Святая и грешница

Библиотека Ватикана

Документ MCLXXVII

Происхождение неизвестно

Картина

Сегодня художник отбыл. Я хотел видеть его, говорить с ним, а он взял и — уехал. Появился он в здешних краях, на берегу Адриатики, не так давно, с месяц назад.

Я прожил здесь уже десять лет, пообтерся и приноровился, чувствовал себя как дома. Но за последний месяц многое изменилось.

Когда я понял, что он уехал навсегда, я направился в церковь. И впервые увидел картину. Да, несомненно, художник сотворил чудо. Одного взгляда на картину достаточно, чтобы понять это.

И он правильно поступил, изобразив зло на заднем плане. Тем самым он оттенил чистоту женщины. Так оно и должно быть. Если бы предводитель Совета Старейшин знал, как он здесь, в картине, со всей его злобой и злобой ему подобных сверкает и переливается всеми цветами и оттенками. А может, он знал об этом и потому не захотел оставить картину в городе?

Я чувствую, что ко мне вернулась моя прежняя вера. Чудное сияние, исходящее от картины, возродило меня.

Случилось нечто необъяснимое, пока я стоял перед картиной и рассматривал мерцающие пятна фона. Возможно ли с такой силой передать субстанцию зла?

Как заколдованный смотрел я на эти пятнышки и точки. Они видоизменялись прямо у меня на глазах, принимая уродливые гротескные формы, странные и невиданные, но в то же время очень близкие и знакомые. Я узнал их — это были безобразные и худшие стороны моей собственной души.

Эти формы были живые, они то соединялись, то рассыпались, то представлялись бурлящей массой.

Нет, сейчас это уже не масса, это людская толпа, спутанный клубок тварей ползучих, извивающихся на краю пропасти, образуя языки, подобные кипящей лаве.

«Геенна огненная», — пронеслось у меня в голове. И я похолодел от ужаса.

Я стоял перед картиной потрясенный, измученный. Не мог глаз отвести, не мог и не хотел.

Но вот облик картины снова изменился, зло постепенно ослабило свою интенсивность. Поверхность картины представилась покрывалом. Цветовые пятна остались, но они, будто кровь, впитывались в ткань покрывала и расползались по нему. Это красное и влажное нечто как бы разворачивалось на картине и обволакивало ее.

Я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, осознал, что лежу на полу в церкви перед картиной. С опаской глянул наверх. Мария светилась мне навстречу.

Я долго еще лежал там, благоговея перед этим творением искусства.

Я медленно шел к траттории. Опустошенный физически, но в полном согласии с собой. Я сделал первый трудный шаг на пути к самому себе.

Изучая картину, где изображена Дева Мария с младенцем, я понял ее тайну, потому что она была и моей личной: это вечное неразделимое соединение добра и зла.

Хорошо, конечно, что картина не останется в церкви, где она была написана. Иначе это была бы не она. Как и всякое произведение высокого искусства она должна освободиться от груза действительности, так сказать, от истории собственного возникновения. А этого никогда не произойдет здесь, в торгашеском городке на берегу моря.

Но в каком-то другом месте эта картина может спокойно находиться до тех пор, пока не наступит день, когда будет признано ее совершенство.

Когда в мои руки попали записи художника, я подумал поначалу, что это чистая случайность. Но нет, не случайность. Я — единственный человек в городе, смеющий утверждать, что хорошо знал его. Не настолько близко, чтобы назвать своим другом, но он доверял мне как другу и многое рассказал о себе. Такое и друг не часто слышит.

С другом ведь как бывает? Обычно молчишь, потому что обо всем уже переговорено и не хочется повторяться.

Художник, вероятно, был неплохим слушателем. В его записях изложены рассказанные мною истории, которые он слышал на базарной площади в те пять дней, когда находился в кризисном состоянии. Он каждый день приходил к нам и присоединялся к кругу слушателей. Он пропустил только один день, когда был болен.

Истории мои пересказаны совсем недурно. Меня даже удивляет, насколько серьезно он слушал меня. Так серьезно, что отдельные мысли, кажется, не совсем правильно понял. Когда я теперь дополняю свой рассказ о художнике его собственными записями, сразу оговариваюсь, что вношу некоторые поправки. Во мне ведь тоже живет художник.

Как-то странно видеть сказанные тобой слова написанными чужой рукой.

Все, все выглядит иначе. Так ли это было? Читая свои истории в его пересказе, я многое увидел в новом свете.

Пришла пора и мне собираться в дорогу. Чужой я здесь. Впервые за десять лет жизни в этом городе пришла мысль о том, что надо возвращаться, уезжать домой.

Итак, записи художника у меня в руках. Утром я зашел к нему домой, чтобы выяснить, что с ним, и почему вчера он не пришел в тратторию. В последнее время мы взяли за правило встречаться там, как только начинало смеркаться. Мне не хватало его, когда я в одиночестве сидел за столиком, потягивая вино. Знакомые махали мне, подзывали знаками, но я оставался на месте, надеясь, что он вот-вот придет.

Дверь отворила женщина, она покачала головой, когда я спросил, дома ли художник.

«Нет его, он уехал», — сказала она отрывисто. Ее резкий ответ, выражение лица ясно говорили о том, что она готова была броситься грудью на защиту художника.

В надежде узнать подробности, я сказал, что мы хорошо знакомы и что вчера он не пришел на условленную встречу. Я поймал себя на том, что намеренно избегал произносить слово «друг». Но моя искренность в описании нашего знакомства, должно быть, пробудила в женщине доверие ко мне.

«Подождите», — сказала она и исчезла за дверью. Через несколько минут она появилась с пакетом в руках.

«Вот все, что осталось после него. Он не приедет. Возьмите».

Я удивился, как решилась женщина отдать бумаги первому встречному? Но когда я начал читать, понял, что она получила точные инструкции, кому следует передать пакет.

Я нерешительно взял пакет. Подержал, подумал, а не возвратить ли? Но любопытство пересилило. Я предчувствовал, что найду там ответы на мучающие меня вопросы.

Вот так я оказался владельцем его записей.

Я исполняю обязанности городского рассказчика. Занимаюсь этим вот уж целое десятилетие. Приехал сюда, думая уйти от самого себя. Когда я спустился с гор и верхом въезжал в город, расположенный на восточном берегу моря, я предполагал остановиться здесь на один день, как это вошло у меня в привычку, а потом снова в путь-дорогу.

Но в тот вечер все шло не так, как обычно. Что-то во мне вдруг сломалось. Я сидел в полутемном зале траттории, отдыхая после еды, и внезапно почувствовал страшную усталость. Не ту обычную усталость, какая одолевает, когда проскачешь целый день верхом. Нет, я был разбит до изнеможения, физически и духовно. Тепловатое красное вино, что стояло в кувшине передо мной, потихоньку начало оказывать свое благотворное воздействие. Я успокоился, растаяли сомнения, терзавшие мою душу вот уж сколько месяцев, и я впал в состояние полнейшей прострации.

Я заказал еще один кувшин вина, помню, как женщина, которая подавала вино, улыбнулась мне. Однако не помню, как она и ее муж будили меня и помогли подняться к себе в номер.

Я проспал почти целые сутки. Проснулся, когда солнце уже зашло. Снова я провел вечер в зале траттории, пил вино и наслаждался душевным покоем. А потом снова спал. А поутру встал и направился в город.

Прежде чем возвратиться в тратторию, на базарной площади я продал свою лошадь какому-то торгашу. Я твердо решил остаться здесь. У меня было достаточно денег, чтобы оплатить целый месяц проживания в траттории, включая еду. А что будет потом — покажет время.

Хозяева траттории оказались людьми добрыми и милыми, заботливыми, нрава веселого да к тому же в меру деликатными, чтобы не докучать человеку в его молчаливом одиночестве, когда он в этом нуждался. А мне как раз это и было нужнее всего. Прошлое не отпускало меня, накатывалось и захлестывало. Постепенно я научился сопротивляться, как бы натянул на себя броню — только бы не вспоминать о прежней своей жизни.

Но по ночам мне не было покоя.

В траттории мне жилось неплохо. По вечерам сюда стекалось много народу. Были и завсегдатаи. Они обычно усаживались вокруг стола. Я не присоединялся к ним, одиноко сидя за столиком, но внимательно вслушивался в их беседы.

Через несколько вечеров я уже сидел в их кругу. Их любопытство было дружеским и неназойливым. И я скоро почувствовал себя одним из них. И как-то так получилось, что, сидя в полутемном зале траттории, за чаркой вина я начал рассказывать свои истории.

Сколько помню себя, я всегда любил рассказывать. И охотно делал это. Память у меня была отличная, еще в детстве один старый сказитель выучил меня особой технике. Она помогала мне сохранять в памяти неисчислимое количество разных историй и при надобности пользоваться ими.

Мужчины, сидевшие вокруг стола, высоко ценили мои рассказы и каждый вечер подзадоривали меня, желая услышать еще одну историю. Они слушали меня внимательно и серьезно. Иной раз поднесет человек кружку ко рту да так и поставит обратно на стол, позабыв отпить вина. Ободренный их расположением, я рассказывал и рассказывал, предлагая им все новые и новые истории и анекдоты.

Так минуло несколько месяцев. Как-то вечером один из моих новых друзей пришел в тратторию и сказал, что умер старейший рассказчик в городе. Сорок лет подряд, каждый день он рассказывал истории на базарной площади города, где у него было постоянное место. Теперь я должен заменить его, считал мой друг. Остальные согласились с его мнением.

Я сел поразмышлять над их предложением. Что касается желания стать рассказчиком, то оно у меня было, но справлюсь ли я? Много ли у меня в запасе разных легенд и всяких баек для рассказывания и что еще важнее — где мне найти новые?

Но меня все уговаривали и уговаривали. Вот и обстоятельства моего бытия подходили как нельзя лучше: я жил в траттории, а это самое подходящее место, чтобы услышать новое. Ночлега ищут путники, странствующий и торговый люд, гости из дальних краев, которым есть что порассказать. Сказки и легенды всегда сопровождали караваны в пути.

Нужно любить людей, чтобы стать рассказчиком, любить их и проявлять к ним интерес. Не скрою, я интересовался уехавшим художником еще и потому, что предчувствовал новую историю.

И я решился попытать счастье на новом поприще. На следующий день я отправился на базарную площадь и уселся на освободившееся место рассказчика. Я нервничал, несколько раз попробовал голос и призвал народ к вниманию.

Так началась моя трудовая деятельность в роли городского рассказчика.

Я никогда не видел своего отца, а он никогда не видел меня. Он покинул мою матушку и наш дом еще до моего рождения. Но в жизни многое повторяется: он тоже стоял целыми днями на базарной площади и говорил с людьми. Но не рассказывал истории, как это делаю я, а предсказывал погоду. Он был предсказателем погоды и пользовался большим уважением. Во мне живет радость публичного выступления. Мне приятно смотреть, как вокруг меня собирается народ. Это чувство я, очевидно, унаследовал от отца.

В первые дни моей новой работы желающих послушать меня было много. Так всегда бывает, когда появляется что-нибудь свеженькое.

Но потом дело пошло не так хорошо, как хотелось. Каждый день я шагал на площадь в тревоге, что вокруг меня будет одна пустота. Удобный повод, кстати, чтобы уступить место другому рассказчику.

Но напрасно я беспокоился. Те, что ушли, пришли снова. Постепенно образовывался постоянный круг слушателей. И с годами он все расширялся. Я знал своих слушателей, чувствовал, что им приятно быть со мной, а мне — с ними.

Кроме того, нередко присоединялись новые слушатели, большей частью приезжие, которые непременно посещали базарную площадь и горели желанием послушать незнакомого им рассказчика. Многие потом из года в год навещали меня в траттории, чтобы поведать мне — как можно лучше — разные свои истории, слышанные в чужих местах. Так пополнялся мой запас.

К счастью, люди любят послушать снова то, что уже раньше слышали. Радость узнавания заложена в нас с детства. Для рассказчика это словно круг спасательный: если ты просишь рассказать другим твою историю, вся ответственность ложится на тебя.

К тому же это занятие еще и весьма доходно. Заказчик как бы чувствует себя обязанным заплатить хоть на монетку больше других.

У хорошего рассказчика всегда что-то есть на примете. Передать человеческий опыт в рассказе — совсем не то, что рассказать о пережитом тобой. Лично виденное и слышанное никогда не получается интересно пересказать.

Настоящего рассказчика такие вопросы не должны беспокоить. Сегодня он воплощается в том персонаже, о котором повествует, мыслит как он, принимает решение, которое кажется единственно правильным для персонажа. Такой прием помогает держать слушателей в напряжении. Завтра же рассказчик надевает личину другого персонажа, и тогда развязка той же истории будет иной, иной будет ее правда. А в другой раз занимательность явится из того, что рассказчик выступает от своего собственного лица.

Сказать по правде, я — неистощимый выдумщик, выбираю вариант комментария, какой считаю нужным и подходящим в данным момент. И внушаю себе при этом, что я ближе подхожу к истине, чем тот, кто воспринимает происшедшее за единственно возможное. Сам человек и человеческая жизнь оказываются невероятно сложными и многозначными.

Да, я зарабатываю себе на хлеб рассказыванием историй, особо от этого не разбогатеешь, но и нужду терпеть не приходится. По правде говоря, за те годы, что я прожил здесь, мне удалось скопить приличную сумму денег. В обиходе я очень скромен. Десять лет я жил в траттории, дешевое вино — единственное излишество, которое я себе позволял.

Теперь я могу употребить во благо скопленные деньги. Пойду к предводителю Старейшин и скажу ему, что желаю купить картину. Ничуть не сомневаюсь, что они захотят отделаться от нее. С нею у них одни неприятности, а понять истинную ее красоту им не дано.

В моей прежней жизни я не испытывал в деньгах недостатка. В моем прошлом был единственный персонаж, в которого я не мог вжиться. Это моя матушка. Она была скрытным человеком. Ни единым словом не обмолвилась об отце. Но я многое знал от других. Всегда найдутся люди, готовые поделиться с тобой своими знаниями. По крохам я собирал эти сведения, соединив их и таким образом получил, думается мне, правдивое представление об отце.

Я рос в роскошном доме, с челядью. Моя матушка была очень богата и очень одинока. Она скоропостижно умерла, когда я был еще юношей. Все ее богатство унаследовал я.

Художник, я не называю его имя, потому что у нас уж так повелось — в наших беседах мы не упоминали имен, был в городе по просьбе Старейшин. Он пользовался хорошей репутацией, имел много заказов, хотя выглядел очень молодым.

Он учился рисованию во Флоренции, в мастерской известного живописца. А теперь сам ездит по городам и пишет картины для церковных алтарей.

Я внимательно следил за дебатами, которые велись в городе, прежде чем он получил заказ. Теперь, когда все так повернулось, многие стараются отвертеться. Даже те, кто с самого начала настойчиво предлагали именно его, пытаются любыми средствами доказать свою непричастность.

Некоторые же почтенные мужи города просто молчат, словно воды в рот набрали. Это бывает с людьми, когда их совесть нечиста.

Само собой разумеется, ответственность за все происшедшее лежит на Старейшинах, на этой кучке людей, в руках которых вся власть в городе. Что хотят, то и творят.

Когда я говорю «Старейшины», это не о возрасте. Вернее сказать, это — Совет Старейшин, сам себя избравший, заправляющий всем городом. Чтобы попасть в этот круг, надо иметь деньги. Если ты богат, место в Совете тебе обеспечено.

В Совете всего десять мест, и за каждое место идет борьба не на жизнь, а на смерть. Если общего согласия нет, решение принимает один человек, только он определяет, кто достоин занять место. Это — предводитель Совета.

Предводитель одновременно выполняет и обязанности городского ростовщика. Многим он давал деньги взаймы и на довольно произвольных условиях. Благодаря этому он держит весь город мертвой хваткой и, по сути, является его действительным правителем. Каждое место в Совете Старейшин имеет свою цену, а ростовщик ее определяет.

Идея о покупке новой картины для алтаря сперва возникла среди Старейшин. Все они занимались торговлей, разъезжали по разным городам, много слышали и много видели. В поездках случается всякое, о чем не всегда расскажешь дома. Но о новом искусстве в церквах они говорили много и пылко.

Меж собой они давно уже решили, как и что делать. Они надеялись, что новая картина, написанная специально для алтаря городской церкви, послужит умножению их славы. Ростовщик придерживался того же мнения. Поэтому как нельзя кстати получилось, что новость о картине из соседнего городка пробудила чувство зависти. Тот город был также расположен у моря, за последнее столетие значительно разросся как торговый центр. Меж двумя городами вот уж сколько лет разгоралось соперничество.

Поэтому немудрено, что когда узнали, что соседи обзавелись алтарной картиной, изображающей Святую Мадонну с младенцем, все чувствовали себя посрамленными. Некий проезжий рассказывал, что картина очень красивая и как бы притягивает к себе. Народ валом валит в дом Божий. «После того как появилась алтарная картина, простые люди на простых скамейках чувствуют себя ближе к Богу», — рассказывал путешественник.

Власть зависти всесильна. Первые дни после этого известия базарная площадь кипела. И кипение нарастало. Среди народа на все лады обсуждался один и тот же вопрос:

«Чем мы хуже других? Неужто не заслужили такую же картину для нашей церкви во славу Господа нашего и на радость нам, здесь живущим?»

Вот почему вопрос был незамедлительно поднят на Совете Старейшин. Но только для видимости. Они уже все давно решили, эти Старейшины. Но на сей раз было официально возвещено, что дом Божий украсит картина с изображением Девы Марии с младенцем.

По случаю решения, принятого Советом, в городе устроили настоящий праздник. Средь бела дня стекался народ в храм, молился, пел и благодарил.

Но кто напишет картину? В городе не было своего художника, который справился бы с такой задачей, это все понимали. Но все также понимали, что хороших художников в наши дни водится много, стоит только поискать.

Желание иметь живописное изображение Божественного не является местным феноменом, хотя кое-кто и пытался присвоить себе эту идею.

Долго судили да рядили и, наконец, приняли решение пригласить того художника, который работал у соседей. Слава о нем шла добрая, хотя он не пользовался широкой известностью. Но тем лучше, обойдется подешевле. Это особенно устраивало Старейшин.

Разузнали, где отыскать этого художника, послали к нему без промедления посредников для переговоров, они без труда нашли живописца: он оказался в ближайшем городке по ту сторону гор. Работал там над алтарной картиной.

Переговоры прошли без особых осложнений. Перед отъездом посредники получили подробные инструкции насчет более выгодных условий заключения сделки, а ростовщик заранее высчитал все с присущей ему дотошностью. Быстро договорились и о плате, и о других условиях работы.

Под другими условиями имелось в виду питание и жилье на все время работы. Живописец сохранил за собой право выбора модели для изображения Мадонны с младенцем. И картина будет считаться законченной, когда сам художник сочтет свою работу завершенной.

Довольные посланцы возвратились домой, и горожане встречали их с ликованием.

С ликованием же принимали они и живописца, когда спустя два месяца он въезжал в город в сопровождении женщины с ребенком. С триумфом проводили до самого дома, специально выбранного для него. Хотя предполагалось, что работать над заказом он приедет один, тем не менее, с почтением отнеслись и к женщине, и к ребенку.

«Нет», — отвечал он на вопрос, не его ли это семья; оказалось, что это — модели для картины, которую он будет писать.

В доме, куда поселили художника, отдельную комнату отвели под мастерскую, чтобы он мог спокойно работать, но художник сразу дал понять, что у него совсем другие планы. Он хотел бы писать свою картину в церкви, чтобы создать произведение искусства, в котором будут слиты воедино сюжет, свет и пространство. Он должен был писать его в условиях той освещенности, в которой будет помещена картина.

Освободившуюся комнату отвели женщине с ребенком.

Никто не был против, чтобы художник рисовал в церкви, если только, конечно, он не будет делать этого по святым дням. Так оно было даже удобней и лучше: церковь открыта целый день, можно входить и выходить, когда тебе захочется, можно наблюдать за работой художника с самого начала и до завершения.

Живописец, кажется, тоже не возражал против того, чтобы люди приходили и смотрели, как он работает. Он разрешал наблюдать за его работой, конечно, если стояли в отдалении, вели себя тихо и не разговаривали.

В первые дни любопытных было не так уж много. Заглянет на минутку один, другой. Но и смотреть, собственно говоря, было нечего.

Доска, на которой художник собирался писать картину, состояла из трех частей. Она опиралась на подставку, укрепленную в полу. Первая неделя ушла на подготовку поверхности доски. Слой за слоем художник наносил на нее клей. Трещины в доске заделывал смесью клея с опилками. После каждого смазывания дерево должно было просохнуть. Одновременно он работал ножом, устраняя все шероховатости так, чтобы поверхность была ровной, но не гладкой.

Когда он закончил обработку доски клеем, разорвал на полоски кусок отбеленного полотна, которое он заранее прокипятил, чтобы удалить любые следы жира. Эти полосы он пропитал клеем и разложил по всей поверхности доски. Он тщательно разгладил ткань руками, чтобы не было ни малейшей неровности в швах. Потом доске опять предстояло просохнуть.

Я описываю подготовку доски в подробностях, но лично я этого не видел, просто он сам позже поведал мне о приемах своей работы, сидя за бокалом вина в траттории.

Подготовка доски требовала много времени, но каждую свободную минуту художник использовал для того, чтобы наметить расположение фигур на будущей картине. Женщина с ребенком сопровождали его в церковь с первого дня. Художник тщательно изучал направление света, струящегося от высокого окна, его интенсивность, особенно возле алтаря. Свет должен был падать на лицо женщины, но определенным образом. Снова и снова он просил ее сесть по-другому, принимать различные позы, поправлял складки ее простого одеяния и показывал ей, как она должна держать ребенка. Для каждой позиции он делал наброски углем на бумаге, пытаясь отыскать оптимальный вариант.

