да… Это серьезный человек.

— Опасный? — взволнованно произнес Раевский.

— Не то слово. Не человек — робот. Ни эмоций, ни страстей, только жестокость и расчет. Его не только за побег, но и за двойное убийство в розыск объявили. Еще три года назад. И никаких сведений, умеет он ховаться. Говорят, только по ночам ходит, как упырь. Ладно, Владимир Алексеевич, учтем, все учтем…

— А может быть, не надо ставить в известность севастопольских оперативников? — засомневался Раевский. — Мы сами поедем туда и все сделаем. Я боюсь, напортачат они там. Не Кандыба нам нужен, а наша Варенька.

— Я предупрежу, Владимир Алексеевич, — мягко сказал Бурлак. — Там опытные люди, они сумеют сделать так, как надо. Может быть, засаду организуют. Ну, разберутся на месте. Времени-то тоже нельзя терять, это в ваших же интересах.

— Поэтому я и позвонил вам, — вздохнул Раевский.

Попрощавшись с Бурлаком, он окинул взглядом корчившегося на полу Крутого. Рядом с ним стоял Сергей и глядел на бандита каким-то мутным, странным взглядом.

— Одевайся, сволочь, — произнес Раевский. — Противно на тебя глядеть.

— Встать не могу, — стонал Крутой.

Его подняли с пола, швырнули одежду. Он стал медленно одеваться.

Робко вошла в комнату и его подружка. Крутой с ненавистью поглядел на нее. Она съежилась от его взгляда и накинула на себя халатик. Села на самый дальний стул и затравленным взглядом глядела на все происходящее.

— Еще один вопрос, — тихо произнес Сергей, глядя на Крутого в упор. — Кто в Стамбуле убил того русского мужчину, который попытался заступиться за женщину?

— Это он, — прохрипел Крутой, отводя взгляд. — Это все Яков…

— Врешь, собака. Все врешь… — процедил Сергей.

— Погоди, Сережа, выясним, все выясним… — решил вмешаться Раевский. Сейчас главное другое — спасти ее, а остальное потом. Ты поедешь с нами, Глуздырев. Твоей даме ни к чему слышать о том, что ты будешь вещать нам. А вам, дамочка, скажу вот что — избави вас бог кому-нибудь сказать, что здесь происходило. У вашего кавалера сейчас две жизненные перспективы — пожизненное заключение или легкая смерть. И мы подумаем, что ему предложить. Так что ваша любовь закончена раз и навсегда, будьте в этом уверены. Ищите себе другого хахаля и этого не бойтесь. С ним покончено.

— А за что? Не нужен мне другой! Я люблю его! — вдруг запальчиво закричала подруга Крутого.

— Любите воспоминания, — ледяным тоном произнес Раевский. — А он не должен топтать землю. Слишком много зла он принес людям и не имеет никакого права на жизнь. Оделся?! Тогда пошел вперед! Простись со своей подругой и не буравь ее глазами, она перед тобой ни в чем не виновата.

— Один вопрос к вам, если можно, — пробубнил Крутой. — Как вы на меня вышли?

— Вообще-то это тайна, но поскольку ты, как это у вас говорится, труп, скажу. Меньше отношений надо выяснять на улице со своими бабами, шататься меньше, следить меньше. Ты тут всех за дураков держишь. Повезло вам в Турции, крупно повезло, так ты полагаешь, что всегда так должно везти? Так не бывает, Крутой. Слухами земля полнится, а ты же не невидимка, вон ты какой здоровенный лоб, настоящая горилла. Все, времени нет! Пошел вперед!

Крутой как-то неопределенно махнул здоровенной ручищей всхлипывающей подруге и, хромая, поплелся к выходу. Двое взяли его под руки и помогли выйти.

Раевский попросил Сергея сесть в машину Марчука, а сам сел с Генрихом. Крутого посадили в эту же машину на заднее сиденье, надев на него наручники. Рядом сели двое телохранителей.

— Рассказывай все в мельчайших подробностях, — приказал Раевский, когда они сели в машину. — Погоди только минутку. Генрих, давай на наш аэродром. Я позвоню, чтобы готовили самолет. Летим в Севастополь. Погода только уж больно безрадостная, — добавил он.

