Святослав, князь курский

ИЗГОЙ

Игорь Ольгович на великом престоле был недолго: даже двух сед-миц не усидел, лишившись его 13 августа.

Поначалу все складывалось, на первый взгляд, довольно сносно. После похорон Всеволода, Игорь вступил в Киев и был принят на Яро-славовом дворе боярами и священниками согласно традиции, под пение священных гимнов, народное ликование. Особенно в том усердствовал черниговский епископ Онуфрий, временно исполнявший обязанности митрополита. Сам же митрополит Михаил находился в отъезде, в Кон-стантинополе, куда был отозван по причине смерти патриарха Михаила Куркуаса Оксеита и избрания нового главы православной церкви.

Созванное Игорем вече, на котором он по уже сложившейся тра-диции хоть и присутствовал, но стоял с ближайшими боярами поодаль, выставив вместо себя Святослава, собралось у Туровой божницы. По-кричав немного для порядка и высказав обиды прежним Всеволодовым тиунам и боярам, особенно киевскому судье Ратше, мздоимцу и лихо-дею, да вышегородскому Тудору, клялось в верности. Святослав, обли-ченный полномочиями великого князя, в свою очередь дал клятву горо-жанам за себя и за брата о верности киевлянам, их защите в случае опасности, справедливом суде и соблюдении интересов города. И Игорь Ольгович, введенный в заблуждение легкостью восшествия на престол, находясь во власти гордости и тщеславия, успокоился. Даже думать забыл об опасностях и водоворотах великого княжения. Собрав нарочи-тых киевских людей, духовенство и торговых гостей, среди которых первыми советниками у него стали Даниил Великий, прозванный так за свой рост, Юрий Прокопович, Игорь Юрьевич, внук Изяслава, да воево-ды Улеб, Иван Войтишич и Лазарь Сокольский, он затеял пиршества, не очень-то заботясь о том, что происходит в недрах города. Впрочем, на-ходясь в плену своего зыбкого величия и чаду шумных пиршеств, он не только не знал, что творится на узких улочках Подола, но и того, о чем шептались за высокими заборами в хоромах первейших киевских бояр. Не ведал он и того, что творилось у него под боком, в светелке вдовой княгини Агафьи. А та не только в трауре по покойному мужу ходила, но и о брате своем старшем, Изяславе Мстиславиче, думу думала, прики-дывая и так и этак. В любом случае, до своей кончины или же до ухода в монастырь, она могла оставаться в Киеве, имея отдельные хоромы, слуг и челядь. Но при ком ей было бы спокойнее — вопрос. Деверь Игорь и при живом муже не раз свой норов проявлял, а как поведет се-бя, находясь на великом княжении, только Господу Богу известно… А Изяслав все же брат, родная кровинушка… его бы держаться…

Меж тем Игорь, мало заботясь о государевых делах, возложив все хлопоты на брата Святослава, предавался пиршествам да застольям. Северский и курский князь, как мог, где посулами и обещаниями, где звонким златом, пытался уладить конфликты с киевской чернью и тор-говым людом. И это у него на первых порах вроде бы получалось. Но когда он, действуя от имени брата, послал нарочных в Чернигов и Пере-яславль, чтобы тамошние князья поспешили с присягой новому велико-му князю, то пошли сбои в начавшемся так триумфально княжении: Давыдовичи, забыв о прежних клятвах, вдруг затеяли торг, выпрашивая себе новые земли, а Изяслав Мстиславич ответил, что он скорбит по факту смерти своего зятя, но присягу дать не может, так как еще не по-советовался со своими стрыями Вячеславом Туровским и Юрием Суз-дальским. Получив такие тревожные известия, Святослав немедленно попытался сообщить брату, но тот и бровью не повел — не до того было за пирами да здравицами.

«Пропьет братец великое княжение, — раздраженно думал курский князь и метался по городу из конца в конец со своими дружинниками, но сделать что-либо уже не мог. События разворачивались по собствен-ному, не предусмотренному планами Ольговичей, сценарию. — Видать не в коня корм, да не по Сеньке шапка, — злился он на беспечного брата. — Может, епископа нашего, Онуфрия, попросить… Пусть хоть он своим словом пастырским на Игоря да на киевлян повоздействует, смотришь, образумятся».

Онуфрий в помощи не отказал. «Подсоблю», — заверил он встре-воженного Святослава. Но дело повел так неловко и неуклюже, прика-зав священникам во всех церквях клятву с народа в верности Игорю брать, что только масла в огонь озлобленности подлил.

Глухая смута, подспудно зревшая на посадских улочках Киева, вы-плеснулась в открытый мятеж. Киевляне, слыша от Игоря, что он строго накажет прежних судей Ратшу и Тудора, но ничего для того не сделал за пирами, решили не дожидаться княжеского суда над ними, а учинить собственную расправу. Разъяренные толпы киевской черни, подбадри-вая себя бранью и криками о справедливости, двинулись к подворьям ненавистных тиунов. В итоге вскоре запылали не только дома и поме-стья этих сподвижников Всеволода, но и другие, владельцы которых так или иначе поддерживали прежнего князя Всеволода и ратовали за во-княжение Игоря. Кто-то умело направлял яростные толпы киевлян в нужное русло.

Святослав Ольгович со своей дружиной попытался было урезонить не в меру разошедшихся поборников справедливости и прекратить бес-чинства, но только больше озлобил их. Киевляне еще пуще зашумели на торговых площадях, открыто высказывая свое недовольство действиями Игоря. Потом собрали вече перед святой Софией и заявили, что не же-лают иметь князем Ольговичей, а желают иметь потомков Владимира Мономаха. Мало того, что заявили, они, почти не таясь Святославовых дружинников, послали выборных людей в Переяславль к Изяславу Мстиславичу с призывом прибыть к ним на княжение и к переяславско-му епископу Ефимию, чтобы тот благословил своего князя на этот по-ход. Изяслав Мстиславич, мечтавший занять стол деда и отца, живо ух-ватился за предложение киевлян, собрал дружину и, получив благосло-вение владыки в церкви святого Михаила, выступил с нею под Киев.

Сведав от доброхотов про это, Святослав немедленно бросился в великокняжеский терем, где продолжалось пиршество Игоря и киевских бояр.

— Брат, беда! — стал тормошить он полупьяненького и развеселого Игоря, отрывая от застолья. Злость и обида давили сердце северского князя, а еще жалость к бесталанному и беззаботному брату. — Не ко времени вина пить да пиры водить, надо и о княжеском столе позабо-титься. Изяслав Мстиславич с дружиной к городу подступает, киевского стола возжелав!

— Как возжелал? — уставил Игорь на брата мутные от хмельного пития очи. — Не может такого быть… Ведь клятву давал…

— Дал… да назад взял, — со злостью и раздражением бросил Свято-слав, зыркнув очами по ближайшим сотоварищам Игоря. — Ты что толь-ко народился и не знаешь, как это делается?!. Была на нашей стороне сила — дал, почувствовал слабину — взял обратно. У Киева уж с дружи-ной своей стоит пока ты тут, брат, с ближними своими пирами увлека-ешься. И вам, бояре, не к месту и не ко времени за столом рассиживать-ся, пора и в поле выйти, свою преданность князю показать, — упрекнул он наипервейших сотрапезников брата. — И дай Бог вам также усердно на рати постоять, как за пиршеством стояли!

Осознав, наконец, нависшую беду, Игорь, стряхнув с себя хмель-ной дурман, собрал наибольших киевских бояр и воевод Улеба Сбысла-вича, Ивана Войтишича, Лазаря Сокольского и Мирослава Хилина с дружинами. Только, кичливый от свалившегося на него величия, но не-искушенный в государственных интригах, а потому недалекий, он не знал о том, что наибольшие уже тайно переметнулись на сторону Изя-слава. Не знал он и о том, что это с их подачи в городе шли волнения и погромы и что они специально продолжали пир в княжеском тереме, не давая Игорю времени на осмысление создавшегося положения. Измена ближайших киевских бояр выяснится позже, и князь Игорь об ней уз-нает, но изменить что-либо уже не сможет.

Не ведал об этой черной и коварной измене и Святослав Ольгович. Северский и курский князь что-то предполагал в этом роде, так как до него доходили смутные и противоречивые слухи, о чем-то догадывался, однако о размахе заговора представления не имел.

Эти-то воеводы и присоветовали растерявшемуся Игорю не запе-реться в Киеве, сев в осаду, а как можно скорее выступить из города навстречу дружине Изяслава. Они ведь понимали: останься Игорь в го-роде, даже с малым воинством он мог довольно успешно отражать все приступы переяславского князя и его воинства. К тому же киевляне, вынужденные по «милости» Изяслава оказаться в осадном положении, могли и поменять свое отношение к своему князю. Вот и потораплива-ли. Игорь, не подозревая о коварстве, послушался и встал вскоре, опять же по подсказке своих воевод, с киевскими полками на Ольжичах, у могилы Олега Вещего, но в низине. А Изяслав Мстиславич, воитель храбрый, опытный и удачливый, с юным сыном Мстиславом расставил своих дружинников на возвышенном месте между двух озер, прикры-вавших его ратников с тыла и с боков, или, по-гречески, с флангов, своими болотистыми берегами. Сказывался ратоборческий дар переяс-лавского князя и достойного отпрыска Мстислава Великого.

Когда же Святослав Ольгович, объезжая на коне и осматривая ме-сто предстоящего сражения, увидел невыгодность своего положения, то сообщил о том Игорю. Но тот, понадеявшись на превосходство своих дружин в численности, на опытность киевских воевод, лишь рукой мах-нул: «Мы и так их одолеем». Переубеждать брата, полностью находив-шегося во власти своих воевод-изменников, было бесполезно, и Свято-слав, резко пришпорив своего скакуна, с гневным выражением на лице, отбыл к своим дружинникам.

Полки противных сторон, в боевом снаряжении, с боевыми стяга-ми и трубами, были выстроены, но стояли, не двигаясь с места, словно чего-то ожидали. Даже стрелки из луков, выдвинувшиеся вперед из-за плотных рядов пешцев, которым сам бог войны предначертал первыми начинать сражение, на этот раз что-то не торопились оттянуть до уха тетивы тугих луков и пустить каленые стрелы.

Пора было начинать сражение, но киевские полки стояли непод-вижно. Ожидание затягивалось, тревога от необычности происходящего нарастала. Святослав Ольгович еще не осознавал этого умом, но чувст-вовал интуитивно, словно собственной кожей.

Первым изменил воевода Улеб, открыто перейдя на сторону Изя-слава, взметнув над своими полками его знамя, а стяг Ольговичей бро-сив на землю под ноги своих ратников. Его вои этот жест воеводы встретили ликованием, нарушив повисшую над ратным полем гнету-щую тишину.

За Улебом последовали полки Ивана Войтишича и Мирослава Хи-лина, бросая на землю золотисто-черные стяги Ольговичей и опуская долу железные жала копий и острог, как бы говоря этим дружине Изя-слава, что они уже не противники. Те поняли и ответили бурным лико-ванием. Еще бы не ликовать, когда бескровно добыта победа.

А торки и берендеи, находившиеся под рукой воеводы Лазаря Со-кольского, оставив свои боевые порядки, вдруг с криком и улюлюкань-ем набросились на обоз Игоря, чтобы лишить того припасов и помощи.

— Измена, брат! — подскакал к Игорю подавленный Святослав. — Кругом измена! Киевляне предали нас.

— Как твои куряне и северяне? — мрачно спросил Игорь, еле дер-жась в седле: болели ноги да и многодневная попойка сказывалась.

— Эти-то верны, не предадут… Да толку-то…

— А твои? — обратился Игорь к племяннику Святославу Всеволодо-вичу.

— Киевские полки разбежались, но владимирцы и волынцы пока со мной, — ответил тот без особого восторга, так как видел, что противник значительно превосходит их дружины численностью, даже не начав боя.

— Что ж, — выслушав братьев, молвил печально Игорь, — пусть Бог рассудит ныне нас за все правды и неправды. — И подал знак к началу атаки. Затрубили трубачи, и поредевшие дружины Ольговичей пошли в бой.

Сеча, как и стоило того ожидать, для Ольговичей сложилась не-удачно. Сначала Игорь, несмотря на возражения Святослава, повел дружины в гору, пытаясь обойти Изяслава с тыла, но из этого предпри-ятия ничего не вышло, лишь напрасно уморил подъемом ратников, так как уперлись в широкий канал, ведущий к реке Лыбеди. Потом повер-нули вдоль Лыбеди, но пришлось стесниться так, что нарушился поря-док в собственных полках, чем не замедлили воспользоваться берендеи Поросья, заехав с тыла и внеся сумятицу в задних рядах. А тут еще сын Изяслава Переяславского, юный Мстислав, своей конной дружиной, ударив с горы, рассек полки Игоря надвое. И князю Игорю ничего не оставалось делать, как подать сигнал к отступлению.

Конные курские, путивльские и северские дружины, ведомые Свя-тославом, облеченные в латы и кольчуги, поддерживающие боевой по-рядок, смяли изменившие их князьям пешие киевские полки и орды бе-рендеев и вырвались из теснины к берегу Днепра, ближе к устью Десны, ближе к дому родному, подальше от коварного Киева.

«Славное похмелье после столь бурного застолья, — пришпоривая коня, печалился сам себе Святослав. Обида и гнев душили северского князя, а еще неизвестность о судьбе брата и племянника. — Я-то, кажет-ся, вырвался, — искоса посматривая на мчавшихся рядом с ним его кон-ных дружинников, думал он, — а как там они? Целы ли… или уже пали». Судьба незадачливого брата и осиротевшего племянника печалила, но не поворачивать же коней вспять.

Поначалу, когда Всеволод во всеуслышанье объявил, что великий киевский стол после своей кончины прочит Игорю, Святославу было как-то немного обидно: почему не ему. Ведь он пусть и не на много, всего на два года, но старше Игоря. Так что по старшинству киевский стол полагался бы ему. Даже хотел было претензии старшему брату вы-разить. Но, поразмыслив, решил Всеволода своими притязаниями не огорчать: как-никак, а он уже на трех столах побывал, всякого там по-видал: и хорошего, и плохого. Игорь же еще ни разу собственным уде-лом не владел, так что пусть пользуется добротой брата.

«Вот и попользовался, — вновь подкатила к горлу горечь обиды за брата. А кто-то язвительный, сидевший незримо внутри северского кня-зя, добавил: — Хорошо, что не ты… — но тут же поправился — впрочем, еще неизвестно, что дальше с тобой будет. Хорошего не жди».

Святослав Всеволодович, испытав вместе с дядей своим Игорем Ольговичем пустые мытарства, растерял в бесплодных хлопотах своих воев. Кто при подъеме в гору отстал, кто от коварных берендеев пал. Сам же Святослав Всеволодович, облаченный в крепкую кольчугу с серебряным зерцалом да в светлый шлем с чешуйчатой бармицей, буду-чи верхом на коне, и оружия-то ни с кем не скрестил. Как-то не дове-лось. Впрочем, видя, что ратное счастье стрыям изменило, он и стычек с противной стороной особенно не искал, не жаждал. Оставив остатки владимирской дружины на произвол судьбы, всего лишь с двумя или тремя десятками конных мечников сын покойного великого князя бро-сился в Киев под защиту матери и иерархов церкви. «Если Ольговичи мне дядья по батюшке, то Изяслав Мстиславич — дядька по матери, — мыслил перепуганный волынский князь. — Так неужто вуй даст в оби-ду?.. Надо полагать, что не даст… Ведь я ему ничего плохого не сделал. Не успел… Если что, то покаюсь, прощения попрошу. Простит. Ведь покорную главу даже меч не сечет…»

Прискакав в Киев, Святослав Всеволодович часть дружинников, бывших при нем, отправил во дворец к матери, Агафье Мстиславне, с просьбой замолвить за них и за самого Святослава слово перед братом, сам же с оставшимися воями решил найти укрытие в монастыре святой Ирины. Давным-давно, еще в 1037 году от Рождества Христова, этот монастырь был заложен самим Ярославом Мудрым и назван так в честь его благоверной супруги Ингигерды, носившей в христианстве имя Ирины. Может поэтому монастырь этот пользовался не только распо-ложением киевлян, но и всех потомков Ярослава и Ингигерды. Кроме того, последний настоятель монастыря, игумен Феодор, поставленный туда не без участия Всеволода Ольговича, хорошо относился к роду Ольговичей, лично знал Святослава и должен был ему помочь.

— Помоги, святый отче, — целуя руку преподобного, попросил по-давленный случившимся владимиро-волынский князь, — укрой и защити от вуя моего Изяслава. Побил он нас на Ольговой могиле. Скоро в Кие-ве будет…

— Бог один может защитить, — глухо отозвался игумен. — Только один Господь волен в нашей жизни и смерти. А я же, его раб и слуга покорный, слабый телом и духом, тоже не отрину, помогу, как смогу. Молиться буду. Да и ты не тужи сверх меры, ибо туга, как и гордыня — грех великий. Разоблачайся, снимай бронь ратную — в Божьем доме этому не место — да помолись, покайся перед Богом. Потом отдохни немного, я прикажу келейку приготовить.

— Спасибо, отче — перевел дух Святослав Всеволодович.

Под вечер к монастырю подошли вооруженные посланцы князя Изяслава и потребовали выдачи Святослава Всеволодовича: «Князь ве-ликий пока по чести зовет».

— Что делать, отче? — изменился в лице владимиро-волынский князь. — Как быть?

— Раз по чести зовут, то выходи смело, — посоветовал игумен. — Ес-ли бы со злом пришли, с черным намерением, то вот так бы не стояли и не звали, а уже бы ворвались в монастырь и творили, что хотели. По-этому не бойся и иди смело. Помни, что над всеми нами Бог, а без его повеления и волос с головы не падет.

Святослав Всеволодович и находившиеся с ним отроки вышли, держа на поводе своих коней. Их тут же окружили, отобрали оружие, а затем, разрешив сесть на собственных коней, повели в сторону Вышго-рода, где уже находился князь Изяслав Мстиславич со своим воинством.

Игорь Ольгович, закованный в тяжелые немецкие доспехи, дос-тавшиеся ему во время похода в Польшу, и страдавший болезнью ног, а потому не слезавший со своего коня, вырвавшись из окружения один-одинешенек, опрометчиво бросился в болота, надеясь спастись от вра-жеских мечей и копий.

«Что, брат, сладко попировал? — укорял он сам себя, двигаясь неиз-вестно куда, лишь бы подальше от ратного поля. — Пир был хорош, а похмелье и того лучше. Знать бы мне, что так дело обернется, то вряд бы пиры пировал с изменниками и предателями… Надо было их отдать киевскому люду вместе с Тудором да Ратшой на поток и разграбление — и не скитался бы сейчас по болоту».

Спастись бывшему уже великому князю удалось, но к своему не-счастью он вместе с конем увяз так, что уже не смог выбраться до тех пор, пока не был обнаружен пешцами Изяслава и не пленен ими.

Поражение Игоря произошло 13 августа, а пленение — 17, и в тот же день он был под крепкой стражей из верных Изяславу Мстиславичу воев сопровожден в Переяславль, в монастырь святого Иоанна. «Содер-жать в достатке, но под неусыпной стражей, — напутствовал воев новый великий киевский князь, благословенный на сей стол всеми киевлянами и святым клиром. Даже епископ Онуфрий, забыв о прежней привязан-ности к Ольговичам, изливал слова радости и благодати. Хоть и говорят на Руси, что не в силе Бог, а в правде, но уж так издавна повелось, что за кем сила, за тем и правда. А Бог так… с боку припека.

Если судьба к Игорю не мирволила, то к Святославу Всеволодови-чу была куда как благодатнее. То ли по просьбе Агафьи, то ли по собст-венному разумению князь Изяслав племянника упрекать не стал, а, при-звав к себе, сказал: «Ты мне ближний, если хочешь, то будь при мне. Буду считать тебя за сына». Святослав Всеволодович приободрился. Страхи его улетучились, как утренний туман. Он тут же попросил Изя-слава быть ему «в место отца» и клялся в своей покорности и верности. Изяслав оставил за ним его удел и обещал дать волости в земле Север-ской и Вятичах.

Святослав Ольгович, помышляя лишь о собственном спасении, об этом пока не знал. Добравшись с остатками дружины до Новгорода Се-верского, он, почти не пообщавшись с княгиней Марией и детьми — тут уж было не до них, хотя раньше при возвращении домой с удовольстви-ем тотошкался с детворой и миловался с супругой — тотчас собрал вече и объявил горожанам о случившемся.

— Станете ли вы вместе со мной и моей дружиной защищать град от Изяслава, — прямо спросил князь собравшихся северцев, — или же измените, как изменили киевляне моему брату Игорю?

Вече пошумело, пошумело и дало ответ: «Мы не киевляне и своих князей в беде не оставим. Ворота града Изяславу не отворим и сражать-ся будем столько, сколько хватит наших сил».

Обрадованный таким ответом северцев, Святослав тотчас послал гонцов к двоюродным братьям, князьям черниговским с просьбой под-держать его в борьбе с Изяславом Мстиславичем. Те ответили, что под-держат. Тогда Святослав по совету воеводы Петра Ильина направил в Чернигов своего боярина Константина Коснячку для более быстрого согласования совместных действий.