Поначалу те, кто заходил в церковь, были разочарованы. Они видели только человека, который и не рисовал вовсе, а занимался обработкой своей доски. Но поскольку обсуждать все равно что-то нужно, они сосредоточили все свое внимание на этих двоих: на мужчине, который был художником, и на женщине, которая служила ему моделью.

Все, кто видел их, говорили о нежности и терпеливости, которые живописец выказывал в отношении к женщине. Правда, кое-кто из посетивших тогда церковь позже ворчали, что они, дескать, сразу раскусили страсть художника к женщине, что когда он занимался с нею, был заметен не только художнический интерес.

Что ж, может, так оно и было. Может, они говорили правду, чужие люди, заметившие со стороны то, что художник в своей невинности и простоте сам не понимал или в чем не смел себе признаться.

Его повседневное присутствие рядом и постоянная забота вызывали в ней ответное чувство великой благодарности. Глаза ее буквально лучились. Лицо светилось покоем и счастьем, добродетелью и целомудрием, наполняя светом и благолепием церковное здание. Постепенно родилась иллюзия присутствия Богоматери.

Его доверие вселяло в нее уверенность в своей роли, роли избранницы Божьей. Так говорили все, кто видел ее.

В конце концов облик женщины стал темой ежедневных толков и пересудов на базарной площади. Все видевшие ее пытались выразить в словах свои впечатления, ощущение действительного присутствия Мадонны в этой церкви.

По вечерам народ собирался в траттории, и там тоже говорили только о женщине и о художнике в церкви. Я не разделял тогда возбуждения горожан и не имел никакого желания зайти в церковь.

Не удивительно, что однажды всем скопом решили пойти в церковь и все вместе взглянуть на женщину. Огромная толпа собралась и в возбуждении своем хотела разом прорваться в церковь. Как и следовало ожидать, художник потерял терпение и сердито собрал свои рисовальные принадлежности. Женщина закуталась в покрывало, и они вместе направились к своему жилищу. Они закрылись в доме и двое суток не выходили, пока Старейшины не послали гонца с письмом, в котором извинялись за происшедшее.

Отныне было решено ежедневно закрывать церковь на те часы, когда там работал художник. Позже мне стало ясно, насколько подобное решение было на руку Совету.

Не прошло и дня после принятия этого решения, как художник быт уже в церкви, работал с увлечением, и с ним были его женщина и ее младенец.

Между тем, любопытство людское не затухало, оно все возрастало. Теперь, когда эти двое шли в церковь и из церкви, горожане высыпали на улицу. Каждый хотел — хотя бы одним глазком — взглянуть на нее. Те, кто видел ее раньше, когда церковь была открыта для всех, и те, кто лишь наслышан был о ее красоте. Но они зря старались. Женщина торопливо проходила по улицам рядом с художником, и лицо ее было скрыто под покрывалом.

Тем не менее, а может, именно вследствие этого, пересудам о женщине конца не было. Только и обсуждали, что ее внешность — и на базарной площади, и в других местах.

Вот почему все с таким нетерпением ждали окончания работы над картиной, а закрытые двери церкви и недоступное для чужих глаз лицо женщины будоражили умы и сердца горожан.

По воскресным дням церковь была открыта, как обычно, и народ, конечно, спешил туда. Но их ожидало разочарование. Подставка с картиной стояла в самом дальнем углу помещения и была покрыта тканью. Три крестика, начерченные мелом на полу, обозначали место, где стоит подставка, когда художник работает над картиной.

Никто не мог бы упрекнуть живописца в лености. Спозаранок он вместе с женщиной и ребенком отправлялся в церковь. И лишь с заходом солнца возвращались они в дом, в котором жили.

Для помощи по дому была приставлена одинокая женщина. Она-то и передала мне тот пакет, когда я наведался к художнику. Каждый день она ходила за покупками на базарную площадь. Готовила еду, подавала завтрак перед тем, как они отправлялись в церковь, и кормила ужином, когда они приходили из церкви.

Само собой, каждый хотел побеседовать на базарной площади с экономкой. Не может ли она что-то рассказать о художнике и его женщине? И вправду ли та настолько хороша собой, как рассказывают?

Но экономка не могла или не хотела сплетничать, твердила одно и то же: они почти не бывают дома, только едят и спят. Она, да, да, и впрямь красавица.

Экономка была не из тех, кто любит посудачить о других, она чувствовала себя обязанной защищать своих подопечных, к которым была приставлена.

И еще один вопрос, конечно же, вертелся у всех на языке, хотя никто не отважился открыто задать его: делили ли они ложе, художник и эта женщина?

Экономка упорно хранила молчание обо всем, что происходило в четырех стенах, но ее нежелание откровенничать только усиливало любопытство.

Надо бы пояснить, что такое поведение людей просто отражало напряжение ожидания, их скрытые надежды. Все в нетерпении ждали часа, когда состоится освящение их алтарной картины, их Мадонны.

Старейшины, наоборот, проводили время в бесконечных заседаниях. С того самого дня как в городе появился художник и его женщина, Старейшины выглядели несколько озабоченными. Открыто ничего не говорилось, не принималось никаких особых постановлений. Но горожане чувствовали — тут что-то не так.

Наконец, в Совете решили не ждать, пока дело пойдет на самотек, поспешили взять все в свои руки. Определили нанести визит в церковь и познакомиться с ходом работы.

Художнику такое решение не очень пришлось по душе, но он не посмел перечить. Когда они прибыли, он продолжал работать как обычно, а Старейшины тем временем устремляли взгляды то на картину, то на женщину, причем больше на женщину.

Он сам рассказал мне об этом странном визите, когда я впервые встретился с ним в тот вечер в траттории. Когда я вошел, он сидел с мрачным лицом и держал в руке бокал с вином. Во мне, признаюсь, тотчас же пробудился профессиональный интерес, и я спросил, не могу ли я составить ему компанию. Он кивнул головой, не особенно приветливо. Вначале его трудно было разговорить. Но постепенно он раскрылся, само собой, не без влияния вина. Тогда-то и стали видны его художнический темперамент и его юношеская наивная доверчивость.

Вместо отрывистого описания наших бесед по вечерам в траттории, я предоставляю слово самому художнику, публикуя записи, которые он оставил для меня. Теперь, читая эти записи, я понимаю его куда лучше.

Когда я под вечер спускался к городу, меня охватил поток самых противоречивых чувств. Красота этих мест неописуема. Но поначалу меня поразила цветовая гамма, когда я, миновав горный перевал, увидел этот терракотово-красный город, раскинувшийся у самого синего моря. Я обернулся и посмотрел на горы — темные вечерние тени начинали уже свой таинственный бег к их вершинам. Моя усталость прошла, на меня снизошел покой. Эти голубеющие вершины гор и близость звезд.

Я почувствовал необыкновенную легкость, будто пришло освобождение, подтверждение чуда, что свершилось два дня назад. Уверен, я снова могу рисовать, моя сила художника возвратилась ко мне. В последнее время почему-то так трудно было писать, вот картину не закончил… Вдохновение пропало, не чувствовал я благодати Божьей.

Когда я въезжал в город, навстречу мне двигалась ликующая толпа. Это меня почему-то напугало. Обуяло беспокойство. Чему они радуются? Мне? Картине, которую я буду писать для них? Кажется, мне грозит опасность. Эти восторженные излияния чувств могут обернуться совсем другой стороной. Может быть, не так-то легко здесь будет работаться, как я предполагал.

Как славно, что со мной эта женщина, она укрепляет во мне веру в собственные силы. Совсем чужая женщина, а у меня такое небывалое чувство, будто она меня охраняет и защищает.

Она, и только она поможет мне создать светлый лик Мадонны, избранницы Божьей.

Я сразу понял это, когда увидел ее на улице. Она выделялась в толпе людей — прекрасное лицо и необычайная чистота во взоре, отуманенном, однако, глубокой горечью.

Она не оскорбилась, когда я остановил ее, и даже не удивилась.

В смущении я говорил ей, кто я и каковы мой намерения. Что я хотел бы писать ее, что в моем понимании она идеальная модель для алтарной картины в церкви — Мадонны с младенцем.

«Не только модель, — добавил я, — когда я смотрю на тебя, вижу в тебе настоящую Мадонну».

Она выглядела изумленной, вероятно, моя бессвязная речь удивила ее. Однако я заметил также свет, который зажегся в ее глазах, ранее исполненных глубокой печали.

Я продолжал: «Завтра мне предстоит отправиться в город, который заказал мне писать алтарную картину для церкви. Не хотите ли, конечно, при соблюдении всех приличий, следовать за мной и позировать в качестве модели, покуда я буду рисовать?» Я задал ей этот вопрос, хотя почти уверен был, что ответ получу отрицательный.

Поэтому я ушам своим не поверил, просто не мог поверить, когда она после недолгого раздумья подняла глаза и сказала «да». Ничто не держит ее в этом городе, но у нее есть ребенок, она должна взять его с собой.

Я внимательно посмотрел на нее и понял — она не шутила. Должно быть, сам Господь увидел мое волнение и внял моим молитвам. Он, и никто другой послал мне эту женщину, земную Мадонну, дабы я мог выразить себя как художник. Малыш ее лишь подтверждает свершение чуда. Мать и ее младенец!

На следующее утро я довольно рано ждал на условленном месте нашей встречи. Придет ли? Всю ночь я глаз не сомкнул. Ее образ стоял передо мной.

Она пришла задолго до назначенного времени. Я смотрел, как она шла по улице: в одной руке ребенок, в другой — узелок с вещами.

Я бережно взял ее малыша и положил в корзину, прикрепленную к седлу на муле. С большой осторожностью помог женщине сесть в седло. Так мы все вместе отправились к нашему месту назначения.

Фактически я еще не начал работать по-настоящему. Сегодня просто бродил по городу, чтобы получше узнать его. Это естественная гавань. Цветовые сочетания, поразившие меня, когда я спускался с гор, при ближайшем рассмотрении оказались еще прекрасней. Везде цветы, цветы и цветы. Люди говорят, что потому и местность называется «Цветочный берег».

Сегодня первый день работы в церкви. Я приготовил раму и вмонтировал в нее доску, на которой буду писать. Она составлена из трех частей. Ее нужно хорошо обработать, так я сэкономлю время. Размещение фигур на будущей картине произошло как бы само по себе, они должны быть на том месте, куда падает мощный поток света от высокого окна. Женщина — идеальная модель, она безропотно следует всем моим указаниям.

Прогуливаясь вчера по городу, я срезал несколько веток плакучей ивы, эти деревья растут на побережье. Дома я разрезал ветки на небольшие кусочки, длиной равные ширине сложенных вместе четырех моих пальцев; потом связал эти палочки в плотной пучок и зарыл в горячий пепел очага. Когда утром я достал связку, палочки не обгорели, а только слегка обуглились. Мне повезло. Если палочки прогреваются слишком долго, они сплющиваются. Если слишком мало, рисовать ими нельзя. Но у меня получилось даже лучше, чем я надеялся. Когда я рисовал ими, на бумаге оставался тонкий слой пыли. Если какая линия неверна, ничего страшного в этом нет. Когда рисунок окончен, я обвожу правильные линии серебряным карандашом. Он вдавливает уголь в бумагу. После я сдуваю пыль с ненужных линий, и — чистый рисунок готов.

Сегодня я сделал много набросков женщины. Передвигал мольберт с места на место. Выполнил ракурсные эскизы. Теперь я сижу с пачкой рисунков и выбираю наиболее удачный. Но во всех, без сомнения, мне удалось передать ее человеческое достоинство.

По утрам церковь обычно пустует. Но постепенно она заполняется народом. Люди рассматривают нас, словно мы чем-то отличаемся от них. Может, они, наконец, отстанут от нас?

Раньше я ничего не имел против, если у меня стояли за спиной и наблюдали за моей работой. Теперь иначе. Они ведь не просто наблюдатели, эти люди — участники злорадного спектакля, разыгрываемого вокруг нас. Не вижу, не чувствую лицо женщины, когда эта масса толпится за моей спиной и пожирает ее, мою модель, глазами.

Нет, кончилось мое терпение, они дышат мне прямо в затылок. Эта масса, жадная и хваткая, желающая лишь утолить свое дикое любопытство. Особенно неприятно сегодня, кажется, что весь город собрался в церкви. Разве можно спокойно работать? Вижу, что и женщине неприятно это беззастенчивое рассматривание. Они ведь только и делают, что глаз с нее не спускают.

Моя картина их ничуть не интересует, потому что я долго занимаюсь подготовкой поверхности доски.

Я в негодовании, я в бешенстве. Я обернулся к ним и высказал, что было на душе. Потом собрал краски, и мы отправились домой. Мы не придем сюда, пока церковь не закроют для посещения.

Они закрыли церковь для посторонних. Совсем иное ощущение, когда входишь в церковь, и вокруг тебя — тишина. Даже свет как будто падает иначе в пустом помещении.

Ах, как приятно размышлять вот так в тишине. И картина представляется мне совсем другой, более естественной, более жизненной.

Я начал рисовать. Работается споро и легко, я чувствую ее, ее тело, сколько эскизов сделано с нее!

Чудо! Чудо! Я не просто способен работать. Я чувствую радость созидания. Ко мне пришло вдохновение. Я — настоящий художник. Если бы только видел мой учитель, как я пишу! Не сомневаюсь, он похвалил бы меня. Похвалил бы за эти мазки, исполненные чувства и полноты жизни, которые я наношу уверенно и твердо, будто моею рукой водит сам Господь.

Чудно чувствовать Его подле себя. Такого со мной не было никогда раньше, даже сомневался, существует ли Он. А теперь я знаю — Он есть, есть, без Него у меня ничего бы не получилось. Картина без Божьего благословения — пустота.

Я пишу картину, которая ничего не должна пояснять, веру не объяснить. Свет разума здесь бессилен. Нет, мое произведение возвестит о скрытой действительности и правде.

Только так можно создать чудо. По милости Божьей. Как мистерию.

Мой учитель, старый мастер, как я его мысленно называю, не верил в Бога. Я помню, как он ворчал, когда кто-нибудь ссылался на Высшую Волю:

«Живописец творит силою своих способностей, — гремел он. — Если у тебя нет таланта, так и Бог тебе не в помощь. Значит, ты — не художник».

Я чувствую сейчас свою силу. Я знаю, я — художник, я верю, что мне помогает Бог. Так приятно записать эти слова на бумаге.

Трудно мне было, ох как трудно, когда я осознал, что не в состоянии писать святую Мадонну, не веруя в Бога.

Теперь я пришел к Нему. Я возродился.

Как знак милосердия послал Он мне эту женщину с ребенком. Я снова могу творить, благодаря ей, так величаво сидящей перед алтарем. Через нее мне ниспослано Божье благословение.

Когда я говорю ей об этом, читаю в глазах ее, прежде чем она потупит взор, что так оно и есть. Я замечаю, что она радуется моим словам, хотя и не показывает этого.

Да, она редко говорит со мной, когда мы находимся в церкви, все больше молчит, иногда только скажет что-нибудь ребенку, который сидит у нее на руках или бегает поблизости. Она сидит очень серьезная и смиренная. Ангельское терпение, следует во всем моим указаниям. Никогда первая не попросит сделать перерыв, хотя, как я понимаю, не так-то просто высидеть долго в одной позе. Но она добровольно взвалила на себя это бремя и не жаловалась.

Только когда я сам устаю и прекращаю работать, она встает со своего места. В эти редкие минуты отдыха я слышу ее тихий голос — она то поет, то ласково шепчется с ребенком или играет с ним.

Но как только я делаю знак, что пора продолжать работу, она немедленно занимает свое место на стуле у алтаря, она точно знает, как нужно сидеть и строго соблюдает это положение.

Я начал вдруг растирать и смешивать краски совсем не так, как прежде. Должно быть, освещение здесь, у моря, побуждает меня к поискам нового. Мне удается сохранить чистый тон каждой краски, но, высыхая, они приобретают иные оттенки. Это придает картине хрупкость, подчеркивая тем самым ее возвышенный характер.

Но для передачи лица Мадонны я пользуюсь старым методом, который перенял у моего учителя. Сначала я наношу два слоя, смесь зеленой земли и свинцовых белил в темпере из клея и яйца. Потом подмешиваю бежевые краски, тут особенно важно быть осторожным — яйца непременно должны быть от городских кур. Желток их светлее желтка яиц деревенской курицы и потому лучше всего подходит для передачи цвета кожи молодого тела.

Я весь во власти Девы Марии. Я пишу ее образ на протяжении многих лет, снова и снова, но как ни стараюсь, я ее не знаю.

И не должен знать, вот какую простую истину обязан я постичь.

Все равно она становится более близка мне, особенно в эти последние дни. Она всегда рядом, когда я работаю.

Все думаю и думаю о моем учителе, Ченнино Ченнини. Я проработал у него пятнадцать лет. Он научил меня всему, что я умею. А он в свое время двенадцать лет провел в обучении у Аньоло Гадди, который работал в мастерской своего отца Таддео. А тот двадцать четыре года учился у гениальнейшего из гениальных, у великого Джотто. Во мне живет великая традиция. Но только теперь я могу ее достойно продолжить. С Божьей помощью.

Старейшины задумали посетить церковь в то время, когда я работаю. Я не посмел им отказать, но на душе стало неспокойно. Что им надо? Что они ищут? Почему не могут подождать, пока я не закончу картину?

Что-то кроется за замкнутым выражением их лиц. Когда мы идем в церковь или из церкви и встречаем кого-то из Старейшин, они немедленно отворачиваются, вместо того чтобы приветствовать нас. И это те самые люди, что просили меня написать картину и были со мной так обходительны и любезны!

Сегодня приходили Старейшины. Они смотрели только на Марию. Так я называю ее про себя. Неспокойно мне. Именно теперь не хочется, чтобы мне мешали.

Если они чем-то недовольны, пусть скажут прямо.

Вчера вечером я зашел в тратторию, хотел вином приглушить нахлынувшую внезапно тревогу. Посетителей, к счастью, было немного. Пожилой мужчина, городской рассказчик, подсел ко мне за столик. Поначалу я был с ним весьма сдержан, хотел побольше узнать о нем самом, но потом разговорился.

Нельзя сказать, чтоб мужчина был совсем стар, пусть даже его длинные волосы и борода седы. Глаза под высоким лбом — еще очень живые и любопытствующие. Прямой нос, небольшой рот. Там, где нет бороды, на лице видны морщины, следы прожитых лет.

Он — коренастый, невысокого роста, одет в простую черную одежду. Еще осталась горделивая мужская осанка, и я вижу, что вино он пьет с удовольствием. Он сказал мне, что траттория была ему домом в течение десяти лет.

Он был весьма обходителен, и я решился пойти на откровенный разговор. Пил я больше обычного. Потому и разговорчив был не в меру. А он не прерывал меня.

Само собой разумеется, я разом выплеснул все мои горести. Особенно о посещении церкви Старейшинами. И мне сразу стало легче. Он только улыбался моей запальчивости, будто знал многое, но не хотел говорить.

Я сейчас по памяти записываю наш разговор, но, помнится, что он почти ничего не сказал о себе. О своей прежней жизни он не обмолвился ни словом. И каждый раз, как только я начинал разговор о нем, он умело переводил его опять на меня. Единственное, что он поведал мне, касалось его побега из родных мест.

Хорошо, что есть с кем горем поделиться. Судя по всему, он не из тех, кто стал бы сплетничать.

В основном я говорил о Марии, земной Марии, сидящей у алтаря в сиянии света. Я пытался объяснить ему чудо, происшедшее со мной, втолковать, что Бог послал мне живую Мадонну, чтобы дать мне силы написать ее такой, какой она была — избранной и благословенной.

Я много говорил и о моей работе. О технике живописи, о том, как я готовлю поверхность картины способом, которому меня учили. Все годы, проведенные в ученичестве у старого мастера, я занимался подготовительными работами, в том числе для картин самого мастера. Это мое правило — как следует, тщательно готовить картину к писанию, от этого покой нисходит в душу.

Душевный покой седовласого рассказчика заметен, хотя он и утверждает, что не верует в Бога. В этом он напоминает мне моего учителя.

Я говорил о том, как легко сломать внутренний покой в человеке. Как я мучаюсь, ловя на себе взгляды любопытствующих горожан, и как Старейшины привели меня в состояние крайней тревоги своим неожиданным визитом.

Итак, он — городской рассказчик, у него постоянное место на базарной площади. Он приходит туда в одно и то же время, в четвертом часу после полудня. Садится в кружок слушателей и начинает рассказывать свои истории.

Мне кажется, он умный человек. Как-нибудь соберусь и схожу на площадь послушать его истории. А сегодня вечером опять пойду в тратторию. Мне необходимо выговориться.

Сегодня я принял важное для себя решение. Насчет картины. Задний план для Мадонны выписать в спокойном голубом тоне. Вероятно, на меня действует близость моря. Каждый день я вижу игру красок неба и земли, но когда солнце заходит, преобладают синие, голубые тона.

До сих пор для заполнения заднего плана в моих картинах я пользовался охрой. Так меня учили, и я считал это единственно верным.

Позже стало принято писать Богоматерь на фоне природы.

Перспектива ландшафта может создать напряженность в картине.

Но голубое, я думаю, правильнее всего, оно подчеркивает чистоту.

Я также пользуюсь краской багдадский индиго, хорошо растираю ее с водой и одновременно подмешиваю туда немного свинцовых белил.