Действительно, в этот декабрьский день повалил сильный снег, дул холодный ветер, и погода вполне могла оказаться и нелетной. Раевский перестал сомневаться в правильности своего звонка Бурлаку. Он позвонил на аэродром, где находился его личный самолет, и распорядился готовить его к полету.

— Ладно, Крутой, теперь ответь мне для начала вот на какой вопрос — кто убил людей в Стамбуле? Учти, скоро возьмут всех членов вашей банды, и не надо врать. Тогда и подумаем, что с вами сделать, кто из вас больше виноват. Так что говори, раз уж начал. И не юли, тебе из этой ситуации не выпутаться, тебе все равно крышка. Ничего я тебе обещать не могу, кроме разве что легкой смерти. Это для тебя тоже неплохо. А могу и грузинским товарищам отдать на растерзание. Знаешь, что с тобой сделают за Ираклия Джанава? Навряд ли ты даже себе представляешь. За несколько минут из крутого в жидкого переквалифицируешься.

— Это не я. Это Яков, — буркнул Крутой.

— А русского мужчину, который хотел вмешаться, тоже, значит, Яков?

— Тоже Яков…

— Ах вот оно что, ты, значит, ни при чем. Ты только наблюдал.

— Парня я убил, который за рулем был. Это вот я, врать не стану.

— Ты смотри, раскололся, — усмехнулся Раевский. — А теперь скажи мне вот что — как содержится девушка?

— Нормально… Никто ее не бьет, не насилует… Не для того брали.

— А как же вы ее транспортируете?

— Снотворное колем.

— И она все время спит?

— Просыпается иногда, кормим…

— И как она себя ведет?

— Сначала ругалась, пыталась драться, кусаться. Сил только у нее мало. И вот еще что. Я уж так говорю, раз вам нужно. Для ясности. Я так понял, что она знакома с этим самым Валерием Ивановичем. У них какой-то свой разговор. Давно они друг друга знают. Поговорил он с ней наедине, и после этого разговора она стала вести себя спокойно.

— Любопытно. Очень любопытно…

— Она его еще как-то назвала, один раз в машине, когда ее в дом этого Али везли. Только один раз, больше она его так не называла.

— Ну?! Вспомни.

— Никак не могу, гадом буду, не помню. Имя такое простое, но никак не вспомню. Он сказал, что она обозналась. Но я маракую, что не обозналась она, по морде его видел, что не обозналась. А имен я не запоминаю, память у меня на имена плохая.

— Ну хоть примерно? Иван Иванович? Петр Петрович? Пал Палыч?

— Нет, что-то другое. Длиннее… Митрофанович, что ли? Или нет, Поликарпович… Ну, не могу, вспомнил бы, не могу!

— Вспомнишь… Сейчас дело не в этом. Дело в Другом. Тебе бога или черта надо молить, чтобы с ней все было в порядке. От этого зависит, каким способом ты закончишь свою прекрасную жизнь, Глуздырев. И ты, и твои друзья. А пока есть время, расскажи вот о чем — как ты организовал убийство Султана Гараева? Еще, кстати, твой кровник. Ну, Крутой, грузины будут с чеченцами за твое драгоценное тело бороться, а я думать, кому из них тебя отдать. Ну и дел ты натворил на белом свете. Сколько тебе лет?

— Двадцать девять.

— И столько всего за тобой. Так как? Колись раз начал, облегчи душу.

— Позвонил из Турции Симе, попросил Султана у себя принять четырнадцатого октября. Он его хорошо знает, сам Султан говорил. Сима ему сказал, что в этот день от нас будут важные сведения. Он должен был прийти. И пришел.

— Дальше что?

— Позвонил из Турции Эвелине, бабе своей. Попросил отравить его.

Генрих, сидящий за рулем, едва заметно покачал головой, а Раевский хмыкнул.

— Вы распоряжаетесь чужими жизнями, как будто они принадлежат вам. А у Гараева, между прочим, четверо детей. Ну так что? Давай, выливай свои помои, что в себе держать?

— Позвонил Чалдону, попросил пристрелить их всех.

— Логично… А в Москву зачем приперся?

— А как же? Дело делать надо.

— А зачем же ты мне говорил, что Варя плоха? А теперь говоришь, что все в порядке.