— Так оно надежнее и спорее будет, — сопроводил данное решение кратким пояснением старый ратоборец, которому, как судачили в дру-жине, уже за девятый десяток перевалило. — Да и свое око при черни-говских князьях не помешает. Что-то с душком они, с гнильцой…

— Откуда известно, — усомнился северский князь. — Ведь двоюрод-ные все же… Всегда с братом Всеволодом заодно были.

— Так то с братом, — многозначительно поднял указательный перст вверх воевода. — Теперь же этого что-то не видно… Зато видно совсем иное… Вон как носом повели, когда о подтверждении клятвы спросил: сразу давай волости да уделы просить…

— Так то уделы… — в тон ему, но не очень уверенно попытался оп-равдать двоюродных братьев Святослав. — Всяк, пользуясь моментом, себе просит…

— То-то и оно, что уделы, — остался верен своему мнению Петр Ильин, — с них-то все и начинается…

После этих слов старого отцова воя тревога, поселившаяся в серд-це Святослава с момента неудачной битвы на Ольжичах, только усили-валась. Не изгнать, не избыть.

— Что будешь делать дальше? — спросила осторожно княгиня Ма-рия, когда северский князь поздно вечером уставший и взвинченный от волнений и тревог, наконец-то добрался до супружеской опочивальни.

Княгиня уже не ластилась к нему, как раньше кошкой, понимая, что мужу теперь не до любовных ласк и утех. Спросила участливо и с какой-то внутренней надеждой, что ее муж, такой большой и мудрый, такой всегда надежный и сильный, все равно какой-нибудь выход най-дет. Не даст в обиду ни себя, ни ее, ни своих детей.

— Что делать, что делать… — как-то отрешенно повторил вопрос Святослав, словно разговаривая с собою. — Сначала прикажу баню ис-топить, да пот и грязь с тела смою, а то уже зудит… Утром же пошлю в вотчины мои, узнаю, как настроены там знатные мужи, торговые гости и черные людишки… И начну, пожалуй, с Курска… лично. Думаю, что куряне меня не подведут, Влас Ильин — не боярин киевский… но побы-вать там стоит.

— Сам поедешь?

— Сам. Повидав многое в Киеве, прихожу к выводу, что лучше все делать самому, — мрачно заметил Святослав и, громко хлопая в ладоши, вызвал постельничего.

— Немедленно истопите баню, — приказал голосом, не терпящим возражения, как только тот показался в дверном проеме опочивальни.

— Так ведь ночь, темно, — попятился постельничий, выкатив от удивления на лоб очи.

— А факелы и свечи для чего существуют? — рыкнул князь, и по-стельничего словно ветром сдуло вместе с его сонной дурашливостью и неуместным удивлением.

— С Путивлем и Курском понятно… призовешь тамошних людей к присяге, — продолжила Мария, когда за постельничим захлопнулась дверь, — но далее-то что?

— Думаю в Смоленск и Новгород Великий с малой дружиной от-правиться, к Ростиславу и Святополку, — стал рассуждать Святослав, стаскивая через голову пропитавшуюся потом исподнюю рубаху, — мо-жет, уговорю их за меня и брата Игоря походатайствовать перед Изя-славом… Вроде особо ни с кем из них во вражде не был, чего нельзя сказать о Юрии Владимировиче Суздальском и его сыновьях, которым переходил дорогу. Впрочем, чего пристала, лучше прикажи-ка ключни-це чистую одежду мне подать, порты и рубаху, а то эти так потом про-питались, что за версту, как от коня, псиной несет! Княгиня хотела по-править мужа и сказать, что псиной несет не от коня, а от пса или козла, но, прикусив на том язычок, боясь прогневать и без того состоящего из одних нервов супруга, стала громко звать из соседней горенки ключни-цу и других слуг.

Не зря говорится, что человек полагает, а Бог располагает. Замыслу Святослава отбыть в Смоленск и Новгород за посредничеством братьев Изяслава не суждено было сбыться. Пока Святослав отдавал распоря-жение северской старшине, из Чернигова на взмыленном коне приска-кал посыльный от Коснячки с сообщением о том, что братья Давыдови-чи, поразмыслив о лучшей для себя пользе и доле, переметнулись к Изяславу. «А чтобы еще больше заручиться благосклонностью великого князя, — докладывал усталый посыльный, — они послали киевским боя-рам послание о посредничестве примирения с Изяславом и своем наме-рении изловить северского князя, то есть тебя, Святослав Ольгович, и выдать головой киевлянам. Вместе с семейством».

— Не может быть! — опешил Святослав от коварства Давыдовичей. Он многое от них ожидал, но все же не такое… — Они же крест целова-ли…

Посланец ничего не ответил на восклицание северского князя, лишь молча пожал плечами: мое, мол, дело маленькое, что велели — пе-редал, а за поведение князей ответ держать не могу. Не моего ума то дело…

Отпустив посланца верного Коснячки, расстроенный князь под-нялся в светелку княгини и грузно сел на первую попавшуюся скамью. Нахлынувшая апатия сковала все члены, парализовала волю к действи-ям.

— Что еще случилось, витязь мой? — обняла его за плечи княгиня, обняла нежно и бережно, как мать обнимает расстроенного ребенка. — Что еще за докука?

— Давыдовичи изменили… — вымолвил вяло князь. — Последняя на-дежда пропала… Воевода Петр предупреждал, а я, глупец, не верил… Считал: блажит старик от своей древности… Выходит, что нет… Бла-женный не он, а я!

— А Ростислав и Святополк? — с надеждой спросила княгиня. — Может хоть тут удача не отвернула от нас лица своего?

— Теперь к ним бесполезно… — поморщился Святослав. — Рости-слав уже в Переяславле на княжеском столе, а в Смоленске вместо него младший из Мстиславичей, Владимир. Не к кому мне больше с печалью свой обратиться…

— Раз бывшие друзья изменили и бросили в беде, то не поискать ли новых… — тихо молвила Мария, поглаживая плечо мужа легонькой ла-дошкой.

— У меня не осталось теперь друзей, — попечалился Святослав. — Старых, как видишь, не стало, и новых негде искать… Остались одни враги да недруги!

— А среди старых врагов… — не отступала княгиня. — Не поискать ли друзей среди прежних врагов… Например, среди Ярославичей Му-ромских и Рязанских.

— Не то… — махнул обреченно северский князь дланью. — Не то…

— Тогда у Юрия Суздальского…

— Так во вражде мы… Игорь года два назад на поход против него подбил, забыла что ли?..

— И я о том говорю, что друзья становятся врагами, а враги, случа-ется — друзьями… Да и не всегда вы ведь врагами были! И даже в ка-кой-то мере родственники через жен своих… половчанок, — продолжала развивать свою мысль княгиня. — А знаешь что, князь дорогой, — доба-вила она звонкого металла в свой голос, — напиши-ка ты ему послание, да распиши все как есть. Смотришь, и найдешь себе заступника перед сильными и коварными. Ведь Юрий со своими племянниками не очень-то дружен.

— Не то, что недружен, — ухватился за эту подсказку, как за соло-минку утопающий, повеселев, Святослав, — во вражде с ними!

— И я о том же речь веду, — улыбнулась Мария. — Я даже больше скажу… у тебя еще есть к кому обратиться…

— Это к кому же еще? — поднял заинтересованный взгляд князь на супругу.

— А к родственникам своей первой жены, да к братьям матери, по-ловецким ханам Аепичам да Осолуковичам! Вот к кому, — выпалила скороговоркой княгиня.

— Так половцы ведь… — сконфузился, померкнув, Святослав. — Не-удобно их как-то на Русь приводить…

— Да брось ты, — жестко хлестнула супруга взглядом зеленых руса-лочьих глаз Мария — сказывались привычки гордых и надменных нов-городцев. — Неудобно ваши штаны через голову надевать, все-таки не женский сарафан… Остальное все удобно, особенно когда речь о собст-венном уделе и о благополучии семьи идет. К тому же ты сам наполо-вину половец… по матери своей, половчанке Анне Осолуковне, — мягко напомнила она. — Так что зови! Не брезгуй! Когда на полоцких князей водили, на Андрея Владимировича Переяславского или на Псковичей — значит, хороши были. А сейчас чем хуже?..

— Так то не я, — слабо оправдывался Святослав, чувствую в словах супруги правоту: действительно половецких ханов привлекали на свою сторону многие князья, в том числе и его родной брат Всеволод. — То по велению брата… А тут надо самому… Разницу чуешь?..

— Что-то не очень, — усмехнулась княгиня. — По-моему разница лишь в том, что бит будешь или же бить будешь… А как и с помощью кого, то дело уже десятое…

«Господи, — в который раз подумал с добротой и теплом в сердце о своих женах Святослав, — спасибо тебе за то, что весьма мудрых жен дал мне. Не оставляют ни своей добротой, ни своим умом меня в труд-ный час… что Елена, что, вот, Мария. Сделаю, как советует княгиня — попытка не пытка. Хуже все равно уже не будет».

Написав послание Юрию Суздальскому и направив его с надеж-ными людьми в Суздаль, Святослав с малой дружиной отбыл в Путивль и Курск. Мрачные мысли не покидали всю дорогу. Не радовали ни уб-ранные поля, ни зазолотившиеся леса и подлески. Еще неизвестно, кому они достанутся…

И путивляне, и куряне, выслушав на вечах князя, заверили, что станут обороняться от Изяслава и его союзников. После каждого веча Святослав, не довольствуясь принятым решением, имел еще разговоры с посадниками с глазу на глаз. И Векша, посадник в Путивле, и Влас Ильин — курский посадник, мужи в своих городах уважаемые и автори-тетные, обещали блюсти интересы своего князя и города. А Влас, кроме того, заявил: «Если прижмет нужда, а тебя, князь, поблизости не будет, ты уж не обессудь, сделаю вид, что рад «незваным гостям», чтобы спа-сти город, не дать его разрушить. Со временем не на пепелище же тебе возвращаться…» Слова курского посадника сначала резанули слух кня-зя, но пораздумав над их сутью, он согласился с их жизненной мудро-стью, тем более, что уже сам предполагал передать этот удельный город под руку потомков Владимира Мономаха.

Урядившись на вечах с горожанами и оставив эти города на своих посадников, Святослав немедленно возвратился в Новгород Северский, чтобы приготовиться к обороне. Когда он прибыл туда, то там его уже ждали посланцы суздальского князя с обещанием в оказании помощи.

«Направляю к тебе сына моего Ивана, — читал, развернув перга-мент, северский князь, — пока что с небольшой дружиной, так как спе-шу. Потом сам большую приведу. Только ты Ивану какой-нибудь стол в уделе своем выдели, чтобы злее за тебя стоял и сражался».

«Уже что-то… — мысленно поздравил себя с положительной ве-стью северский князь. — Не одним же худым вестям и делам свадьбу справлять да пиры пировать… Надо и хорошему чему-то, наконец, объ-явиться. Правда, стол требует суздальский князь… губа не дура, видит за собой силу, а за мной необходимость. И то правда: только глупая ку-ра из-под себя гребет, остальные же — всяк под себя! Да, ладно, пожи-вем, увидим… Если что, то Курск дать можно… временно. Не потому, что не жалко, а потому, что окраинный, порубежный со степью… Юрь-евичи в нем долго не усидят».

На следующий день дозорные с башен сообщили о появлении не-большого конного отряда.

— Кажется половцы, батюшка светлый князь, — прибыл с докладом сотский Ян, — не по-нашему, россыпью держатся, впрочем, издали пло-хо видать…

— Возможно, и половцы… родственники… — высказал догадку Святослав, — были мной званы… Пойду посмотрю собственными очами. Только осторожность блюдите… время сейчас такое, что свои чужими становятся, а друзья во врагов превращаются… Так что ухо держать надо востро!

Однако опасения стражи и самого князя были лишними — прибыли его дядья по матери, Турукан и Комос Осолуковичи с тремястами вои-нов.

Половецкие ханы, оба в преклонных летах, а потому седовласые и чуть раскосые, но крепкие и кряжистые не по годам, в шелковых поло-сатых халатах поверх кольчуг, немногословные, как все степняки, отве-дав хлеба-соли племянника, оставаться в городе не пожелали, заявив, что стены для них не привычны. Они разбили свой стан недалеко от городских стен, на высоком, покрытом березовым подлеском берегу Десны, имея хороший обзор и свободу маневра.

С появлением половцев хорошие известия для Святослава закон-чились, наступила пора худых вестей. Стало известно, что Изяслав Мстиславич по просьбе своей сестры, вдовствующей княгини Агафьи Мстиславны, не только освободил из плена ее сына Святослава Всево-лодовича, но и дал ему города Межибож и Бужеск с еще пятью малыми городками взамен Владимира Волынского, переданного собственному сыну Мстиславу. Потом прошел слух, что Давыдовичи не только ковар-но изменили Ольговичам, но и сославшись с Изяславом, требуют скоро-го похода на земли Святослава, чтобы разделить их между собой.

«Вот уж семя злое, ненасытное, — возмущался северский князь, — своих земель что ли мало… еще севрские подавай». Возмущаться воз-мущался, но поделать ничего не мог, лишь багровел от бессильной зло-бы да челюсти сжимал до скрежета зубов.

Правда, вскорости немного порадовала замятня, возникшая у Изя-слава с дядей его Вячеславом Владимировичем Туровским. Дело в том, что с недавних пор в Турове митрополитом Михаилом была установле-ния епархия во главе с епископом Иоакимом, греком, прибывшим из Константинополя вместе с епископом черниговским Онуфрием. Этот епископ, жадный до богатства и власти, вдруг стакнулся с туровским посадником Жирославом, мужем пронырливым и к тому же завистли-вым до чужой славы и чужого богатства. При этом оказалось, что оба были не дураки выпить пенного зелья и закусить свиным окороком. Как поговаривали некоторые очевидцы, епископ Иоаким, если стоял пост, но Жирослав предлагал сочного гуся или жареного молочного поросен-ка в качестве закуски, нисколько не тушуясь, тут же провозглашал мо-литву Богу, прося сделать так, чтобы жирный гусь или поросенок пре-вратились в рыбу карпа или карася. Внимал ли ему Господь или не вни-мал — оставалось тайной за семью печатями, но Иоаким после произне-сенной им молитвы извещал всех, что на столе только рыбное блюдо и аппетитно уминал гуся и порося. Словом, епископ и посадник сдружи-лись так, что не разлей водой! Они-то, возмечтав о киевских богатствах, и надоумили князя своего Вячеслава Владимировича, мужа доброго и покладистого, пользуясь правом старшего в роду, требовать у племян-ника Изяслава киевский стол. Князь Вячеслав долго сопротивлялся ис-кушению, но, наконец, сдался и пошел с дружиной к Киеву, занимая по дороге те города, которые были отобраны у него Всеволодом Ольгови-чем. Однако триумф Вячеслава Владимировича, к огорчению Свято-слава, длился недолго. Изяслав, узнав о том, возмутился и послал брата своего Ростислава да племянника Святослава Всеволодовича с дружи-нами против дяди. Последние, горя желанием показать перед велим князем свою удаль, не очень-то церемонясь с дружиной туровского кня-зя, быстро навели порядок. Мало того, придя в Туров, взяли под стражу и епископа, и посадника как главных возмутителей спокойствия и от-правили их в Киев, чтобы посадить в узилище. «Вы мечтали быть в Киеве, — гневно и в то же время весьма язвительно выговаривал им Изя-слав Мстиславич, как стало со временем известно северскому князю, — вот мечта ваша и исполнилась. Радуйтесь!» В Турове же остался на княжении сын Изяслава, Ярослав Изяславич. Князь же Вячеслав был вынужден скрываться у брата Юрия Суздальского, которому печалился о своей участи и злонамеренности племянника.

Пока киевский князь выяснял свои отношения с дядей и его бояра-ми, Святослав был занят подготовкой к обороне Новгорода Северского, имевшего только трое въездных ворот, не говоря уже о крепостных сте-нах и башнях: со стороны Чернигова — черниговские, со стороны Торж-ка — торжские и со стороны Трубчевска — трубчевские. Ведь именно эти врата прежде всего и требовалось основательно укрепить, так как на них — наиболее слабое звено в обороне города — всегда устремлялись осаж-дающие в первую очередь, поэтому стоило хоть как-то себя обезопа-сить. Между тем, в Киеве и Чернигове события развивались своим че-редом, причем не очень-то радостным для северского князя. Изяслав Давыдович по договоренности со своим братом Владимиром, взяв дары немалые, прибыл в Киев к Изяславу Мстиславичу. Тот благосклонно встретил черниговского князя, пригласил к себе в дворцовую гридницу на праздничный обед. Знавшие друг друга уже несколько лет, они легко нашли общий язык. Прямо за праздничным столом Изяслав Давыдович довел до киевского князя решение черниговских князей и учинил дого-вор о том, чтобы как можно быстрее идти им в Северскую землю про-тив Святослава. Кроме того, младший черниговский князь, обласканный не только великим князем, но и киевским боярством, предложил Изя-славу Мстиславичи поделить владения Ольговичей между собой.

— Игорево владение и всю Северскую землю отдай нам с братом, — просил он, преданно заглядывая киевскому князю в глаза. — Мы там княжили с братом, нас там знают… Всеволодову же вотчину и Вятичи давай отдадим Святославу Всеволодовичу, племяннику нашему и твое-му, а Святославову вотчину: Курск, Путивль, Рыльск, Ольжич и прочие посемские городки — следует разделить между нами и Святославом Все-володовичем, как часть Северской земли; пожитки же, челядь и рабов — тебе.

— Хорошо, — согласился киевский князь, — только с Курском не спешите, возможно, я отдам его сыну своему Мстиславу… Ведь я сам когда-то начинал свой княжеский путь с курского стола… Поэтому ду-маю, что куряне, помня меня, сына моего скорее примут, чем вас, Давы-довичи. Остальное же поделим, как предлагаешь. Поэтому и заключим договор о том, и крест целовать будем.

— Мне бы еще войска киевского немного, чтобы я начал осаду се-верского городка, где по сведениям прячется Святослав, пока ты, вели-кий князь занят иными делами, — предложил свои услуги с неизменной лестью Изяслав Давыдович, скрыв неудовольствие по поводу Курска. Еще направляясь в Киев, он считал Курск своим уделом, да вот сорва-лось. Однако ж спорить не станешь — не то место и не то время. — Пола-гаю, что город этот возьмем быстро.

— Даю сына Мстислава с его дружиной переяславской, — согласил-ся Изяслав Мстиславич. Потом, подумав, добавил: — А еще и берендеев с Поросья… они свою верность мне уже показали. Надеюсь, что еще покажут…

– Хуже не будет, — тут же подхватил с некоторым подобострасти-ем хитрый Давыдович. — Не зря же в народе говорят, что скопом и бать-ку побить можно.

— Сам же с остальными полками подойду позже, как с делами тут управлюсь, — довершил свое слово киевский князь.

— И я о том же молвлю, — расплылся в любезной улыбке коварный и лицемерный брат черниговского князя.

Через пару дней после этого договора в Киеве, у Чернигова соеди-нились дружины черниговских князей Владимира и Изяслава Давыдо-вичей и сына великого князя, Мстислава Изяславича Переяславского, приведшего с собой также около двух тысяч берендеев. Вскоре же все это воинство, подойдя к Новгороду Северскому, с ходу обрушилось на черниговские ворота. Однако северцы, возглавляемые князем Святосла-вом, успешно оборонялись и, несмотря на то, что осаждающие жестоко приступали к вратам и стенам до самого вечера, отбили все приступы, причинив большой урон противной стороне.

На следующий день Давыдовичи и Мстислав Изяславич попыта-лись взять город через торжские ворота, но опять были успешно отбиты Святославовыми дружинниками и городским ополчением с уроном для себя. Особенно плохо приходилось киевлянам, несшим большие потери от северских лучников. Видя это, князь Мстислав послал Давыдовичам послание, в котором писал, что отец не велел им штурмовать город до его прихода, а только обложить его со всех сторон, взять в осаду и крепко следить за тем, чтобы Святослав не ускользнул от них. Еще он призывал черниговских князей на совет. На совете решили, что город пока брать приступом не будут — слишком большие потери несут, а крепко обложат своими воинами и будут ждать подмоги. Решили — и сделали, дав отдых не только себе, но и защитникам. Но, простояв без дела двое суток, получили сообщение от Изяслава Мстиславича о том, что он задерживается.

— Неизвестно, когда великий князь освободится от дел и к нам при-дет, — стал подбивать брата и Мстислава на повторный приступ Изяслав Давыдович, — а мы будем только попусту время терять. Прошу, братия, возобновить штурм, подключив к этому берендеев, нечего им без дела прозябать…

Не хотелось Мстиславу напрасно губить своих переяславцев, но вынужден был согласиться с Изяславом Давыдовичем, так как праздное стояние под стенами Новгородка ни к чему хорошему не приводило.

Снова под звуки боевых труб, подбадривая себя криками и диким воем, пошли полки на стены. Вновь сеча была весь светлый день. Осаж-дающие несколько раз взбирались на стены. Порой казалось, что все уже, вот, вот город падет, но в самый критический момент в опасном месте появлялся в золоченом шлеме и сверкающих доспехах князь Свя-тослав со своей старшей дружиной и сбрасывал взобравшихся на стены черниговских, киевских и переяславских ратников вниз. Потери несли обе стороны, но больше их было все же у атакующих.