Вчера я не был в траттории. Заболела Мария. Когда мы вернулись домой вчера вечером, она сразу же легла. Я понял — что-то неладно, когда услышал непрерывный плач ребенка.

За весь день она не сказала мне ни слова, не пожаловалась, но я заметил, что она была не такая, как всегда. Изменилась после того, как Старейшины побывали в церкви с визитом.

Она лежала в постели в одежде и будто бы в забытьи. Плачущего ребенка она крепко прижимала к себе.

Я тотчас же занялся моей Марией. Раздел ее, обтер водой тело. Ее лихорадило. Если не считать раннего детства, я впервые сейчас касался тела другого человека. Ее тело было так же совершенно, как и ее лицо. Я и раньше видел обнаженных женщин, так как мой учитель пользовался живыми моделями, но сам я никогда не касался женщины.

Я осторожно уложил ее на кровать и устроил поудобнее.

Потом я занялся ребенком. Чувство радости пронзило меня, как только я прикоснулся к нему. Малыш, к счастью, не был болен, температура нормальная, и я ощущал под рукой биение его маленького сердечка.

Когда я укладывал ребенка возле нее, заметил, что она молча, одними глазами как бы благодарила меня.

Если бы в церкви не было так холодно, я просил бы ее держать малыша нагим в ее материнских руках.

Я послал за женщиной, которая нам помогала, чтобы она присмотрела за Марией и ребенком.

Мадонна

Если бы он мне сказал об этом, я, может, и помог бы ему, подготовил бы к неизбежному. У меня было предчувствие грядущей беды. Я знал людей города, и в последние дни ощущал, что надвигается нечто жуткое и зловещее.

Но я не знал его. Один-единственный вечер мы провели вместе, пили вино, говорили обо всем, но не касались главного. Я не знал о его новой растущей вере в Бога, точно так же, как он не знал о своей любви.

О своей любви говорил он в тот вечер нашей встречи. Говорил не останавливаясь, так застенчиво и так трогательно.

Хотя, как сказать? Не знаю, поступил бы я как-то иначе, если бы знал его лучше? Что мог я сделать?

Сам я в Бога не верю, не верил с раннего детства.

О Деве Марии я тоже как-то особенно не задумывался. Не думал о непорочном зачатии и разрешении от бремени, как о некоем чуде. Но это было все до того, как я увидел его законченную картину. Я и сейчас еще пребываю в состоянии полной растерянности.

Никогда прежде я не мог бы и помыслить, чтобы оказаться зависимым от чьей-то Воли или чьей-то всеобъемлющей Милости. Мне ближе идея существования нескольких богов, каждый правит в своей области. Так легче объяснить игру случая в человеческой жизни. Особенно если представить себе, что отдельные боги по злобности не уступают людям. Так я думаю.

К тому же, всегда трудно изменить, что уже случилось. Я отрекся от всего, что зовется любовью между мужчиной и женщиной. Это причинило мне одну только боль, я страдал, я страдаю все эти одинокие годы жизни здесь. Я не понимал ее, эту любовь. Все не так просто, как я думал когда-то и не так однозначно, как я того требовал.

Или, может быть, любовь проще, и нужно принимать ее, а не пытаться понять. В последнее время я часто размышлял над этим.

Но теперь я не отрицаю Бога, и это он, художник, перевернул все мои прежние представления. Я неотступно думаю и думаю о нем, завидую ему.

Раньше я бы не посмел такое и произнести, уж не говоря о том, чтобы записать на бумаге. Но теперь, когда все встало на свои места и я обрел Бога, у меня нет страха.

Мог ли я подготовить его? Если бы уже тогда рассказал ему историю о бедной девушке, которую я недавно слышал здесь, в траттории!

Нет, не думаю, что я смог бы ему помочь. Знаю только, что мне мучительно хотелось, чтобы в тот вечер мы встретились бы в траттории. В тот вечер, когда случилось непоправимое, 22-го марта, согласно его записи.

Они приходили сюда, посланцы от Старейшин. Предводитель Совета, ростовщик, был в их числе. Он первым начал говорить и заявил мне, что модель, которую я привез в город, блудница в городке по ту сторону гор.

Они вели себя чрезвычайно вежливо, но дали ясно понять, что Совет Старейшин не позволит, чтобы женщина такого рода занятий присутствовала в качестве модели в их церкви.

Будто я сделал это намеренно.

Вечером он появился в траттории и пил много вина, явно больше, чем следовало. Сомнения и отчаяние раздирали его. Он хотел и не хотел говорить о случившемся.

Он был очень высок ростом, худощав, с юным и ранимым лицом. В глазах его чувствовалась некая сила. Глубоко посаженные глаза под гладким лбом. Лицо искажено болью. Так я разволновался, когда он заплакал. Слезы текли по щекам, плечи сотрясались от рыданий.

В тот день он чувствовал себя преданным и Богом, и людьми. Итак, можно ли считать это наказанием? Или это не наказание, а всего лишь случайность, из тех, что не так редки в жизни?

Я дал ему вволю выплакаться и все подливал ему вина в бокал. Что я еще мог сделать?

Рассказать ему всю правду, как она есть? Рассказать, что Старейшины сразу, разумеется, узнали эту женщину, как только они прибыли в город? Что они тянули с разоблачением вовсе не из жалости к женщине, а чтобы скрыть свои грешки?

Сказать ему о том, в чем он не хотел признаться себе самому: что он любит свою Марию? Мне казалось, что время для этого еще не пришло.

Я подливал ему вина.

Я знаю, почему я так поступил. Чтобы пощадить самого себя. Я не хотел еще раз, снова прикоснуться к тому, что зовется Богом и любовью. Я просто боялся.

Я знаю, о чем я думал: когда все уляжется и страсти поутихнут, я смогу сочинить свою историю о художнике и его Марии.

Только так я смогу внести свою лепту в эту историю: рассказчику нужна дистанция.

Я был пьян вчера, не помню, как дошел домой.

Теперь вспомнил все, они были здесь вчера и сообщили мне, что моя Мария, которую я звал «мое чудо», блудница.

Она, которую я считал даром Божьим, ниспосланным мне, которая была для меня предвестницей моего художнического гения.

Все оказалось пустой мечтой посредственного художника.

Если кто и одурачил меня чистотой ее лица, так это был сам дьявол.

Я крепко запомнил слова учителя:

«Живописец творит силою своих способностей, нет у тебя таланта, так и Бог тебе не в помощь».

Нет на свете ни Бога, ни черта.

Я — не художник.

Мария — грешница. Сил нет пойти в церковь и посмотреть правде в глаза. Грешница, изображенная посредственным художником.

Нет, ноги моей в церкви больше не будет.

Я встретил вчера в траттории городского рассказчика. Есть ли у него на то право так называть себя? Он не рассказывает, а бормочет что-то, и все подливает мне вина. Какая ему от меня радость?

Целый день вчера я не вставал. Лежал и дремал. Все случившееся представилось в каких-то кошмарных образах. Я не спал, однако такая жуть все же привиделись, что от ужаса шевельнуться боялся.

Ночью в наш дом бросали камни. Все окна, выходящие на улицу, остались без стекол. Я слышал разгоряченные крики озверевшей толпы. Той самой толпы, что так ликовала, когда мы въезжали в город. Я не вышел к ним. К счастью, окна наших комнат выходят на другую сторону.

Когда вопли затихли, я услышал, что Мария плачет. А чего она ожидала? Я не зашел к ней.

Наступил день, но я не пошел в церковь. Был просто не в силах. Но после полудня вышел из дому и направился на базарную площадь. Люди, которые попадались мне навстречу, опускали глаза и спешили пройти мимо. Наверняка, те самые, что ночью бросали камни в наши окна.

Я отыскал его не сразу, того, кто называет себя рассказчиком. Он сидел на своем обычном месте в кругу слушателей. Полностью уверен, что он заметил меня, но не хотел показать виду. Я понял, это для меня он рассказывал историю о Марии.

Другую историю о Марии.

Легенду, как он сказал. Может, все же он говорил о моей Марии?

Я совершенно сбит с толку и сгораю от стыда.

_______________

Я тотчас же заприметил его, когда он в тот же день пришел на площадь. Лицо белее снега и страшное отчаяние во взоре. Он сел в наш круг, но вел себя неспокойно. Он то вставал, то вновь садился.

Я рассказывал для него легенду, которую довелось слышать в траттории всего несколько месяцев назад. Рассказывал для него. Какой-то торговец поведал ее мне. Торговец прибыл из города, что лежит по ту сторону гор.

Художник, казалось, слушал не очень внимательно, нервничал сильно, волновался. Но я ошибся. Он подробно записал мой рассказ, я нашел эту историю в его бумагах. Эту историю, как и другие, рассказанные мною, воспроизвел он в точности. Только в отдельных местах, как я уже упоминал, внес я поправки в его записи. Но его собственные комментарии к рассказам я оставил без изменения.

Легенда

Это запись первой истории, которую я услышал на базарной площади.

Некая молодая женщина допустила к себе чужеземца и разделила с ним ложе, потому что она верила — он послан ей Богом. У нее родился ребенок.

История разошлась сплетней по базарной площади и пробудила вначале веселое недоумение. Как девчонка оказалась такой доверчивой?

Рассказчик взглянул поверх столпившихся перед ним людей. В его глазах мелькнуло неодобрение.

Я вижу, вы тоже готовы посмеяться. Что ж, явное подтверждение тому, что вы считаете себя лучше ее. Но я могу вам сказать: у вас нет на то оснований.

В городе, где она жила, смех быстро переходил в насмешку. А от насмешки недалеко и до злобы. Не прогнали ли ее из города?

У девушки не было родителей. Когда она была совсем маленькой, как-то ранним утром нашли ее на крыльце траттории. Хозяева взяли малышку к себе, но матерью и отцом для нее не стали.

Едва она начала ходить, ей сразу нашли работу по дому. Она никогда не слышала похвалы, все только грубость и брань, если делала что не так. Спала она в крохотной чердачной каморке. Вставала спозаранку, а ложилась затемно. Работала не покладая рук.

Когда стала постарше, ей пришлось ходить на рынок за покупками. Каждый день она приносила в тратторию мясо, рыбу и свежие овощи. Девушка любила эти ежедневные походы на рынок. Потому что — пусть на короткое время — это была свобода, вдали от мрака тюрьмы. Но задерживаться дольше положенного она не смела. Прекрасно знала, что ждет ее в таком случае.

Строгие правила, однако, не уберегли. Именно на базарной площади повстречался ей юноша, который стал ее другом. Он увидел ее, когда она робко торговалась о цене на овощи. Ему понравилось то, что он увидел, и он заговорил с нею. Она не очень красива, думал он. Робка и неулыбчива. Но вот она улыбнулась, и эта улыбка согрела его. Он пошел за нею. Но она попросила его не следовать за нею дальше, увидят хозяева и нехорошо ей будет.

Прошло немало времени, прежде чем они повстречались вновь. Она ходила на базарную площадь каждый день, а он не так уж часто. Но вот как-то раз появился он нежданно-негаданно в траттории.

Она увидела его и замешкалась, медленно подошла к столику и вежливо приветствовала его. Он заказал еду, она подала. Пришли новые гости, и девушка только и успевала, что подавать. Юноша сидел и наблюдал, как она расторопно бегала меж столиками. Ему нравилось то, что он видел. Наконец, он встал, попрощался и ушел.

Но не навсегда. Уже на следующий день он снова явился и сидел за тем же столиком. С тех пор так и повелось: он приходил сюда каждый день, как только закончит свою работу. Он был в учении и ему предстояло стать подмастерьем.

Если гостей в траттории было немного, они перебрасывались словечком-другим, не более. Не было свиданий.

Потому хозяева оказались в недоумении, когда девушка известила их, что собирается за него замуж. Но не сейчас, а как только он получит звание подмастерья.

Девушка и сама едва могла объяснить, как это все приключилось. Один-единственный раз, когда в зале не было гостей, он задержал ее руку в своей и притянул к себе на скамейку. Она зарделась от радости, ведь впервые к ней прикасались с лаской.

Но прошел месяц, прежде чем он спросил ее, не пойдет ли она за него замуж. Спросил торопливо, почти не дыша, когда она подавала еду. Еще необычней был ее ответ. Кивок головой и — вся покрылась румянцем.

Хозяину и хозяйке новость, о которой поведала девушка, пришлась не по душе. Она была послушной и даровой помощницей, они не хотели ее терять. Но не хотелось и обидеть молодого человека. Постоянных гостей было не так уж много, а он ел и пил у них почти каждый день.

Они решили выждать, что время покажет. Юноше еще год быть в учении, а жизнь по-разному складывается.

Так оно и случилось. Как только появилась возможность отсрочить свадьбу девушки, хозяева не преминули ею воспользоваться.

Как-то под вечер появился в траттории новый гость. Откуда он пришел и куда путь держал, неизвестно. Чужеземец был высокого роста, властный на вид. Густая черная борода закрывала почти все лицо. Волосы длинные и ухоженные. Нос прямой и острый, но больше выделялись на лице глаза, такие необычные. Темные-претемные и со жгучим блеском.

Только он вошел, все сразу обратили на него внимание. В руке он держал широкополую шляпу с пером. Накидка небрежно через плечо переброшена, но с дерзкой уверенностью. Он с достоинством снял ее, повесил на гвоздь, затем приложил руку к груди, приветствуя таким образом всех присутствующих.

Девушка тоже заметила его и сразу почувствовала непонятное ей беспокойство. Она подумала о своем женихе, хотела, чтобы сейчас он был бы рядом. Но он был далеко. Вместе с учителем они строили дом в другом городе.

Чужеземец оказался веселым и разговорчивым. Он понравился гостям своим юмором и заразительным смехом. Не прошло и пяти минут, как все только его одного и слушали. Вечер проходил в дружелюбии и согласии.

Молодая девушка носилась между столиками, исполняя свою работу, но все подмечала. Гости стали любезнее обычного. Никто не грубил, если приходилось подождать. Никто не щипал ее, когда она наклонялась, чтобы вытереть со стола пролитое вино. Нет, все улыбались, а некоторые в знак благодарности даже бросали ей лишнюю монетку.

Его, чужака, должна я благодарить, думала девушка. Это он принес с собой такое настроение.

Она также приметила, что чужеземец посматривает на нее, случайно их взгляды встретились, и он улыбнулся ей. Она покраснела и опустила глаза. Снова охватило смутное беспокойство.

Но вечер подходил к концу, гости допивали свое вино и, пошатываясь, разбредались восвояси. Наконец, в зале остался только чужеземец. Он позвал хозяина траттории и спросил, нельзя ли остановиться ненадолго в этом доме?

Хозяин ответил не сразу, решил поторговаться. Все комнаты, кажется, заняты, соображал он. Но звонкая монета решила дело. Хозяин вспомнил, что есть одна свободная комната на чердаке. Чужеземец поблагодарил его и спросил, можно ли еще посидеть, пока есть вино в бокале.

«Сидите, сколько хотите, — сказал хозяин, — только я иду спать, и жена моя тоже».

Он позвал девушку и велел ей прислуживать, на случай если гость чего пожелает.

Быть может, он слегка подмигнул чужаку, когда, уходя, желал ему доброй ночи. Кто знает.

Свечи почти догорели, и только на столике, за которым сидел чужеземец, светится фитилек. От легкого сквозняка пламя его беспокойно мечется по белым стенам. Мужчина молча склоняется над столом. Полусонная девушка сидит на скамье возле кухонной двери.

Но вот он зовет ее. Не грубым окриком, к которым она привыкла, а дружески. Она тотчас вскакивает и спешит к гостю.

Желает ли он еще вина, спрашивает она. Он отрицательно качает головой и движением руки предлагает ей сесть рядом. Она нерешительно садится на скамью напротив чужеземца.

Она сидит опустив голову, в полной растерянности. Она устала, однако чувствует себя взбудораженной. Еще несколько секунд проходит в молчании.

Но вот он начинает говорить, расспрашивает ее о том о сем. Хорошо ли ей живется в этом доме? Тяжела ли работа? Она отвечает тихо и неохотно, но чувствует его доброжелательность и вспоминается ей приветливость ушедшего вечера.

Однако отчего-то ее охватывает беспокойство. Она вся дрожит.

Подняв голову, она встречает пристальный взгляд черных глаз гостя. Девушка сама не понимает почему, против своей воли вдруг начинает говорить. О работе на износ, о пинках и кулаках. В первый раз в жизни она доверяется чужому человеку.

Он слушает ее внимательно, улыбается, иногда покачивает головой. Никому, никому она не рассказывала об этом, даже своему жениху.

Он как бы угадывает ход ее мысли: «У тебя есть друг?» Она кивает головой, краснеет и рассказывает: что он на пять лет старше ее, ремесленник; что он каждый день приходит в тратторию обедать, чтобы хоть немножко побыть с нею.

Теперь гость слушает ее и согласно кивает головой. Вдруг он поднимает руку и очень бережно и осторожно накрывает ладонью ее руку, лежащую на столе.

Она вздрагивает в испуге и убирает руку со стола. Он будто ничего не замечает.

«Поздно уже», — говорит она, но сразу же замолкает. Служанка не вправе указывать гостю на время.

«Да, — говорит он, — но мне надо тебе кое-что сказать».

Он внезапно встает и берется за кувшин.

«Где у вас вино?»

Она вскакивает со скамьи и хочет взять кувшин. Он отстраняет ее мягко, но решительно и подталкивает снова к скамье. Потом зажигает свечу и уходит. Когда он возвращается, она сидит, обхватив голову руками. Она тотчас же выпрямляется.

Он принес с собой еще один бокал, наполняет его до половины вином и подает ей. Она берет его, но сразу же ставит на стол. Он наполняет свой бокал и протягивает ей, предлагая выпить вместе. Она неохотно поднимает бокал, отпивает глоток, но вино ей не нравится, и она ставит бокал на стол.

Чужеземец молча осушает бокал за бокалом. Иногда встряхивает головой и снова сидит тихо, как бы о чем-то размышляя.

«Послушай, — говорит он, — у меня есть для тебя весть». Еще секунду он колеблется, потом продолжает говорить. Чувствуя, что его торжественные слова лишают ее последних сил, она опускает голову.

«Смотри на меня», — говорит он властным тоном. Она повинуется — снова этот цепкий взгляд, жгучие темные-претемные глаза впиваются в нее.

«Я послан тебе Богом. Ты — избранница Его, ты должна родить Ему сына, который пожертвует собой, дабы искупить грех человеческий. Дева должна выносить его, и ты удостоена этой чести. Я — Гавриил, архангел Божий. Его семя несу я тебе».

Он не спускает с нее глаз. Ее лихорадит. Тело бьет дрожь. Она в полном изнеможении. Когда чужеземец теперь берет ее руки в свои, она не отдергивает их. И не отворачивается, когда он гладит ее по волосам, потом по плечам, а потом все ниже и ниже. Она начинает тихонько всхлипывать.

Но вот он притягивает ее и бережно прижимает к себе. Обнимает ее.

Она не противится.

Но когда он слегка ее отпускает и хочет поцеловать, она отталкивает его и пятится. Его тяжелое дыхание, запах кислого вина отрезвляют ее.

Но теперь уже Гавриил не осторожничает. Он грубо хватает ее и встряхивает, что есть силы. И она обессиленно повисает у него на руках. А он гремит:

«Склонись пред волей Господней!»

Ни теплоты, ни дружелюбия в его голосе. Он отпускает руки, и она падает на пол.

«Иди к себе, — говорит он, — и будь готова».

Девушка, словно в трансе, встает. Шатаясь бредет она к лестнице, ведущей на чердак.

«Дверь не закрывай», — слышит она его голос, когда поднимается по лестнице, крепко держась за перила, чтобы не упасть.

Чужеземец возвращается к столику и с наслаждением допивает вино. Еще раз спускается в подвал, чтобы наполнить кувшин.

Потом берет свечу и, спотыкаясь, поднимается по лестнице на чердак. Девушка закрыла дверь, но дверь старая и рассохшаяся, одним ударом кулака он открывает ее.

Три дня провел Гавриил в траттории. И три ночи подряд навещал он девушку. Она не противилась и смиренно приняла в себя семя, дарованное ей самим Господом Богом.

Не от девушки стало известно о том, что приключилось с нею. Она работала, как всегда, ни на что не жалуясь.

Не молчали хозяин и его жена. Ведь Гавриил посвятил их в свои божественные деяния. Два последних вечера, прежде чем подняться к девушке, он подолгу сидел вместе с хозяевами за бокалом вина.

С радостью разнесли они повсюду эту историю, рассказав ее каждый по-своему. Она достигла базарной площади в тот самый день, когда чужеземец оставил город.

Люди не хотели верить, что девушка столь уж невинна. Не она ли сидела с ним по ночам, не она ли попивала с ним винцо? Два бокала поутру на столе сами за себя говорят.

Так и пошла гулять по белому свету байка о бесстыдной девице, приправленная, как это и было на самом деле, рассказом о некоем Гаврииле и его божественной миссии. Все отвечало традиционному толкованию подобных историй: молодая девушка поверила, что чужеземец послан был ей Богом.

Когда выяснилось, что девушка забеременела, пересуды вновь усилились. Дошла молва и до ее жениха, который находился в другом городе.

С отвращением выслушал он рассказ проезжего. И немедленно, вне себя от волнения, поспешил домой.

Но стоило ему переступить порог траттории и увидеть свою невесту и хозяина с хозяйкой, как он сразу же понял, что все это была страшная правда и что за беда приключилась с ним.

Он остолбенел на мгновение, а потом повернулся и — навеки исчез. Он был плотником, и она его больше не видела.

Девушка продолжала делать свою работу, а ребенок между тем рос у нее во чреве. Неуклюже двигалась она между столиками. Все насмешки сносила безропотно и молчаливо.

