Святая и грешница

Кинжал

Я тоже ничего не хочу скрывать. Моя проблема в том, что многое непонятно было мне самому. Я не помню ничего из того, что сотворил. Приговор — восемь лет тюрьмы — полностью основан на показаниях других людей.

Итак, воспроизвожу все, как было. Моя жена пришла тогда домой около трех часов ночи, я сидел и впервые читал эти документы. Я испуганно вздрогнул, когда услышал, что под окном остановился автомобиль, подошел к окну, отодвинул край занавески и посмотрел на улицу. Я увидел, как из автомобиля вышли моя жена и высокий мужчина. Он поцеловал ее в щеку и сразу же вернулся к машине, а она все еще стояла и искала в сумке ключи. Мужчина остановился и наблюдал за ней. Потом он зажег сигарету, сел в машину и уехал. Вскоре я услышал, как моя жена открывает дверь.

Она заглянула ко мне в кабинет, удивилась, что я еще работаю. Когда я спросил ее, приятно ли она провела вечер, она пожала плечами и сказала неопределенно «да, да».

Больше она ничего не сказала. Она поцеловала меня, пожелала спокойной ночи и исчезла в спальне. От нее пахло вином.

Я остался поработать еще часа на два и дочитал бумаги до конца. Люди далекого прошлого взволновали меня.

Что дальше случилось с ними? Нашел ли художник свою Марию? То обстоятельство, что других картин этого художника не обнаружено, позволяет предположить, что жизнь его была не такой уж долгой.

А рассказчик? Прошел ли он последний отрезок своего трудного пути домой, к своей жене? Нашел ли он мир в своем доме или снова сбежал?

Мне не удалось проследить его путь до конца. Его отъезд из Долины Песнопений, переход через горы сокрыты мраком тайны.

Но нет, не совсем так. Есть один весьма важный момент, о нем он сам упомянул — кинжал, который он спрятал в цоколе фонтана.

Я провел беспокойную ночь, или вернее остаток ночи. Мне снился сон. Это я сам искал Марию. Я был на борту синего корабля, покидавшего гавань, к моему великому огорчению я увидел, что Мария стояла на мостках и прощально махала мне рукой.

Она была в простом черном одеянии, как ее описал художник, но когда она что-то кричала мне, ее лицо приняло черты моей жены. Всего несколько метров отделяли корабль от причала, однако я не мог разобрать, что она мне кричала. А корабль между тем неумолимо уходил в открытое море.

Тут позади Марии появился некто. На берегу. Он подошел к ней совсем близко и обнял ее. Она повернула голову, чтобы посмотреть, кто это. Тогда я увидел его лицо и совсем близко — ее. Похоже, что это был директор банка. Теперь корабль двигался быстрее, расстояние между ним и берегом увеличивалось, и эти двое скоро слились для меня в одно.

Я закричал и вскочил с постели. Я всхлипывал, задыхался и был весь в поту. Прибежала жена. Она обняла меня и пробовала успокоить. Тихим голосом напевала она мелодию, качая меня, как дитя. Я вскоре успокоился. Она ослабила объятие и положила руки мне на грудь. Я снова заснул и спал без сновидений.

Когда я проснулся, день был в разгаре. Жены не было, но она оставила для меня записку, что будет дома к ужину в семь часов. Я позвонил в библиотеку и сказал, что сегодня не приду.

Я ничем не занимался, просто ждал. Слонялся из комнаты в комнату. Занялся уборкой всей квартиры. Прошлой ночью жена пришла поздно и разбросала свои вещи, где придется. Они валялись всюду: шуба в прихожей, платье и нижнее белье в спальне.

На столе в кабинете лежали документы, которые я взял из библиотеки. Я не притронулся к ним. Я начал готовить ужин заранее.

Когда мы вместе ужинали, я ни словом не обмолвился о своем ночном кошмаре, она тоже. Мы болтали о том о сем, о мелочах. Лишь позже, когда мы сели за столик пить кофе, я начал рассказывать.

Я рассказал о том, что читал ночью. Я детально пересказал ей, что было написано в бумагах, рассказал и о людях, описанных в них. Когда я закончил рассказ, она в задумчивости посмотрела на меня, а потом начала говорить.

Ее беспокоили не столько документы, сколько я и мое состояние. Она очень опечалена. Она считала, что я должен бросить заниматься этими древними бумагами, она полагала, что я заработался. Я настолько углубился в эти старые записи, что почти подменил свою жизнь их жизнью. Это опасно для здоровья.

«Идем со мной в общество живых людей», — сказала она.

Я ничего не ответил на это. Рассказывая, я опять почувствовал себя с ними, с этими людьми прошлого. Я рассказал ей о кинжале, как она думает, он нашелся?

Она пожала плечами.