Под вечер, когда силы осаждавших стали выдыхаться, Мстислав дал сигнал к отступлению от стен города. Расстроенные дружины пере-яславцев и черниговцев, перешагивая через трупы своих павших това-рищей, покатились назад. И тут черниговские и торжские врата разом распахнулись, и из их развернутой пасти, стуча по бревенчатому насти-лу мостов, переброшенных через крепостной ров, тысячами копыт, вы-рвались сотни северских всадников на свежих конях и триста половцев, отсиживавшихся во время осады за дубовыми стенами города. Удар Святослава был столь стремителен и столь неожидан, что отступление осаждавших враз превратилось в бегство. И только ночной сумрак спас их от полного разгрома. Святославовы дружинники возвратились во-свояси, а Давыдовичи и Мстислав Изяславич, кое-как собрав своих вои-нов, остановились у Мерликова села. Когда провели беглый смотр по-трепанным полкам, то выяснилось, что потеряли в этой сече киевских воевод Дмитрия Жирославича и Андрея Лазаревича, сына Лазаря Со-кольского.

«Вот так повоевали, — недобро взглянул в сторону черниговских князей юный Мстислав. — Если так еще немного поратоборствуем, то и в поле в скором времени никого не окажется… А все они, алчные да жадные… Все спешат…»

Давыдовичи тоже были обескуражены, но внешне этого старались не показывать, делали вид, что все идет нормально, что ничего страш-ного не случилось.

Святослав мог бы праздновать победу, как радостно праздновали ее простые воины, радуясь, что отбили нападение, что уцелели и что не покалечены вражескими стрелами, копьями и мечами, если бы знал, что дело неудачным штурмом его стольного града и ограничится. Но он, будучи уже опытным ратоборцем и воеводой, отчетливо осознавал, что это все лишь начало, что к Давыдовичам подойдут свежие киевские полки — и сражения продолжатся, что город, чуть позже или чуть рань-ше, все равно падет. Хорошо, что если будет только разрушен, но ведь могут и сжечь его до основания, стереть с лица земли. Разве не доводи-лось ему видеть, как сжигали города? Доводилось. Поэтому терять сей град не хотелось. Пусть он сейчас и в немилости у судьбы-злодейки, но все ведь может измениться… Жизнь — штука хитрая, похожая на снеж-ный шар: то одним боком повернется, то другим. И хотя ее итог всем известен наперед: от матери-сырой земли еще никто не убежал — ни смерд тихий, ни верткий торговый гость, ни гордый боярин, ни даже светлый князь — но до этого момента случается много чего… и плохого, и хорошего. А города уж не будет. Даже сообщение о смерти бояр киев-ских, предавших Игоря — по поводу чего можно было бы и позлорадст-вовать, что им воздалось от Господа по заслугам, не вызвало радости.

— Что будем делать? — собрав в гриднице старшую дружину, спро-сил Святослав думцев. — Как посоветуете мне поступить?.. Давыдовичи, если верить сообщениям доброхотов и соглядатаев, стали имения и дво-ры мои и Игоревы по селам грабить и жечь. Забрали себе стада в триста кобыл и тысячу коней, жита[97] — сколько потребно их войску, а осталь-ное, словно безумцы, лишь бы мне не досталось, сожгли вместе с рига-ми[98] и гумнами[99].

— Перво-наперво, — заговорил глухо, шамкая губами, как-то разом одряхлевший за последнее время — видно, и на нем сказались невзгоды, павшие на северского князя — воевода Петр, — надо своих павших с че-стью земле предать. Негоже мертвякам с живыми рядом находиться. Не к добру то… Затем, собрав оружие на бранном поле, предать земле и вражьих воинов… как-никак, а христиане… Потому и должны посту-пить с ними по-христиански. А оружие их и бронь защитная еще нам пригодится — мертвым оно ни к чему, живым же впору будет…

— Хорошо, — поспешил прервать Святослав старого воеводу. — Все это верно, мертвые должны быть похоронены. Но нам-то, живым, что делать?

— Надо помощи от Юрия ждать. А чтобы она пришла скорее, по-слать к нему еще гонцов, — предложил князь Иван Ростиславич Берлад-ник, спасшийся вместе со Святославом 13 августа в злополучной сечи на Олеговой могиле, и теперь возглавлявший часть северской дружины, выделенной ему Святославом. — И до прибытия помощи стен града не покидать… Таково мое мнение.

Князю-изгою Ивану Ростиславичу Берладнику в эту пору было около 26 лет. Он был высок и строен, словно Прикарпатский бук, и как этот бук крепок и жилист. Как многие русские князья, курчав, но смугл лицом и власами. В больших серых глазах его светился ум, живой и из-воротливый, и удаль, более похожая на безрассудность. По родословной он принадлежал к колену старшего сына Ярослава Мудрого, Владимира Ярославича, и доводился внуком Володарю Ростиславовичу. После смерти отца Ростислава, ему в удельное владение достался Звенигород в Галицком княжестве. До 1144 года от Рождества Христова он относи-тельно спокойно княжил в своем уделе, поддерживая своей небольшой, в триста копий, дружиной стрыя Владимирка Володарьевича, который не очень то удачно воевал с покойным киевским князем Всеволодом Ольговичем. В 1144 году галичане, уставшие от частых войн своего князя, воспользовавшись тем, что Владимирко выехал на охоту и оста-вил свой город без дружины, призвали к себе на княжение звенигород-ского князя, то есть Ивана Ростиславича. И тот, снедаемый честолюби-выми помыслами, принял это предложение, не подумав, в силу своих юных лет, о последствиях. А последствия не заставили себя долго ждать. Владимирко, узнав, что его стол занят племянником, оставил охоту и штурмом овладел столицей своего княжества. Ивану Ростисла-вичу с дружиной в двести человек пришлось бежать в Берлад, город, находящийся на самой южной окраине Галицкого княжества и служив-ший убежищем не только всем отверженным и изгнанным из родных мест искателям приключений, но и разбойному люду. Имея некоторые запасы серебряных и золотых гривен, а также византийские и арабские золотые и серебряные монеты, солиды, динары и дирхемы, он быстро нашел себе новых воинов, которыми пополнил поредевшие ряды своей дружины. Мечом многие из них владели не ахти как, зато кистенем управлялись сноровисто, как заправские станичники-разбойнички. Око-ло года он обретался в Берладе, где и получил себе прозвище Берлад-ник. Но Владимирко пришел с войском к Берладу, и Иван Ростиславич бежал оттуда под защиту киевского князя, где Владимирке его было уже не достать. В несчастном сражении на Ольжичах, галицкий изгой со своей дружиной оказался рядом с северским князем и вместе с ним спасся. Вот он-то и предложил послать к суздальскому князю повторное посольство.

— А вы что скажете? — обратился северский князь к своим дядьям — половецким ханам Осолуковичам, горделиво восседавшим в княжьей гриднице да молча слушавших прочих думцев. — Вы что посоветуете?

— Пока за город держаться, — отозвался старший, Турукан. — Стены спасли раз, значит, и в другой раз спасут. Я так думаю.

— А я думаю, что нам с братом надо в степь ехать, других половцев подымать да сюда приводить, — высказался Комос. Он хоть и был мо-ложе Турукана, но мыслил быстрей и обстоятельней брата. Вот и сей-час его предложение было куда вернее и продуманней, чем краткая фра-за Турукана. Понимал, что долго за стенами града усидеть не удастся: войска киевского князя возьмут град, а там или смерть, или плен.

— Нечего тут поганым делать, — поднялся со своего места отец Еремей, как духовник и первый советник князя, приглашенный Свято-славом на данный совет, — ни в граде, ни в поле у града. Чем нам этакую ораву кормить? Нечем. Тут, дай Господь, чтобы находясь в осаде, самим не околеть с голоду… А станете в поле, то, знаю, начнете обижать наш же люд — уж таковы повадки у вашего народца. Ваши вои обидят, а роп-тать станут на князя… он, де, привел. Поэтому я против, чтобы вы при-водили сюда большую рать. — Было понятно, что священник пытается оградить князя от внутренней дрязги: ни к чему Святославу озлоблен-ность горожан и смердов из окрестных сел. — А если уж чешутся у вас руки христиан пограбить, то не сюда орду ведите, а на Переяславское княжество, оставшееся без князя. Пользы, разумею, больше будет… Хотя какая она-то польза, — обреченно махнул он рукой и рукавом рясы, как большая птица черным крылом, — когда инородцы русские земли зорить станут… Эх, грехи наши тяжкие…

Высказавшись, сел насупившись, как сыч или столетний ворон, весь черный и сумрачно-хмурый.

«Вот тебе и батюшка, — усмехнулся про себя Святослав. — Вроде мирный и богобоязненный, но сказал так, что лучше и не придумаешь. Особенно с нападением на Переяславль. Пусть-ка юнец Мстислав, у которого и молоко на губах от материнской титьки не обсохло, попля-шет, когда узнает, что его княжество разоряется. Неверное, не до моей земли станет… к себе спасать свой удел побежит».

— И то правда, — вслух поддержал он своего духовника, — а призо-вите, дядья мои, половцев своих да на Переяславль и Киев. Пусть князья Изяслав да сынок его Мстислав почешутся, познают по чем фунт лиха.

— Призовем, призовем, — загалдели оживленно Турукан и Комос, радуясь тому, что им разрешили пограбить русские владения, чего раньше строго запрещали. — Поможем тебе, племянничек. Это вы, рус-ские, о родных корнях забываете, а мы помним. Помним — и рады по-мочь!

Обговорив еще несколько вопросов, касающихся защиты города и подвоза продовольствия, Святослав, распустив бояр и воевод, пошел к супруге.

— Что решили? — спросила та, как только он переступил порог ее светелки. — Ровно на заднем месте сидеть или узлы вязать да сухари в дорогу сушить?

— Пока в граде будем, — устало отозвался Святослав. — Но узлы го-товить все же придется… Чувствую, не удержать мне града… Так что, хочешь не хочешь, а готовиться заранее надо. И не только тебе, Мария, но и деткам моим, чтобы не стали лакомой добычей для ворогов… и Игоревой княгине тоже…

— И далеко ли мыслишь бежать? Не в степь ли к дядьям своим?

— Если придется, то и в степь, — отозвался довольно резко и раз-дражительно князь. — Впрочем, мне сейчас не до того. Подремать ма-лость надо, а то от усталости веки сами собой смыкаются, хоть подпор-ки вставляй… Поди, уже трое суток не спал.

— Помочь разоблачиться? — предложила мужу свою помощь княги-ня, оставив каверзные вопросы, так как поняла, что тому сейчас не до расспросов. Простила и резкость.

— Не… так лягу. Кто знает, что случится в следующий час… А так буду одет и при оружии… останется только сон с себя стряхнуть, — по-шутил, широко зевая.

— Ты бы, муж мой милый, попытался с Давыдовичами примирить-ся, — то ли посоветовала супругу, то ли высказала мысли вслух княгиня, — ведь не чужие, как-никак двоюродные, одного деда внуки.

— Пробовал, да все впустую, — глухо отозвался князь и засопел, сморенный усталостью последних дней.

«Надо еще пробовать, — подумала княгиня. — Капля камень точит».

Выспавшись, следующим днем на свежую голову Святослав по просьбе супруги все же написал послание братьям Давыдовичам, укоряя их в вероломстве и клятвопреступлении. В конце письма писал, что ему ничего не жалко, ни добра нажитого, ни вотчин, лишь бы Игорь был свободен. «Все заберите, если считаете, что вам своего мало, только брата единоутробного освободите из узилища».

Послание направил с иереем, отцом Еремеем, духовником своим, сказав напутственно: «Ели тебе, святой отец с сим трудным делом не справиться, то другим тем паче. Постарайся уж! Только на тебя и наде-жа».

Прошла золотая, в серебре паутинок бабьего лета, первая осень, отшумев листопадом и прощальным криков журавлей. Следом за ней проскрипела колесами телег в разбитых колдобинах дорог вторая, дождливая и тоскливая, как жизнь человека в недобрый час. Затем за-кружились в воздухе белые мухи, сначала редкие и осторожные, потом — более частые и густые. А однажды жители осажденного и потому на-стороженного северского городка вдруг проснулись среди зимы. Среди снежной русской зимы.

Вскоре к Новгороду Северскому прибыл Иванко Юрьевич с малой дружиной, хотя ждали с большей. Но Юрий Владимирович, также шед-ший на помощь Святославу, вынужден был повернуть назад из-за того, что на окраины его княжества напал рязанский князь Ростислав Яросла-вич. Не захотел на этот раз сын Ярослава Святославича, помня прошлые обиды отцу, принять руку родственного ему Святослава Ольговича, встал на сторону его противников, будучи подговоренный на это дело хитроумным Изяславом Мстиславичем. А тут еще стало известно о па-дении Путивля. Потому радость встречи с посланцем суздальского кня-зя была омрачена, что, впрочем, не помешало Святославу объявить ему о передаче города Курска в удельное княжение Иванку: «Владей и обе-регай».

— Расскажи, как это произошло? — собрав вновь думных бояр в гриднице, приказал Святослав печальному вестнику, путивльскому по-саднику Векше, спасшемуся с сотней ближних ему людей. — Как пал Путивль?

— Пришли, значит, в самый день Рождества Христова под стены Путивля Давыдовичи и Мстислав Изяславич со своими дружинами… — стал рассказывать уже во второй раз посадник Векша, так как первый раз он обо всем этом уже рассказал самому князю, с глазу на глаз.

— То-то их под Новгородом нашим не видать, — перебил рассказчи-ка кто-то из собравшихся, но на него сразу же зашикали: мол, не мешай слушать.

— …Пошли на приступ, обступив город со всех сторон. Но путив-ляне, верные своему слову, данному на вече, не устрашились и отчаян-но защищались, — продолжил свой рассказ Векша. — Пришлось Давыдо-вичам прекратить бой, отвести ратников от стен и самим завязать пере-говоры о сдаче города, обещая не допускать насилия и грабежей. Но старейшины наши отвечали, что они дали клятву-роту князю Святосла-ву и на том стоять будут. Еще они сказали, что Давыдовичи ведут не-праведную войну и за это будут отвечать перед Богом. Слыша это, Да-выдовичи пришли в смущение и отвели полки свои от города…

— А как же случилось, что город пал? — вновь не вытерпел кто-то из думцев Святославовых. — Если они смутились и отошли от стен града…

— Так к ним вскорости подошел сам великий князь с киевской дру-жиной, — ответил без заминки и промедления на данный вопрос Векша. — Это он, поцеловав крест, что не даст в обиду горожан, честно защи-щавших свой город, именем великого князя потребовал отворить ему врата…

— Неужто сам Изяслав Мстиславич крест целовал? — удивился кто-то из думцев.

— Целовал, — подтвердил Векша. — Что было, то было, чего мне врать.

— Ну, и дела… — произнес еще кто-то из княжеских советников, то ли с восхищением, то ли с сомнение.

— Да не перебивайте вы, — потребовали многие, желая поскорее уз-нать, как пал все же Путивль.

— Посовещавшись, путивляне, понимая, что долго им не устоять, и не желая подвергать город разрушению, отворили ворота, — окончил повествование путивльский посадник, опустив седую главу свою на грудь.

— А ты? — спросил его Иван Берладник. — Как ты спасся? Неужели князь Изяслав Мстиславич не возжелал тебя в узилище заключить? Или, может, мошной откупился?…

«Берладник хоть и язва, но вопросы задает стоящие, — подумал Святослав Ольгович, — не в бровь, а в глаз».

— Так пока шел торг о сдаче города и целование креста, — не очень-то охотливо, но все же обстоятельно стал рассказывать путивльский посадник, бросив осуждающий и неприязненный взгляд на галицкого изгоя, — я с сотней верных мне путивлян, которым в любом случае не было бы пощады от черниговских и переясласких дружинников за урон, причиненный им, потайным ходом выбрался за пределы града. Потом уж добрались до укромного места, где нас уже ждали оседланные кони, да и поспешили с сей нерадостной вестью сюда.

— Ага, так все же заранее были подготовлены лошадки в укромном местечке? — не унимался Берладник. — Может, вы и град защищать по настоящему не желали? А?

Это было уже слишком, и Святослав попросил князя Ивана оста-вить посадника в покое. Но старому путивльскому посаднику от занози-стых и язвительных вопросов бывшего звенигородского князя словно шлея под хвост попала.

— Это одни глупцы о последствиях не задумываются, — закусил он удила, — умные же люди всегда о себе заботятся! Даже, а вернее, именно при таких вот обстоятельствах. Я ничего соромного либо зазорного тут не вижу. Была возможность — оборонял град, от стрел за чужие спины не прятался. Стало невозможно оборонять — спас свою голову и головы ближайших княжих людей. Что тут плохого?.. На противную сторону не перешел, князю своему не изменил.

Бояре, собравшиеся на совет, как один примолкли и устремили взоры свои на князя: как он разрешит этот спор, чью сторону примет…

— Да Бог с ним, с этим потайным местечком и с запасными конями, — примиряющим тоном произнес Святослав, разряжая обстановку: еще не хватало, чтобы на его княжьем совете переругались думцы. — Хоро-ший запас еще никогда никому не помешал. Ты, посадник, поступил правильно. Обиды на князя Ивана Ростиславича не держи за его каверз-ные вопросы, а лучше расскажи, что с городом стало, с Путивлем? Сдержал ли Изяслав слово и крестное целование?

— Не знаю, княже, — честно ответил, глубоко вздохнув, Векша. — Одно могу точно сказать, пока ехали сюда, дымов над градом не видели. А раз дымов не было, то и град должен быть цел…

— Будем надеяться, — молвил князь тихо.

— Дай-то Бог! — зашевелились разом северские бояре, одобрительно поглядывая на своего князя и стараясь не смотреть в сторону Ивана Берладника. Было видно, что им пришелся по нраву разумный довод Святослава Ольговича.

Далее совет князя со своими думцами пошел своим чередом.

Векша с сотней путивлян прибыл в полдень. На следующий же день, под вечер, когда серая мгла уже плотно окутывала окрестности и в зимнем ночном небе стали загораться первые звездочки, а мороз стал таким, что и носа не высунуть из тулупа, на уставших конях, густо по-крытых инеем, со стороны трубчевских ворот к княжескому терему прорысили еще двое заиндевелых путивлян. То прибыли из Путивля дворцовый тиун[100] Наум и конюший[101] Тихон. Они-то и поведали князю, что город уцелел, но его двор полностью разграблен.

— Дом твой, княже, — рассказывал, отогревшись в тепле княжеского терема, тиун Наум, отвечавший за порядок и сохранность имущества в княжеских хоромах, — и все имение разделили на четыре части, между всеми князьями…

— И кем же? — попросил уточнить Святослав, многозначительно прищурив око.

— Да между Давыдовичами, Святославом Всеволодовичем, Мсти-славом Изяславичем и самим великим князем.

— Понятно, — почти не разжимая уст, протянул князь. — Продол-жай. — Но прежде чем тиун стал говорить далее, князь, не сдержав оби-ды, обмолвился: — Однако братья мои и племянник никак не насытятся, никак чрева свои алчные не набьют, все им, убогим, мало… Видать, про таких, как они сказано, что очи завидущие, а руки загребущие…

— Воистину, — поддакнул князю Берладник.

— …Из погребов и кладуш[102] взято 500 берковец[103] меда и 80 корчаг[104] больших вина, не считая малые, — продолжил после вынужденной паузы перечислять расхищенное имущество тиун, знавший княжеское имуще-ство чуть ли не до нитки и иголки.

— Еще что? — мрачно спросил князь, не ожидая ничего хорошего от ответа, но желая знать подробности.

— Еще построенную тобою церковь Вознесения Христова пограби-ли, — продолжил тиун. — Утварь серебряную забрали, два сосуда и ка-дильницу, книги, в том числе Евангелие, серебром окованное…

— Мой дар… — глухо, с надрывом вымолвил, поясняя окружающим, Святослав. Те моча кинули головами в знак того, что согласны и пони-мают.

— Еще одежды, шитые златом, колокола медные и бронзовые, ризы серебряные с икон…

— Все?

— Нет. Еще 700 челядинцев твоих великому князю отдано было. Прочее же имущество войску отдали.

— Теперь все?

— Теперь, кажись, все, княже.

— Сами как спаслись? — взглянул строго князь на одного и другого.

— Так Изяслав Мстиславич отпустил, — поспешили с оправданием оба. — Своего посадника, своих тиунов назначил, а нас отпустил… Иди-те, сказал, куда хотите… Даже коней взять разрешил. Вот мы и приеха-ли сюда…

— О чем еще говорил Изяслав вам?

— Да больше ни о чем.

— В Путивле задержатся или сюда пожалуют? Не слыхали?

Святославу важно было знать о дальнейших действиях киевского князя и его подручных, потому он и задал этот вопрос. От того, каков станет ответ, зависело многое.

— Кажется, пойдут сюда, — неуверенно начал Наум. — Ратники так похвалялись…

— Я то же самое слышал, — ввернул свое слово до сей поры мол-чавший конюший Тихон.

— Еще бы им, вражьим детям, не похваляться, — не сдержался князь и, наполняясь гневом, стал перечислять убытки, причиненные его гони-телями: — Имения Игоря и мои все побрали… Дом Игоря, который тот совсем недавно построил, сожгли… Храм святого Георгия, выстроен-ный опять же стараниями Игоря, разрушили, предали огню… Все стада наши побрали; вина, меды, снедь всякую из погребов растащили… На гумнах 900 скирд жита, как безумные, сожгли; даже железо, медь, что было в кузнях наших, и то побрали, не могли расстаться, чтоб им всем пусто было во веки веков!