Когда подошло время рожать, она лежала одна-одинешенька наверху, в своей каморке.

Все сидящие в траттории прекрасно знали, что происходит. Но никто не поднялся, чтобы помочь. Она разрешилась от бремени в одиночестве.

Сначала молодая мать и ребенок оставались жить в траттории. Как и прежде, она работала на износ. Хозяин с хозяйкой заранее радовались тому, что скоро еще получат дармовую подмогу.

Молодую женщину опять стали посылать за покупками на базарную площадь. Только с нею теперь был ребенок. Люди не давали ей прохода. Насмешки сыпались с разных сторон, стоило ей только появиться на улице.

Хозяева траттории открестились от всего, пытаясь доказать свою непричастность. Что поделаешь, если девчонка оказалась такой грешницей?

Они даже пожаловались на нее в суд. Она, дескать, позорит их, порочит их репутацию. Если она с ребенком останется жить в траттории, на их дом падет дурная слава.

Они выгнали ее.

Вот так она оказалась с ребенком на руках одна на улице. Ни жилья, ни гроша в кармане. В отчаянии металась она по городу, ища убежища от насмешек.

И нашла его. Ведь человек никогда не бывает один, даже в самых горестных обстоятельствах. Вскоре объявился мужчина, который свое благополучие строил на женском несчастье.

Еще и солнце не закатилось, как молодая мать и ее ребенок получили маленькую комнатку в доме этого мужчины. Ей, бедняжке, сначала невдомек было, что ждет ее в будущем. Но раньше, чем ночь миновала, она узнала об этом. А поутру весь город болтал о том, что появилась новая блудница.

«Так мы и знали, — сказали ее прежние хозяева, — с самого начала она такая была».

С тех пор все затихло вокруг нее, даже когда она изредка пробегала по улицам. Такова была воля добропорядочных граждан города.

Когда рассказчик закончил свою историю о несчастной женщине, гробовая тишина повисла среди слушателей. Голос его звучал тихо, но все равно достаточно четко, чтобы расслышать каждое слово.

Я совсем потерялся, залился краской стыда. Не поспешил ли я осудить бедную женщину, когда узнал от других, что она грешница? Ничуть не сомневаясь и не колеблясь, я полагал, что вправе бросить первый камень.

Конечно, он рассказал эту историю для меня, чтобы я понял. Вчера вечером он не захотел ее рассказывать, потому что я был возбужден и зол и, кроме того, много выпил. Он отложил рассказ до сегодняшнего дня. И правильно сделал: я сидел здесь, еще не совсем трезвый и имел весьма жалкий вид.

Я чувствовал, как в душе моей растет сомнение в правильности моих действий, чувствовал раскаяние.

Господи, что только не приходило мне в голову, когда гнев обуял меня и я желал наказать женщину. Мысленно я избивал ее. И с наслаждением представлял себе, как она корчится под моими ударами.

Что я за человек?

Мы молчали, погруженные каждый в свои мысли. Но вот я набрался мужества и спросил едва слышно:

«А что думала молодая женщина? Она и вправду верила, что это был Гавриил, который пришел именно к ней, и что он был ей послан Богом?»

Рассказчик испытующе взглянул на меня, словно ожидал, что я задам этот вопрос. Но ответил все же не сразу:

«Я не знаю, — сказал он с расстановкой, — но вот что я думаю, и это мне кажется самым главным в нашей истории: если она поверила тогда, продолжает ли она верить сейчас? Верить, что избрана Богом? Верить, несмотря на пережитое унижение?»

Я понял его, и слабый луч надежды озарил меня.

Тут один из слушателей, молодой мужчина, вступил в разговор. Твердым голосом он заявил: «Я убежден, что она верит».

Во мне вспыхнула ревность. Какое он вообще имел право говорить о Марии?

Право это имел только я. Один я. Но червь сомнения грыз меня.

И тут снова заговорил рассказчик.

«Я еще не все сказал. Случившееся открыло людям глаза на другое. Они заметили, что молодая женщина была божественно красива. Но это не помогло ей в ее несчастье. Красивые грешницы пользуются особым спросом».

Кто-то позади меня хихикнул.

По дороге домой я все обдумал и решился поговорить с нею.

Однако я тяну время, сижу и в который раз обдумываю все обстоятельства. Я не говорил с нею после того, как узнал правду о ней. Она лежала больная в своей комнате, и я ни разу не заглянул к ней.

Я должен сказать ей о требовании Старейшин, о том, что ее прежняя жизнь известна и что она не может позировать для образа Пресвятой Девы.

Я собрался сказать, что не виню ее, но что она должна покинуть город.

Первое, что пришло мне в голову, когда я узнал правду о ней, это тотчас же выкинуть ее на улицу. Я рассвирепел, хотелось как можно больнее ранить эту женщину, которая нанесла мне страшный удар.

Она оскорбила меня. Я перестал уважать себя как художника. Я был ослеплен ее внешней красотой. Стал думать, что в основе моего призвания лежит вера. Она, эта женщина, явилась посредником этой веры и вдохновила меня писать чистый облик Богородицы.

В этой вере я на какой-то миг нашел подтверждение своего художнического таланта.

Теперь гнева нет. Я понимаю ее и не порицаю, я был для нее словно соломинка для утопающего. Я прощаю ее.

Но мне не забыть, что она оскорбила во мне художника. Я попрошу ее оставить мой дом.

_______________

Гордыни ему не занимать, высокомерие его мне теперь очевидно. Но только ли для него я рассказывал на следующий день историю о предсказателе погоды? Нет, я начал помаленьку заниматься собственным высокомерием, унаследованным от отца. Не думая больше о молодом и наивном художнике, я пустился в поиски собственного я.

Я видел, как внимательно он слушал эту мою историю и понял ее как обвинительный приговор. Молодой неискушенный в жизни человек. Мой рассказ тебе в помощь.

Высокомерие

Я записываю вторую историю, которую я услышал так же на базарной площади.

Некоего мужчину охватила страсть. Он принял ее за любовь. А поскольку хорошо управлять своими чувствами он не умел, вместо этого попытался управлять погодой. Но это оказалось не так просто, потому что погода, как и все в природе, следует своим неизменным законам, неподвластным человеку.

Человек этот был предсказателем погоды, он стоял на базарной площади вот уже много лет подряд и предсказывал погоду. Изо дня в день зычным голосом он выкрикивал прогнозы. Дело свое он знал. Он долго учился у своего отца, а тот в свою очередь обучался этому искусству у своего отца.

Отец учил сына умению всматриваться в природу и примечать ее сигналы. Постепенно он познавал те естественные связи, которые позволяли ему угадывать погоду. Лягушки квакают к дождю, а ласточки летают высоко к хорошей погоде. Таких признаков имелось немало, и юноша со временем знал их все наперечет. Собственные наблюдения принесли ему новые сведения, которыми он не замедлил воспользоваться.

В тот день, когда отец оставил службу, место его на базарной площади занял сын и, как и отец, громогласно стал возвещать прогноз погоды. Получалось это у него неплохо. Первая неделя, вторая неделя — все его предсказания сбывались. Он с гордостью отмечал, что авторитет растет, счастье улыбалось ему и уважать его стали горожане не меньше, чем его отца.

Ему нельзя было отказать в прилежании, и жители полюбили его.

Время шло. Никто не думал оспаривать его первенство, его право на постоянное место на базарной площади не подвергалось сомнению. Только однажды какой-то торговец попытался поставить свою давку на том самом углу, где стоял предсказатель погоды, и даже предложил в своей неслыханной дерзости писать предсказания погоды на дощечке, а дощечку вешать на стенку его лавки. Удобно и практично, считал он, не надо будет приходить в определенный час, чтобы послушать известие о погоде. Каждый прочитает, когда ему вздумается, если случится быть на площади.

Торговца палками прогнали из города. Жители хотели слышать голос своего любимца. И он продолжал вещать.

Но кто в силах длительно выдержать такое чрезмерное почитание? Возможно, ничего страшного в этом и не было бы, если бы предсказатель погоды спокойней относился к похвале, но он просто млел, когда ловил на себе восхищенные взгляды толпы. Да еще он начал вдруг благодарить Бога за то, что Он одарил его особым, не таким, как у всех остальных, прилежанием.

Точность его предсказаний от этого не страдала, нет, до этого дело не дошло. Правда, основательности постепенно поубавилось, но это восполнялось навыком и опытом. Ну и прилежание его оставалось при нем.

Но он неожиданно принялся манерничать. Заважничал. В голосе появились театральные нотки, он произносил теперь свои предсказания неестественным тоном. Стал говорить нараспев и преувеличенно замедленно, чтобы продлить свое пребывание перед публикой, чтобы подольше насладиться ее восхищением.

И походка у него изменилась. Он стал ходить важно, как индюк. А когда он поднимал руку, требуя внимания, делал это жеманно и с каждым днем жеманность эта усиливалась. Были, конечно, и заметившие эти комические стороны в его поведении, но говорить вслух об этом не решались, опасаясь гнева его почитателей.

Это сделала одна молоденькая девушка. Она стояла в толпе слушателей и чуть не захлебнулась от смеха, когда увидела ухищрения этого стареющего чванливого мужчины.

Отсюда все и началось. Предсказатель погоды услышал заразительный смех и тотчас определил, с какой стороны он раздался. Перед ним стояло прекраснейшее из всех прекрасных созданий, когда-либо виденных им на земле. Он был старше отца девушки, но вдруг влюбился в нее по уши, как влюбляются только в молодости.

Потрясенный, он запнулся на полуслове. Взгляд его остекленел. Он потерял нить рассказа и лишь спустя какое-то время, когда уже дело пахло скандалом, овладел собой. Собрав все свое мужество, он сосредоточился и завершил предсказание.

Девушка тем временем смешалась с толпой слушателей, но ее задорный смех слышался ему беспрестанно. Ее образ стоял у него перед глазами, и он денно и нощно молил Бога помочь ему отыскать ее. Но Бог ему не помогал, а девушка словно в воду канула.

Предсказателю погоды оставить бы свои безнадежные поиски, да и дело с концом. Вместо этого он поступил глупее не придумаешь. Он обратился в Совет Старейшин и просил посодействовать ему в его деле. Краснея, он сказал, что желал бы жениться. Старейшины отнеслись с полным пониманием к просьбе такого рода и изъявили готовность незамедлительно помочь ему. Один сразу предложил свою дочь, он охотно отдал бы ее в жены предсказателю погоды. Заполучить в зятья видного в городе человека показалось ему довольно удачным дельцем.

Другие Старейшины тоже имели дочерей на выданье, все они горели желанием немедленно оказать помощь.

У предсказателя погоды голова пошла кругом от таких предложений. Он несвязно лепетал, что, собственно говоря, уже определил свой выбор, что хотел бы взять в жены одну девушку, вот только имени ее не знает. Он описал ее внешность, описал ее красоту, которая поразила его в тот день на базарной площади города.

Старейшины многозначительно переглянулись, но раз помощь обещана — значит, помогут. Девушку следует разыскать во что бы то ни стало. Это было исполнено. Не прошло и двух дней, как ее нашли.

Старейшины вызвали отца девушки и сообщили ему радостную весть. Вне себя от гордости он понес эту весть домой и передал дочери. Но она, вместо того, чтобы возрадоваться, зарыдала. Она рыдала днем, она рыдала ночью. Ничем ее не отвлечь, ничем не успокоить. Но девушка от природы была весьма практична, и, поразмыслив несколько дней, она сообразила, как можно противостоять произволу мужской части города. Внешне она как бы покорилась своей судьбе.

Но только внешне. Про себя она поклялась отомстить, и не только предсказателю погоды, но и всему городу.

Когда подошло время свадьбы, она вела себя, как подобает невесте. Недрогнувшим голосом сказала свое «да» зардевшемуся жениху. Были, правда, среди гостей люди, которые уже тогда поговаривали, что предсказатель погоды получил не только невесту, но и кое-что впридачу. Сам же он ничего не замечал, заботился больше о том, чтобы придать лицу значительный горделивый вид, краснел и благодарил невесту с тем же пафосом, с каким он имел обыкновение возвещать о погоде.

До свадьбы предсказатель погоды жил скромной непритязательной жизнью. Жилище его было маленькое и неприметное. Настоящая развалюшка. Он сам себе готовил еду, раз в неделю приходила женщина и убирала в двух комнатушках. Теперь же все должно было стать иначе. Прежде чем приблизиться к своей красивой жене, он вынужден был дать ей обещание — купить соответствующий их положению дом. Влюбленный супруг незамедлительно согласился. Он собирался на следующий же после свадьбы день заняться поиском нового дома.

Предсказатель погоды, однако, не особенно заботился о том, что пообещал. На уме у него было одно — ее прекрасное тело. Он дал слово и получил ее в свое обладание. А потом, удовлетворенный, заснул счастливым сном праведника.

Утром следующего дня, пробудившись ото сна, он не нашел жену свою в постели. Но вожделение его было при нем, и он позвал ее.

Однако он не получил того, что страстно желал. Его попросили одеться и выйти к столу, который был уже накрыт к завтраку.

Здесь напомнили ему о ночном обещании, и еще солнце не успело закатиться, как он купил огромный роскошный дом.

Она пожелала его перестроить. Его перестроили. После этого они въехали в дом и зажили в нем.

Так и пошло у них в супружеской жизни. Прежде чем возлечь на супружеское ложе, он должен был обещать ей выполнить ее новое желание. Желаниям не было конца. И дом постепенно наполнялся — мебелью, слугами, а также лошадьми, чтобы впрягать новые экипажи.

Супруг потакал всем прихотям своей супруги. Обсуждать не приходилось. Желание его мучительно росло, и день казался ему целой вечностью.

Так прошел первый год их супружеской жизни. Ни единого разу не удалось предсказателю погоды взять жену свою просто так. Хочешь обладать — выполняй каприз.

Предсказатель погоды попал в ловушку. Точно ручная собачонка, он удовлетворял теперь малейшее пожелание супруги, которое она подчас не успевала даже досказать. Поэтому он не нашел ничего странного, когда она попросила выделить ей отдельную комнату в доме.

«Хочу проводить послеобеденное время с моими подружками наедине», — сказала она.

Ослепленный страстью супруг и в мыслях не держал ничего плохого. Он велел рабочим оборудовать отдельную комнату в доме рядом с их спальней. Мебель была доставлена в комнату по желанию жены, и он несказанно радовался, что исполнил ее каприз.

Однако, вскоре дело приняло иной оборот. Как только комната была готова, с наступлением вечера она вошла в эту комнату и заперлась на ключ. Ошеломленный, охваченный вожделением супруг оказался перед запертой дверью. Он шепотом уговаривал ее открыть ему, опасаясь, что слуги увидят его в таком жалком состоянии.

После он плакал и умолял ее выйти к нему. Но она была непреклонна, и ему в конце концов ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Эту ночь он провел в одиночестве.

На следующее утро жена встретила его с нежностью, ни словом не обмолвившись о ночных передрягах. Весь день он умасливал ее, ходил за ней по пятам и пытался подольститься.

«Что я могу для тебя сделать? — спрашивал он, — только скажи».

И вот что из этого вышло. Когда наступила ночь и подоспело время укладываться в постель, она сказала ему, что готова разделить с ним ложе, только если он выполнит ее просьбу.

«Говори», — сказал он.

«Для тебя это не составит труда, — сказала она. — Я желаю, чтобы завтра на базарной площади ты во всеуслышанье возвестил непогоду, шторм и дождь».

Предсказатель погоды не выдержал. Он изумленно уставился на нее. Неужели она и вправду этого хотела? Хотела, чтобы он стал всеобщим посмешищем?

«Моя профессия, возможно, древнейшая на свете, — сказал он, — она дается избранным, сам Бог говорит моими устами. Я не позволю шутить над Ним или над собой».

Она не ответила, только пожала плечами, давая понять, что собирается уединиться в своей комнате.

«Кроме того, сейчас просто невероятна резкая перемена погоды, — продолжал он. — Сейчас самый спокойный период года. Всегда солнечно».

«Как хочешь, — был ее ответ, — тогда мне остается только пожелать тебе покойной ночи».

Он снова пытался ее уговорить, а сам лихорадочно искал выход из положения. Но выход был один-единственный. И он сдался, мысль о ночном одиночестве приводила его в отчаяние.

Он сам себе не поверил, когда услышал свое обещание жене: да, завтра он пойдет на базарную площадь и предскажет непогоду.

Все же впервые за много лет супружеская ночь была ему не в сладость, а скорее в тягость, думы о завтрашнем дне терзали душу.

Наступил день, и он отправился на площадь, еле тащился, позабыв о своей жеманной походке. Он слабо передвигал ногами, понимая, что идет навстречу своей погибели. Все приметы говорили о том, что быть солнцу, теплу и ясной погоде. Народ страшно взволновался, когда он возвестил непогоду, может, потому и поверили, что говорил он обычным человеческим голосом, забыв о своих прежних выкрутасах.

Неужто это он всерьез? Он слышал ропот, который становился все громче и громче, и поспешил покинуть площадь. Посрамленный, он пробрался домой и средь белого дня забился в постель, спрятавшись под одеяло. Впервые за много лет он забыл о жене своей, когда опустился вечер.

Ночью разразился небывалый шторм. Вовсю хлестал дождь и свирепствовал ветер. Предсказатель погоды всматривался во тьму кромешную и не верил глазам своим. Чудеса, да и только! Вне себя от радости выскочил он в чем мать родила на улицу. Стоял под дождем в ночи, блаженствуя и ликуя.

Когда предсказатель погоды осознал, что его честь спасена, поначалу преисполнился он смиренной благодарности. Он пал на колени и возблагодарил Господа.

Дома он обнял свою жену, полный благодарности ей.

О смирении он вскоре позабыл.

Лишь только забрезжил рассвет, к нему гурьбой ввалились Старейшины, поздравляли и восхваляли его. Они принесли подарки. Многие выдающиеся городские мужи позже пришли с дарами и поздравлениями.

В тот день его путь на базарную площадь был подобен триумфальному шествию. Несмотря на шторм люди высыпали на улицу. Они радостно приветствовали его и бежали за ним вслед. Когда он прибыл к своему законному месту на площади, там уже собралась настоящая толпа.

Первым, как водится, взял слово предводитель Старейшин и предложил именовать отныне предсказателя погоды делателем погоды.

С восторгом встретила это предложение толпа:

«Делатель погоды, делатель погоды», — кричали все в один голос. Под такие возгласы возвратился он домой.

Дома его ожидала супруга. Она, как и другие, с поклоном назвала его делателем погоды.

Ночью делатель погоды видел во сне Бога.

«Среди людей ты самый близкий мне, — сказал Он, — через тебя я буду посылать мою волю. Жена твоя, не ведая этого, есть орудие моей воли».

Супружеская жизнь вошла в обычную колею. Он относился к работе с еще большим рвением. Быстро привык и к новому званию, и к новым почестям. Слава опьяняла его. Настолько опьяняла, что места сомнениям не оставалось.

Он грелся в лучах собственной славы и наслаждался своей красивой женой. Но кое-что оставалось по-старому: она отдавалась ему только тогда, когда исполнялись ее просьбы.

Так она поддерживала в нем постоянный огонь желания. Привычное и легкодоступное, как известно, быстро приедается. Кроме того, он был богат и ему не составляло большого труда удовлетворять все ее просьбы. Дары текли к нему со всех сторон, от знакомых и незнакомых. Жизнь ему улыбалась, и он был счастлив.

Он жил вроде страуса с головой под крылом и не хотел думать о том, чем все может обернуться. Поэтому он испугался, когда жена в один прекрасный день снова попросила его вмешаться в предсказание погоды.

Сначала он ответил ей отказом, отказом еще более решительным, чем в первый раз. Целых три ночи он спал в одиночестве, но потом все же согласился уступить. Он просил ее сказать, что же ей надо.

Он вздохнул с облегчением, когда она сказала, что не будет вмешиваться в его ежедневные предсказания. Но потом — как удар ножом — она пожелала, чтобы он предсказал погоду на целую неделю и дальше, так сказать, сделал долгосрочный прогноз. Он воспротивился. Ни он, да и никто другой не в состоянии делать такие предсказания.

Но по-настоящему он испугался, когда услышал, как жена вещала:

«Бог пошлет на землю потоп. С третьего дня предстоящей недели польют дожди, днем и ночью, и так целых девяносто дней. Тот спасется, кто послушается во всем делателя погоды и последует его совету».

Еще одну ночь пришлось ему провести в одиночестве. Потом он прекратил сопротивление. Мелькнула мысль, а вдруг, как тогда, свершится еще одно чудо.

В полдень на базарной площади он возвестил погоду на всю предстоящую неделю и после.

На этот раз все не на шутку встревожились. Толпились в панике на углу, где стоял делатель погоды, и взывали о помощи.

Но он вспомнил слова жены и повторил их толпе:

«Соберите ваш скарб и идите к горе».

Он указал на горные хребты позади себя.

«Только ради меня Бог помилует тех, кто уйдет к горным вершинам». — Снова он повторил слова, которые сказала ему жена.

Но теперь к этим словам примешивалась еще и властность, которая владела им. Он вспомнил о своем контакте с Богом и вспомнил, что жена его — орудие Божие. Его прямо-таки распирало от собственной значительности и он кричал изо всей мочи:

«Не страшитесь! Я с вами! Я поведу вас туда, где вы будете в безопасности».

Ликующие возгласы прозвучали в ответ. Это было торжество его Власти.

Рано утром второго дня недели собрал он своих слуг и попросил спрятать в надежное место все его богатства. Но жена остановила его.