На следующий день был четверг. Я снова остался дома. И снова с головой погрузился в чтение старых бумаг, строчка за строчкой продираясь через весь текст, чтобы проникнуть как можно глубже в жизнь прежних дней. Как всегда, во время чтения я делал записи. Один за другим проходили передо мной эти люди. Что случилось с ними, какова их судьба?

В документах не было ответа на мои вопросы. Они поведали мне то, что знали. Но вот кинжал. Где он? Лежит ли все еще там, в расщелине между каменными блоками?

Моя жена регулярно посещала церковь, каждое воскресенье она шла к мессе и каждый четверг — на исповедь. Я сам, хотя и являюсь членом церковной общины, довольно пассивно отношусь ко всем церковным установлениям. Несколько раз я, однако, сопровождал ее к мессе.

В этот четверг я собрался идти с нею на исповедь. Я заметил, что это ей не понравилось, но она ничего не сказала.

Я сидел один в почти пустой церкви, в то время как моя жена вошла в исповедальню. Когда я сидел и ждал, мне вдруг нечто почудилось в полумраке. Из высокого окна сноп света упал на картину у алтаря. Я ясно различил женщину, недвижно сидящую там и ребенка у нее на руках.

Я оторопело уставился на нее. Она была во всем черном, и это была та самая женщина, которая что-то кричала мне во сне с мостков. Ее лицо было обращено в сторону, и я не смог хорошо его разглядеть. Да к тому же она почти сразу исчезла. Когда моя жена подошла ко мне, ее духовник следовал за ней и дружелюбно приветствовал меня. Снова я заметил, что ей неприятно стоять в церковном проходе между своим духовником и мужем.

В тот же вечер я начал изучать карты, на которых было отмечено это место: Долина Песнопений. Теперь я пытался проследить весь путь передвижений рассказчика после того, как он в слепом гневе заколол кинжалом несчастного юношу.

Мне стало ясно, что рассказчик пришел из города, расположенного на берегу моря, очевидно, из Специи, что он проехал через всю Долину Песнопений и далее тропинками вышел на дорогу, ведущую к Прато. Оттуда он, должно быть, поехал на восток, к городу на побережье Адриатического моря, возможно, Римини. Там тоже горы, почти до самого берега. Все это совпадало с указанием Марии художнику. Он должен был плыть на синем корабле на юг, в направлении к Анконе.

На другой день я рассказал жене о своих планах. Я должен найти фонтан. Когда найду, тогда и успокоюсь. Мне нужна определенность в этой истории. Фонтан, кинжал — недостающее неизвестное.

План мой ей не понравился, она считала, что мне следует немедленно покончить с этим гробокопательством. Она заметила, что ничего хорошего из этого не выйдет. И что она не может сопровождать меня, есть безотлагательные дела. К тому же у нее начинается отпуск.

Я настаивал на своем. Я должен изучить этот последний след в истории. Уйдет три, возможно, четыре дня, чтобы съездить туда и снова вернуться. Тем более, в запасе есть свободные дни. И вдруг жена изменила свое мнение. Безусловно, мне лучше проветриться, и поездка на несколько дней, может быть, недельная, пойдет мне на пользу, кроме того, появится возможность полностью разобраться с этой историей.

Теперь она будто толкала меня, хотела, чтобы я ехал непременно и как можно скорее.

Я собрался ехать ранним утром в субботу, мне предстояло преодолеть почти пятьсот километров до Специи. Моя жена встала вместе со мной, и мы вместе позавтракали. У нее не было, по ее словам, никаких особых планов на воскресные дни, радовалась, что может позволить себе немного расслабиться после напряженной недели. Она почему-то очень нервничала, думал я, когда выезжал из Рима.

Однако, я решил принимать все спокойно. Я ехал по дороге, идущей вдоль моря, не спеша, со средней скоростью. Стояла чудесная осенняя погода, было не жарко и не холодно. Я приоткрыл окно и наслаждался дуновением мягкого морского бриза. На полпути к цели я на целый день остановился в какой-то деревушке и снял комнату в траттории.

Перед ужином я долго гулял вдоль берега моря. Море было спокойное, без единой морщинки, светило солнце. Но меня слегка знобило. Я всегда побаивался моря.

Именно с морем связано у меня одно воспоминание о маме. Мы как-то вместе поехали отдыхать к морю. Это было в 1943 году, летом, последним в ее жизни, мне было тогда семь. Мы гуляли вдоль берега. Светило солнце, но дул сильный ветер, штормило и потоки воды обрушивались на берег. Я испугался, но мама успокаивала меня.

Вдруг мы увидели радугу в водяных каплях, так ясно и так близко. Я помнил, в школе нам говорили, будто радуга это знак милости Божьей, посылаемой нам. Бог защищал всех нас. Тогда я еще ощущал Его защиту.