Возмущенно зашумели и собравшиеся в гриднице, видя, что князь опрос закончил и дал волю своему гневу.

— Ладно, мужи, успокойтесь, — поднял десницу вверх князь, призы-вая думцев своих к порядку. — Что теперь против ветра кричать — только горло студить! Давайте думу думать, как нам поступать дальше? Обо-ронять ли сей град или оставить его и искать счастья в ином месте?

— Думаю, что града нам не удержать, если сам великий князь со всем войском придет, — заявил Иван Берладник. — Пообещает на крест-ном целовании горожанам града не рушить, те и уйдут со стен по до-мам. Одной же дружиной нам и полдня не продержаться! Придется са-мим, до прихода киевского князя, оставить город, чтобы без спешки и суматохи.

Разумность его слов была очевидна, поэтому противников у него и не нашлось.

— Тогда, может, к Курску пойдем? — предложил Иванко Юрьевич, которому не терпелось увидеть свой удельный город. — Через Севск или Глухов… пока пути эти свободны.

— А что, — тут же поддержал его Иван Берладник, — князь Иван Юрьевич правильно говорит: там и крепость не хуже, чем здешняя, если верить очевидцам, — тут же оговорился он, — имеется, и степь Половец-кая под боком… в случае чего можно к хану Турукану или Комосе в вежи[105] скрыться. Чай, не выдадут…

— Мы не русские князья, — оскалился Турукан, — мы родственников не выдаем. Хоть сейчас поехали — гостями будете…

— Все это, князья удалые, не то, — прошамкал старчески воевода Петр. — И Курск — не то, и степь — пустое… Послушайте старика: надо в Вятичи, ближе к князю Юрию Владимировичу ехать. Там и ссылаться с ним проще будет, и помощь от него скорее придет, а при нужде — и в его владениях можно укрыться, переждав лихолетье.

Старый воевода, соратник самого Олега Святославича, хоть и шамкал бесцветными от времени губами, но говорил разумно, поэтому большинство склонилось к его предложению. Курск — град, конечно, крепкий. Но если его возьмут в осаду, то долго зимой без больших запа-сов провианта не усидеть. А что запасы там были скромные, лишь бы жителям до весны и лета продержаться, то знали многие. Ведь все из-лишки еще по осени тиуны и огнищане по указанию князя старались в Новгород Северский перевезти. Да и расстояние от Суздальской земли до Киева куда как длиннее, чем от Киева до Курска. Это тоже немалое обстоятельство…

Поговорив еще некоторое время, решили, что половецким ханам с их воинами пока надо возвратиться в родные вежи, а Святославу Ольго-вичу с боярами и дружинниками, пожелавшими разделить с ним судьбу изгоя, идти к Карачеву, остальным оставаться в городе и сопротивления киевскому князю не оказывать.

— Насильно, княже, никого с собой не бери, — шамкал старый вое-вода. — От них толку будет мало, одна обуза. Не зря же на Руси пого-ворка сложилась, что насильно мил не будешь. А тут вообще речь не о милости, а о жизни и смерти идет. Те же, кто пойдет добровольно, будут верны, и на них сможешь положиться… в трудный час. Не подведут.

— Ты-то сам как? — усмехнувшись заботливости старого воеводы, спросил, подмигнув игриво, Берладник. — Пойдешь или останешься кости свои старые греть у печи? Слышал, на коня уже не взбираешься…

— Я хоть на коня сам уже не вскакиваю, как было в молодые годы, но князя не брошу, — серьезно ответил старый воевода. — Хоть на карач-ках, но поползу за ним. Да и подсадить на коня у меня есть кому… Обу-зой не стану, если не мечом, то словом, советом помогу.

— А, может, воевода Петр, действительно остался бы ты дома? — пожалел старого ратоборца Святослав. — Путь предстоит тернистый, неблизкий да и на дворе не лето, а зима. Замерзнешь еще…

— Не замерзну, сдюжу, — отвечал старик. — Кости мороза не боятся, чай, не сало. А не сдюжу, так я свой век давно уже отжил. Похороните там, где смерть застанет. Только крест не забудьте над могилой поста-вить…

— Что ж, воевода, — не стал спорить со старым воином Святослав, — поезжай, раз решил. Только ты уж лучше живи, не помирай. Сам зна-ешь, от мертвого проку никакого… меньше даже чем от колоды, в кото-рой лежать придется… Одна морока да обуза — грубовато пошутил он. — Так что живи, не помирай.

— Не тужи обо мне, княже, — усмехнулся в ответ выцветшими оча-ми Петр Ильин, — поскрипим еще немного. Не стану для тебя колодой в колоде. Пусть копья мне не метнуть и булавой врага не ошеломить, но словом, которое иногда разит вернее, чем самый острый меч, подсоблю.

Воевода хоть и стал сдавать в последнее время, но умом был све-тел, мыслью быстр, за словом в суму переметную не лез.

На следующий день, князь Святослав, взяв с собой всех своих де-тей, Марию и несчастную супругу Игоря, сопровождаемый Иваном Берладником, Иванкой Юрьевичем и тремя тысячами верных дружин-ников, добрую часть которых составляли курские вои, уже несколько лет служившие ему, отправился в Вятичи, держа путь на Трубчевск, лежавший на полпути к Карачеву.

Трубчевск был небольшим градом, прильнувшим посадом и де-тинцем к обрывистому берегу Десны. Со стороны поля его окружали тесные сосновые боры, березовые рощи и дубравы. С обоих боков — глубоченные овраги-яруги, по одному из которых, на самом днище, в вечной тени, бежал ручей Трубец, воды которого даже в летнюю жару всегда были студены. Княжеский детинец от посада отгораживался еще двумя малыми оврагами, соединенными между собой широким и глубо-ким рвом. Из воротной башни детинца через ров перебрасывался креп-кий бревенчатый мост, который с помощью толстых пеньковых вере-вок-канатов и деревянных блоков-барабанов при любой нужде подни-мался вверх, становясь дополнительной защитой ворот. Если предполье ничем особым примечательно не было — лесами, даже самыми темными, русичей не удивить — то Задесенье поражало своей низменной бескрай-ностью, покрытой лишь кое-где редкими кустарниками, и убегавшей за окоем. В весеннее половодье все это безмерье покрывалось водой и превращалось в темное, пугающее своей высоченной волной море. В летною же пору это было живое изумрудное море лугового разнотравья, служащее прибежищем не только множеству птиц, но и разного зверья. В зимнюю — удивляло слепящей белизной и величавостью.

Князь Святослав уже не раз отмечал, что Курск и Трубчевск чем-то похожи друг на друга, хотя детинец и посад Трубчевска был много меньше курского. Но вот береговая крутизна мысов у Десны и Тускора, а еще бескрайность луговых просторов заречья их роднила, делала по-хожими как братьев-близнецов.

В Трубчевске, точнее, в его хорошо укрепленном детинце передох-нули. Там же решили, что Иванко Юрьевич со своими дружинниками направится к Курску, чтобы поставить в нем своего посадника, а Свято-слав продолжит движение в Вятичи.

Изяславу Давыдовичу, в отличие от его старшего более спокойного брата Владимира, не терпелось как можно быстрее покончить со Свято-славом. «Раненый зверь опаснее здравого», — повторял как заклинание брат черниговского князя. Он даже попытался подговорить некоторых старейшин в Вятской земле, случайно оказавшихся в тот злополучный день в Путивле, чтобы они, возвратясь в свою землю, обманом изловили или же убили князя Святослава. Но старейшины мудро заметили, что дело князей жить друг с другом в мире или во вражде, но не дело под-данным поднимать руку на своего властелина.

«Вдруг ты станешь нашим князем? — задал каверзный вопрос один из них. — А придет другой да пожелает, чтобы мы извели тебя. Правиль-но то будет?»

Сказал так, что даже смутил привычного к любым каверзам Изя-слава.

Так как поход на Новгород Северский не состоялся: город после ухода князя Святослава добровольно поддался под руку киевского кня-зя, испросив через своих выборных посланцев милости не подвергаться разрушению, то Изяслав Давыдович стал проситься с дружиной к Кур-ску.

— На что тебе Курск? — недоумевал Изяслав Мстиславич. — Ведь Святослав-то, по сведениям лазутчиков, не там, а под Карачевым; к то-му же решено, что в Курске будет сын мой Мстислав.

— А чтобы через него пойти к верховьям Оки, а оттуда к Карачеву, — не моргнув глазом, отозвался главный гонитель Святослава. — Так путь ближе.

— А мне кажется, что через Трубчевск путь до Карачева ближе, — усмехнулся язвительно киевский князь, однако спорить больше не стал, а дал в распоряжение Изяслава воеводу Шварна с тысячей конных рат-ников-берендеев.

Две тысячи воев выделил и брат Владимир. Так что под рукой у Изяслава Давыдовича оказалась дружина численностью более трех ты-сяч всадников. С ней он и пошел к Севску, оттуда — к Болдину. От Бол-дина повернул не к Курску, как мыслил ранее, имея виды на этот кня-жеский удельный стол, а к Карачеву. Уверенный не столько в своих си-лах, как в слабости северского князя, охранения не выставлял, тяжелое вооружение вез в обозе. В дороге его воины то и дело «согревались» захваченным у Святослава в погребах вином, а потому были навеселе и даже, несмотря на мороз, горланили песни.

Святослав же шел с осторожкой, выставляя впереди себя и позади конные разъезды. Один из таких разъездов и напал на ратников Изясла-ва, то ли умышленно отбившихся от остальной дружины в поисках при-ключений, то ли случайно заплутавших среди лесных троп и дорог, пе-ребитых снежными сугробами. В короткой сече северским ратникам удалось трех берендеев зарубить, а трех пленить и доставить Святосла-ву. Допросив их, выяснили, что Изяслав преследует северского князя лишь с тремя тысячами ратников.

— Что станем делать? — созвав совет, спросил северский князь. — Будем дальше бежать или бой дадим? Силы, почитай, у нас равные. Вон и сын мой, Олег Святославич, бежать далее не желает, в сечу рвется, — пошутил Святослав не очень-то весело. — Да и супруга о том же нудит…

— Бой — так бой! — сразу же согласился Берладник. — А то совсем замерзли, по дебрям лесным маясь. Пора и согреться. Только давай за-саду учиним, так нам легче будет справиться.

Ивана Берладника поддержали и бояре-воеводы, старшая дружина, склонившиеся к тому, что надо дать бой и сбить спесь с черниговского князя. Поддержала и младшая, изрядно продрогшая, а потому искавшая случая разогнать кровь по жилочкам.

— Считаете, что засада нужна — значит, так тому и быть, — не стал спорить с ближними Святослав. — Готовьте воинов к сече. А вот место, на мой взгляд, пригодное для этой затеи, мы только что прошли. Вон за той опушкой. Там лес стеной подступает к дороге, поэтому врагу там не развернуться, ни свернуть ни вправо, ни влево. Придется окольными путями пешцам с луками подойти к горловине опушки, чтобы не насто-рожить Изяслава заранее, и как только обоз втянется, захлопнуть ее…

— Как мышеловку! — усмехнулся князь Иван Ростиславич, не скры-вая восторга, и белое облачко пара мгновенно образовалась перед его ликом.

— Как мышеловку, — подтвердил Святослав, нервно проведя рукой по заиндевевшей бороде. — Сигнал к сражению подам же я и я же со своей конной дружиной ударю в чело Изяславовой рати. Тут уж не зе-вать…

— Мудро, мудро, — загудели одобрительно воеводы-бояре, которым план северского князя явно пришелся по душе.

— Отец! — подъехал к нему на коне княжич, которому шел уже три-надцатый год, когда дружина Святослава стала перестраиваться в бое-вые порядки. — Дозволь, буду с тобой рядом сражаться.

— Спасибо, сын! — расчувствовался князь. — Спасибо. Однако тебе предстоит иная задача: охранять княгинь и сестер своих, а еще иных женщин, которые с княгинями в обозе. Мне ведь за суматохой сечи не-когда будет о том думать. А так я, положась на тебя, зная, что они под надежной охраной, буду за них спокоен. Возьми у Петра Ильина деся-ток его ратников и приступай к выполнению своей части дела.

— Отец! — попробовал было канючить Олег, понимая, что князь, жалея и оберегая его, принял такое решение.

Княжич, как и все мужи-воины, находившиеся со Святославом, не-смотря на мороз и холод, был в воинском доспехе. Тонкая, вязанная из мелких колец кольчуга, достигавшая чуть ли не до колен княжича, уси-ленная железными пластинами на груди — зерцалом, одетая под мехо-вую шубу, надежно защищала его от вражеских стрел, ударов копий и мечей, но не от холода. Потому поверх нее в зимнее время и одевалась меховая шуба (обычно овчинная, но были также и волчьи душегреи, и собачьи, иногда даже медвежьи) которую при начале сечи надлежало сбросить с плеч, чтобы не связывала движений. Боевой конь под княжи-чем, нервно поводящий ушами и подергивающий удилами, покрыт тол-стой теплой попоной. Конь, как человек, тоже холода боится. Вот и приходилось беречь не только себя, но и коня.

— Сын! Ты воин и будущий князь, — строго заметил Святослав, — и должен знать, что приказы не обсуждают, а исполняют. Бери ратников и исполняй с честью свой долг! А возникнет в тебе и твоих воях нужда, призову.

Княжичу ничего не оставалось, как поклониться отцу и с десятком выделенных ему дружинников, сопровождать ту часть обоза, в которой на санях, укутанные в шубы, находились княгини, сестры Олега, а так-же супруги и дети отцовых бояр, не пожелавшие оставить своих мужей.

Не подозревая опасности, войско Изяслава Давыдовича, почти не соблюдая боевого порядка в сотнях и десятках, торопливо двигалось по широкой колее лесной дороги, протоптанной перед ними их отступаю-щим противником. Впереди — старшая дружина и князь Изяслав, за ни-ми — младшая дружина и киевские берендеи. Затем катил обоз из сотни дровней со снедью, питием и прочей рухлядью, необходимой при похо-де. Замыкали эту пеструю колонну два десятка воев из младшей черни-говской дружины, которые вместе с конюхами и обозниками являлись также охраной обоза. Уверенные в своей силе, воины Изяслава, за ис-ключением тысячи берендеев воеводы Шварна, были без броней, не только сковывающих движение, но и холодящих тело, предпочитая вез-ти их в обозе до начала сражения. Когда оно беспечно, не соблюдая ос-торожности, дошло до того места, где Святослав со своими воеводами устроил засаду, то на него неожиданно с трех сторон обрушались смер-тельно жалящие стрелы. Пешцы Святослава успели выпустить до пяти стрел в заметавшегося врага, прежде чем ударили в копья и мечи. Сам же Святослав с конной дружиной уже мчал от противоположной кром-ки опушки, набирая разгон, чтобы с ходу смять чело вражеской рати, не успевающей выстроиться в боевой порядок.

Атака северского князя была настолько стремительной и неожи-данной, что ни Изяслав Давыдович, ни воевода Шварн не успели даже отдать нужные распоряжения, как все их воинство смешалось и пере-путалось, все больше и больше поддаваясь паническому ужасу от про-исходящего. Кинулись к отступлению, но обоз перегородил спаситель-ный путь. Многие возницы, как и охрана обоза, были убиты в первые мгновения нападения и уже не могли управлять уставшими лошадьми, остановившимися как вкопанные на одном месте и лишь тревожно по-водившими чуткими ушами, да косившими большими лиловыми глази-щами. Мало кто из черниговских ратников и берендеев пытался дать организованный отпор. Редкие единицы да десятки. Большинство дума-ло лишь о собственном спасении, бестолково мечась на узком простран-стве лесной дороги. Но куда бы они ни торкнулись, всюду натыкались на острые жала копий, разящие удары мечей и боевых топоров.

Святослав, мужественно сражавшийся в первых рядах атакующих, был ранен вражеским копьем в руку в самом начала боя. Однако, не обращая внимания на рану, он продолжал сражаться, воодушевляя сво-им примером собственных дружинников, подавая им образец стойкости и доблести, что, в конечном счете, и сыграло немалую роль в одержан-ной победе. Злость на коварных двоюродных братьев, князей чернигов-ских, и обида за брата Игоря, страдающего тяжким недугом и находя-щегося в узилище по воле киевского князя, придавали силы, заставляли забывать об усталости и боли. Подобно черной молнии поражал он вра-гов, носясь в темных доспехах на вороном, почти черной масти, коне из конца в конец по полю брани, то вздымая, то резко, с кратким гортан-ным продыхом, опуская обагренный чужой кровью меч. И только алое княжеское корзно призывным стягом развевалось за его спиной. Полно-стью отдавшийся битве, поглощенный этой битвой, северский князь вряд ли слышал скрежет железа о железо, ржание обезумевших от боли и крови лошадей, предсмертные стоны сраженных воев.

Но вот как-то разом сеча окончилась — уже некому было противо-стоять разгоряченным сражением дружинникам и воям Святослава. Кто смог из воинства черниговского князя вырваться из этой западни и бе-жать, те бежали. Избитые, перепуганные, часто безоружные и бескон-ные. Остальные же — и их было большинство — уже лежали черными неживыми бесформенными грудами на взрыхленном множеством ног снегу, алевшем от крови, как от утренней зари. Бородатые черниговские русы лежали вперемешку с берендеями и трупами коней. Иногда в гуще вражеских трупов можно было видеть и павших северцев или курян из дружины Святослава — смерть никого не жаловала — но их было мало. В наступившей тишине то тут, то там слышалось жалобное ржание несча-стных лошадей, получивших смертельные ранения, и тихие стоны пока-леченных воев. Спешившиеся дружинники северского князя и Берлад-ника, немногие половцы хана Турукана, оставшиеся у Святослава, дело-вито обходили место сечи, подбирали своих раненых и убитых, чтобы отправить в обоз, сноровисто, в один удар копьем или топором, добива-ли тяжелораненых воев противной стороны, чтобы не мучались. И тут же без зазрения совести снимали с них одежду вплоть до исподнего — при разделе добычи пригодится, а мертвым она уже ни к чему. Мертвым холод и снег не страшен. Их даже погребать никто не собирался. При-дут полки Изяслава Киевского, захотят — погребут, предадут земле, не захотят — лесные звери да птицы по дебрям растащат. Да так, что через год-другой и костей не сыщешь. Если попадались легкораненые или просто оглушенные, то, приведя в чувство пинком ноги, вязали и отво-дили к обозу, где уже стояли или же сидели прямо на снегу десятки, если не сотни других пленников, черниговцев и берендеев. Ловили не-многих своих и много вражеских коней, оставшихся без седоков, под-бирали попадавшееся оружие, даже стрелы и сулицы из трупов вынима-ли — не пропадать же добру. Стрелы и сулицы потом хозяева, распознав, себе возьмут. А остальное, вражеское, как и любая иная добыча, дос-тавшаяся на рати, будет разделено между воями. Десятая часть всего — князю, десятая часть — воеводам и старшей дружине, оставшееся — меж-ду младшей дружиной и другими ратниками по справедливости. Не ми-нует участи быть разделенным и вражеский обоз со всем припасом. Та-ков уж веками устоявшийся обычай. Окажись победа на стороне Изя-слава Давыдовича и воеводы Шварна, последние бы поступили точно таким же образом, разделив имущество побежденных. Однако на этот раз воинское счастье оказалось на стороне гонимого судьбой и сильны-ми врагами северского князя.

В результате короткой, но жестокой сечи воинство Изяслава Давы-довича было почти полностью истреблено. Мало кому из черниговцев и берендеев довелось уцелеть и не попасть в плен. Лишь самому Изяславу Давыдовичу да воеводе Шварну с десятком телохранителей и старшей дружиной удалось, бросив на произвол судьбы расстроенные полки свои и младшую дружину, позорно бежать с поля боя.

Сражение это случилось в лето 6654 от Сотворения мира, в 16 день января месяца.[106]

Спешившись со своего вороного, тяжело поводившего вспотевши-ми боками и парившего, словно большой воинский котел на жарком пламени костра, Святослав Ольгович, едва отошедший от горячки и напряжения боя, нервно оглядел поле сечи. Конечно, победа радовала. Еще бы не радоваться ей! Но смутное чувство какой-то внутренней тре-воги, душевной боли нет-нет да кольнет. Ведь на заснеженной лесной опушке и дороге лежали не пришлые враги, а свои же русичи, черни-говцы. Возможно, некоторых из них князь знал, когда жил в Чернигове с братом Всеволодом, с некоторыми когда-то о чем-то разговаривал.

«Что же мы за звери такие лютые и ненасытные, что не можем жить без того, чтобы не убивать себе подобных, — размышлял князь, между тем, как его лекарь-костоправ спешил сделать ему перевязку по-раненной руки. — Впрочем, звери так не поступают. Даже волки не уби-вают волков… без нужды. А мы, люди, запросто. И ни кровь родная, ни крест остановить нас не могут».

ЛИХОЛЕТЬЕ 1147 ГОДА

Если 1146 год по Рождеству Христову для северского князя закон-чился его изгнанием из родных вотчин в Вятичи, то наступавший 1147 год ознаменовался победой. На Руси говорят, как год встретишь, так и проводишь. Начало года было встречено сдержанной радостью обре-тенной победы, за которую было плачено не так уж и много — всего около десятка павших воев из младшей дружины. Теперь можно было надеяться, что и дальше судьба будет благосклонней к князю северско-му. Повеселел не только Святослав Ольгович, но и все его семейство, старшая и младшая дружины. То тут, то там слышались соленые шутки воев, а ранее все были молчаливы и задумчивы. Даже наступающие крещенские морозы уже не так страшили, как раньше.