«Давай не будем думать о нас и о нашем в эти роковые минуты, — сказала она, — мы оставим свое добро здесь».

Когда он вопрошающе взглянул на нее, она торопливо добавила:

«Иди на площадь, исполни свой долг. Веди народ в надежное место. Я соберу все и присоединюсь к вам».

На площади его ожидала обезумевшая толпа. Ей нужен был вождь. И он чувствовал себя вождем, когда давал указания. Народ слепо повиновался каждому мановению его руки. Скоро помощники, которых он сам назначил, объявили, что все готово к походу.

Необычная процессия тронулась в путь. На плечах и на спинах — котомки и узлы с имуществом. Те, у кого были маленькие дети, жаловались, что им пришлось оставить свое имущество. Пожилых людей почти не видно было, большинство осталось в городе, их бросили на произвол судьбы.

«Что же мы наделали», — роптали многие, утешая себя, однако тем, что так поступали всегда. Старики никогда не принимались в расчет во времена стихийных бедствий.

В течение нескольких часов можно было наблюдать из города, как странная процессия, растянувшаяся редкой цепочкой по тропе, поднималась в горы. Из города смотрели на эту процессию в основном старики, больные и те немногие, кто не верил в пророчества делателя погоды. Среди них была и его беременная жена.

Но прежде чем ночь опустилась на землю, процессия скрылась из виду. Люди достигли плато. Они группками рассеялись по плато, залечивали свои израненные ноги, разводили огонь.

Делатель погоды не знал ни минуты отдыха. Он переходил от одной группы к другой, подбадривал людей, давал им советы. Он приказал собрать вместе съестные припасы. Ведь предстояло выдержать целых девяносто дней, и еду придется распределять небольшими порциями. Теперь только выяснилось, что многие захватили с собой ценности, а о провизии забыли.

Занимаясь этим, он искал свою жену. Подозревая, что она от него прячется, он страшно злился. И зачем он потакал ее капризам? Все будет иначе, говорил он сам себе, вот только покончим с этим потопом. Но тут его пронзила страшная мысль: а что, если она не пришла?

Но он тотчас отогнал неприятную мысль и продолжал заниматься людьми. Он утешал их, успокаивал. Они видели в нем пророка.

Когда люди поутихли, он обратился к Богу с мольбой. Он умолял ниспослать потоп на город и на людей. Они в самом деле этого заслужили. Потом он лег спать, но не сомкнул глаз в эту ночь.

Рано утром взошло солнце, небо оставалось чистым и синим. Но в нем не было сомнения. Кара Божия неизбежна. Он выберет только подходящий момент.

На вот миновала и вторая ночь, снова солнце взошло, и было снова тепло, и легкий бриз давал приятную свежесть. Народ заволновался. Спустя еще день стайка молодых парней забросала бы пророка камнями, если бы не защита добропорядочных граждан.

На третью ночь, еще до восхода солнца, пророк неожиданно исчез. Под покровом тьмы делатель погоды начал спускаться с горы. Поутру его фигура была еще видна, но никто не стал бросать камни ему вслед. Они все равно не достали бы, пророк был уже далеко. Делатель погоды благополучно спустился с горы. Но в город он не вернулся, и с тех пор никто его больше не видел.

Но многие горели желанием с ним повстречаться, многие из тех, кому пришлось сползать с гор и пробираться обратно в город.

Долгое время после этого возвращения редко какой мужчина появлялся на базарной площади, за покупками в основном приходили женщины. Но вскоре все было забыто и пошло по-прежнему. Жизнь потекла своим чередом, а в головах людей копошились новые высокомерные мысли.

Рассказчик раскусил меня. Мою гордыню заметили все. Только я ее не видел.

Я был готов простить ее! Но почему — простить? Имел ли я право прощать?

Это я должен просить у нее прощения. Я оскорбил Бога. Не смог обуздать гордыню. Высокомерие свое проявил, видите ли оскорбился как художник. Моя спесь теперь кажется мне отвратительной.

Это они должны прощать меня, Бог и Мария.

К счастью, вчера я не говорил с нею, не сказал о том, что думал. Я собирался просить ее покинуть дом. Но теперь мы покинем город вместе. Я не хочу принуждать Старейшин покупать картину, если они этого не желают. Я закончу ее в другом месте, далеко-далеко отсюда, чтобы освободить Марию от груза ее несчастного прошлого. Я буду заботиться о ней и ребенке.

Все будет по-другому.

Но опять все пошло не так, как было задумано. На сей раз беда оказалась непоправима, и снова в этом была моя вина. Сидя за своими записками, я вдруг почувствовал жар и озноб.

Я не в силах был идти к ней, прилег на свое ложе в забытьи и не знал, где я и что я. Так я пролежал почти целый день, отдельные звуки с улицы короткими взрывами отзывались в голове. В комнате было темно, сознание возвращалось ко мне урывками.

Только на следующий день я почувствовал присутствие женщины. Ее материнские руки умывали меня, с нежностью гладили пылающий лоб. Когда мои глаза начали что-то различать, я увидел, что это была Мария, и чудное волнение охватило все мое ослабевшее тело.

Долго она прятала свое лицо от меня, но я пристально смотрел на нее и понял, что она знала все. Теперь мне стала понятна та горечь в ее лице, что поразила меня при первой встрече. Снова я был сражен ее красотой, той чистотой, что ореолом светилась вокруг нее.

На мгновение пронзила мысль:

Так же выглядит и Святая Мадонна. В ушах будто слышался голос рассказчика:

«Продолжает ли она верить, что избрана Богом?»

Теперь я знал ответ. Да, она верила, потому что сам Бог повелел моим устам сказать ей это. Верила с того самого момента, когда я остановил ее на улице и сказал ей эти слова. Да, она верила.

Когда я снова заглянул ей в глаза, знания в них больше не было, была одна безграничная грусть и печаль. Ведь я обманул ее.

Все будет не так, Мария.

И я впал в забытье.

Было уже за полночь, когда она пришла ко мне. Она легла подле меня, и, когда я обнял ее нагое тело, я понял, что хотел этого с самого начала, как только увидел ее.

Ярость, скопившаяся во мне, исчезла. Она была со мной, ее тепло и нежность обволокли меня.

Свободный от сжигавшего меня последнее время беспокойства, лежал я и чувствовал, как ее ласки вызывают во мне ответное желание. Желание брать, желание самому быть добрым и давать, ласкать бесконечно это теплое тело, ощущать близость другого человека и чувствовать, как в нем пульсирует кровь, желание слиться воедино и не разлучаться никогда, никогда.

Я любил. Я впервые понял, что это такое. Она была чиста в своей любви. Исчезли стыд и позор, о которых я думал раньше. Я любил Марию.

Сегодня я проснулся бодрым и здоровым. Я знал, что силы возвратились ко мне, не только физические, но и творческие.

Марии не было возле меня, но я все равно чувствовал ее близость.

Я пошел к ней в комнату. Там ее тоже не было. Не было и ребенка и тех немногих вещей, что были с ней.

Она покинула дом.

Она покинула меня именно теперь, когда я ее обрел.

В своем слепом эгоизме, думая только о себе, я разрушил свое собственное счастье.

В своем высокомерии. Тысячу раз прав рассказчик.

Я увидел его вечером, когда он пришел в тратторию. В нем были и ад, и рай, что-то случилось с ним с тех пор, как я видел его в последний раз на базарной площади.

Я стал его поверенным после того, как рассказал вторую историю свою, ему нужен был кто-то, чтобы исповедаться. Женщина, которая была при нем, ушла от него. Именно в тот момент, когда он разобрался в своих чувствах к ней, она исчезла бесследно. Вероятно, она вообще ушла из города, потому что он искал ее, по его словам, всюду. Весь день, с раннего утра, обнаружив ее отсутствие, рыскал он по городу, надеясь найти ее.

Я объяснил ему, что, может быть, это к лучшему. Если правда о том, что она блудница, разнеслась бы по городу, не миновать беде. Да еще какой! На женщину, которую боготворили и которая обманула их ожидания, посыпались бы не только проклятия. Ее жизнь была бы в опасности.

Немногие упрекали бы его, художника, ведь он тоже был в числе обманутых, одураченных, был в числе тех, кто верил, что красивая женщина была бесценной моделью для изображения Богоматери.

Никто также не сказал бы худого слова о Старейшинах, даже если они, разоблачая женщину, таким образом разоблачили бы свое собственное бесстыдство.

В этот вечер он много пил. Вино и на сей раз помогло молодому художнику. Поначалу он все порывался пойти и искать дальше.

Потом он немного успокоился. В первый раз в своей жизни он встретился с любовью и по своей глупости потерял ее. Снова и снова он говорил о Марии и о своей тоске по ней. Вновь и вновь о сомнениях, терзавших его душу. Что только она могла подумать о нем?

Она, разумеется, думала, что он, как и все, видит в ней только грешницу и что такой он счел ее, когда она пришла к нему ночью.

Я пояснил ему, что это не так, что она знала о его чувствах. Да, что она знала о его любви задолго до того, как он сам признался себе в этом, и что она пришла, совсем не думая о том, что узнала.

Но он не верил мне.

Я должен найти другие слова. Когда через день после нашей встречи я отправился на базарную площадь, у меня было намерение рассказать о внутренней сущности любви, рассказать историю о том, какое чудо может произойти, если не ограничивать себя предвзятостью.

Я рассказал о том, что однажды произошло на базарной площади в моем родном городке. Эта история бессмертна, история о том, как двое встретились и полюбили друг друга с первого взгляда. История о настоящей любви.

Но я не сказал о том, насколько близко я теперь подошел к самому себе, что эта история была в действительности моей собственной встречей с любовью. Никогда прежде я не рассказывал ничего подобного.

Я надеялся, что он поймет, что случилось чудо, когда они сблизились, он и Мария.

Я знаю, что такое боль. Я не сказал ему, что чудо любви — это мгновение. В нем нет никакой гарантии на будущее.

Когда я отворил дверь в ее комнату и увидел, что она пуста, в голове моей засела только одна мысль: я должен найти мою Марию. Я выскочил из дома и побежал по улицам. Но все напрасно. Один раз даже показалось, что она идет мне навстречу. Окрыленный, я бросился было к ней, но остановился разочарованный — незнакомая мне женщина не имела никакого сходства с Марией.

Я продолжал свои поиски. Снова и снова ходил я по тем же улицам.

Во мне жила надежда, во мне жило разочарование.

Мария бесследно исчезла, по всей видимости, она навсегда покинула город. Моей первой мыслью было последовать за нею, искать в других городах, но я понятия не имел, куда она могла поехать.

Может, она присоединилась к бродячим торговцам. А, может, уплыла на корабле, который вчера оставил городскую гавань.

Как я мог отпустить ее в тот момент, когда я ее обрел? Моя самовлюбленность погубила меня, сделала меня слепым.

Он назвал это высокомерием.

Вчера вечером я искал утешения в вине и в обществе рассказчика. Я поведал ему свою муку:

Думает ли Мария, что я видел в ней грешницу, когда она пришла ко мне в последнюю ночь?

Сказал ли я ей, что я чувствовал:

Что она в моих глазах чиста и Божья избранница?

Я не знаю, что она думала.

Он пытался утешить меня. Не помогло. Тогда он просил меня прийти завтра на базарную площадь и послушать его новую историю.

Он хотел рассказать мне о чуде любви.

Я пошел туда сегодня и сел в круг его слушателей. Он сидел, скрестив ноги, внешне совершенно спокойный. Но это только внешне. Я видел, как внутри у него все бушевало. Я видел, как он изо всех сил старался не выдать себя, старался говорить в своей обычной манере, ровно и беспристрастно. Этот способ рассказывания прост по форме, без драматических элементов, но тем не менее увлекателен для слушателей.

Он рассказывал историю о чуде на базарной площади. Теперь я понял, что он пытался мне объяснить вчера вечером. Его рассказ откликается во мне, это легенда обо мне и Марии. История нашей любви.

Быть может, я никогда не найду мою Марию, но я знаю теперь, что я должен закончить картину, изображающую ее сидящей в церкви, написать так, чтобы ее никогда не забыли.

Я знаю, я могу это сделать, даже если ее нет со мной. Для меня — она здесь, я ясно вижу ее. Вот она сидит на своем месте, освещенная лучом света, падающего прямо на нее из высокого дугообразного окна. Ее лицо светится навстречу мне.

Старейшины не могут запретить мне писать ее. Вживе же они ее не увидят.

Чудо на базарной площади

Это третья история, услышанная мною на базарной площади.

Некая женщина влюбилась в одного мужчину, и страсть ее была так велика, что она обнажилась перед ним на базарной площади. Все это — чистая правда, произошло это в моем родном городе, я сам там был и видел все собственными глазами.

Она была совсем молоденькой, почти что девочка, но все же — женщина. В ее глазах сияла живая детская непосредственность и женская твердая уверенность. Она снимала с себя покровы, но на самом деле раскрывала свою душу, и это видели все собравшиеся на базарной площади.

Базарная площадь в моем городе ничем не отличается от таких же площадей в других городах. Женщины приходят сюда за покупками, а мужчины, чтобы встретиться с другими мужчинами. Здесь передаются из уст в уста городские новости, равно как и сплетни.

Три человека имеют на базарной площади свои постоянные места, каждому — по углу, никто иной не имеет права здесь располагаться.

На западе сидит рассказчик. Он появляется на площади каждый день в четвертом часу после полудня. Он приносит с собой коврик. Разворачивает его и садится, скрестив ноги. Он рассказывает свои истории, связуя день сегодняшний с тем, что случилось в прошлом.

На восточной стороне — место того, кто предсказывает погоду. Предсказатель погоды не сидит, он всегда стоит. Он приходит на площадь, когда солнце находится в зените. Он становится в своем уголке и выкрикивает свое предсказание. Исполнив свой долг, он покидает площадь и появляется здесь снова на следующей день.

Предсказатель погоды, как и рассказчик, пользуется большим уважением в городе.

Однако более других уважают мудреца. Он также располагается сидя на коврике, его уголок — в северной части базара. Он недвижно сидит на своем коврике и тогда, когда солнце начинает только всходить, и тогда, когда солнце начинает заходить, медленно погружаясь в море.

К мудрецу идут все, кому нужен совет. К нему идут больные, соседи, начавшие вдруг враждовать. К нему поспешает отец, который хочет выгодно выдать свою дочь замуж, или тот, кто спрятал кошелек с деньгами и забыл куда. Здесь каждый получает совет и помощь.

Никто не знает, сколько лет мудрецу. Волосы и борода у него длинные, а одеяние порядком изношено. Он так давно сидит на своем посту, что только самые старейшие из старейших помнят, когда он пришел в город. Но никто не знает, откуда он явился, здесь у него нет родственников. Живет он в сарае за городской чертой.

Молодая женщина хорошо знала базарную площадь. Сколько она себя помнила, она всегда сопровождала сюда свою мать. Когда она была малюткой, ее приносили на руках, а когда сама стала ходить, шла, крепко держась за материнскую руку.

Ее родители были люди богатые. Семья жила в большом роскошном доме с прислугой. Но мать ее все равно сама ходила на базарную площадь, чтобы всегда иметь дома свежие овощи и фрукты.

Она была младшей дочерью. Родители любили ее больше всего на свете. Они утешали ее, если она плакала, и смеялись вместе с ней, если она смеялась. После, когда случилось небывалое, многие упрекали их в таком воспитании: «Избаловали они ее совсем. Дочь нужно воспитывать в послушании и повиновении. Эти добродетели должны украшать ее до того дня, пока отец не выберет ей мужа. А они вместо этого забили ей голову разными причудами».

Может быть, люди и правы. Если бы у родителей ее был еще и сын, вероятно, все было бы иначе. Тогда они бы лучше понимали, как следует воспитывать дочь и будущую супругу. Но так уж повелось, росла девушка в семье независимой и волевой.

И воля ее проявилась в тот день, когда она повстречалась с любовью.

Он зашел на базарную площадь в будний день. Как всегда, она была с матерью. Она стойла в сторонке, прислушивалась к разговорам взрослых. Солнце ярко светило. И тут она увидела его.

Красив он был необыкновенно, молод, не намного старше ее. Одежда, осанка и манеры говорили о состоятельности и хорошем воспитании.

Идя навстречу друг другу, они встретились глазами. Ее словно молнией поразило. В смущении потупила она глаза, а когда вскинула их, его уже не было. Он прошел мимо, не обратив на нее внимания, оживленно беседуя с другом. Молчаливая и опечаленная вернулась она домой в сопровождении своей матушки.

С того самого дня она только думала о нем, искала его повсюду. Как обычно, приходила она с матушкой на базарную площадь, оставляла ее одну торговаться у прилавка, а сама пускалась на поиски. Прошло немало дней, но снова и снова она возвращалась домой ни с чем. Она уже и не знала, существовал ли он вообще или просто-напросто приснился.

А сны она видела часто.

В снах он являлся ей сказочным принцем. Она видит его, он еще далеко-далеко от нее. Широким медленным шагом движется он к ней, а волосы его, длинные и темные, развеваются на ветру. Он улыбается и протягивает к ней руки. Он что-то кричит ей, но она не может разобрать слов. А потом он исчезает, так и не приблизившись к ней, и она остается стоять в одиночестве.

Наконец пришел день, когда она нашла его.

Он сидел в кругу слушателей рассказчика. Она подсела к ним, повернув голову так, чтобы видеть его. Она ласкала глазами его лицо, пыталась запомнить каждую черточку. Долго она так сидела, тая от блаженства, но вот он обернулся и гневно посмотрел на нее. Она мешала ему слушать. Он угрюмо отвернулся, чтобы она не могла видеть его лицо.

В тот же вечер она заболела, ее лихорадило и знобило. Она не противилась буйству болезни. Не различала дня и ночи, не узнавала своих родителей.

Прошло несколько недель, прежде чем жар спал. Часами просиживала она теперь в кресле перед окном. Но в один прекрасный день жизнь снова пробудилась в ней. Родители были вне себя от счастья, когда они снова услышали смех своей дочери.

Девушка приняла решение не просто жить дальше, но сделать свою жизнь более осмысленной, и вот опять она отправилась со своей матушкой на базарную площадь.

Придя туда, она поспешила к тому углу, где восседал мудрец. Он сидел один, полузакрыв глаза. Несколько секунд она колебалась, но потом решительно подошла и села перед ним на коврике. Она поступила точно так, как поступали все те, кто искал совета у мудреца. Она знала также, что когда так делали, то другие держались на известном расстоянии. Как вопросы, так и ответы должны были оставаться тайной двоих.

Старец долго сидел с закрытыми глазами. Ей даже подумалось, что он спит. Но вот он открыл глаза и увидел ее.

«Дитя мое, — сказал он, — что привело тебя ко мне?»

Она покраснела и опустила голову, потом собравшись с мужеством посмотрела ему прямо в глаза. Тихим голосом она поведала мудрецу о своей любви к молодому человеку.

«Что мне делать?»

Старец помолчал, он раздумывал.

Ответ его потом, после случившегося, обсуждался всеми на площади. Что же он за мудрец, разве он не должен был советовать девице отправиться в отцовский дом и ждать, пока ей не подыщут подходящего жениха. Мудрец не сделал этого, он заглянул в будущее и знал, что она должна делать.

Он улыбнулся, прежде чем ответить девушке:

«Покажись ему вся, он должен видеть тебя».

Сказал и замолчал, и девушка поняла, что больше ей нечего делать на коврике мудреца.

На следующий день она снова пошла на базарную площадь. Только теперь уже хорошо подготовившись: она встает рано утром, тщательно моется, осушает тело, умащивая его мазями. Затем перебрала все платья, не спеша оделась.

Матушка с удивлением наблюдает за ее приготовлениями.

Но вот они вместе идут по улице в направлении к базарной площади. Матушка, как всегда, занимается покупками, а молодая девушка между тем исчезает. Она ищет молодого человека и находит его в толпе друзей.

Не мешкая подходит она прямо к нему и принуждает его смотреть ей прямо в глаза. Она видит его удивление и предчувствует вновь его гнев. Мгновение она колеблется, взгляд даже отводит. Но только на секунду, и вот она уже смотрит прямо перед собой и даже немного сердито.

А затем происходит то, о чем рассказывают и поныне, снова и снова.

Застенчивыми, однако уверенными движениями она раздевается и бросает одежды свои на землю. Она медленно раздевается донага перед мужчиной, который в изумлении смотрит на нее.

Это ее раздевание перед публикой было так трогательно, движения продуманные, но не привычно-заученные, неспешные, но решительные.

И тут поднимается негодование. Как пламя, оно разносится по площади, и вот уже вся масса народа толпится и давится вокруг этих двоих, окружает их кольцом.

Мать девушки тоже здесь, среди толпы, она заламывает руки и кричит в отчаянии. Рыдая бежит она прочь, проклиная себя, свой род и дочь свою.

Возбуждение в толпе нарастает, слышатся ропот и грозные выкрики.

Но молодая девушка и молодой мужчина не замечают никого и ничего, время остановило свой бег для них, ровно настолько, чтобы дать свершиться чуду. Одну, всего одну секунду стоят они один на один на этой переполненной людьми площади. Все и вся не существует для них.

Она видит только его, а он видит только ее.

Его гнев и страх улетучиваются. Он видит перед собой обнаженную женщину. Он видит ее томление и знает, что это и его томление. Он принимает эту неожиданную любовь и исполняется беспредельной нежности.

Он падает перед ней на колени, потом поднимается, закутывает ее в свой плащ, подбирает с земли ее одежды, обнимает и ведет сквозь толпу.

Люди расступаются перед ними. Мертвое молчание сопровождает их шествие по площади и по улицам. Но позади вновь слышатся грозные крики.

Они переходят в проклятия.