Но мама рассказала мне о цветовом спектре. Что на самом деле радуга образуется вследствие преломления света в водяных каплях и что разноцветные полосы имели различный угол преломления, меньше всего красный и больше всего фиолетовый. Вот почему возникает радуга.

В самом деле. Физическое объяснение факта меня не устраивало, оно разрушало мою надежду быть защищенным. Я не понял тогда объяснения, но знал, что оно правдиво. Именно это обстоятельство создало непреодолимую дистанцию между мной и необъяснимым, между мной и радугой.

Необъяснимое — движитель жизни. Я глух, когда мне пытаются рассказывать о молекуле ДНК. Понимаю, что есть люди, которые знают, откуда возникла жизнь. Но тот, кто не понимает сути объяснений и одновременно знает, что они правильны, видит огромные пространства, где прячется необъяснимое и чудесное. Так трудно жить, но чудо в противоположность факту, есть движитель жизни.

Только человек, умеющий устоять против этого дуализма, может понять любовь и принять ее, не вопрошая.

В октябре того года умерла моя мама. Она ела рыбу, когда по радио сообщили, что Германия объявляет войну. Рыбья кость застряла у нее в горле, и мама стала синеть. Я сидел, смотрел и боялся пошевельнуться.

У меня не было никого кроме моей матушки, и церковь взяла на себя заботы обо мне.

Возвратившись в тратторию, перед ужином я позвонил жене. Мне пришлось долго ждать, телефон не отвечал. Но я продолжал упорно набирать номер. И вдруг она ответила. Голос ее звучал как-то невнятно и даже как бы испуганно. «Прилегла отдохнуть, и приснилось нехорошее», — сказала она.

Я приехал в Специю на следующий день после полудня. Я нашел подходящую тратторию, а потом направился в город по своим делам. Рассказчик назвал в своих записках площадь перед городской церковью. Значит, это то самое место, где должен быть фонтан. Церковь я нашел без труда. Она располагалась в старой части города, и ее шпиль довольно высоко поднимался над остальными мирскими крышами домов.

Я подошел к базарной площади и пересек ее, испытывая большое волнение. Разочарованно огляделся. Нет, фонтана не было. Я спросил о фонтане у нескольких прохожих. Все качали отрицательно головами. Никто слыхом ни слыхивал о старом фонтане на площади. Еще несколько часов кружил я по городу, надеясь, хотя и не особенно, что вот-вот улицы разбегутся в разные стороны и откроется площадь, где есть старый фонтан.

Я нашел городскую библиотеку, но она была закрыта. С огорчением я вспомнил, что сегодня воскресенье.

Моя жена, как только я позвонил, сразу же подошла к телефону. Похоже было, что она сидела возле телефона и ожидала звонка.

На следующей день я был в библиотеке к моменту ее открытия. Очень приятная библиотекарша внимательно выслушала мои слова о том, что я ищу город, где есть площадь, на которой находится старый фонтан, и что город должен находиться неподалеку от узкой дороги, ведущей в Долину Песнопений. Она принесла местные карты всего района, путь в заброшенную Долину был отмечен.

Библиотекарша явно обладала аналитическим умом, она методически просмотрела карты и с уверенностью сказала, что речь может идти только о двух небольших городках вблизи Специи: Кибиана или Марина ди Каррара.

Сама она раньше не жила в этих краях, поэтому никогда не была в названных городах. Но это не значит, что она не найдет каких-либо сведений о городах, заверила она меня и пошла искать книги о лигурийских землях.

Около двенадцати часов мы нашли то, что искали. Библиотекарша была не меньше меня рада и горда, что в одной из книг отыскала картинку, изображающую старый фонтан в Кибиане.

Текст подписи к иллюстрации гласил, что фонтан был выполнен еще во времена римской империи и что основание его образует огромный четырехугольный цоколь. Каменные глыбы уложены так, что они образуют ступеньки со всех четырех сторон фонтана. Библиотекарша тотчас же сделала мне копию иллюстрации.

Сердце мое беспокойно и тревожно забилось. Я сел в автомобиль и поехал в Кибиану, поездка заняла немногим более получаса, после того как я свернул с городской трассы Специи.

Кибиана — довольно маленький городок, поэтому и церковь, и старую площадь видно сразу, как только въезжаешь в город.

Я поставил машину на площади и поспешил к фонтану, где много веков назад в неистовом гневе Рассказчик заколол юношу.

Я сориентировался по солнцу и нашел ступеньки с восточной стороны. Сомнений нет, я был в том самом месте.

На площади было многолюдно, как это всегда бывает во второй половине дня. Мне следовало обождать до наступления темноты, а уж потом начинать свои поиски.

Я присел на ступеньку фонтана.