Переночевали в тепле Карачева, отворившего без лишних споров и разговоров свои врата перед Святославовым воинством. Обогревшись и подкрепившись горячей пищей, оставив там часть пленных ратников черниговского князя и своих раненых в сече дружинников, двинулись дальше. Ибо Святослав знал, что к городу приближается дружина вели-кого князя, поэтому не стал испытывать судьбу и покинул град. Уходя, наказав местному посаднику брани с киевским князем не иметь и город уступить без обороны и боя.

«Все равно этот град будет моим, — пояснил Святослав свое реше-ние, — а так и град сохраните, и сами живы останетесь».

Не успел последний десяток Святославовой рати скрыться за пово-ротом дороги, ведущей к Козельску, как с противной стороны к Караче-ву подошли полки Изяслава Мстиславича, к которым по их приближе-нии пристали расстроенные остатки черниговской дружины Изяслава Давыдовича и уцелевшие берендеи воеводы Шварна.

Великий князь внешне показывал свое расстройство по поводу по-ражения Изяслава Давыдовича, даже принародно сочувствовал ему, но в душе радовался, что выскочке и коварному человеку, наконец-то, как следует дали по соплям. Да еще как дали! Возможно, потому Изяслав Мстиславич и был благосклонен к вышедшим ему навстречу с хлебом-солью карачевцам, не разрешив грабежи и погромы в этом граде, забрав лишь личное имущество князей Игоря и Святослава. Даже раненых дружинников Святославовых не позволил обижать, заявив, что уважает ратную доблесть, даже если эта доблесть врага.

Великий князь не был слеп и прекрасно видел, как его распоряже-ния не нравятся черниговским князьям, как от его похвалы северским дружинникам коробит Изяслава Давыдовича. Но поступал так, как счи-тал нужным, а еще больше, чтобы позлить своих незадачливых союзни-ков, к которым большого доверия не испытывал. Ибо, изменивший раз, в другой раз изменит еще быстрее и коварнее. Не желая напрямую столкнуться с дядей Юрием Суздальским, к пределам которого поспе-шал гонимый им и его союзниками Святослав, он заявил Давыдовичам, что дальше преследовать изгоя не станет. «Видите, я ныне учинил все, что вы желали: всю вотчину Ольговичей забрав, отдал вам, пожитки Игоря и Святослава, их рабов поровну разделили. Теперь мне до Свято-слава нет более никакого дела, а потому желаю в Киев возвратиться. Вы же вольны поступать как знаете».

Сделав такое послание, киевский князь с сыном Мстиславом оста-вил Карачев и повел свои дружины восвояси. Но не через Трубчевск и Новгород Северский, а через Кромы на Курск, так как в Курске Изяслав решил посадить на княжеский стол, принадлежавший ему самому в конце далеких уже двадцатых годов, когда он только начинал княже-ский путь, сына Мстислава. Давыдовичи же, посоветовавшись между собой, решили сами дальше преследовать бывшего курского и северско-го князя и направились с черниговскими дружинами в Брянску. Но их общий племянник Святослав Всеволодович с ними не пошел, оставшись со своей дружиной в Карачеве. Время от времени этому юному князю становилось жалко своего дяди, лишенного всего, в том числе и по его «милости». Поэтому он, не ссылаясь с Давыдовичами, решил помирить-ся со Святославом Ольговичем и подыскивал для этого подходящий случай. Когда же Давыдовичи со своими воинами удалились от Караче-ва, Святослав Всеволодович послал дяде послание, предлагая тому мир на условиях, что тот не станет отбирать удела у племянника, и свое по-средничество в примирении с великим князем.

Сведав об этом, Святослав Ольгович поделился радостным извес-тием со старым воеводой своим, Петром Ильиным:

— Хорошо, когда у врагов согласья нет. Можно и вздохнуть с об-легчением, и расслабиться немного, а то уже каждого куста пугаться начал.

— Смотри, не расслабься так, как расслабился Изяслав Давыдович, — строго прошамкал старец. — А еще поглядывай с опаской на своего воеводу Берладника. Что-то в последнее время он мне не нравится… Замечать начал, как бегают у него глаза. Все больше прячет очи он-то… Не к добру это…

— Иван-то? — рассмеялся старческой подозрительности Святослав. — Зачем пустое баять![107] Иван и совет умный даст — платы не потребует, да и сражался с Изяславом, сам знаешь, бесстрашно. А что не нравится, так это он не девица, чтобы мужам нравиться, а ты, воевода, чай, не жених, — беззаботно пошутил он.

— Дело-то, конечно, хозяйское, — стоял на своем воевода, — но по-опасайся, князь, оставаться с ним один на один… да спиной к нему не поворачивайся. Сердце мое — вещун. Ноет, что-то недоброе чувствует…

«Блажит старик, — не придал Святослав тогда особого значения словам старого воеводы, — всюду ему измены да коварства мерещатся. Видать, совсем не жилец на этом свете».

И зря не придал. Когда он с небольшой дружиной (большая часть дружины, обоз и княгини находились в Козельске) стоял на реке Осетре, то князь и воевода Иван Берладник вдруг напал на него с двумя сотнями своих головорезов, захватил безоружного врасплох и потребовал выкуп.

Злясь на коварного Берладника, а еще больше на самого себя, что не прислушался к словам воеводы Петра, подчиняясь вынужденным обстоятельствам, Святослав Ольгович был вынужден отдать предателю и лихоимцу 12 гривен золота, 200 гривен серебра, полсотни кун и сотни две векш или, по-иному, рез.[108] Словом, все, что было в княжеской казне на тот час. Не становиться же, на самом деле, пленником этого галицкого изгоя и искателя приключений?..

— Это плата за мою безупречную службу, — деля добычу между своими клевретами[109], надсмехался Берладник, чувствуя свою безнака-занность и упиваясь ею.

— Что ж, князь, — ответствовал Святослав на то, — бери сию плату за свой труд «великий», но помни, что долг платежом красен. И я не люб-лю быть в должниках, всегда стараюсь долги сполна возвращать…

— Не пугай — пуганый, — огрызнулся Берладник, услышав откро-венную угрозу в словах северского князя. Свистнув по-разбойничьи, вскочил на коня и ускакал со своей сотней. Уже давно он тайно вына-шивал намерение отправиться в Смоленск к князю Владимиру Мсти-славичу; вот и осуществил.

Вскоре к преданному в очередной раз, а потому, обиженному и обескураженному Святославу подошел Иванко Юрьевич с тремя сотня-ми воинов — белозерских латников. Не долго пришлось ему княжить в Курске — турнули, вышибли его оттуда Изяслав Мстиславич с сыном Мстиславом Изяславичем.

— Цел ли город? — поинтересовался Святослав первым делом. Не хвастаться же своей бедой и отчасти глупостью.

— Цел, — усмехнулся криво Иванко. — Что с ним сделается. Курчане, как прознали, что к граду приближается их бывший удельный, а ныне великий князь с сыном, то, собрав вече, решили город от него не оборо-нять, так как опаски от него не видели, о чем мне прямо и заявили.

— А ты?

— А что я? — вопросом на вопрос ответил князь Иванко Юрьевич. — Я выслушал их речи и согласился с их доводами. Града мне было не удержать. Так чего же понапрасну подвергать город разрушению, а рат-ников — смерти да увечьям… Вот и покинул град. Буду жив — покняжу еще, а не даст Господь жизни — так на нет и суда нет. Сам-то как?

Пришлось Святославу делиться с союзником своей печалью.

— Догоним злодея! — загорелся Иванко, забыв о том, что ратники его и кони уже устали и нуждались в отдыхе.

— Попытаемся, — без особого энтузиазма согласился Святослав.

Кинулись по еще свежим следам, нахлестывая уставших лошадей, но до вечера не догнали, пришлось возвращаться ни с чем. Вскоре Иванко, сильно простывший во время похода, разболелся так, что при-шлось идти в ближайший город, Пултеск. И, несмотря на то, что Дедо-славлю грозили взятием Давыдовичи, Святослав, верный союзническо-му обязательству и человеколюбию, остался с больным Иванкой, позво-лив Давыдовичам захватить Дедославль.

Как ни старались местные врачеватели, отпаивая Иванка травяны-ми отварами, настоянными на меде, барсучьим и медвежьим жиром, паря часами в жарко истопленной баньке, спасти не смогли. 24 февраля, в понедельник, Иванко Юрьевич к полудню тихо отошел в мир иной.

Святослав, плача над телом своего союзника, приказал послать гонцов с этим скорбным известием к Юрию Владимировичу Суздаль-скому и его сыновьям Борису и Глебу, находившимся поблизости: вое-вали землю рязанских князей, мстя Ростиславу Ярославичу за его про-шлогодний погром окраин княжества. Борис и Глеб прибыли на сле-дующий день и, взяв тело брата своего, повезли его в Суздаль для по-гребения.

Святослав Ольгович, искренне оплакав потерю союзника, тесни-мый дружинами Давыдовичей, отошел к верховьям Оки и стал лагерем в устье Поротвы, у города Любенска. Сам он стоически переносил все невзгоды и трудности походной изгойнической жизни, обрушившиеся на него после неудачного вокняжения в Киеве брата Игоря, который, по слухам, томился уже в киевском монастыре святого Георгия. Но быв-шему северскому князю было больно смотреть, как вместе с ним муча-ются подвергшиеся такому же гонению, как и он, его и Игорева супруги и дети. Хотя сыну Олегу и шел тринадцатый год, и ростом Господь его не обидел, но он оставался все же отроком, нуждающимся в постоянной заботе и тепле. Заботы, возможно, ему и доставало — постоянно нахо-дился рядом с отцом, а вот тепла, когда приходилось сутками не слезать с коня — вряд ли…

В Любенске отыскали Святослава Ольговича посланцы суздаль-ского князя с письмом, написанным лично для него Юрием Владимиро-вичем.

«Не печалься о сыне моем, — писал князь Юрий. — Знаю, велика по-теря, особенно для любящего чад отца, но волю Господа нашего не из-менить. Все мы в руце[110] его. А потому — не печалься. Я же тебе другого сына пришлю, в беде не оставлю».

Кроме письма суздальский князь передал с посланцами своими большие подарки как для самого Святослава, так и для княгинь, детей и бояр, оставшихся верными Святославу.

А еще Юрий Владимирович настойчиво звал Святослава Ольгови-ча в гости. «Приезжай с сыном своим ко мне на Москву, — писал он. — Будем свадьбу сына моего Андрея играть. Женю его на дочери бывшего боярина моего, Степана Кучки».

«А почему, на самом деле, не поехать, — читая послание, решил Святослав. — Столько лет не виделись… Возьму сына с собой, Олега, да двоюродного племянника, Владимира Святославича, внука Ярослава Святославича Рязанского, недавно пришедшего ко мне со своей дружи-ной, да и поеду… Молодым свадьба — радость и веселье, по себе знаю! Можно было, конечно, взять княгинь, но чего им лишний раз по ухабам трястись, пусть в тепле отдохнут».

Святослав Ольгович мог бы и подивиться коленцам, которые вы-кидывала причудливая судьба, хотя бы тому, что суздальский князь же-нит своего второго сына, тридцатишестилетнего Андрея, на дочери каз-ненного же им боярина Кучки, Улите. Но не подивился. Устал дивиться тому, что за последний год двоюродные братья предали его, а бывший супротивник, князь Юрий, стал союзником, что один племянник, Свято-слав Всеволодович, перешел на сторону вуя своего, а вот другой пле-мянник, Владимир Святославич, наоборот, ушел от родного дяди к не-му. И теперь держит руку Юрия Суздальского против князей рязанских и муромских. Воистину неисповедимы дела твои, Господи!

Юрий Владимирович Суздальский, которому в эту пору шел пять-десят шестой год, незадолго до этого ходил со своей дружиной на Тор-жок, мстя новгородцам за то, что те не восхотели видеть на княжеском столе его сыновей. Досталось от его суздальцев и ростовцев новгород-ским селам и городкам по Мсте-реке. А чтобы к новгородцам не пришла помощь из Смоленска, от Владимира Мстиславича, Святослав Ольгович тревожил порубежье Смоленского княжества по реке Поротве. Даже город Голяд был им взят.

Имея в данном предприятии удачу, Юрий со своими суздальцами и ростовцами уже был готов идти на сам Новгород. Но тут из поместья боярина Степана Ивановича Кучки прискакал тайный соглядатай князя, сообщивший, что боярин Кучка, заподозрив супругу свою Любославу в супружеской неверности, а точнее, в связи с ним, князем Юрием, зато-чил в узилище, собираясь предать суду и казни. Что греха таить, Юрий, к этому времени уже женатый во второй раз на греческой царевне и да-же имевший от нее не одного сына, действительно был близок с веселой и любвеобильной женушкой своего боярина, а потому не мог допустить жестокой расправы над ней.

Бросив войско, он с сотней верных ему гридней[111] прискакал на Мо-скву-реку, в отчий дом Кучки и потребовал от боярина, чтобы тот не-медленно освободил свою супругу из заточения.

— Это, чтобы вам у меня на глазах прелюбодействовать? — вскипел праведным гневом боярин. — Так не бывать тому. Жена моя — и я ее хо-зяин, а потому волен в жизни и смерти ее. Вот прикажу слугам — враз в кожаный мешок вместе с кошкой да собакой усадят… и в омут.

— Ан, врешь, — вынимая меч из ножен, вскричал князь, не терпящий никакого противоречия своему слову. — Ан, врешь, козел бородатый!

— Ан, посмотрим, — передразнил его бесстрашный боярин, отступая к стене гридницы, увешанной различным оружием. — Еще посмотрим, кто кого!

— Гридни! — взревел не своим голосом суздальский князь, призывая телохранителей. — Гридни, ко мне!

Десяток верных и надежных княжеских гридней с обнаженными мечами ворвались в гридницу и в мгновение ока скрутили боярина.

— Гридни! — уже более спокойным голосом продолжил князь. — Боярин Кучка изменник. Он на ваших глазах пытался меня убить. А потому я присуждаю его самого к казни. Отсечь строптивцу главу да бросить псам.

— Будь ты проклят! — плюнул в сторону князя боярин в ярости.

— Сам будь проклят, — ощерился ядовитой улыбкой Юрий Влади-мирович, не очень-то веривший в глупые проклятия, — да не забудь пе-редать дьяволу, куму твоему, привет от меня, когда он прикажет чертям тебя на вертеле поджарить.

Вскоре боярин был казнен, а его супруга высвобождена из заточе-ния. Она-то и подсказала князю мысль женить сына его, Андрея, на ее и, соответственно, казненного боярина, дочери Улите. «Еще дитя, но кра-савица писаная, — нахваливала Любослава собственную дочь, как ба-рышник коня на торжище. — Созреет, женского соку наберется — вооб-ще, глаз будет не отвести. Княжич Андрей век благодарить будет нас».

Юрий Владимирович подумал и решил: «Быть свадьбе»!

Судьба княжича Андрея была предрешена.

За неделю до празднования Похвалы пресвятой Богородицы, Свя-тослав Ольгович отправил на Москву сына Олега с боярами, снабдив их всевозможными дарами. В том числе княжич Олег вез в специальной клетке для суздальского князя пардуса[112] — диковинного зверя, изловлен-ного в вятских лесах. 28 июля, в самый праздник Богородицы, приехал и Святослав с племянником Владимиром. И не только с Владимиром и ближними боярами, но и со своей и Игоревой супругами. Не хотел брать их северский князь, уберегая от дорожной маяты, но те словно пиявки впились в князя: «Возьми, да возьми!» Ни долгие тряские лес-ные дороги, ни тучи сосущей кровь мошкары не могли остановить и удержать их от желания взглянуть на иной мир. Ведь кто знает, удастся ли еще когда-нибудь побывать в Руси Залесской. Да и к мирной жизни, хоть на короткий миг, от изгойнической походной неустроенности тя-нуло. Даже замечание Игоревой супружнице Изяславне, что не гоже ей веселью предаваться, когда муж в узилище, не подействовало. Сразу же нашелся веский довод: «Ведь не хочет же князь Святослав оставить бедных женок без своего попечительства и охраны, чтобы их, словно куропаток, Давыдовичи изловили да в поруб посадили». Пришлось ус-тупить просьбам и взять обеих княгинь с собой.

Святослав был встречен с честью и любовью и богато одарен суз-дальским князем, хотя и сам привез подарки как для Юрия Владимиро-вича, так и для молодоженов.

Родовое поместье боярина Кучки располагалось на одном из мно-жества лесистых холмов на берегу реки Москвы, недалеко от того мес-та, где в нее впадала мелководная Яуза. Двигаясь за гриднями суздаль-ского князя, сопровождающими северских гостей, Святослав Ольгович вольно или невольно наблюдал за открывающимися его взору окрестно-стями. Вот вдоль берега Москвы изредка виднелись домишки-клети селян — смердов, поселившихся на землях боярина. За ними — пашни и луга. А далее леса, леса, леса. В основном — смешанные: хвойные и ли-ственные. До самого окоёма. Привычная картина, которую и в собст-венных уделах северского князя можно видеть ежечасно. Но вот на од-ном из холмов сквозь заросли деревьев скорее угадывались, чем явст-венно виднелись руины древнего городища.

— То древний град вождя Мосоха, внука Иафетова, — заметив заин-тересованный взгляд Святослава, пояснил старший из сопровождавших его проводников-гридней суздальского князя, указав на развалины. — Так бают одни старики… Впрочем, может, и врут, так как другие ут-верждают, что в этих краях останавливался после похода на волохов к горам Карпатским русский князь Москов в седьмом веке от Рождества Христова… В честь него и река названа и город сей был построен… А где тут правда, где ложь — теперь уже и не разберешь… Развалины го-родища тайны хранить умеют…

— Да, чего-чего, а тайн на Русской земле предостаточно, — отозвал-ся северский князь. — Взять хотя бы мой удел, Севрскую землю… Поче-му так называется? Откуда взялись северяне или севера?.. И чем они отличаются от остального русского люда, когда и говорят на одном языке, и в единого Бога веруют?.. Загадка! Вот преподобный Нестор, летописец наш просвещенный, о Киеве повествует, что построен тот будто бы братьями Кием, Хоривом да Щеком… Ладно. Но кто же тогда другие города построил, например Курск? Вождь Кур? Если это так, то почему о нем ничего неизвестно?.. Почему о нем ни Нестор-мних, ни игумен Сильвестр, друг Мономахов, ни иные премудрые старцы-келейники не написали?.. Не было что ли?.. Или же был, да забыт за временем?.. Думаю, что был, да остался в тени за другими, более силь-ными да ловкими. Ведь свычай да обычай ставить города и давать им имена свои на Руси до сей поры живы. Вот, к примеру, Владимир Свя-тославич на Волыни град построил и назвал Владимиром, а еще один, поставленный им же под Киевом, нарек Василевым. Сыну Изяславу Полоцкому выстроил Изяславль. Прадед мой Ярослав Владимирович Мудрый грады Ярославль и Юрьев заложил. Есть и иные, которые Ольжичами нарекаются. Лишь в одной Черниговской земле их несколь-ко. Один град недалеко от Чернигова, другой в Вятичах. Есть и в Посе-мье, на реке Семи, моим отцом, Олегом Святославичем рубленый. А сколько же безымянных или по иному как-то названных… живых еще или разоренных, превратившихся в пыль и труху… Не сосчитать. Так что, боярин, загадок хватает…

Проводники не мешали Святославу Ольговичу мыслить вслух над загадочностью Русской земли, слушали, не перебивали. Лошади шли ходко. Время бежало не так нудно и медленно. Путь за беседой стано-вился короче.

Суздальский князь, несмотря на годы, все такой же высокий и сильный, вышел встречать северского в яркой шелковой рубахе, пере-хваченной по толстому чреву золотистым кушаком. Сначала он стоял на крылечке сеней вместе со своими боярами и сыном Святослава, Олегом, но когда Святослав грузно соскочил с коня на землю, то поспешил во двор боярского подворья, распахнув руки для объятий. Пока он, не-смотря на свою грузность, довольно энергично двигался, свежий вете-рок игриво ворошил его поредевшие, но остающиеся все такими же ры-жими, волосы на голове, трепал реденькую козлиную бородку. Обня-лись, троекратно расцеловались. Потом молча отстранились друг от друга, чтобы получше рассмотреть.

Святослав и Юрий не виделись близко уже несколько лет, и теперь с неподдельным интересом вглядывались друг в друга.

— Что, брат, постарел? — первым нарушил молчание Юрий, вырази-тельно поводя своими большими, на выкате, очами. — Отяжелел, по-грузнел?..

— Наверное, мы оба постарели, — улыбнулся ответно Святослав, отмечая необычную белизну лица суздальского князя, его долгий, не-много искривленный нос и живой блеск глаз. — Годы никого не красят. Однако, смотрю, лицом ты по-прежнему бел и свеж, да и глаза все так-же смотрятся светло и молодо. Может, откроешь секрет, как сохранить-ся? Что же до грузности, то и меня сия чаша не минула, — засмеялся без-звучно, одними глазами. — На коня садишься, тот чуть ли до земли брю-хом прогибается… Но Бог с ней, с этой грузностью, будем считать все дородностью нашей.