Между тем, однако, были и такие, кто утверждал — то, что они видели, было чудо. Но большинство осуждало бесстыдство девушки.

Удивительно другое. На следующий день общее мнение нежданно переменилось. Теперь уже о чуде заговорило большинство. Не прошло и недели, как все только и говорили, что на базарной площади города свершилось чудо.

Мать девушки, примчавшись домой, закрылась в своей комнате. Она была безутешна в своем горе. Но только до той поры, пока слух о чуде на базарной площади не дошел до нее.

Теперь она тоже видела, что без чуда здесь не обошлось.

Молодая влюбленная пара спешно покинула базарную площадь. Он быстро вел ее к своему дому. Однако не закоулками, где не было людей, нет, он вел ее по главной улице города.

Но вот они и дома, он поднял девушку на руки и внес ее в дом. Долго стояли они тесно прижавшись друг к другу и чувствовали взаимное биение пульса. Плащ соскользнул с ее плеч. Но она словно не заметила этого и не подумала прикрыть наготу.

Она стояла обнаженной перед своим возлюбленным.

Можно было бы на этом историю и закончить. Но позже случилось еще кое-что, оно не просто касается этих двух молодых людей, оно придает цельность и значимость всей рассказанной истории.

Шло время. Молодые супруги жили дружно. Не разлучаясь ни днем и ни ночью. День они проводили вместе под сенью деревьев в саду, ночью они любили друг друга и засыпали крепко обнявшись. Любовь их становилась все сердечнее и все глубже.

Теперь молодая хозяйка сама ходила на базарную площадь за покупками, всегда в сопровождении любимого мужа. Они так и светились счастьем.

Но счастье никогда не бывает безоблачным. В городе появился чужак. Он расположился на свободном южном углу базарной площади.

Он назвал себя рассказчиком, но не следовал неписаному закону рассказчиков. Верно, он рассказывал истории, но не довольствовался только рассказом. Из его историй всегда следовала мораль, он поучал людей, что правильно и что неправильно.

Многие стали прислушиваться к нему, хотя особой любовью он не мог похвастаться.

Чужеземец не хотел верить в чудо, случившееся с юношей и девушкой, о котором он услышал. Не только не верил, но и начал во всеуслышание осуждать их со своего места на площади. Особенно женщина, в его глазах, заслуживала наказания Господня.

Его слова впечатлили большинство людей. Сначала тех, кому не пришлось быть на базарной площади, когда произошло чудо, и кто, следовательно, не видел его собственными глазами. Но постепенно ядовитые слова отравили и тех, кто видел все сам.

Однажды молодые, как всегда, вместе пришли на базарную площадь за покупками. И, как всегда, вокруг них клубился народ.

Тут в толпу протиснулся чужеземец. Мало ему было высказывать особое мнение в своем углу на площади. Снова он нарушил неписаный закон, согласно которому к рассказчику приходят те, кто желает его слушать, а он сам не навязывается слушателям.

Народ расступился, чтобы пропустить нахального чужеземца. Образовалось свободное пространство. В нем остались эти двое, мужчина и женщина, и перед ними он, чужеземец.

Громким голосом он произнес проклятие. Нет, он проклинал не мужчину, а только женщину. Она, кричал он, выставила свое тело на продажу, подобно купцам, предлагающим свои товары.

Толпа взволновалась. Еще раздавались отдельные голоса, направленные против самозванного судьи, но они тонули в общем реве.

Негодующие слова порицания захватили всех.

Забыли о чуде, забыли о чувствах, которые переполняли всех в тот день, когда чудо свершилось.

Теперь все смотрели на чудо глазами чужеземца: женщина бесстыдна, грешница, она заслужила наказание.

Ее следует наказать.

Молодая женщина закрыла лицо руками. Она, меньше года тому назад стоявшая здесь же с гордо поднятой головой и обнажавшаяся перед своим возлюбленным, теперь рыдала, съежившись в комок.

Кто-то уже ищет камень, чтобы первым бросить в нее.

Тут выступает вперед ее муж. Он пытается что-то сказать, но не может вымолвить ни слова. Чувство вины засело в нем, вползло в него ядовитой змеей.

Он не находит слов. Неподвижно стоит он с лицом, полным горечи.

Но вот он неожиданно выпрямляется и с вызовом смотрит на чужеземца. Он решительно поворачивается к своей возлюбленной. И начинает медленно раздеваться. Снимает одежду и бросает ее на землю. И вот он уже совершенно нагой перед ней, а во взгляде — сияние.

Он стоит так, видно, как его тело наполняется любовью. Мускулы напрягаются, кровь быстрее бежит по жилам, член его поднимается навстречу любимой.

Торжествующе раскачивается.

Мужчина стоит обнаженный перед своей возлюбленной. И она прямо смотрит в его глаза.

Он не думает поднимать одежду. Гордый он подходит к своей жене и обнимает ее.

Обнявшись идут они через всю площадь, и ни один человек не осмеливается поднять на них руку или сказать о них дурное.

Я продолжаю искать Марию, хотя знаю, что все напрасно. Я был в гавани, расспрашивал о ней. Нет, никто такой не помнил, никто не видел женщину с ребенком.

Я просыпаюсь глубокой ночью оттого, что плачу. Днем накатывает такое беспокойство, что не могу усидеть на месте. Я бегу на улицу и ищу ее, ищу. Только на базарной площади, в кругу слушателей рассказчика я на минутку-другую нахожу успокоение. Я хожу туда теперь каждый день и слушаю его истории. А вечером ищу его общества в траттории. Вино приглушает боль.

Если в тратторию заглядывает какой-нибудь проезжий, я бросаюсь расспрашивать его. Не встречалась ли ему на пути женщина с ребенком?

Никто не видел Марию и никто ничего не слышал о Марии.

Я думаю, мне пора снова пойти в церковь.

Наконец, меня осенило. Я был в церкви и видел картину. Долго не смел взглянуть. Что я написал?

Грешница ли смотрела на меня с картины, отражение ли моего собственного я?

Слава Богу, я не был слеп, я писал ее глазами самого Господа. Я не видел ее душу, но я воссоздал ее. Пока еще я не в состоянии закончить картину. Мне нужно преодолеть страх. Сумею его победить, значит, я — художник. Марии нет, она не сидит на скамеечке передо мной, но я вижу ее.

Бог поможет мне, когда я сам буду готов.

Вот и сегодня я отправился на базарную площадь, чтобы послушать его.

Мои предчувствия оказались верными. Спокойствие его только внешнее, показное. Внутри же все в кипении. Он — несчастлив. Рана его все еще кровоточит. Он рассказывает теперь не для меня, не для того, чтобы показать мне мир. Он ведет рассказ для самого себя.

Художник испытал стыд. Он признал свое зло и освободился от него. Решился отобразить его в своей картине.

А что я сделал со своим стыдом, со своим злом? Я припрятал их. Прятал все эти годы, прятал за отчаянием.

Я понял, что настало время и мне встретиться с собственным прошлым. Я начал собирать силы, чтобы признать свою трусость.

Все это время, после того как я встретил художника, я находился на пути своего высвобождения из панциря, в который сам себя упрятал, хотя и не хотел признаться себе в этом.

Он помог мне. Я думал, что рассказывал историю о молодой женщине, которая обнажилась перед возлюбленным на базарной площади, чтобы утешить его или чтобы дать ему силы закончить картину Мадонны с младенцем. Но нет, не совсем так.

Я думал прежде всего о себе. И все равно пока еще не могу открыто признать свой стыд и срам, свое отчаяние.

Боль должна быть еще острее. День спустя я пошел на базарную площадь, чтобы рассказать историю о юноше, который влюбился в свою родственницу.

Искушение

Это четвертая история из тех, что я услышал на базарной площади.

Один молодой человек увидел как-то свою родную тетку и почувствовал, что полюбил ее. Не так, как должен любить племянник свою родственницу. Нет, он возжелал ее как женщину.

«Когда в мужчине пробуждается чувственность, заглушить ее почти невозможно», — сказал рассказчик и испытующе взглянул на слушателей.

«И, — продолжал он, — мужчина к тому же был юн и неопытен, так что только провидение могло помочь ему. Чаще всего оно появляется в образе женщины, но иногда — что бывает реже — в образе мужчины», — добавил он несколько помедлив.

Он смотрел на окруживших его юношей, еще не вполне взрослых, но далеко уже не детей, и изучающе повел глазами по их молодым лицам, полыхающим огнем. И они искали его взгляда, с нетерпением ожидая услышать нечто сокровенное. Алая краска на щеках выдавала. Краска и стесненное дыхание. Оно пульсировало толчками в молодых телах будто кровь. Они, сами того не желая, выказывали свое собственное неизведанное еще ими вожделение, но пытались скрыть его, горя от стыда и сомнения.

С грустью и нежностью смотрел рассказчик на своих слушателей. Он понимал их скрытое, выбивавшееся наружу волнение. Может быть, ему представилось, как такое же волнение пришло ночью к юноше, возлежавшему на его собственном ложе. Пришло во сне, словно ласковое дуновение нежного летнего ветерка и словно безудержное желание скакать по бескрайним просторам, подобно коню. Словно обещание и требование, но прежде всего, это был шквал чувств, которым он не находил названия или объяснения.

Словно бессмысленное безрассудство, подумал я, и вспомнил себя. В этот момент печальная улыбка пробежала по лицу рассказчика. Он умолк, похоже было, будто он встретился с мыслью о своей давней молодости.

Но вот он снова взял себя в руки и продолжал свой рассказ. Однако слова падали замедленно, как шаги стареющего путника, бредущего по местности, которую он видел только в пору своей молодости.

Его избранница была еще молода и душой, и телом, хотя по возрасту годилась юноше в матери.

Она была красива и умела подать свою красоту неброско, однако так, что поневоле обратишь на нее внимание. Она одевалась просто, но с большим вкусом; одежда сидела на ней, словно влитая, подчеркивая малейшее движение тела. Не вызывающе, но очаровательно и изящно.

Все это заметил юноша, когда однажды родственники пришли к ним в гости. Вся семья удобно расположилась в саду. Он видел больше других. Он видел, как ветер путает ее волосы, что он развил один из ее локонов и играл с ним. Он заметил, что ей нравилась эта игра ветра и тогда, когда он подбирался к ее платью и даже прокрадывался под платье. Он отметил, что она поддавалась этой ласке, но не показывала виду, принимая ее и не противясь. Он заметил и затаенную улыбку в ее глазах.

Тогда-то он внезапно понял, что к нему пришла любовь: из глубин души его пришли ответы на все спутанные мысли, на невнятное безумство, копившееся в нем в одинокие ночи. Невнятное исчезло, но безумство оставалось в теле да еще и усилилось, превратившись в вожделение, направленное на такую знакомую, но также не знакомую ему женщину, которая сидела сейчас здесь, освещенная солнцем и обласканная ветром.

Он был весь в сомнении. Потому что это не одна струна звенела в нем, нет, он слышал хаотическое скопление звуков. В его вожделении были нежность, желание быть добрым и находиться вблизи нее, чтобы касаться ее и чувствовать удовольствие. Желание, чтобы тебя касались. Хотелось позволить случиться неминуемому. Но он знал, что ему хотелось большего, в нем бушевала необузданная сила — стремление владеть и принуждать.

Эти спутанные мысли, или, точнее, чувства, охватили молодого человека, сидящего в кругу своих родителей, братьев и сестер, своих тети и дяди.

Рассказчик медленно склонил голову и помолчал, а потом снова продолжал рассказ. Разве я не почувствовал слабое, но очень заметное подрагивание в его голосе, когда он говорил? Вибрацию, которая разоблачала его личное участие в рассказываемой истории? И я следил за ним, и поэтому не мог не заметить вспыхнувший в глазах жар, когда он описывал эту женщину.

Никто из молодых слушателей, сидевших вокруг рассказчика, не подтвердит этого. Они не осмеливались прямо смотреть на него, когда он рассказывал. Но стоило ему умолкнуть, как вопрошающие лица повернулись к нему. В этот миг рассказчик мог видеть свою историю как в зеркале: в этот миг каждый из них был этим юношей, который разглядел свою родственницу и возжелал ее.

Снова рассказчик замолк, откашлялся и продолжил:

Подумайте только, как легко юноша мог выдать себя. Так или иначе. Он находился среди родителей, братьев и сестер, дяди с тетей. Он был переполнен новыми, сладостными чувствами, которые пугали его, но он еще не познал силу страсти. Не понимал, что ее нужно сдерживать с той же энергией, как и предаваться ей. Что есть время для страсти и есть время для любви. И что время его страсти пришло, что он познает ее сполна в ближайшие дни и ночи.

Но как раз сейчас, когда так властно заявила о себе его чувственность, он не в силах был сдержать свое сумасбродство.

Прекрасная родственница спасла его от позора. Она, должно быть, заметила молчаливый крик его юного тела, заметила напряжение в нем и, чтобы разрядить обстановку, она опрокинула бокал с вином. Вино вылилось ей на колени и разошлось на платье большим пятном. Вид этого пятна еще больше взбудоражил несчастного юношу. Он видел, как мокрая ткань платья прилипла к ее телу, подчеркивая линию ее бедер и лона.

И все же это спасло его. В последовавшей затем всеобщей суматохе он ощутил, как ему становится легче, что тело его успокаивается. С шутками и прибаутками суетились все вокруг нее, бегали за водой и полотенцами, затирали пятно и заверяли, что ничего страшного нет — солнце и ветерок скоро высушат платье.

Никто не обратил внимания на смятение юноши. Никто, кроме той женщины, его избранницы. Она снова улыбнулась ему одними глазами. Вечером в своей постели он метался, не в силах успокоиться. Мир изменился за этот день. Снова и снова он вызывал в памяти образ своей очаровательной родственницы. Пытался представить себе ее обнаженное тело. И заснул, совсем обессиленный. Ему снилось большое мокрое пятно, которое все расползалось и расползалось. Пятно и вправду расползлось по простыне.

Молодой человек совсем запутался. В своих дневных видениях он был то счастлив, то несчастлив, когда повседневность уводила его прочь от сладких грез. Приходил новый день и приходила новая ночь. Время шло своим чередом. Внешне он продолжал жить своей обычной жизнью, ходил на занятия, играл с товарищами. Но радости прежней в нем уже не было.

Юноша знал, что рано или поздно снова увидит ее. В мечтах он строил планы, представлял себе, как они встречаются наедине, одни в тиши, и никого в целом мире.

Он встретил ее на базарной площади, которая кишмя кишела людьми. Он встретил ее как раз там, откуда тишина изгнана от восхода солнца и до его заката. Она покупала свежие овощи и укладывала их в большую корзину. Кто знает, как это случилось, но они вдруг оказались рядом и смотрели друг другу в глаза. Упрямство заговорило в нем, он не хотел первым опустить глаза. И не опустил, но тело при этом все будто свело. Он хотел говорить, но язык не слушался.

Она первая отвела взгляд и улыбнулась. Легкая улыбка на губах. Чудная улыбка, думал он позже, когда в одиночестве мысленно воспроизводил эту встречу. Она что-то такое сказала ему, но он не расслышал по причине базарного шума и гама и еще потому, что понимал одно — на расстоянии шага стояла она, его любимая.

Он словно окаменел. Стоял и глаз с нее не сводил. Онемел. Он смотрел, как она, смеясь, покачивала головой и двигала губами, но слов разобрать не мог. Только когда она повыше подняла корзину с овощами, он сообразил, что она просила его помочь ей. Он схватил корзину, и ладонь его легла на ее пальцы, так как она все еще держала ручку корзины. Будто ожегшись, отдернул он руку. И корзина упала на землю.

Это привело его в чувство, поспешно он опустился на корточки и начал подбирать раскатившиеся по земле овощи. Подбирая овощи, он поднял голову и заглянул ей прямо в лицо. Она также присела возле него и пробовала поспевать за его быстрыми движениями. Он держался за ручку корзины и теперь уже она положила свою ладонь сверху и слегка надавила на его руку. Снова она улыбнулась, а потом быстро поднялась.

Они покинули базарную площадь вместе. Он нес ее корзину. Она все говорила и говорила, расспрашивала его о родителях, младших братьях и сестрах. Он отвечал коротко и невпопад. Его обуревали чувства, он пытался найти подходящую тему для разговора. Не нашел. Наконец, оба они замолкли. Он облегченно вздохнул, когда они приблизились к ее дому.

Она протянула руку, чтобы взять корзину, и благодарила его за помощь. Что она подумала, когда ее рука вновь коснулась его руки? Несомненно, она ощутила сладкую истому, но пришло ли к ней уже тогда решение, как поступить? Возможно, что в этот момент она и отдалась на произвол судьбы.

Она просила его передать привет родителям и вошла в дом. Он бежал по улицам как сумасшедший, закрылся дома на ключ в своей комнате, упал на кровать и рыдал. Никогда, думал он, никогда я не смогу отдаться своей любви.

Однако через неделю счастье ему улыбнулось. Наступило время охоты. Вместе с матерью и сестрами он стоял перед своим домом, прощаясь с отцом и дядей, которые выезжали из города в компании веселых взрослых мужчин. Внезапно он ощутил радость, что он не с ними, что только на будущий год возраст позволит ему охотиться. Летом он требовал от отца уже в этом году взять его с собой. Но отец был непреклонен. «Всему свое время, — сказал он, — год тебе еще ждать до охоты».

В тот день он не пошел к дому своей родственницы. Несколько раз порывался сделать это, но мужество покидало его в последний момент. Однако после бессонной ночи он бесповоротно решился и уже не помнил, как оказался перед дверью ее дома. Помедлил немного, а потом осторожно дернул ручку двери. Ни звука не донеслось из дома. Он постучал, снова постучал сильнее, и услышал шаги за дверью. Опять почувствовал, как все внутри замирает, и жаром вспыхнуло его лицо.

Дверь открылась, перед ним с улыбкой стояла она. Она приветствовала его, просила войти и закрыла за ним дверь на ключ.

Рассказчик снова умолк. Он сидел неподвижно и в мыслях своих был далеко-далеко отсюда. Едва ли он замечал их, этих юношей, окруживших его, воспоминания былого текли в нем, словно слезы из глаз. Рассказ иссяк.

Разочарование было явным и неприкрытым.

«И это все?»

Тени на базарной площади удлинились, совсем скоро солнце спрячется за горами на западе. Последние зазывные крики менял и торговцев, и вот уже внезапно все смолкает, укрываясь мраком, прокравшимся на площадь и в город.

«Нет, — сказал седовласый рассказчик, — не все. Пока мы живы, нет конца ничему, даже если мы того и желаем.

Этот эпизод человеческой жизни был важен, когда он произошел, поэтому он никогда не потеряет своего значения для юноши, покуда он жив.

Но то, что случилось между юношей и его родственницей, останется тайной этих двух людей. Так они того пожелали и желание их да сбудется».

Теперь он надолго замолчал. Молодые люди тоже молчали, подождали немного, а потом встали и разошлись, растворившись во тьме ночи.

И тут рассказчик заметил одного юношу, который оставался сидеть, почти невидимый в полумраке. Я был неподалеку, тоже скрытый в объятиях ночи.

Он почувствовал упорство юноши, но также его нерешительность. Движением руки он показал ему, что позволяет заговорить.

«Как мне быть?» — спросил юноша с упрямством в голосе.

«Я не могу дать тебе совет, — сказал рассказчик, — у любви несколько периодов. В период вожделения советы не помогают».

«Как ты поступил?»

Вопрос был задан. Вряд ли юноша интересовался судьбой рассказчика, но его собственное вожделение неистовствовало в нем и требовало ответа.

Рассказчик размышлял, я чувствовал, что он колеблется, стоит ли отвечать юноше, но наконец решился:

«Я вот что скажу тебе. В ту ночь, когда я на один день раньше других вернулся с охоты и нашел свою жену и юношу спящими в объятиях друг друга, в постели, мир раскололся предо мной».

Вчера вечером мы встретились в траттории как братья.

Мы не произнесли ни слова, пока на нашем столике не появилось вино.

«Как ты поступил?»

Он заглянул мне прямо в глаза и ответил:

«Я был в неистовстве, во мне бушевала ревность.

Одно страшное мгновение — мне хотелось все порушить в своем горе. Однако я покинул дом, где спали эти двое. Эта ночь была для меня адом. Я метался по городу, словно загнанный зверь. Не отдавая себе отчета, что делаю, я оседлал лошадь и помчался вон из города.

Вот так это было. Спустя много недель я возвратился в город.

Я любил свою жену, но видеть ее больше не мог».

Я чувствовал, что он не все рассказал, но мне не хотелось расспросами бередить его душу. Мы оба несли в себе зерно горечи, оба пытались избавиться от этого. Но в то время как я только и говорил, что о Марии, он о своей жене не обмолвился ни словом.

Но все же как на ладони было заметно, насколько он несчастлив, и я понимал, что он искал моей близости. Он подливал себе вина, не замечая этого, явно по давней привычке, но не пьянел. Вино не действовало на него.

Он хотел говорить о картине, которую я писал. Вернулся ли я к работе?

Я сказал ему, что я наконец отважился сходить в церковь, видел картину и остался доволен ею. Мария светилась навстречу мне во всей своей чистоте, она была на картине такой, какой я знал ее в жизни. Я признался ему, что шел в церковь со страхом: а вдруг в картине я выдал себя, так или иначе показал, что догадывался — притом и с самого начала — что рисовал грешницу.

Я доверил ему свою тайну: картина почти готова, но я чувствую потребность кое-что изменить в ней.

Я написал Марию на голубом фоне, таковы были мои планы с самого начала. Этим я хотел подчеркнуть чистоту Марии. Но теперь я думаю иначе. И именно он, рассказчик, помог мне. Я сказал ему об этом.