— Да в порядке она, в порядке, — испуганно бубнил Крутой. — Пугал я вас просто. Не для того мы ее… Ради денег только… Отпустили бы, если бы вы заплатили…

— И сколько же вы хотели с меня содрать, если не секрет?.

— Мы спорили… Валерий Иванович предлагал сто миллионов. Яков соглашался, а я считал, что загнули, говорил, что пятидесяти хватит. Ну, сошлись на семидесяти пяти.

— Добрый ты, однако, — усмехнулся Раевский. — Карман мой жалеешь. А твой Валерий Иванович прав, я бы и больше заплатил. Дочь ведь она мне, единственная дочь, понял ты, горилла безмозглая? Ну, моли бога, чтобы с ней все было в порядке, а то мать проклянешь, что родила тебя. Пока она не найдется, с нами будешь, в нашей тюрьме. У нас лучше, чем в Бутырке. А сейчас пересядешь в другую машину, — произнес Раевский. — Не могу с тобой рядом находиться. Воняет от тебя очень уж круто, с бабы же тебя сняли.

— Не успел он, — добавил Генрих.

— Это плохо, — покачал головой Раевский. — Теперь уже никогда не кончишь, разве что только в кулак. Давай вылезай, тащите его в ту машину, — указал он на белую "Ауди", где сидели Юра и Саша.

Крутого пересадили в "Ауди", а в "Мерседес" пересел Сергей.

— Не признался, что убил Олега? — процедил сквозь зубы Сергей.

— Говорит, что не он. Не горячись, он еще не все нам рассказал. Он ответит по полной программе, ты не беспокойся. Но сейчас главное спасти Варю. И снова не натворить ошибок. На этом этапе мы все, полагаю, сделали, что могли…

— Наверное, вы правы, — согласился Сергей. — И все же очень интересно вот что. Все говорили, что у Марины потеряна память, и Гараев, и жены Сулейманова…

— Да, вот тут еще что выяснилось. Крутой говорит, что она узнала в одном из бандитов кого-то, ей хорошо знакомого, и назвала его каким-то именем…

— Каким именем?

— Он не может вспомнить. А вспомнить должен. В этом деле все важно. А ты, чувствую, хотел было с ним счеты за Олега свести. Рано, рано, он еще не все рассказал. Хотя… это как раз может быть следствием болезни, — продолжал размышлять вслух Раевский. — Она приняла незнакомого ей человека за знакомого, только и всего. Я не придаю этому серьезного значения.

Зазвонил телефон Раевского.

— Владимир Алексеевич, — услышал он голос своего телохранителя Юры, едущего в другой машине. — Этот что-то вспомнил и хочет вам сказать.

— А ну-ка, давай его.

— Это самое… — послышался в трубке хриплый бас Крутого. — Вспомнил я вдруг то имя, которым ваша дочь назвала Валерия Ивановича…

— И что же это за имя?

— Петр Ефремович, нет, вру — Павел Ерофеевич…

— Павел Ерофеевич? — переспросил Раевский, бросая взгляд на Сергея.

— Он вспомнил имя? — прошептал Сергей. Раевский молча кивнул. Сергей почувствовал, как мурашки пробежали по его телу. — А может быть, Павел Дорофеевич?

— А может быть, Павел Дорофеевич? — спросил Крутого Раевский.

— Точно, точно, вот это точно. Именно Павел Дорофеевич, так она его назвала.

— Спасибо тебе, это важное сообщение.

— Павел Дорофеевич, — шептал Сергей. — Павел Дорофеевич Кузьмичев.

— Бывший директор детдома? Депутат Думы? — искренне удивился Раевский. Так о нем в позапрошлом году все газеты писали, оказался не тем, кем называл себя, в прошлом уголовник, заказал убийство своего родного брата и прочее, прочее, прочее…

— И бесследно исчез, — добавил Сергей.

— По мнению правоохранительных органов, был убит при разборке.

— А что, если выжил? — процедил Сергей. — Владимир Алексеевич, это страшный человек. Она попала в лапы жутких людей. Ее надо срочно спасать, иначе будет беда.

— Что мы и собираемся сделать, — произнес каким-то неуверенным голосом Раевский, ощущая нарастающее чувство тревоги, и закурил очередную сигарету.