— Секрет один, — принял шутку Юрий Владимирович, — побольше с молодыми общайся, особливо с бабами. От них вся молодость и идет.

— Вот уж что верно, то верно.

Пока суздальский князь беседовал с северским, а потом приветст-вовал княгинь и старших бояр, набежавшая дворня стала помогать при-бывшим северским гостям переносить привезенный ими скарб в терем, расставляла по коновязям лошадей.

Свадьбу играли целую седмицу. Сколько вин и медов было попито — не счесть. Впрочем, не только эту свадьбу играли, воздавая хвалу мо-лодым Андрею, свет Юрьевичу, и Улите Степановне, державшейся изо всех сил, чтобы среди общего веселья не разрыдаться белугой по бед-ному родителю, казненному князем-свекром, но и с хмельных, блудли-во-масляничных глаз разбитной вдовушки Любославы подумывали о новой. О свадьбе сына Святослава, княжича Олега, и дочери Юрия Вла-димировича, Елены.

— Я не против, — смеялся слегка хмельной от пенных напитков Свя-тослав. — Только пусть немного оба подрастут. Моему только трина-дцать минуло, а княжне и того меньше; ей еще в куклы играть да иг-рать… По себе знаю: тоже в тринадцать лет оженили на Аепиной доч-ке… Смех да и только. Поначалу не супругой своей, а, скорее, сестрой младшей воспринимал… Потому, может у нас и дети долгое время не нарождались. Переживали оба… Так что пусть малость подрастут — и сыграем свадебку, еще крепче породнимся.

— А кто говорит, что надо непременно ныне, — поглядывая на сму-щенного Олега, слышавшего разговор взрослых, загорался все больше и больше идеей породниться с Ольговичами суздальский князь, — нам не к спеху свадьбу ныне им играть… Подождем чуток, чего не подождать… Но годика так через два-три и сыграем. По рукам?

— По рукам, — подал Святослав для пожатия длань десницы.

Юрий Владимирович с маху так саданул по ней своей, что Свято-слав невольно поморщился. И чтобы скрыть неловкость, обращаясь к сыну, шутливым тоном сказал:

— Все, Олег, просватали тебя! Оплели невидимыми нитями!

Олег, засмущавшись, шмыгнув носом, выбежал из-за стола, приво-дя в восторг родителя и будущего тестя. Глядя на выходку княжича, смеялись и северские княгини, и Юрьева Любослава, хмыкали в осани-стые бороды бояре.

После свадьбы разъезжались с берегов Москвы-реки каждый к се-бе: Юрий Владимирович с сыном и молодой невесткой — в Суздаль, ос-тавив московскую вотчину казненного Кучки на его супругу; Святослав с сыном Олегом и племянником Владимиром Святославичем — к Лю-бенску, где стояла его дружина. Мужи ехали верхом, а княгини, как и прежде, на тряских телегах вместе с остальным обозом, охраняемым мечниками северского князя.

Вместе со Святославом ехал и сын Юрия Владимировича, Борис, которому предстояло идти в степь к половцам, чтобы договориться с ними о совместных действиях его отца, северского князя и половецких ханов против Давыдовичей, а также киевского и переяславского князей. При Борисе было с десяток воев из младшей дружины его отца — более для приличия и посольской чести, чем для охраны.

От Любенска, перейдя Оку, Святослав пошел к Сыренску, где вскорости похоронил старого воеводу Петра Ильина, служившего верой и правдой еще отцу Святослава, Олегу Святославичу, и не оставлявшего князя ни на день в минуты бедствия. Как-то задремал воевода и не про-снулся: отбыла его грешная душа в райские кущи. Было воеводе более 90 лет, и он уже не мог на коне сидеть, в телеге или санях передвигался. Перед смертью же очень осунулся, заострился всеми чертами лица, веки налились краснотой. Глаза потускнели, слезились, утеряв прежний жиз-ненный блеск и ясность взора. Зато ясность ума, всё такого же колкого, ироничного как в давно ушедшие молодые годы, оставалась при нем до последнего часа.

Старика было жаль, но он прожил долгий век, который далеко не каждому смертному удается прожить. Похоронили с честью на высоком берегу Оки, выбрав для того светлую поляну. Согласно древнему обы-чаю, справив тризну, помянув старого воя добрым словом. Над могилой насыпали небольшой курган, а на кургане уже по христианскому обы-чаю возвели большой деревянный крест. Рядом срубили часовенку, что-бы любой путник мог тут остановиться, помолиться Господу Богу, по-мянув в своих молитвах и раба Божьего Петра.

Когда дружина Святослава Ольговича стояла у Нерея, то к нему прибыли посланцы от его дядьев, половецких ханов Турукана и Комо-са, во главе с крещенным половцемм Василием, которые передали по-слание, что те готовы по первому зову племянника прибыть к нему с войском.

«Хорошие известия», — отметил Святослав, выслушав ханских по-сланцев. Однако с немедленным зовом половецких орд не спешил, а, наградив посланцев и дав им возможность хорошо отдохнуть после дол-гой дороги, приказал ждать.

Вскоре к Нерею прибыли и его лазутчики, посылаемые в Киев. Они сообщили, что киевский князь мирно княжит в своем граде, не по-мышляя о походе против него, что переяславский князь также в поход не собирается.

— Не до походов ему ныне, — рассказывали лазутчики, делясь своими наблюдениями.

— А что так? — заинтересовался Святослав.

— Говорят, в Царьграде умер, так и не возвратясь в Киев, наш ми-трополит Михаил, — стали пояснять удалые, — вот Изяслав Мстиславич и надумал нового митрополита из Константинополя не ждать, а, созвав епископов на Руси, самим избрать…

— Чудит великий князь, — усмехнулся Святослав Ольгович. — На прадеда нашего, Ярослава Мудрого, походить в том желает. Тот около ста лет тому назад, кажется, если память мне не изменяет, в 1051 году так же собрал епископов и приказал им избрать своего бывшего духов-ника, Илариона. И этот туда же. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! И что же вышло у него? — спросил он у своих разведчиков после недолгих размышлений вслух.

— Да собрались в Киеве епископы: Онуфрий черниговский, Домиан юрьевский, Федор владимирский, Федор переяславский, Нефонт новго-родский…

— Старый знакомец, — усмехнулся Святослав, вспомнив свое новго-родское княжение и женитьбу на Марии. И то, как упрямый Нефонт запретил его венчание.

— …Мануил смоленский, — окончили перечислять епископов тай-ные соглядатаи, — и избрали ученого монаха Клима Смолятича, старого друга князя Изяслава, которого теперь все на греческий манер Климен-том величают.

— И давно Клим стал митрополитом?

— Так с 27 июля, что ли, — почесав пятерней в затылке, отозвался старший.

— Ага, — заметил Святослав как бы в раздумье, — с того самого вре-мени, когда мы гуляли на свадьбе. Спасибо за интересные сведения, — поблагодарил князь своих людей. — А что делают мои двоюродные бра-тья, не прознали случаем? — спросил тут же вновь.

— Почему не прознать? — ухмыльнулись дружно те, чувствуя кня-жеское к себе расположение. — Прознали. Владимир Давыдович, князь черниговский, сейчас находится в Чернигове, брат его, Изяслав — в Ста-родубе. Оба в безопасности себя мыслят…

— И пусть их, — ощерился хищной улыбкой Святослав. Потом вы-звал к себе сына Олега и Бориса Юрьевича. — Берите ханских послов, что у нас отдыхают, да поезжайте в степь за половцами. Время пришло.

Когда из степи к нему подошли половецкие орды, ведомые вуями его и ханом Тайсобичем, то он часть их, передав проверенным своим воеводам, проделавшим с ним весь путь от Новгорода Северского до Дедоставля, Судимиру Кучебичу и Горею, направил на окраины Смо-ленского княжества.

— Тревожьте Мстиславича, не давайте ему роздыху, — напутствовал он воевод. — А если попадется вам галицкий изгой Ивашка Берладник, предавший меня и переметнувшийся на службу к смоленскому князю, то постарайтесь изловить. А я уж «отблагодарю» эту змею подколодную за все хорошее, что он мне сделал, особенно за разбой…

Не забыл северский князь обиды, нанесенной Берладником, не простил его. Все искал способ, как бы воздать по заслугам его. Вторую часть половецкого войска с дядьями своими оставил при себе, направ-ляясь к Девяторецку:

— Пока Судимир и Горей будут тревожить Ростислава Мстиславича в Смоленской земле, мы же преподнесем гостинец братцам моим двою-родным Давыдовичам. Пусть-ка порадуются, когда волости их пощипа-ны будут…

Города в Вятичах, Брянск, Вороблин и Белев, отдавались ему без сопротивления, а находившиеся в них посадники и тиуны Изяслава Да-выдовича, бежали прежде, чем полки Святослава к ним приближались. Лазутчики сообщали, что князь Изяслав Давыдович, узнав о походе Святослава, оставив Старгород на посадника, спешно бежал в Чернигов под защиту брата и черниговской дружины.

«То ли еще будет! — часто восклицал князь-изгой, слушая отрадные для себя известия. — То ли еще будет…»

Когда дружина Святослава, окрыленная победами, двигалась к Мценску, из суздальской земли прибыл еще один сын Юрия Владими-ровича, Глеб Юрьевич, с небольшой дружиной.

— Отец отзывает брата Бориса к себе, — пояснил он Святославу сра-зу же вскоре после бурной встречи. — Я же остаюсь при тебе. Будем град брата моего, Иванки, добывать.

Глеб, как, впрочем, и все его старшие братья, лицом сильно напо-минал своего родителя: те же рыжеватые кучерявые волосы, тот же продолговатый тип лица, те же светлые на выкате глаза. Только росточ-ком он явно уступал своему родителю.

— Курск, что ли? — уточнил Святослав, с интересом рассматривая нового отпрыска суздальского князя. Во время свадьбы Андрея в сума-тохе как-то не обращал на него внимание.

— Он самый! — радостно отозвался Глеб.

«А я уже ненароком считал, что этот город вновь моим станет, — подумал Святослав Ольгович, однако вслух ничего не сказал, продол-жая улыбаться новому союзнику. — Видать, придется обождать».

— А что, — продолжал развивать свою мысль Глеб Юрьевич, — Мстислава оттуда попросим и сами начнем княжить.

— Чего же не попросить? — в тон ему сказал бывший курский князь. — Попросим, еще как попросим! Завтра же идем к Кромам, а оттуда и на Курск… А княжить там ты будешь один. Вдвоем в уделе не княжат… Мне же с Божьей помощью что-нибудь добудем еще. А Курск — тебе! — И пока княжич Глеб благодарил Святослава, тот продолжил, возвраща-ясь уже к обстоятельствам предстоящего похода: — Неплохо было бы впереди себя людишек послать до курян, чтобы те ожидали нас. У меня в граде этом остались верные люди, — имел в виду он своего прежнего посадника Власа Ильина, — за нас, княжич, порадеют, стоит лишь на-шим дружинам на виду у града остановиться.

— Вот и прекрасно, — расцвел улыбкой сын Юрия Владимировича. — Вот и прекрасно.

Вскоре Борис Юрьевич отбыл к отцу в Суздаль, а северский князь повел свою дружину на Кромы.

Порубежный со степью Курск шумел.

Со всех его концов посада к торжищу, привычному для проведения веча месту, по зову вечевого била[113] спешно собирались разномастно одетые горожане, торговый и ремесленный люд, дети боярские и сами немногочисленные бояре во главе с Власом Ильиным, бывшим курским посадником, а ныне просто родовитым жителем града. Торопко семени-ли женщины, надежно спрятав власы свои под туго повязанными плат-ками, шумными стайками сбегались ребятишки, за которыми с лаем и тоненьким повизгиванием от удовольствия носились вислоухие собаки-дворняжки.

— Да тише вы, сорванцы, — время от времени шикали на ребятню объятые тревогой взрослые куряне. — Чему, как глупые галчата радуе-тесь? Еще неизвестно, что стряслось…

В центре торжища на деревянном помосте уже стоял в окружении двух десятков гридней, облаченных в кольчуги и иные ратные доспехи, только что прибывший из-под Кром курский князь Мстислав Изясла-вич, высокий стройный юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Он, как и его дружинники, был в светлой с серебряным зерцалом кольчуге. По-золоченный шлем, по-видимому, недавно снятый им с головы, держал в левой руке, подставив невидимым струям ветерка свои светлые кудри. Поверх кольчуги на князе было наброшено алое корзно, ловко прикреп-ленное золотой заколкой-фибулой, искусно украшенной литыми рисун-ками листьев и крупным алым лалом, у левого плеча.

Когда большинство курян прибыло на торжище, и местное боярст-во встало в первых рядах, Мстислав Изяславич поднял вверх десницу, призывая к тишине.

— Тише! Тише! — зашикали друг на друга собравшиеся, пытаясь на-вести порядок и тишину. — Пусть князь говорит.

Вскоре шум в толпе прекратился, и над торжищем повисла тре-вожная тишина.

— Я собрал вас, жители славного града Курска, — звонким юноше-ским голосом начал князь, так и не одев шлема, позволяя ветру играться в его кудрях, — чтобы сказать неприятное известие: к Курску идут полки Святослава Ольговича и его союзников… Глеба Юрьевича, сына суз-дальского князя Юрия Владимировича, да половецкие ханы — сродст-венники Святослава…

Толпа колыхнулась, удивленно легонько шумнула, словно ветер, промчавшись в верхушках деревьев, резко потревожил их своим поры-вом, но тут же вновь затихла наподобие порыва ветра.

— А потому я хочу знать, — продолжил князь Мстислав, — готовы ли вы сразиться с дружинами Святослава и его союзников? Готовы ли вы оборонять город вместе со мной и моей дружиной от них?

— Готовы, — не очень-то дружно отозвалась князю мужская часть горожан, тогда как бабы отчаянно зашмыгали носами, тоже готовые… пустить слезу.

— Светлый князь! — поднялся на помост к князю бывший посадник Влас Ильин. — Как видишь, люди готовы сразиться с твоими врагами… и постоять за город. Жители Курска уже давали клятву племени Влади-мира Мономаха стоять за его потомков, и они, жители, эту клятву ис-полнят. Но…

— Что «но»? — потребовал грозно кто-то из княжеских телохраните-лей, тогда как сам князь молчал лишь вопрошающе глядя на бывшего посадника и ожидая от него разъяснений. — Что еще за «но»?

— Куряне готовы, — не смутившись угрожающего окрика княжеско-го дружинника, продолжил Влас все тем же ровным голосом, — но дело в том, что к граду идет не просто Ольгович, бывший наш князь, но и потомок Мономахов, Глеб Юрьевич, равный тебе по роду и положению. Потому и говорим тебе, князь, решите-ка вы дело между собой, не ввя-зывая бедных горожан в родственные распри. Ведь, вступившись за те-бя, мы обязательно вызовем гнев Глеба, который может наш город пре-дать огню и разорению. Кроме того, как нам поднять меч на потомка Мономахова, не нарушив клятвы? Да никак! Нам нельзя обнажать меч против него… А потому, светлый князь, спасайся сам и спасай этот го-род, не подвергай его разорению. Помни, случится возвратиться — встретим тебя с честью, с хлебом-солью, с хоругвями церковными, с пением хвалебных псалмов…

Влас Ильин не успел окончить свою речь, как собравшаяся толпа курян разразилась гулом одобрения.

— Мудро сказано, — усмехнулся невесело Мстислав Изяславич, не-смотря на свой юный возраст поняв жгучее желание горожан спасти не столько свои жизни, сколько свой град. — Самому царю Соломону так бы не сказать… Да Бог с вами, живите. Ежели снова к вам приду с си-лой, то встретьте меня так же, как приготовились встречать Глеба. А я пока пойду в Киев к родителю… призывал к себе…

— Слава-а-а! — взорвалось вече радостным криком. — Слава нашему молодому, но мудрому князю!

Взяв своих людей, недобрыми взорами буравивших курян, Мсти-слав Изяславич поспешил покинуть Курск, а уже к вечеру следующего дня у его врат появились дружины Святослава Ольговича и Глеба Юрь-евича. Город, не подвергаясь разрушению, передался под руку Глеба Юрьевича, но посадником в нем вновь был поставлен боярин Влас Иль-ин, узнавший в тот же день лично от князя Святослава о смерти своего старшего брата.

«Царство небесное брату-ратоборцу, — перекрестился Влас истово. — Пусть земля ему будет пухом», — тут же, совсем как язычник, добавил он. Традиция! Ничего с ней не поделаешь, ее ни княжеским словом не отменишь, ни церковной анафемой не убьешь.

В опочивальне черниговского князя сидели двое: сам князь Влади-мир Давыдович и его брат Изяслав. Оба в легкой, но богатой одежде. На столе серебряный кувшин с узким горлышком и серебряные чары для вина, легкие закуски и заедки.

— Святослав с каждым днем все больше и больше в силе — по-видимому, продолжая давно начатый разговор, произнес Изяслав между несколькими глотками вина. — Все Вятичи под себя подмял… Мои по-садники бежали оттуда сломя голову.

— Знаю, — поморщился как от зубной скорби Владимир, — знаю.

— Да что там Вятичи, — продолжил Изяслав раздражительно. — Он уже и к северской земле подбирается. Слышно, Курск у Мстислава ото-брал… и другие посемские городки…

— Отобрал, но не себе, а союзнику своему, князю Глебу, сыну суз-дальского князя, — уточнив, поправил брата Владимир.

— Суть-то едина, — тут же отреагировал на реплику старшего брата Изяслав, — хоть совой об пень, хоть пнем по сове… Суть в том, что Святослав, братец наш двоюродный, чтоб ему пусто было, ныне в силе. К тому же племянничек его, Святослав Всеволодович, о котором мы с тобой так радели, как мне сказывали сведущие люди, уже с ним зами-рился. И не только замирился, но и посредничество свое в замирении с великим князем предлагает…

— И про то знаю, — взглянув пристально на младшего брата, молвил Владимир Давыдович. — К чему все эти речи?

— А к тому, брат, — оживился Изяслав, — что не пора ли нам о мире со Святославом подумать?..

— Тяжело будет… Столько бед мы ему принесли… — не отвергая мысли младшего Давыдовича, осторожно обронил свои опасения стар-ший.

— Ничего, — был более оптимистичен Изяслав. — Как пообещаем ему помощь в борьбе с Изяславом Мстиславичем, так о многом забудет. Только владения Игоря, перешедшие к нам, за нами должны остаться. Иначе какой смысл будет?..

— Со Святославом решить дело хоть трудно, но можно, — продол-жил Владимир, — но как быть с великим князем? Ведь не простит он нам предательства…

— А его надо как-нибудь хитростью к нам сюда заманить, да и схватить, а Игоря Ольговича снова на престол возвести…

— Брат! — укоризненно молвил Владимир. — Опомнись! Мыслимое ли дело затеваешь?! Ведь такого еще не было на Руси. Одно дело — бо-роться за великий стол, другое…

— А что?! — загораясь только что высказанной им идеей, перебив брата, стал развивать далее свою мысль Изяслав. — Схватим Изяслава Мстиславича — и в узилище. Игоря же — на киевский стол! Он в благо-дарность нам новые уделы и земли подарит! Первыми князьями на Руси станем!

— Мы и так не последние, — перебил его Владимир. — Слово о мире со Святославом поддерживаю, а о кознях против великого князя даже слушать больше не желаю! И ты поосторожнее бы, брат, с такими реча-ми — говорят, что и у стен уши имеются…

После этого оба черниговских князя на долгое время замолчали, неспешно и сосредоточенно попивая вино, словно ничего более важно-го, кроме данного занятия, у них не было. Они молчали, но мысли, са-мые разные мысли, большей частью тревожные, беспокойные, изматы-вающие душу, не покидали их склоненные головы.

Святослав Ольгович был в Курске, когда ему доложили, что при-были послы от братьев его двоюродных, Давыдовичей.

— С ними еще Андрей Ростиславич, князь елецкий, внук Яросла-вов… — уточнил дворцовый гридень Славша.

— С чем пожаловали черниговские послы? — недовольным тоном перебил гридня Святослав.

— Мир предлагают.

— Мир — это хорошо, — подобрел голосом князь. — Зовите. Послу-шаем. А князь елецкий с чем пожаловал? — поинтересовался он.

— С тем же… Посредник…

— И его зовите. Миром любое дело решать проще…

Когда Изяслав Мстиславич, находившийся со своей дружиной под Нежатиным, узнал от тысяцкого Улеба о примирении Давыдовичей со Святославом Ольговичем и о коварном плане Изяслава Давыдовича ос-вободить Игоря из узилища, он тут же послал гонцов в Киев к брату Владимиру. Ибо тот в отсутствие самого Изяслава восседал наместни-ком на киевском престоле. В послании великий киевский князь излагал тревожные известия и приказывал усилить охрану узника и схимника Игоря.

Юный Владимир Мстиславич, которому только-только исполни-лось пятнадцать лет, призвал к себе митрополита Клима и тысяцкого Лазаря, чтобы посоветоваться с ними, как быть дальше.

— Надо собрать вече и объявить на нем о кознях Давыдовичей, — тут же предложил Лазарь. — И как вече решит, так тому и быть!