«Ты открыл мне глаза, — сказал я ему и поднял бокал с вином. — В жизни бывает, что унижение и страдание ведут к очищению в человеке. Невинность связана с незнанием и неведением, но с годами она неизбежно теряется и должна теряться».

Он только пожал плечами в ответ на мои излияния, и мы продолжали молча пить вино.

«Вот почему я хочу изменить задний план в картине. Он должен говорить о зле».

Рассказчик бесстрастно взглянул на меня, допил свое вино, и заговорил.

«Я мог бы продолжать помогать тебе. Что такое зло, я прекрасно знаю. Оно во мне самом, точно так же, как и в других людях, да и в самом городе. Ты познакомился с предводителем Старейшин… Будучи ростовщиком он постепенно захватил почти всю власть в городе. Долговые письма, на большие и меньшие суммы, подписанные многими гражданами города, хранятся у него, он правит городом ради собственного процветания и благополучия.

Его выбрали предводителем Старейшин не потому, что именно ему доверяли. Страх перед ним открыл для него дорогу к власти. Я должен рассказать тебе историю. О силе зла.

Это случилось не так уж давно, всего несколько лет назад, должно было бы привести к потере уважения на веки вечные. Но нет. Какое-то время над ним посмеивались, но впоследствии происшествие еще больше укрепило его власть».

Зло

Это пятая история, которую я услышал. По понятным причинам рассказчик не мог излагать ее на базарной площади во всеуслышание, во всяком случае, не в этом городе. Как бы между прочим он заметил, что не в состоянии рассказать эту историю публично где бы то ни было. В ней есть некоторые неясности, добавил он, но время внесет свои поправки.

Некий мужчина наделал столько долгов, что ему пришлось расплачиваться своей собственной женой.

В городе узнали об этом, когда все уже было в прошлом. Узнали о драматическом окончании истории, пробудившей возмущение и фантазию горожан.

Ростовщика, конечно, сразу же выгородили. Так всегда бывает с заимодавцами. У них странная власть над людьми и над людскими суждениями.

Он же знает, что делает, думал народ. Когда у тебя денег куры не клюют, почему бы не использовать их для собственного удовольствия, особенно если ничем не рискуешь.

Должнику, конечно же, такой чести нет.

Многие, само собой, интересовались иной стороной дела, не только денежной. Было нечто дразнящее в этой истории, и мужчины про себя не переставали думать об этом. О зле.

Ростовщик был маленького роста, а с возрастом еще неимоверно располнел. «Грехи распирают его», — говорили люди. Он не был женат и замкнуто жил в красивейшем доме города. Ростовщику не привыкать, когда не особенно лестно говорят в его адрес. Ему было наплевать на это. Он был достаточно толстокожим, как того и требовало его занятие.

Заемщик был молодой неопытный торговец, родом из хорошей семьи. Его отец довел свое предприятие до высот солидной фирмы. Когда он скончался, сын унаследовал все состояние и хотел дальше вести его дело. К сожалению, он не очень хорошо был подготовлен к решению такого рода задачи.

Однако в одном он весьма преуспел: женился на женщине, которая была не только молода, но и необыкновенно красива. У нее был веселый нрав и верная душа. Это она посоветовала мужу заняться делом.

Купец любил свою жену и с большим мужеством и прилежанием приступил к ведению семейного предприятия.

Вскоре выяснилось, что одного желания было недостаточно. Нельзя сказать, что он был глуп, но опыта и знаний ему не хватало. Он знал об этом, но думал, что все не так уж страшно, так как рядом с ним был ближайший помощник его отца. Долгие годы он был правой рукой отца и торговое дело знал назубок. Теперь ему приходилось учить сына хозяина и помогать ему. Такая перспектива его ничуть не устраивала. У него были свои собственные планы на будущее.

Помощник никому не рассказывал об этих планах и тайного желания своего — сделать все, чтобы сыну хозяина пришлось плохо — никому не доверил.

Нет, он всегда приходил с советами. Советы не всегда бывали разумными, позже люди даже поговаривали, что вроде нечист он был на руку. Во всяком случае, пришел день и купец разорился, но у помощника оказалось достаточно средств, чтобы купить предприятие.

Но пока до этого не дошло, молодой торговец несколько лет работал не покладая рук. Однако уже по истечении первого года помощник озадаченно заявил ему, что денег в кассе недостаточно. Проезжий торговец стоял с товарами под дверью и требовал причитающейся ему платы. Дело уладили. Торговец был знакомый, много лет работал с этой компанией и потому решил уступить и согласился на отсрочку платежей.

Молодой купец был спасен на время, но хорошо понимал, что ненадолго. Те же самые проблемы встали перед ним.

Тогда молодой человек обратился за советом к помощнику, с этого и начались все несчастья.

«В наши дни не так уж редко крупная торговля попадает в затруднительное денежное положение, — сказал помощник отца. — Это случается, когда все поставщики товаров наезжают в одно и то же время и все требуют платы. Ты можешь взять краткосрочный кредит, как заведено».

Молодой хозяин ухватился за предложение, как утопающий за соломинку.

«Кто может одолжить мне деньги?» — спросил он поспешно.

Помощник немного помедлил с ответом, а затем назвал имя городского ростовщика. Он напрасно опасался. Молодой хозяин был в этом деле профан, не знал никого и понятия не имел, как это делается. А знать бы следовало.

Уже на следующий день он стучался в дверь к ростовщику. Молодой человек старательно готовился к встрече, он понимал, насколько важно произвести хорошее впечатление.

Со знанием дела и очень неспешно, как посоветовал ему помощник, рассказывал молодой купец о своем торговом деле. Он говорил о товарах, о ценах и о качестве. Он назвал всех поставщиков и покупателей. Он дал прейскурант на все товары, хранящиеся на его складах, и список товаров, заказанных покупателями. Он не преминул упомянуть, что потеря покупателей у него была совсем незначительная.

Время от времени ростовщик задавал вопросы. Он уяснял картину создавшейся ситуации. Он делал вид, что интересуется платежными ведомостями и балансами, но у молодого купца появилось смутное ощущение, что на уме у ростовщика было что-то совсем другое.

В заключение молодой человек сказал, что ему нужен краткосрочный кредит.

Повисла тишина. Молодой человек беспокойно ерзал на стуле. Ростовщик сделал каменное лицо и наслаждался ситуацией.

«Хорошо, — сказал он, — я одолжу тебе деньги на обычных условиях». Кратко и деловито он обрисовал ему, в чем состояла суть этих условий. Процентная ставка и сроки погашения долга соответствовали той смете, какую составил помощник, поэтому молодой человек удовлетворенно кивал и соглашался со всеми пунктами договора.

«Но есть еще один момент. Собственно говоря, пустая формальность, курьез давних времен, но он касается нашей сделки», — сказал ростовщик и как-то странно хихикнул. Но молодой человек, довольный тем, что быстро уладил дело, не особенно прислушивался.

«В долговом письме стоит пометка, что заимодавец в случае отсутствия у должника денег может потребовать от него вместо возврата долга в качестве залога любую часть его тела.

Чистая проформа, — сказал заимодавец скороговоркой. — Я не помню еще ни единого случая, чтобы дело приняло такой оборот».

Задним числом легко говорить, что молодой человек, разумеется, должен был бы сказать «нет», что он не согласен на такие условия. В равной мере легко говорить, что он вообще не должен был бы занимать деньги, и лучше было сразу же закрыть дело. Но такие мысли не для того, кто пытается спасти свою торговлю. Он рассуждает иначе: мне нужна небольшая передышка, тогда я справлюсь со всем. Прежде чем наступит срок платежей, я приведу дела в полный порядок.

Так и рассуждал молодой торговец. Поэтому он снова удовлетворенно кивнул головой и согласился.

Теперь ростовщик взял в свои руки весь ход событий. Хорошо натренированной рукой он привычно составил долговое обязательство, высушил чернила и протянул бумагу молодому купцу.

«Читай внимательно, — сказал он, — чтобы потом не было недоразумений».

Хлопком в ладоши он вызвал слугу, который должен был засвидетельствовать подпись.

Юноша взял долговое письмо и почувствовал, как дрожит его рука. Он читал текст, не вникая в содержание. В голове пронеслось — надо немедленно покончить с этим неприятным для него делом. Он подписал договор.

Ростовщик выхватил у него документ и передал его слуге. Слуга поставил подпись в качестве свидетеля.

В комнате на отдельном столе стоял ящик с огромным висячим замком. Ростовщик торжественно открыл замок, поднял крышку ящика и отсчитал требуемую сумму золотом. Потом положил долговое письмо в ящик и снова закрыл его с большой тщательностью.

В конторе ожидал помощник, которому не терпелось узнать, получил ли он кредит. И на каких условиях? Молодой купец рассказал о сроках выплаты и о процентах, но ни словом не обмолвился он о личном залоге, который потребовал ростовщик.

Об этом он не сказал и своей жене, когда в тот же вечер рассказывал ей о своем визите к ростовщику, он успокоил ее, уверив, что все проблемы теперь решены.

Но все пошло совсем не так, как задумывалось, как желалось. Не прошло и двух-трех недель, а помощник опять стоял перед ним и докладывал, что не хватает денег для текущих расходов.

С того дня события развивались стремительно и пошли они всем известным образом. Когда денег не хватает, то на короткий срок всегда найдется выход. Но после затруднения только множатся. Поставщики становятся все нетерпеливей и постепенно перестают доверять. В конце концов, они опасаются, что не вернут свои собственные денежки. И через какое-то время они собираются все вместе, в один день и час, перед твоим порогом.

Совсем запутавшись, молодой купец искал выход из положения на единственном известном ему пути. Ростовщик владел своим ремеслом в совершенстве. Он по-прежнему был любезен, но непреклонен. Полчаса спустя молодой человек стоял на улице, не получив денег, так как ему вежливо напомнили о том, что день выплаты не за горами.

Наступили тяжелые времена. В день платежа он снова стоял в комнате ростовщика. Из ящика достали долговое письмо и положили перед ним. Ростовщик, кажется, чувствовал себя неловко, никогда раньше, говорил он, подобного с ним не случалось, но он просто вынужден требовать залог. Из принципа.

Должник, однако, не выглядел жалким юнцом. Он хорошенько обдумал свое положение. В бесконечные ночи это долговое письмо видилось ему в кошмарных снах. Теперь-то он понял, что этот ужасный пункт договора не был простой проформой и что милосердия ему не ждать.

Он смирился с этим. Молодой человек считал, что он достаточно боролся с собой и теперь преодолел страх. Бледный, но полный решимости стоял он перед ростовщиком. Спокойно закатал он рукав рубашки на левой руке, протянул ее перед собой и предложил ростовщику в качестве залога. Но ростовщик только с изумлением смотрел на него.

Юноша смутился. Он что-то не так понял?

Да, еще секунда — и он узнает страшную правду. Ростовщик взял долговое письмо и прочел его вслух:

«Должник отдает в качестве залога за неуплаченный долг какую-либо часть своей плоти, и по выбору заимодавца эта часть будет отсечена».

«Нет, — промолвил он чуть улыбаясь, — было бы слишком дешево отрубить тебе руку. Но поскольку согласно договору право выбора принадлежит мне, я хочу получить твою мужскую красу, ночной инструмент, если я смею так иносказательно выразиться о твоем пенисе».

Спокойствие молодого человека, с таким трудом приобретенное в пору бессонных ночей, мгновенно улетучилось. Жестокая правда буквально парализовала его. На коленях молил он ростовщика пощадить его. Ростовщик брезгливо оттолкнул несчастного, цепляющегося за его штаны.

Ростовщик забегал по комнате, заметался, а потом начал говорить. Он обязан разъяснить свою собственную ситуацию. Это же он пострадал. Из лучших побуждений он одолжил ему деньги и теперь их потерял. Да еще вдобавок ему предстоит пренеприятная операция по осуществлению залоговых обязательств, но исключительно из принципиальных соображений. Он смеет надеяться, что другая договорная сторона выкажет определенное достоинство и не отступится от подписанных пунктов их соглашения.

Молодой мужчина продолжает молить о пощаде. Все что угодно, только не это. Он готов выполнить все, что ростовщик пожелает, но только не это.

Старец потирает руки и продолжает играть роль сомневающегося, чтобы еще немножко помучить свою жертву. Разве тебе можно теперь доверять? — спрашивает он.

«Испытай меня», — молит молодой купец в полной растерянности.

Теперь ростовщик держит себя иначе. Дружелюбно просит он бедолагу подняться с колен и присесть на стул.

«Я думаю, мы найдем выход из этой некрасивой ситуации, — говорит он, — конечно, с обоюдного согласия».

На мгновение жертва его воспрянула духом.

«У тебя молодая и красивая жена, — говорит ростовщик. — Я имел удовольствие не раз лицезреть ее на базарной площади».

Он помолчал.

«Я предлагаю тебе, дабы покончить раз и навсегда с нашими денежными счетами, вот что. Твой долг должна заплатить твоя жена, она будет посещать меня в моем доме. Сто раз она должна сделать это, каждый раз в последний день недели с наступлением темноты.

Ты сам знаешь, почем стоит такого рода работа. Если ты к тому же посчитаешь и примешь во внимание, что мне тоже нужно иметь с моих денег кое-какой доход, ты поймешь, что такое решение вопроса подходит для нас обоих».

Ростовщик изложил все это настолько убедительным образом, что не оставалось сомнений — свой план он продумал заранее.

Молодой купец сознает всю глубину своего несчастья и понимает, в какую игру ростовщик играл с ним с самого первого дня. Беспомощно взглядывает он на старца. Потом приходит в ярость, но слуга тут как тут и крепко держит его.

«Я думаю, мы договорились, — говорит ростовщик. — Мое предложение твердо. Если ты согласен, мы больше с тобой не увидимся. Если же ты отклоняешь его, мы вынуждены будем встретиться еще раз, чтобы я получил принадлежащий мне по праву залог. Я жду ответа в последний день на этой неделе».

Купец вернулся домой убитый и надломленный и несколько дней вообще не прикасался к еде. Ночью он кричал от ужаса, ему снились кошмары, а днем лежал молча и смотрел в потолок. Жена ухаживала за ним и днем, и ночью. Он же, однако, не хотел ее присутствия, и если она прикасалась к нему, он раздраженно ее отталкивал.

Когда настал последний день недели, он не выдержал. Он старался скрыть свою неуверенность и свой страх, и поэтому рассказывал ей об ужасном договоре холодным тоном, как бы со стороны.

Он сидит, онемев, смотрит на оцепеневшую жену. Он не понимает, где кончается его отчаяние и начинается ее. Это ее или его воображение рисует отвратительную картину, как жадные руки ростовщика касаются ее? Как возбужденный и запыхавшийся он овладевает ею и осеменяет ее лоно?

Молодой купец не знает, почему его жена молчит. Он бросается к ней, хочет обнять ее, но теперь уже она отталкивает его.

С заходом солнца она одевается и уходит. В дверях она оборачивается и еще раз смотрит на мужа. Она как бы еще надеется, что все это только недоразумение, что он остановит ее и не отпустит.

Он подходит к ней, обнимает ее. И, сам не желая того, выталкивает ее в кромешную тьму.

И вот она стоит перед старцем, который купил сто встреч с нею. Не так-то легко ему будет с ней управиться. Он подносит ей вино, но она не желает пить. А когда он оказался перед ней нагой, с его дряблым телом, она рассмеялась ему в лицо и плюнула. Ей весело оттого, что он гневается. Он срывает с нее одежды.

С отвращением лежит она и слушает храп спящего мужчины, обнявшего ее тело. Она осторожно высвобождается и встает с постели. Всматривается в лицо спящего. Ни гнева, ни вожделения в этом лице, только зло спит в старческих складках и морщинах.

Тут она обнаруживает, что слуга стоит статуей у изголовья кровати.

В течение двух лет каждую неделю женщина приходит в дом ростовщика. Она не плюется больше, как это было в первый раз. Она пьет вино из бокала, который он ей подает, и по его знаку она раздевается сама. Даже присутствие слуги ее не смущает.

Она отвечает на вопросы, но сама никогда не задает их. Ростовщик пытается умилостивить ее подарками. Дорогое кольцо с бриллиантом или необычное колье. Она берет, но оставляет, уходя.

Дома она ведет себя почти так же, как прежде. Супруг хотел бы в это верить. Они делят ложе. Жена смотрит за домом, кажется, лучше прежнего. Они не говорят о случившемся.

Два года миновало, в сотый раз женщина вернулась от ростовщика. Она приходит домой и протягивает мужу долговое письмо. Он обнимает ее.

Проходит неделя. В последний день недели, когда солнце начало садиться, она снова собирается куда-то. Супруг ничего не понимает, сердится. Ни слова не говоря, она отталкивает его. Пока он пытался сообразить, в чем дело и куда она идет, ее и след простыл.

Слуга открывает ей. Ничуть не удивившись, он проводит ее к ростовщику, который при ее виде испытывает замешательство. Она перед ним. Она говорит. И она улыбается. Она пьет вино и просит подлить еще и еще. Вплотную подходит к нему и стягивает с него одежды. Он изумлен, перед ним совсем другая женщина. Он приказывает слуге удалиться. Она отдается ему добровольно.

Ночью женщина поднялась с постели и посмотрела на спящего. После страстных объятий его пенис тряпкой висел между ног. Она осторожно подняла его одной рукой. В другой руке у нее был нож, и резким взмахом она отрезала мужскую гордость старика. Страшные крики оскопленного старца преследовали ее, когда она бежала из дома.

Ее искали повсюду, многие и многие дни после того, что произошло. Но она словно в воду канула. Один торговец, ежегодно заезжающий в город, спустя несколько лет рассказывал, что в увеселительном заведении дальнего города он видел женщину, которая отдаленно напоминала красивую жену купца. Но никто другой не мог подтвердить слова этого торговца.

В этой истории ни один из мужчин не повел себя достойно. Ростовщик обходился без чести. У него была власть. А женщина не завершила свое дело, известно, что хотя ростовщик потерял свой пенис, но страсти в нем не убавилось. Болтали, что он, как и раньше, любил завлекать к себе молоденьких женщин, особенно замужних.

Кроме того, страсть его к деньгам еще больше усилилась. Он был безмерно счастлив, если ему удавалось заманить в свои сети попавших в беду людей. Он позволял несчастным для начала покочевряжиться, а уж потом делал с ними, что хотел.

Так и шло вплоть до того дня, когда его выбрали предводителем Совета Старейшин, а теперь вся власть в его руках. И правду сказать: город процветает под его началом.

Бедняга купец тоже потерял свою мужскую силу, не столь кровавым путем, но все равно постыдным образом. Будущее его не сулит ему ничего хорошего.

Вчера, когда мы сидели в траттории, мне стало дурно до тошноты от его рассказа о предводителе Старейшин. Сердце сковало холодом, дыхание перехватило. Еле ноги волочил, когда возвращался домой. Казалось, злобные глаза преследовали меня в этих страшных потемках.

Я заснул быстро, голову ломило от выпитого вина. Но отдохнуть мне не удалось. Мне приснилось, что я попал в змеиное царство, где вились-извивались сотни скользких гадов. Я глядел в красные змеиные глаза, потрясенный до глубины души, не в состоянии сдвинуться с места.

Я проснулся от собственного крика, весь потный, дрожа в ознобе. Полежал так немного, трясясь от страха.

Но потом снова погрузился в дремоту. И опять привиделись мне скользкие и извивающиеся змеиные тела. Во сне, однако при полном сознании, я ощущал, как мое собственное тело принимает змеевидную форму. Гладкое и покрытое слизью, оно вытягивалось над клубком других движущихся тел. В состоянии страшного возбуждения я чувствовал, как страх медленно сменился нетерпеливой похотью. Изгибы чрева превратились в отрывистые ритмические толчки в такт с другими телами.

Но вот уж я — не змея и нахожусь не в змеином царстве. Теперь я ростовщик и ко меня пришла женщина. Я раздевал ее в нетерпении. Она не противилась. Руки мои обнимали ее тело, жадные и алчущие, трясущиеся от вожделения. Жаждущие обладать. Вне себя от сладострастия я подмял ее под себя и овладел ею. Грубо, с наслаждением я схватил ее за подбородок и повернул к себе, с диким торжеством посмотрел в ее лицо.

Это была Мария.

Сегодня я не пойду в тратторию. Не покину дома, нет сил смотреть людям в глаза. После собственных чудовищных ночных деяний я обессиленный упал на свое ложе. Проспал весь день, без всяких снов. Нехотя я возвращался к действительности. Не понимал, что произошло, не мог объяснить себе свое сновидение. Но сладострастие, сладострастие все еще сидело во мне. Оказывается, его не так уж трудно сыскать в человеке.

Вот как просто можно разоблачить самого себя. Он знал, что делал, этот рассказчик, когда рассказывал мне о ростовщике и женщине. Он, должно быть, смеется надо мной, над моими натужными речами насчет чистоты. Он видел меня насквозь и хотел показать мне мое истинное лицо.

Это удалось ему.

Я все же отправился в тратторию. Он сидел там на своем обычном месте и дружески приветствовал меня.

Он и виду не показал, что догадывается о моем состоянии.

Он несколько недоуменно выслушал мои несвязные извинения, когда я подошел к его столику. Он махнул мне, чтобы я присел на скамью, заказал вино для меня и вел себя, будто ничего не заметил.

Я не удержался, мне нужно было выговориться. Путанно и бессвязно начал я свою исповедь, он должен услышать все, все о моей омерзительной змеиной жизни.

Он дал мне выговориться, ждал, пока я не изолью душу. Но и после этого он не особенно много сказал. Взгляд его был грустен, когда он, криво усмехнувшись, поднял свой бокал и отпил вина.