И тут мне представилось, что ведь это здесь, на этой базарной площади в доказательство своей любви молодая женщина обнажилась перед возлюбленным.

И здесь же, в этом городке, произошло возвеличивание и падение предсказателя погоды.

Я поднялся на ноги в страшном волнении. Площадь была вымощена булыжником. Я медленно шагал по площади, будто пытаясь вызвать тени этих людей из прошлого. Я осмотрелся вокруг. Какой улицей шли они с площади, когда он совершенно нагой уводил ее отсюда? Я направился по одной из улиц.

Когда солнце начало клониться к закату, я возвратился на базарную площадь. Над крышами домов на востоке можно было различить горы. На западе солнце медленно опускалось в море. Бархатисто-нежный сумеречный свет расползался по площади и по всему городу, а потом все погрузилось в кромешную тьму.

Теперь только редкий прохожий пересекал площадь, поспешая к себе домой. Я мог спокойно, без помех, заняться своим делом. Я подошел к расщелине и просунул руку. Я чувствовал удары своего сердца, когда водил рукой внутри.

Там что-то лежало. Я попытался ухватить пальцами, но сделал это слишком поспешно, не удержал.

Руку свело судорогой, я вытянул ее назад и слегка потряс. Снова сунул руку в расщелину. Я осторожно, осторожно обхватил пальцами предмет, не видя его. Старался, чтобы он не запал еще глубже в щель.

Я зацепил предмет указательным и средним пальцем и стал медленно вытягивать его. Это мне удалось. Несколько раз предмет выскальзывал. Но я так далеко вытащил его из расщелины, что без труда снова мог зацепить его.

И вот он у меня в руках. Сомнения нет. Это старый кинжал. Кинжал.

Рукоятка хорошо сохранилась, красивая рукоятка, украшенная дорогими камнями. Я торжествующе взвесил кинжал на руке. Никто не касался его с тех пор, как той ночью произошло убийство.

Значит, рассказчик не вернулся в свой город? Или он поспешил к жене, отказавшись от мысли достать кинжал?

Вне себя от радости я обхватил рукою кинжал, поворачивая его, рассматривая с разных сторон.

Снова пришло небывалое ощущение, что я нахожусь среди тех людей. Я всмотрелся в темноту и вздрогнул. Мне привиделось, что коренастый, убеленный сединами мужчина медленно идет по площади. У подножия лестницы он остановился и взглянул на меня. На нем простая черная одежда. Лицо изборождено морщинами, но не от старости. Я видел движение его губ, как будто он хотел мне что-то сказать, но я не мог расслышать ни единого звука.

Я поднялся и, сам того не желая, спустился по ступенькам, подошел вплотную к нему. Протянул руку, чтобы прикоснуться к нему.

Рука моя прошла через фигуру насквозь. Но я чувствовал, что продолжаю медленно придвигаться к нему. И — невероятно, мистика да и только — я понял, что вошел в его плоть.

Я стоял на базарной площади. Один. Но у меня был кинжал. В полном недоумении и замешательстве я уставился на правую свою ладонь, которая крепко обхватывала кинжал.

Меня била дрожь, и я не сразу смог открыть дверцу машины. Когда я уже сидел в машине и ехал, я осознал, что все еще крепко сжимаю кинжал.

Проехав несколько улиц, я резко затормозил. Надо позвонить жене. Телефон не отвечал, хотя я держал трубку несколько минут.

Я снова сел в машину и поехал по направлению к Риму, сжимая кинжал в кулаке. Я должен успеть домой. Было девять часов вечера.

Руку свело судорогой. Я вырулил на обочину и остановился. Кинжал сам по себе выскользнул из руки. Я осторожно положил его рядом на соседнее сиденье. Через несколько минут судорога отпустила, и я поехал дальше.

Беда в том, что в тот вечер я поехал по автостраде, а не боковыми улочками. Дорога была хорошая, движение небольшое, но я вел машину неуверенно. Все происшедшее выбило меня из привычной колеи.

Мне потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы добраться до дома. С приближением к Риму движение стало плотнее. Ослепленный светом мощных фар встречных автомашин, я несколько раз вынужден был останавливаться, чтобы отдышаться. Наконец, я вырулил в тихую улочку, где мы жили. Поставил машину и взглянул на окна нашей квартиры. Они были темными. Было два часа ночи. Я с трудом вышел из машины, ощущая скованность и напряжение во всем теле. Потянулся. Потом я снова залез в машину и взял кинжал. Стоило мне только взглянуть на него — все это и случилось.

Внезапно, впервые в своей жизни, я был охвачен мощным неуправляемым чувством гнева. Последнее, что припоминаю — я побежал к дому, крепко-накрепко зажав в руке рукоятку кинжала.