— Но это же явная смерть князю Игорю, — недовольно поморщился митрополит, предвидевший разворот последующих событий в Киеве и не желавший кровопролития. — Народ наш, что младенец — его всегда к огню тянет или голову кому-нибудь оторвать! Кроме того, Игорь уже не светлый князь, а смиренный чернец, инок киевской обители святого Феодора… К тому же под надежной охраной.

Но тысяцкого Лазаря, искавшего любой повод, чтобы отомстить Ольговичам за смерть сына Андрея, не так просто было сбить с его за-думки.

— Владыка! — молвил он язвительно. — При князе Изяславе Яросла-виче в Киеве был также один князь в узилище, Всеслав Полоцкий… Вот и случилось тогда так, что ему удалось освободиться из заточения и сесть на престол! А потом Киеву было великое разорение… Ныне Игорь главный злодей князя Изяслава Мстиславича, главная опасность! Он — это живой символ власти и права на киевский престол, это стяг, под ко-торый собираются все приверженцы! Не станет символа, не станет стяга — и собираться, и зариться на киевский великий стол уже будет некому! Верно, Владимир Мстиславич?

— Верно! — сказал князь Владимир, так как с доводами тысяцкого юному и малоопытному князю трудно было спорить.

— Если кровь прольется, то она падет на ваши головы, — как бы от-страняясь от обоих собеседников вытянутыми вперед ладонями, про-молвил митрополит. — Я же умываю руки.

«Ишь ты, «я умываю руки», — отметил про себя князь Владимир, — ну, совсем как Понтий Пилат,[114] когда вынес приговор Христу». Однако вслух ничего не сказал.

Вече было объявлено и тот час же собрано пред стенами Святой Софии. Нарочные великого князя Добрынко и Рагуил попеременно за-чли княжеское послание киевлянам, призывая их всех, от мала до вели-ка, вооружаться, собираться в десятки и сотни, и идти комонно, пеше или же в ладьях на Чернигов в помощь великому князю. Как и предпо-лагал митрополит Клим, киевляне не только пожелали идти в ополче-ние, но и тут же на вече приняли решение о казни Игоря Ольговича. Возможно, для принятия такого решения «подсуетился» тысяцкий через своих поверенных и клевретов, но также нельзя было исключать и то обстоятельство, что слишком много киевлян имело собственный «зуб» на Ольговича за поруганную честь жен и дочерей. Толпа разъяренных горожан ворвалась в обитель Феодора и вытащила Игоря из церкви, где он молился, прося у Господа прощения и защиты. Сорвав иноческие одежды, повели его нагого и униженного на городскую бойню, чтобы там предать позорной смерти. Игорь умолял горожан отпустить его, не убивать, но те только зло надсмехались над его мольбами.

— Что же ты, князь, не внимал нашим, — кричали разъяренные го-рожане, — когда мы молили тебя не насильничать женок наших да доче-рей, девиц честных и целомудренных?!

— Бес путал, — дрожащим от страха голосом плакался Игорь, — его козни. Но я молился, я каялся…

— Вот и иди теперь к бесу, жалуйся или же молись ему, — улюлюка-ла чернь, радуясь княжескому унижению. — Тебе, князь, среди бесов самое место!

— Я уже не князь, я схимник ноне, — пытался достучаться до хри-стианских добродетелей киевлян и разжалобить их бывший великий князь, на собственной шкуре познавший всю глубину неволи и бессилия маленького человечка. Ведь теперь он, совсем недавно чувствовавший себя владыкой жалких душонок всех этих кузнецов, гончаров, плотни-ков, скорников и прочих ремесленных людишек, считавший себя впра-ве, словно Господь Бог, распоряжаться их жизнью и смертью, вдруг по мановению перста судьбы стал жальче и беспомощней любого из них. Но его глас был гласом вопиющего в пустыне. Страдания и боль ближ-него своего не только не вызывали христианского сострадания, но еще пуще разжигали нездоровое наслаждение мучителей, наконец-то почув-ствовавших свою собственную власть над низвергнутым василиском.

Тут на пути беснующейся толпы появился князь Владимир со сво-им тысяцким Михаилом.

— Брат! — закричал Игорь, увидев князя Владимира. — Спаси! Ведь убивать ведут!

Юный Владимир Мстиславич, еще не очерствевший душой и серд-цем, не мог безучастно проехать мимо обреченного князя. Он соскочил с коня, подбежал к Игорю и, сняв с себя княжеское корзно, набросил на обнаженные плечи несчастного, словно желая оградить и защитить его этим символом княжеской власти. Но толпе, ведущей Игоря на казнь, защита князя Владимира не понравилась. Тут же, как часто это случает-ся в жизни, нашлись горлопаны, жаждущие крови и зрелищ, которые бросили клич: «Бей!». И сразу же множество рук стало наносить удары не только Игорю, но и князю Владимиру, и княжескому тысяцкому Ми-хаилу, попытавшемуся вступиться за своего князя. Михаил, озлясь, вы-хватил меч, но обезумевшая толпа стала бросать в него первыми под-вернувшими им под руки предметами: комьями земли, осколками кам-ней, палками. Кто-то уже выламывал из забора жерди… Видя такой оборот дела, тысяцкий Михаил счел за благо спрятать меч в ножны.

Воспользовавшись заминкой, Игорь попытался бежать, но толпа, оставив князя Владимира и тысяцкого, тотчас устремилась следом за ним, настигла с улюлюканьем и завертела в своем диком водовороте.

Видя свой смертный час, Игорь взмолился, прося священника для исповеди. Ему же опять отвечали со злостью: «Когда вы с братом Все-володом жен и дочерей наших брали на постели и дома грабили, то попа не спрашивали! И ныне поп не надобен. Дьявол и так с большой радо-стью примет в объятья свои».

Убив Игоря, отвезли его обнаженный, обезображенный труп на по-ганой телеге к Подолу и там бросили на поруганье черни безродной, на съедение бездомным псам, без христианского погребения. И только на следующий день, 20 сентября, когда страсти в городе утихли, митропо-лит Клим послал игумена Феодорского монастыря подобрать тело кня-зя, облечь в монашеские одежды и тихо похоронить в монастыре свято-го Симеона.

— Какой никакой, а христианин, — перекрестился митрополит, — должен быть погребен по-христиански…

Ставленник Изяслава Мстиславича, известный мудрец и книжник митрополит Клим не питал любви к чуждым его сердцу и воззрениям Ольговичам, но поступить иначе не мог. Было бы не только не по-христиански, но и не по-людски как-то. Все же бывший князь…

Игумен же Анания, совершая печальный обряд и видя истерзанное тело князя, не сдержался и воскликнул, обращаясь к помогавшим ему монахам: «Горе живущим ныне! Горе суетному веку и сердцам жесто-ким!»

Только услышал ли его глас кто-либо, а, услышав, воспринял ли к своему разуму, осталось неизвестным, как остались неизвестными и безымянными многочисленные курганы от прошлых народов и племен на земле Русской.

И ранее на Руси убивали князей: то сами князья друг друга, то по их приказу, то в бою. Но чтобы вот так, по приговору веча… да еще толпой… да безо всякого суда… да позорно… — такого еще не бывало. Впрочем, все когда-то случается впервые. Впервые Каин убил брата Авеля, а русский князь Святослав Игоревич — брата Улеба. Затем, идя уже по апробированной дорожке, князь Ярополк Святославич, хоть не собственными руками, а через своих ближайших, убивает брата Олега, князя древлянского, чтобы быть вскоре убитым от людей Владимира Святославича; Святополк Окаянный — своих сводных братьев князей Бориса, Глеба и Святослава… Да, все когда-то бывает впервые, но по-том… потом это становится вполне обыденным и привычным делом. Важен почин. И вот почин состоялся…

Предав тело Игоря Ольговича земле, игумен Анания надолго за-творился в своей келье. Сначала долго молился, прося у Господа мило-сти и ниспослания на князей русских просветления разума, чтобы они, наконец, прекратили междоусобия и успокоили народ свой, впадающий в безумство, от их склок и свар. Потом возжег от огонька лампадки не-сколько свечей и, установив их в массивный бронзовый подсвечник на поставце, присел тут же и сам. Дрожащий свет свечей развеял полумрак кельи, отчетливо обозначились предметы, находившиеся в келье и на поставце: в святом углу иконы, узкое дощатое ложе, а также несколько книг, тоненькую пачку чистых листов пергамента, поодаль — вторую, более толстую, стопку уже исписанных листов. Еще бронзовую с узким горлышком чернильницу, деревянную коробочку-песочницу, заполнен-ную мелким, словно пыль, песком, и несколько приготовленных для письма гусиных перьев.

— Благословясь, приступим, — произнес вслух игумен, беря сухой жилистой дланью одно из перьев и окуная его в чернильницу. Потом аккуратно расправил перед собой один из листов пергамента и стал пи-сать. Когда с написанием было покончено, захватил щепотью песок из песочницы и посыпал невысохшие строки с буквицами, чтобы ускорить их высыхание. Затем все так же осторожно стряхнул песок с листа об-ратно в коробочку и вновь прочел написанное, словно желая, чтобы текст этот остался не только на пергаменте, но и в его сердце.

«Сей Игорь Ольгович был муж храбрый и великий охотник к ловле зверей и птиц, читатель книг и в пении учен, — шептали губы игумена. — Часто мне с ним случалось в церкви петь, когда он был во Владимире Волынском. Зато обряды священнические мало почитал и постов не хранил. — Игумен вздохнул. — Из-за того у народа мало любим был. Рос-том же он был средний и сух телом. Смугл лицом. Волосы же, как поп, носил длинные. Борода у него была узка и мала. Когда же в монастыре был под стражею, тогда прилежно уставы иноческие хранил. Но делал то от чистого сердца, раскаявшись в грехах, или же притворно, то того не ведомо. Ибо только одному Богу ведома совесть человека».

— Хоть мало княжил этот отпрыск Олега Святославича, — вновь произнес игумен вслух, разговаривая сам с собой, — но память о нем для потомков должна остаться. Ведь кто знает, не будет ли он со времен причислен к лику святых церкви нашей за свою мученическую смерть? Пути Господни неисповедимы…

Изяслав Мстиславич стоял с дружиной в верховьях реки Супоя, той самой реки, на берегах которой в далеком уже 1136 году от Рожде-ства Христова Ольговичи выиграли битву у Мономашичей, когда к не-му пришли вести из Киева.

«Скверно, — мелькнула мысль в голове великого князя. — Теперь недруги всех собак на меня за убийство Игоря повесят. Но ничего, пе-реживу, зато дамоклова меча, долгое время постоянно висячего надо мной, не стало», — решил он, успокаивая свою совесть, и с новой энер-гией принялся за подготовку своего войска к войне со Святославом Ольговичем и изменившими ему черниговскими князьями. А то, что войны не миновать, он не догадывался, знал твердо. Понимал, что се-верский князь позорной смерти своего брата так ему, без попытки отом-стить, не оставит. Теперь, поддержанный не только своим прежним со-юзником суздальским князем Юрием Владимировичем, но и новыми, князь Святослав обязательно предпримет поход против Киева или же Переяславля. Достанется и Смоленскому княжеству.

Совсем по-иному была встречена эта печальная весть в Курске, где суждено было находиться князю Святославу Ольговичу. Весть пришла от Давыдовичей, которые, находясь в своем Чернигове ближе к Киеву, первыми получили ее от доброхотов. Прочтя послание, Святослав за-плакал, тихо, по-мужски, роняя скупые соленые слезы на столешницу стола своей опочивальни. Предавшись горю, не заметил, как неслышно подошла княгиня.

— Что опечалило тебя, князь? — мягко поинтересовалась Мария, возложив легкую длань свою на широкие, но поникшие плечи супруга.

— Игоря не стало, — словно очнулся Святослав, уставившись мут-ным взглядом на супругу.

— Как так не стало? — переспросила недоуменно Мария, до которой еще не дошел смысл слов мужа.

— Убили его в Киеве, — выдавил скорбно князь. — Потому и не ста-ло. Подло убили… Явно с подачи великого князя и его ближайших бо-яр…

Ни подтверждать догадку супруга, ни опровергать ее Мария не стала, лишь тихонько поглаживала опустившиеся долу плечи мужа, словно жалея, как ребенка.

— Все, — заявил Святослав тихо, но твердо, убрав ладонью слезы. — Не быть между нами миру, пока не отомщу за смерть брата! Как гово-рится: зуб за зуб, око за око!

Вскоре в Курск из Суздаля прибыл князь Глеб Юрьевич с братом Мстиславом и суздальской дружиной, направляемой Юрием Владими-ровичем в помощь Святославу.

— Сзываем вече, — загорячился князь Глеб, принявший к сердцу эту печальную весть, — ставим всех курчан под копье! Накажем безумных!

— Вече собрать недолго, — заметил грустно Святослав, — будет ли толк? Куряне, воины конечно, знатные… Но это те, кто в моей дружине! А вот ремесленный люд, торговый… не говоря уже о смердах… те только за град свой да за дом стоять будут насмерть. А так… не знаю. Не забыл, как они князю Мстиславу отповедь дали, как путь-дорожку указали?.. Не нарваться бы и нам на такое… Да и мало их против киев-лян.

— Так что, по-твоему, нам черни городской надо бояться?! Тогда град такой даром не нужен. Своими руками его стереть с лика земли! — горячился Глеб Юрьевич, еще не познавший что такое сила людская, народная. А вот князь северский уже не раз видел это море буйное, для которого любая дружина, что песчинка, смахнет — и не заметит!

— Сделаем так, — стал успокаивать своего союзника Святослав, знавший курян не понаслышке, — вече созывать пока не станем, но созо-вем всех старейшин городских, всех нарочитых да родовитых и послу-шаем, что они нам скажут.

— Делай, как знаешь! — бросил в сердцах Глеб Юрьевич. — Удел этот хоть и мой, но тебе его лучше знать.

«Уж это точно, — отметил про себя с грустью Святослав Ольгович. — Кому, как не мне об этом знать».

Посадник Влас постарался, и в детинце на княжеском дворе собра-лись не только бояре да их дети, не только гости торговые, не только старосты с городских концов, но все мало-мальски известные отцы се-мейств. Это тоже было вече, но малое, как бы вече ближнего круга, вече лиц избранных, с которым можно было поговорить без крика и шума, не напрягая горла и голосовых связок. Можно было и обсудить любой во-прос, не опасаясь стать неуслышанным.

Князь Святослав поблагодарил собравшихся курян за оказанное внимание, затем довел до них причину такого представительного сове-та.

— Теперь же, други, рассудите по правде и присоветуйте, как мне быть? — окончил вопросом князь свою речь. — Только говорите без лу-кавства… все, как есть… Как на духу! А чтобы вас не смущать своим присутствием, я удалюсь в терем.

Долго гудело на разные тона и лады малое вече, рассматривая дело и так и этак. Были и ярые сторонники немедленного всеобщего ополче-ния и похода на Киев, действуя по принципу: «Сначала ввязаться в борьбу, а там что Бог даст», но были и такие, кто трезво оценивал воз-можности курского ополчения и скоропалительного похода, который ничего доброго не принесет. Порой спорили не только знакомцы или добрые соседи, но и кровные родственники так, что того и гляди дело до кулаков дойдет — и только вмешательство рассудительного посадника Власа немного остужало горячие головы. В конце концов, малое вече пришло к общему решению, о чем дали знать князю.

— Слушаю, — вышел на крыльцо теремных сеней князь.

— Старейшины курские, — выступил вперед посадник Влас, которо-му было доверено слово для князя, — посоветовавшись, решили: «По-скольку киевляне давно Изяславу объявили и общенародною клятвой утвердили на Ольговичей и Давыдовичей всею их возможностью помо-гать, того ради вам советуем оставить войну против роду Владимирова, так как брата твоего Игоря не Изяслав Киевский убил, а Давыдовичи своим коварством и непристойным против киевлян и их князя предпри-ятием. Однако оставляем, князь, на твою волю последнее слово и нашу судьбу: что ты решишь, то мы должны исполнять». Таково решение старейшин, — сообщил посадник. — А еще старейшины просят тебя, светлый князь, зная, что ты с дружиной своей будешь в любом случае мстить киевскому князю за смерть брата, о том, — добавил он тише — чтобы князь Глеб Юрьевич от своего имени оставил в Курске посадни-ка. Вдруг в отсутствие тебя на град нагрянут Мстиславичи — то злобы на род Владимиров у них не так много будет, чем на твой. Ты уж прости, князь. А еще, князь, — решив подсластить горький вкус прежних слов, добавил Влас Ильин, — старейшины поспособствуют тебе в наборе но-вых ратников для дружины. Даже обязуются конями и вооружением в случае нехватки помочь. Теперь все, — облегченно вздохнул посадник, выполнив трудную миссию. И вытер обратной стороной длани вспо-тевшее от напряжения мысли чело.

Несмотря на то, что княжеский слух резануло словосочетание «мы должны исполнять» вместо привычного «мы исполним», он поблагода-рил старейшин за совет и отпустил восвояси, пояснив, что будет думать над их «мудрым словом».

— Ну, что? — встретил его вопросом князь Глеб Юрьевич.

— Как и предполагал, — бесцветно отозвался Святослав, — куряне готовы подчиниться моей и твоей воле, — добавил он из соображений тактичности, — но большим желанием идти в поход не горят. А еще про-сят тебя, князь, дать им своего посадника на всякий случай, вдруг, мол, город Мстиславичи займут.

— А прежний, Влас?

— Влас почему-то считает себя моим ставленником, потому и про-сит поставить вместо него иного, твоего.

— Ну, — усмехнулся обрадовано Глеб, — за этим дело не станет. — И тут же приказал одному из своих дружинников быть посадником Кур-ска. — Бди и не воруй, — посоветовал он ему вместо напутствий, — и знай, что куряне скверный народ. Им палец в рот не клади — без руки оста-нешься!

«Не скверный, а мудрый», — мысленно поправил Святослав своего союзника, но вслух ничего не произнес.

На следующий день Святослав, призвав новых добровольцев в свою дружину из числа курян, проверил их воинскую справу. У кого, на его взгляд, воинское снаряжение было старым и не очень надежным, взыскал со старейшин, как те обещали. Те поднатужились и предоста-вили для новых ратников недостающих коней и оружие. Окончив смотр воинству, бывший курский князь взял с собой семью и покинул Курск, держа путь на Кирим. Зла на курян не держал. Зачем? Они поступили честно.

Глеб Юрьевич с братом Мстиславом и суздальской дружиной так-же пошли с ним, имея намерения поставить своих посадников в Кириме, Бехане, Папаше и прочих городах на Выри и в верховьях Сулы. Города эти принадлежали Переяславскому княжеству, но суздальский князь решил, что они должны быть под его рукой. «Если уж всего княжества не взять, то хоть часть его», — наставлял он не раз своих сыновей, напо-миная о своих правах на Переяславль по старшинству в роду.

Папаш сдался, но другие города, послав за подмогой в Киев и Пе-реяславль, решили защищаться. Осаждать их было некогда, так как ото-всюду к ним шла помощь, к тому же, что было более важным, чем пол-ки великого князя, зарядили осенние дожди. Потому Святослав Ольго-вич, посоветовавшись с князем Глебом и подошедшими к нему Свято-славом Всеволодовичем и Изяславом Давыдовичем, а также половецки-ми ханами, также вызванными им из степи, решил возвратиться в Курск.

Половцы ушли в свои степи, готовясь встать на зимовье в вежах; Изяслав Давыдович со Святославом Всеволодовичем поспешили в Чер-нигов; Глеб Юрьевич с братом и суздальской дружиной направились к Брагину-городку, который без особых хлопот взяли и расположились в нем на зимовку.

Изяслав Мстиславич на этот демарш черниговских и северских князей, совокупившись с братом Ростиславом Мстиславичем Смолен-ским, занял города Утень и Беловежск, заложенный не так уж давно русскими выходцами из Белой Вежи, града, расположенного в излучине Дона. До похода Святослава Игоревича там была хазарская крепость Саркел — царский город. Крепость русским витязем была взята, пере-именована в Белую Вежу, и вокруг нее на многие поприща вокруг обра-зовалась волость, заселенная русичами. Более полутора веков Белая Ве-жа как и Тмутаракань со своими окрестностями была русской землей, пережив и хазар, и печенегов, и торков, и ковуев. Но вот половецкого нашествия пережить не смогла. Заполонили половцы всю степь вокруг града, все сильнее и сильнее затягивая кольцо вокруг него. Когда стало совсем невтерпеж, покинули беловежцы свой град и свою землю, с семьями, стадами и скарбом просочились сквозь Половецкую степь. Пришли к Чернигову и заложили недалеко от него новый град с преж-ним названием. И вот Беловежск был занят киевской ратью.

Вслед за Беловежском и Утенем наступила очередь черниговского Любеча — родины преподобного Антония Печерского. Не пожелали лю-бечане отворить врата града князю Изяславу Мстиславичу, стали стойко оборонять его, надеясь на крепость своих стен и скорую помощь князей Давыдовичей. Но Давыдовичи не пришли, стены не устояли, а защитни-ки града частично были убиты, а частично пленены. Город же был раз-рушен и сожжен.

Спалив Любеч, киевские полки двинулись к Ольжичу или Ольгову, но град взять не смогли, так как ольговцы отчаянно защищались, решив лучше умереть в бою, чем стать полонянами-рабами. Положив под сте-нами этого града довольное число ратников, Изяслав решил осаду пре-кратить и возвратиться в Киев, чтобы в теплых домах дождаться зимы и потом уж по морозцу и снежному насту, пользуясь зимними наезжен-ными путями, продолжить военные действия. Он же отпустил в Смо-ленск и брата Ростислава с его дружиной. Для черниговских князей на-ступила передышка, чтобы зализать раны и приготовиться к отражению нового похода киевского князя.