«Вот какие мы все, — сказал он. — Будь доволен, что твое зло является тебе только во сне».

Он помолчал еще немного. Собирался сказать что-то о себе?

«Зло неотделимо от человека, поэтому его приходится прощать», — сказал он.

«Но когда оно соединяется с гордыней, это непростительно», — добавил он.

Кривая улыбка, скорее ироническая ухмылка, обращенная к себе самому.

Было уже поздно, когда я покинул тратторию. Несколько раз за вечер меняли масло в светильниках. Несколько раз за вечер наполняли кувшин вином. Мое отчаяние не казалось мне таким уж безнадежным. Просто все истории, рассказанные в последние дни, перемешались во мне и привели меня в состояние беспокойства и замешательства.

Когда мы, наконец, поднялись из-за стола и пожелали друг другу спокойной ночи, он посмотрел на меня: «Радуйся, что тебе удалось обуздать гордыню», — повторил он снова.

Несмотря на эти его слова, дома я пал на колени и от всего сердца молил Бога простить мне все мои прегрешения, мои злобные мысли. Мне стало спокойнее. Я крепко заснул и проснулся сегодня с удивительной уверенностью:

Я смею пойти в церковь и смею смотреть на картину с Марией. Я знаю, как нужно заканчивать картину. Мне не надо искать зло в других людях, чтобы представить его на заднем плане картины. Оно есть и во мне, только я не умел его распознать. Я вот как себе мыслю: весь задний план в картине выпишу как одну злобную греховную поверхность, в смешении всех красок. Только за работой я смог познать зло в себе, а познав, войти в мир с Богом.

Картина закончена. Будто в лихорадке писал я задний план. Наконец настал момент, когда не осталось ничего, что я хотел бы изменить. Все должно быть так, как оно есть. Я знаю, что картина совершенна. Я хотел бы показать ее моему старому учителю, наверняка услышал бы похвалу от него. Ничего похожего я раньше не писал.

Теперь осталось уладить кое-какие дела в городе, а потом я уеду, уеду искать Марию.

Пишу в спешке, я уезжаю, через час отправляется корабль, он привезет меня к Марии.

Ночью Мария явилась мне во сне. Она была бледна и серьезна и сказочно красива в своей черной одежде.

«Я знаю, ты хочешь найти меня, — сказала она, — поэтому иди завтра утром в гавань. Там ты увидишь корабль синего цвета, который держит путь на юг. Капитан невысокого роста, со шрамом от глубокой раны во всю левую щеку, от уха к уголку рта. Поезжай этим кораблем, и ты найдешь меня».

Я хотел было ее еще расспросить, но она исчезла. Вчера я был в гавани. Там я видел корабль синего цвета и капитана со шрамом.

Рано утром я снова направился туда и нашел корабль и капитана. Корабль был уже готов к отплытию в направлении Анконы, но мне обещали подождать, пока я сбегаю за вещами.

Я не успею получить деньги за картину. Но кое-что у меня осталось от прежних заказов, и я рад даже, что не увижу больше этих Старейшин. Женщина, которая присматривала за домом, обещала мне, что она сообщит в Совет, что картину я закончил и что я уехал.

Я укладываю в пакет мои записи, они очень мне помогли, пока я работал над картиной. Я уверен, что ты, рассказчик, будешь меня искать.

Женщину я предупредил, чтобы пакет она отдала тебе. Это ведь твои истории я записал, и, насколько я знаю тебя, ты воспользуешься записями о Марии, чтобы рассказать новую историю.

Я вижу, как сейчас, предводителя Совета Старейшин, и себя, стоящего перед ним. Я искал ростовщика, хотел купить картину. Как я и думал, он сначала очень удивился. В этом удивлении были и подозрение, и радость. Я видел, как его бледные пухлые пальцы перебирали золотую цепь, свисавшую до самого брюха.

Подозрение — потому что это важная часть всех сделок и операций, если речь идет о деньгах.

Радость — потому что он уже раздумывал над тем, как отделаться от этой картины. За любую цену, думал он. Но теперь вдруг подвернулся случай хорошо заработать на продаже.

Когда начали торговаться о цене, я повел себя очень осторожно, не сказал то, что мог бы сказать: художник ничего не получил за свою работу, потому что покинул город, причитающаяся по контракту сумма еще не выплачена. Но я боялся вызвать подозрение у ростовщика. А картина нужна, нужна была мне.

Однако в любом случае я должен был предложить свои условия. Когда мое предложение не было принято, я прервал переговоры, попрощался и ушел. Я рассчитал правильно, день спустя ростовщик послал ко мне гонца с письмом. Он уступал. «Правда, город понес колоссальные убытки от такой сделки», — писал он в письме.

Да, картина стоила тех денег, что я дал за нее, и даже много больше. Но я хорошо знал и то, что Старейшины несказанно были рады, рады этой сделке, ведь картина принесла им одни неприятности.

Мне тяжело было прощаться с хозяевами гостиницы. Хозяйка прослезилась, когда я обнял ее и поцеловал. Да и хозяин выглядел невесело. Он распрощался со мной как со своим добрым другом.

Чудеса

Стоит ночь. Скоро мне предстоит начать мой путь домой, три дня мне придется шагать пешком из этого села в горной долине до побережья, к Лигурийскому морю.

Не спится. Недавно я был в церкви и видел священника, распростертого в молитве перед алтарем. Огонек простой свечи бросал неясный отсвет на алтарную картину.

Вот уже два дня, как я здесь. Приводил в порядок бумаги, мои и его. Художника. Переписывал набело. Все думал и думал о себе и своих делах, решил отчитаться перед собой.

Сюда, в эту заброшенную долину, я пришел десять лет назад. Тогда тоже была ночь. Я был беглецом. Три дня скитался в горах. Верхом по горным тропам не проедешь. Я осторожно карабкался сам и проводил лошадь, минуя опасные кручи и перевалы. Дождь хлестал в лицо. Ветер валил с ног. Холод объял все тело и сковал его железными обручами. Не раз и не два возникало искушение — покончить со всем и броситься вниз головой в ущелье.

Однако я выдержал. В потемках я не заметил, как оказался внизу, в долине. В небольшом селении с едва приметными низкими домиками, строениями из камней, не скрепленных цементом. Одна только церковь несколько выделялась среди прочих домов, хотя и выстроена была таким же способом. Крест наверху здания подтверждал назначение строения.

У меня зуб на зуб не попадал, когда я нашел дверь, обнаружил, что она открыта.

Промокший и промерзший, изголодавшийся, заполз я в самый дальний угол в церкви и притаился. В таком виде, в полном изнеможении физических и душевных сил, нашел меня сельский священник, когда начало светать.

Священник был очень молод, он ни о чем не расспрашивал, когда увидел меня, несчастного заблудшего. Он привел меня к себе в маленькую комнату рядом с церковью, помог мне раздеться и надел на меня грубую заплатанную поповскую рясу.

Он развел огонь в очаге и подогрел мне какое-то питье. Я лежал возле огня, сжавшись в комок. Он поделился со мной куском черствого хлеба и налил в кружку вина, не задав ни единого вопроса. Потом я лежал на его кровати, сразу забывшись глубоким сном.

Когда я проснулся, была ночь, новая ночь следующих суток. В темноте я разглядел священника, который лежал в этом холодном помещении прямо на полу, без одеяла.

Снова во мне зашевелилось отчаяние. Что делать? Путь домой — отрезан. Я знал это. И мысли допустить не мог, чтобы снова увидеть свою жену после всего случившегося.

Я чувствовал себя брошенным и одиноким, забытым всеми, и я решил бежать от всех. На этом свете мне не было места.

Думал ли я о том, какое горе я причинил своей жене? Ведь она не знала, где я и что со мной. Да, я причинил ей боль. И меня это радовало, и довольно сильно. Я хотел мстить. Я хотел знать, что она тоже страдает. Многие годы я верил, что я имел право на месть. Пока не встретил художника, своей наивной верой и поведением он показал мне мою гордыню и мое самомнение.

Я стал преступником в ту темную, страшную ночь отчаяния. Я сокрыл свое злодеяние, избрав для себя роль судьи. Я осудил мою жену на пожизненные муки.

Есть ли мне прощение? Не знаю, но чтобы получить его, я должен возвратиться домой, отправиться в путь завтра же.

Молодой священник стал близким для меня человеком в те далекие дни, много лет назад. Он был молод и новичок в своем деле. Я рассказал ему, что случилось со мной, или вернее сказать, кое-что из случившегося. Рассказал о причиненной мне несправедливости и о собственном страдании. Ах, если бы только он и художник знали все о моем злодеянии, знали бы, о чем я умалчивал. Я, позволяющий себе рассказывать истории о ростовщике.

Священник был очень осторожен в выборе слов, чтобы меня, не дай Бог, не обидеть. Но я хорошо помню, как он пытался найти более светлые стороны в моей ситуации, как он пытался убедить меня иначе посмотреть на вещи. Он не знал меня.

Сам он был силен в вере. Он не жаловался на свою судьбу, свое назначение в это бедное село в горной долине рассматривал не иначе, как посланное ему Богом.

В это село не каждый поехал бы по собственной воле. Крохотное скопление серых домишек, помеченных временем и ветром, который здесь редко когда утихает.

«Люди, что и дома, здесь серые и печальные и не очень-то верующие, — рассказывал священник, — немногие приходят в церковь. Они ищут утешение от этой бедной и однообразной жизни, но находят его почему-то в сельской таверне».

Однако сам священник ничуть не страдал от такого, казалось бы, безнадежного положения дел даже когда ему приходилось голодать. Он зависел от приношений прихожан.

«Но все к лучшему», — сказал он тогда.

Я был почти в шоке, когда оказался здесь теперь по прошествии десятка лет. Церковь выглядела жалкой. Я постучался к священнику, дверь была не заперта, но его не было дома. Комната так же спартански обставлена, как и тогда, но стала грязнее и обветшала. В церкви его тоже не было.

На улице я остановил первого встречного и спросил, не знает ли он, где мне найти священника. По неулыбчивому лицу пробежала ухмылка:

«Где ж ему еще быть, в таверне сидит!».

Я нашел его в таверне, он сидел в дальнем уголке, склонившись над столом, а перед ним стояла пустая кружка. На секунду он поднял голову и взглянул на меня. Потом уронил голову еще ниже. Но в его лице я успел прочитать в этот короткий миг горечь и унижение.

Куда подевалась былая сильная вера молодого священника? Взгляд был рассеянный и пустой, на лице печать голода и разочарований.

Он рассказал мне, каким образом, не имея на то средств, он мог позволить себе сидеть в таверне и пить вино. Несколько лет назад хозяин заявил, что хотел бы платить свою мзду церкви ежедневным кувшином вина. Но при условии, что вино должно быть выпито у него в таверне. Это была насмешка, священник так это и понял. Но голод взял свое и, продержавшись еще немного, он стал регулярно захаживать в таверну и прикладываться к кружке. С тех пор так и повелось — каждый вечер он сидел в заведении и опорожнял свой кувшин. Сидел в своем постоянном уголке, осыпаемый насмешками.

Я заказал кувшин вина и налил ему и себе. Он схватил кружку и с жадностью выпил. Я понял, что он голоден и попросил хозяина накрыть стол. Священник ел медленно и молча. Я боялся, что желудок его плохо перенесет пищу после долгого голодания.

Он поведал мне печальную историю. Со стыдом он выложил мне всю правду, рассказал о молодом священнике, который, возгордившись, поверил, что в его власти сотворить невозможное: обратить людей к Богу и воздвигнуть крепость Духа в этом несчастном селе. Он рассказал о том, как над ним издевались и как его унижали, ежедневно и ежечасно, год за годом, пока он не появился в таверне и не начал пить.

Он не скрывал ничего, ни своего поражения, ни своего падения. Ничего у него не получилось, ничего из того, о чем он мечтал в своем молодом рвении.

Даже веру свою, как он думал, он потерял. Ни разу Бог не вспомнил о нем за все эти годы его жизни в этом далеком селе.

Я выслушал его внимательно, но советовать что-либо не стал, испросил только разрешения остаться у него на несколько дней. О своей жизни после нашей последней встречи я мало что рассказал. Мы вместе возвратились в его жилище.

Теперь я помогал ему, как тогда он мне. Он хотел лечь на полу, но разморенный вином и едой снопом рухнул на кровать и немедленно заснул.

Я взял картину, свечу и пошел в церковь. Поставил свечу у алтаря. Потом снял бумагу, в которую я завернул картину. При слабом свете свечи она казалась еще прекрасней. В этом жалком помещении сельской церквушки, где не было ни единого украшения, картина, без сомнения, привлечет к себе внимание.

Над алтарем на гвозде висело уродливое изображение распятого Христа. Я снял его. На обратной стороне деревянной фигуры был крючок, чтобы вешать ее на гвоздь. С трудом, но мне удалось снять крючок.

Я попытался осторожно укрепить его на моей картине. Без инструмента это было не так просто сделать. К тому же я боялся нечаянно повредить картину. После нескольких неудачных попыток я решил просто поставить картину у алтарной стенки. Священник сам повесит ее, как полагается.

Я поднял свечу и осветил картину. Она составила бы украшение любой красивейшей церкви на земле. Но нашла место здесь, в самом маленьком и неприметном Господнем Доме.

Фигуру распятого Христа я поставил на пол. Я подозревал, что священник сам вырезал ее из дерева, очевидно, в свой первый оптимистический период, полный надежд.

Он не творец и не художник, это ясно. Теперь время покажет, по-прежнему ли он священник.

Я возвратился назад в его комнату и лег, стараясь не шуметь, на полу, укрывшись своим пальто. Мне было не очень удобно, но главное я чувствовал — успокоение пришло ко мне.

Когда я проснулся на следующее утро, священника в комнате уже не было. Я заглянул в нетерпении в церковь. Он стоял на коленях перед алтарем и молился. Я оставил его одного и пошел прибрать в его комнатушке. Потом я поставил на стол еду, которую вечером принес с собой из таверны.

Мне пришлось долго ожидать. Я слышал, как он ходил по церкви, и понял, что произошло именно то, на что я надеялся.

Глаза его сияли, еще сильнее, чем тогда, в первый раз. Он весь как-то распрямился. Не прятал лицо.

«Произошло чудо, — сказал он, — Бог говорил со мной. Впервые за много лет. Он дал о себе знать».

Он потянул меня в церковь и указал на картину. Он укрепил на ней крючок и повесил ее высоко на стене так, чтобы свет падал прямо на нее. В этом освещении картина сияла, искрилась, как бы возвещая торжество веры, победу света над мраком, добра над злом.

Ему и в голову не пришло спросить меня, имел ли я какое-то отношение к картине. Нет. Он пережил необъяснимое, чудо, и он поверил в него. Зачем ему факты, реальные подтверждения, домыслы. Чудо свершилось — вот и все. Он не нуждался в объяснениях.

Он хотел верить.

Через час зашла в церковь пожилая женщина, одна из немногих верующих в селе. И она увидела чудо, появившееся над алтарем. Так новость эта разошлась по всему селу.

Не каждый поспешил в церковь, но вскоре она все равно оказалась переполненной. Прихожане не хотели расходиться, пока священник не отслужит мессу. Под пение непонятных им латинских слов склонили они головы и благодарили за сотворение чуда. Дрожащий голос священника едва слышно звучал в дряхлом церковном помещении с растрескавшимися стенами.

Но вдруг пение как бы вынеслось на свободу из каменной темницы и взметнулось благодарением к небу. Вначале осторожно и как бы пробуя, но затем громогласно. Вся община запела, восторженный мощный хор латинских слов вздымался в небесную высь.

И тут произошло нечто, чему нет объяснения. Трепещущие звуковые волны уплотнялись и поднимались куполом над головами собравшихся. Низкая крыша церквушки как бы исчезла. Звуки хора неслись прямо в открытое небо, которое радужным сводом нависло над ними. Недолго продолжалось это видение, а потом они почувствовали, что небо снова опускается и растворяется в их пении.

Было ли это знаком Божьим мне самому? Знаком прощения? Как еще иначе это нужно толковать, если убийца сотворил чудо.

Отныне священник и община живут в счастливом содружестве. Днем и вечером идут люди к дому священника. Они приносят невеликие подношения, в основном еду. Не слишком много, потому что они сами бедны, но все равно приносимого ими достаточно для священника на несколько недель вперед. Даже вино из таверны теперь ему приносят и ставят под дверью.

Мы сидели с ним и говорили далеко за полночь. Теперь священник спит на своем ложе, умиротворенная улыбка на лице, как у ребенка. После нашего разговора он еще долго лежал перед алтарем и молился.

Сам я должен закончить свои записи, изложив то, что случилось, прежде чем я пойду спать.

Жертвоприношение

Целый вечер священник только и делал, что говорил мне о чуде. Но мир, снизошедший на меня в церкви во время песнопения, снова покинул меня. Простая вера священника также не убеждала. Мыслями я возвратился к той десятилетней давности ночи, когда я впервые постучался в дверь священника, продрогший и несчастный.

Я скрывал, я не хотел признаться ни себе самому и никому другому: когда я пришел тогда к священнику, я был убийцей.

Теперь я собрался, наконец, с мужеством и просил священника выслушать меня.

Я поспешил прочь из дома, застав свою жену спящей в объятиях другого, я бегал по городу как сумасшедший. Переполненный отчаянием и сомнением.

Потом я снова вскочил в седло и умчался из города. Мне надо было скрыться до наступления темноты следующего дня. Я собирался вернуться домой к тому времени, когда мои друзья возвратятся с охоты. Я решил молчать о том, что узнал.

Когда загорелся новый день, я спешился и пустил лошадь пощипать травы на плато меж скалами. Весь день я скрывался, так что никто не видел меня. Я был совершенно спокоен, когда снова сел на лошадь. Солнце садилось в море на западе.

Стемнело, когда я подъехал к городу. Я неспешно ехал по безлюдным улицам, пересек базарную площадь. Фонтан на ней выглядел одиноко и смотрелся одной огромной тенью. Когда я почти вплотную проскакал мимо него, то заметил человеческую фигуру, кто-то сидел на каменных ступеньках, склонившись вперед и подпирая голову руками.

Даже в темноте я узнал его, да, это был он. Тут он поднял голову, и я увидел его молодое бледное лицо.

Клянусь, у меня не было никаких злостных намерений, когда я сошел с лошади и направился навстречу ему. Юноша поднялся. Он также узнал меня. Он сделал шаг навстречу мне. Была ли виною его смущенная улыбка?

Больше я ничего не помню, помню только его безжизненное тело в луже крови. Я наносил удары снова и снова, превратив его изящное тело в кровавое месиво, в труп.

Я не помню, как это случилось, но все же мне не забыть его молодое ясное лицо, когда я в первый раз пронзил его. Смятение и боль увидел я тогда в его глазах, прежде чем они закрылись навеки.

Один-единственный миг — ослепление и безудержный гнев — и я убил человека, невинного. Юноша был молод и только начинал свои поиски правды.

Я был убийцей.

Я не осмеливался смотреть на священника, пока говорил. Но теперь я смотрю ему в глаза. И читаю в них: священник не принял моей исповеди от имени Бога. Он принял ее как исповедь друга. Он понял, что я еще не готов, внутренне не готов принять отпущение греха.

Гораздо спокойнее я продолжал. Я пытался описать страшное мгновение, когда я снова овладел собой, склонился над мертвым телом юноши с кинжалом в руке. Я не хотел более видеть этот кинжал. Но я не отбросил его. Он был не простой, с рукояткой, украшенной драгоценными камнями. Если его найдут у трупа, найдут и преступника. Я должен забросить его подальше.

Мысль о том, где спрятать кинжал, овладела мной. Лихорадочно, без определенного плана, я искал место, где можно было бы надежно его припрятать. Я нашел такое место. Фонтан был построен на четырехугольном цоколе со ступеньками по сторонам. Цоколь состоял из отдельных блоков. Кое-где между блоками образовались расщелины.

На восточной стороне фонтана я нашел такую расщелину. Она была шире других. Без труда смог я засунуть руку, почти до локтя. Там я и спрятал свой кинжал, почувствовал некоторое облегчение, но потом снова пришло отчаяние.

Я оставил труп там, где он лежал. Утром его найдут. Тогда я уже буду далеко-далеко. Я представил, как меня разыскивают. Возбужденная толпа рыщет всюду, идет охота на убийцу. Я думал и о том, насколько невыносимо для меня видеть снова свою жену. Тогда, и после того, долго, очень долго я винил ее в моем несчастье.

Ехал не разбирая дорога и оказался вдруг на узкой тропе, которая — я знал — ведет к небольшому селу в горах. Начался дождь, и мне стало легче. Поднялся сильный ветер, и к ночи в горах похолодало. Погода не была расположена особенно приветливо ко мне.

Теперь я сидел здесь десятилетие спустя после моего злодейского поступка и рассказывал священнику, что произошло в действительности. Он схватил мои руки и крепко сжимал их в своих. Он не произнес ни слова, ни слова не сказал после моих признаний. Он не стал давить на меня. Не взывал к имени Бога. Он понимал, что я впервые открыл свою беду, выдал свое несчастье не только другому, но и самому себе. Мне нужно время, чтобы просить о прощении и получить его. Он знал, что сперва я должен проделать весь путь назад.

Он молчал, и я чувствовал его родственность мне.

Утром я уеду. Я пойду в свой дом, чтобы встретиться с женой. Откроюсь ей. Но я должен сначала найти фонтан и свой кинжал. Не хочу больше скрывать то, что я содеял.

На карте:

Долина Песнопений и Кибиана — вымышленные названия.