Хотя Изяслав Мстиславич и планировал зимний поход на Чернигов и Черниговское княжество, однако ему сбыться было не суждено. Вели-кому князю пришлось зимним путем идти к Городцу Остерскому, заня-тому Глебом Юрьевичем вскоре после Брагина по совету его воеводы Волослава. Остерский Городец был небольшим градом на границе Пе-реяславского и Черниговского княжеств, но от него было и до Киевско-го княжества, и до самого Киева не так уж много… рукой подать. Меж-ду ним и Киевом был только Вышгород, но Вышгород стоял на правом берегу Днепра, а на левобережье вообще никаких крупных городов не имелось. Открывался прямой путь на Киев. Именно в силу своего рас-положения Городец и имел важное военное значение, или, как бы отме-тили византийские военачальники, стратегическое. Вот и решил киев-ский князь, прежде чем отправляться в поход на Чернигов, вначале воз-вратить себе этот град.

Глеб Юрьевич, видя численный перевес киевской рати и не буду-чи столь искусным в воинском деле, как его двоюродный брат, сражать-ся с ним не пожелал, а попросил мира, который и получил вскоре. Но как только Изяслав Мстиславич со своими киевлянами удалился от Го-родца, Глеб тут же вновь занял его. Причем, не просто занял, изгнав Изяславова посадника, но и стал готовиться к походу на Переяславль. Правда, поход этот удачи Глебу Юрьевичу не принес, так как под Пере-яславлем он был разбит дружиной юного Мстислава Изяславича, полу-чившего от отца после ухода из Курска этот знаменитый град. При этом судьба распорядилась таким образом, что в очередной раз один курский удельный князь воевал с другим.

Так закончился 1147 год от Рождества Христова, богатый на все-возможные события в жизни бывшего курского князя Святослава Оль-говича и его семейства. Причем печальных событий было куда больше, чем светлых. Даже выигранные Святославом сражения, как было это под Карачевом, не шли ни в какое сравнение с теми потерями, которые он нес. Лишенный в начале года княжества, он, замирившись с Давы-довичами и племянником Святославом Всеволодовичем, вновь как буд-то его обрел, однако мог потерять в любую минуту, стоило лишь киев-скому князю вступить в его пределы. Да и княжество, изрядно пограб-ленное, с разоренными городами и весями, с уведенными в плен жите-лями, с обворованными церквями, разворованными стадами и табунами, сожженными гумнами и ригами, с отобранными городами, уже не то. Так, одна тень от прежнего. Впрочем, княжество можно понемногу и восстановить, а вот потерю брата Игоря уже никак не возместить. Она теперь навсегда останется безвозвратной, вечно саднящей под сердцем раной. Скитальческая, полная тревог и неудобств жизнь, разделенная с ним его супругой, мало способствовала тому, чтобы появились новые сыновья. Если что и радовало Святослава, так это подросший сын Олег да дочери от первого брака, старшей из которых пора была уже думать о замужестве.

Новый, 1148 год, предполагал не меньший, а, пожалуй, значитель-но больший накал страстей, так как междоусобная война русских князей только-только лишь стала набирать обороты, вовлекая в свой водоворот все новых и новых участников, князей, воевод, их ближайших бояр, жен и любовниц.

КОНЕЦ ИЗГОЙСТВУ

Святослав Ольгович, видя вокруг себя ложь и хитрости, понимая, что прямым путем цели — возврата себе в полной мере Северского кня-жества, с Курском и Посемьем — не добиться, решил последовать при-меру других.

«Чего мне биться лбом в запертые ворота, если можно неспешно и незаметно просочиться в калитку — все чаще и чаще рассуждал он, оста-ваясь наедине с собой и своими мыслями. — Раз прямота моя оборачива-ется только против меня же, попытаемся добиваться результатов кри-вым путем, который, по мнению многих, довольно часто бывает короче прямого.

…Вот дочери подрастают. В хороших руках и они оружие, да еще какое! Надо подыскать им женихов среди союзников князя Изяслава Мстиславича. Не плохо было бы выдать одну за сына великого князя, Мстислава. Храбрый княжич… и умный. В деда Мстислава Великого или прадеда Мономаха уродился… Если с ним по понятным причинам не получится, то надо обратить взор на смоленского князя… Ростисла-ва, точнее, на его сына Романа. Чем не жених? Жених!

…Неплохо было бы самому замириться с Изяславом Киевским, точнее, сделать вид, что замирился, но, крепко-накрепко связав междо-усобными распрями его с Юрием Владимировичем и Давыдовичами, предательства которых мне никогда также не забыть, как бы они ни ста-рались загладить свою вину. Еще неизвестно, кто из них больше вино-вен смерти моего брата Игоря, Изяслав Мстиславич, лишивший его киевского стола, или братья Давыдовичи, предавшие в решающий мо-мент…

…Вот Глеб Юрьевич сейчас схлестнулся с Мстиславом Изяслави-чем Переяславским из-за Переяславля. Прекрасно! Пусть мутузят друг друга, оставив мою волость в покое. Глебу, конечно, против киевского князя и его сына одному не устоять, но мы будем ему помогать… Не он мне, а я ему… Мне их помощи уже довольно.

…Еще надо Давыдовичам подсказать ненавязчиво, так ненароком, как бы между делом, подать Юрию Владимировичу мысль, что по старшинству Киев ему полагается в связи со слабостью его старшего брата Вячеслава Владимировича. И пусть Юрий лично, а не сидя в да-леком Суздале или Ростове, ввяжется в борьбу за великий стол. Доволь-но мне бегать, как мальчишке по его указке, то в одну, то в другую сто-рону. Пусть Мономашичи между собой повоюют, а я хоть немного пе-редохну да жизнь свою обустрою, а то за изгойством уже забыл, когда с супругой постель делил.

…Супруга, — перескочили мысли в другое русло, — всем хороша: и ликом, и власами золотыми, и статью — не женщина — девица целомуд-ренная… Но Господь все никак сыночка ей не даст. Да какой тут сыно-чек, — укорил князь себя, — когда живем как перекати-поле. Нынче тут, а завтра там… Да все в походах, все на конях… Порой сам диву даешь-ся, как сын и дочери выжили…

…Дочери, — вновь вернулся Святослав к первоначальным мыслям своим. — Старшенькая Елена — не только именем, но и статью вся в мать: скуластенькая да черноглазая. Скромница. Младшенькая, Анаста-сия или Услада по-славянски — озорница… в меня! Шустренькая, живая, улыбчивая.

Мысли о дочерях напомнили о матери их, половецкой княжне Еле-не, принявшей, наконец, схиму и постригшейся в монахини, чтобы не быть князю обузой и не вызывать нелюбовь к ее детям со стороны Ма-рии.

…Эта любила. Только из-за любви можно пойти на такие жертвы. Ни упреков, ни слез. Порой даже помощь оказывала, как могла. Мария же другая. Тоже любит, но как-то по-иному, разумом что ли… Елена же любила сердцем!»

Мысли завертели, закружили, переплетаясь, наваливаясь одна на другую, как осенние листья на ветру, княжескую главу. Не отмахнуться от них, как от назойливых осенних мух, не отделаться… Да и стоит ли?

Не получив очередной помощи от Юрия Суздальского, Владимир Давыдович созвал всех Ольговичей на совет в Чернигов.

— Вот ответ Юрьев, — расправляя трубочку пергамента, сказал он собравшимся.

— И что там писано? — поинтересовался Святослав Всеволодович как самый молодой среди чернигово-северских князей, а потому более эмоциональный и не столь воздержанный, как его стрыи.

— Если в двух словах, то помощи нам от него ждать не приходится, — сказал с гневом Владимир, бросив расправленный лист на столешни-цу; лист вновь свернулся трубочку. — Впрочем, сами прочтите.

Святослав Ольгович взял пергамент. «Я весьма желал сам к вам идти, — стал читать вслух он, — и по крайней возможности вам помогать. Но вот беда, получил известие, что болгары камские войско против ме-ня собирают. Потому принужден остаться, чтобы свою землю не под-вергнуть разорению. Вам же пришлю сынов своих».

— Как всегда, — прокомментировал послание суздальского князя Изяслав Давыдович. — Как всегда: пришлю сынов своих… Хоть сынов, как известно, у него много, но они все же не кмети, не полки суздаль-ские.

— Таков уж Юрий, — развел руками Святослав. — Его даже престол киевский, по-видимому, не заставит задницу от суздальского стола ото-рвать.

— А что, — тут же ухватился за брошенную вскользь мысль Изяслав Давыдович, — может, действительно киевским столом его поманить? А?

Святослав промолчал, но Владимир поддержал брата:

— Поманим! А пока, братья, — перешел он к сути съезда родствен-ников, — давайте поищем мира у Изяслава Киевского. Потому и созвал вас. Вижу, не сдюжить нам с киевским князем и его союзниками. На его стороне ныне и сила воинская и сила церкви. Вон как митрополит Клим за него старается, рассылая по епархиям увещевательные письмена! Призывает прекратить междоусобья. Да вы и сами то видите и понимае-те.

— Да, не сдюжить нам, — первым согласился князь Святослав Все-володович, которого мать Агафья Мстиславна, вдовствующая киевская княгиня, постоянно укоряла за связь с Давыдовичами и Святославом Ольговичем, за вражду с ее родными братьями Изяславом, Ростиславом и Владимиром.

— А ты, Святослав Ольгович, как на это смотришь? — выслушав Святослава Всеволодовича, спросил Владимир Давыдович мнение двоюродного брата, от которого многое зависело в принятии оконча-тельного решения.

— Устал я, словно зверь какой, по лесам рыскать, — честно признал-ся самый непримиримый враг Изяслава Мстиславича. — И хоть киевский князь причинил мне много зла, я согласен на мир с ним, так как брата Игоря уже с того света не вернуть. Жить-то надо… да и дети подраста-ют. Им спокойствие и угол собственный нужен, а не рыскание по лесам и долам.

— Вот и хорошо, — радостно потер ладони Владимир, даже не вы-слушав собственного брата Изяслава Давыдовича. — Теперь давайте по-слание сочинять.

Через пару часов из Чернигова в строну Киева выметнулось с деся-ток конников — это посланцы черниговских князей везли великому кня-зю свернутую в трубочку, перевязанную красным шелковым шнурком, скрепленную большой восковой печатью грамотку на листе пергамента. В грамоте говорилось: «Брат, издревле при праотцах наших так было, что мир бывает до рати, а рать до мира. Мы доселе, воевав, довольно друг другу вреда нанесли, но ты за то не имей на нас злобы, поскольку войну начали от сожаления по брату нашему Игорю, чтобы его из за-ключения освободить. Ныне же Игорь убит и предстал пред Богом, пред которым и нам всем в свое время быть и давать отчет. Вот и рассудив, мы пришли с братией моей к выводу, что не стоит нам землю Русскую губить и невинных людей наших разорять, и того ради умыслили с то-бой и твоей братией помириться, если ты не против. О своем решении объяви или через наших посланцев или же через своих».

Не прошло и месяца после послания черниговских князей Изяславу Киевскому, как духовные лица русских княжеств: епископ белгород-ский Феодор, игумен Печерского монастыря Феодосий, епископ черни-говский Евфимий, недавно сменивший в этой епархии Онуфрия — взяв на себя миссию посредников и примирителей своих князей, челноками засновали между Киевом, Черниговом, Новгородом Северским, Кур-ском, Туровом, Смоленском и Переяславлем. Повсюду они возили с собой текст грамоты великого князя о примирении с черниговскими и северскими князьями и от всех князей принимали крестное целование в том.

Для Святослава Ольговича мирный договор ознаменовался тем, что он из формального владетеля Курска и Посемья, стал вновь удель-ным курским князем, получив Курск в собственный удел как от черни-говских князей, так и от киевского князя. Глеб Юрьевич, навоевавшись всласть с переяславским князем из-за Городца и самого Переяславля, истратив в сечах дружину, тихо отсиживался в Брагине, отказавшись от Курска в пользу Изяслава Давыдовича. Последний же по требованию старшего брата Владимира не стал предъявлять свои права на этот удел, желая жить со Святославом Ольговичем в мире и согласии.

Владения Святослава Ольговича были восстановлены полностью. Часть его замыслов осуществилась.

14 сентября 1148 года от Рождества Христова у Городца Остерско-го, расположенного на территории Переяславского княжества, но, как уже оговаривалось выше, граничащего с Черниговским и Киевским княжествами, Изяславом Мстиславичем был объявлен снем всех рус-ских князей в связи с предстоящим походом на Юрия Суздальского.

Так как съезд князей объявлялся заранее, то Владимир Давыдович Черниговский, являясь главой всех князей Чернигово-Северской земли, решил призвать Святослава Ольговича и Святослава Всеволодовича, чтобы заранее знать их мнение по поводу снема и соответственно вести себя там.

— Я на снем не поеду, — сразу же заявил Святослав Ольгович. — И не потому, что опасаюсь за свою жизнь, а потому, что против князя Юрия Владимировича идти не желаю. Он единственный, кто поддержал меня в трудный час, не отвернулся, не бросил на произвол судьбы… Когда я был гоним всеми, в том числе и собственными двоюродными братьями, именно он к себе в гости на Москву-реку позвал, на свадьбу сына Андрея… А еще мы сговорились с ним стать сватами, поженив наших детей… Так что передайте великому князю от меня поклон и обещание не участвовать в войне… ни на какой стороне… если меня к тому не принудят.

— С тобой, брат, все ясно, — спрятав недовольство под выжатой улыбкой, коротко прокомментировал черниговский князь слова Свято-слава Ольговича. — А ты что скажешь? — перевел он взгляд на Святосла-ва Всеволодовича.

— Я тоже не поеду, — был немногословен тот.

— Это еще почему же? — посуровел голос Владимира. — Ведь крест целовали Изяславу Мстиславичу, во всем помогать ему обещались… А еще он тебе вуем приходится, дядей по матери…

— Да болен я, — опустил голову Святослав Всеволодович. — Болен, — тут же повторил он более твердо. — Так и скажи.

Как и следовало ожидать, киевскому князю отсутствие на снеме Ольговича и Всеволодовича не понравилось, однако он заострять на этом внимания прибывших князей не стал, лишь сделал небольшой укор Владимиру Черниговскому и перешел к основному вопросу снема: по-ходу против Юрия Суздальского.

В результате совета было принято решение, что идти на Юрия Владимировича следует тремя путями: черниговским и северским князьям — через землю вятичей, самому киевскому князю с братом Рос-тиславом Смоленским — из Смоленска к Святополку Новгородскому. И из Новгорода — уже к Ростову и Суздалю. Сбор всех дружин был назна-чен на берегу реки Волги.

Как и полагается, договор скрепили крестным целованием и пир-шеством за великокняжеским столом.

— Что, князь мой, загрустил? — обняла мужа Мария тонкими руками за шею и заглядывая зелеными глазами в его сумрачное лицо. — Какие печали и заботы одолевают тебя, собравшись складками на челе? — Она нежно стала разглаживать глубокие морщины, избороздившие высокий лоб князя.

— Да хватает всяких, люба моя, — в свою очередь прижал супругу к своей груди князь. — Хватает… Вот не поехал на снем в Остерский Го-родец — значит обида киевскому князю… И ее надо как-то загладить…

— И как?

— Да хотя бы сватовством со смоленским князем Ростиславом: у того — сын Роман жених, у меня — дочь Елена на выданье. Чего бы и не посвататься?.. Брат мой покойный, Всеволод, обожал многие вопросы путем свадеб да сватовства улаживать! Только, бывало, и играли их по неделям…

— Так в чем же дело?

— Да не знаю, как к сему важному делу подойти, с какой стороны подвернуть, где сходатого[115] найти… Самому как-то не с руки… еще по-думают, что в родственники силком набиваюсь…

— А чем я не сходатый? — взглянула лукаво Мария и, подражая на-стоящим свахам, протянула нараспев: — Уж слыхала я, князья, государи честные, что у вас есть купец — удалой молодец, а у нас есть красный товар, да такой дорогой, что за злато-серебро не купить! Лишь за ласку и любовь можно взять!

— И то, верно, — засмеялся Святослав, — чем не сходатый! Ишь как коленца выдаешь, словно курский соловей по весне заливаешься! И как я сам не догадался?..

Они еще долгое время, уединясь, тихо говорили друг с другом. По-рой их разговор, похожий на неспешное журчание лесного ручейка, вдруг прерывался веселым смехом княгини или же извинительным кхе-каньем князя — видно, вспоминали веселые, а то и интимно-забавные моменты из своей жизни.

А через некоторое время из Новгорода Северского выехала каваль-када всадников, человек так в двадцать, и небольшой санный обоз, на-правлявшийся в Смоленск — это было посольство северского и курского князя, возглавляемое княгиней Марией, уютно устроившейся в крытых дровнях.[116] Обоз провожало все княжеское семейство во главе с самим князем и их ближние домочадцы. Даже виновница всей этой кутерьмы, княжна Елена, тепло одетая в длиннополую, до самых пят, меховую шубку, в собольей шапочке под плотным парчовым повоем, и та тут же стояла, стыдливо опуская долу зарумянившееся то ли от мороза, то ли от тихой девичьей радости личико. Знала или же догадывалась, что это за ее судьбой отправляется княгиня Мария.

Сватовство прошло удачно: Мстиславичи сами искали случая скрепить свои отношения с черниговскими и северскими князьями — их соседями. И вот этот счастливый случай представился. Свадьбу сгово-рились играть весной.

Весь текущий год и начало следующего киевский князь со своими союзниками с переменным успехом воевал со своим дядей Юрием Вла-димировичем, разоряя Суздальскую землю. Святослав же, перебрав-шись из Курска в Новгород Северский, отошедший к нему по решению Остерского снема, взирал на эту борьбу со стороны, радуясь, что его земли не страдают от княжеских междоусобий. Впрочем, радость была тихой и краткой, так как большее время уделялось подготовке к пред-стоящей свадьбе дочери Елены. Первой свадьбе в семействе северского князя в длинном ряду иных: был помолвлен княжич Олег, входила в возраст невесты Анастасия. А там, не успеешь и оком моргнуть, как приспеет черед Ольги. Правда, и тут основные хлопоты по подготовке к свадьбе взяла на себя княгиня Мария, целыми днями весело сновавшая одна или же напару с княжной Еленой по переходам княжеского терема, следя за тем, как готовится приданое, как шьются платья и наряды при-дворными мастерицами. Попутно уча падчерицу женским премудро-стям в супружеской жизни, вгоняя бедную девицу с ног до головы в краску, заставляя стыдливо опускать глаза или же прикрывать их длин-ными пушистыми ресницами.

9 мая свадьба дочери Святослава Ольговича и сына Ростислава Мстиславича была сыграна. В Смоленске. Под мелодичные перепевы радостных птиц и сладкий, дурманящий запах начинающей зацветать белой кипенью черемухи, под ласковое жужжание пчел и аромат сире-ни. Но сначала в Новгороде Северском, куда прибыли «купцы за крас-ным товаром», или же на самом деле первейшие смоленские бояре, со-стоялся предсвадебный пир — проводы невесты. С тягучими, порой ве-селыми, порой слезливыми песнями боярышень, подруг «красной деви-цы», расстающейся навсегда с отцом-батюшкой и кормилицей-матушкой. Позже весь этот обряд провожания невесты из родного дома в дом жениха будет назван девичником.

Семейство Ростислава Мстиславича и его супруги Ксении, бывшей княжны полоцкой, к моменту женитьбы Романа было обширным. Толь-ко братьев у Романа было четверо: Святослав, Рюрик, Давыд и Мсти-слав. А еще было две дочери: уже замужняя Агафья и Светлана.

Жених, княжич Роман, высокий красивый отрок, похожий на отца лицом и станом, всего двумя-тремя годами был старше Олега, сына Святослава. Во время застолий вел себя тихо, если, вообще, не стесни-тельно. И словно девица покрывался румянцем после каждого соленого словечка, оброненного в его адрес седовласыми смоленскими боярами или же князьями-родственниками. Что-что, а подшутить над молодоже-нами на Руси любили. Совсем не сладко от двусмысленных шуток да прибауток приходилось жениху и невесте.

Гостей же на свадьбу прибыло не так уж и много, только родные братья самого Ростислава Смоленского — Святополк и Владимир, да великий князь киевский Изяслав. И хотя отношения между Святославом Ольговичем и великим киевским князем Изяславом Мстиславичем по-прежнему были довольно прохладными и натянутыми, тот все же при-был в Смоленск, чтобы поздравить молодых и оделить их подарками. Прибыла на свадьбу племянника с племянницей и вдовая княгиня Ага-фья, не видевшаяся со своим деверем[117] и его семейством более двух с половиной лет. Северский князь был искренне рад встрече с Агафьей Мстиславной, заметно постаревшей, но по-прежнему горделиво несу-щей главу и стан. Та, по-видимому, тоже. По русскому обычаю сразу же троекратно расцеловались, потом стали задавать друг другу малознача-щие вопросы о житье-бытье, на которые и ответы-то особо не требова-лись. А вот дядья Ростислава, Вячеслав Владимирович Туровский и Юрий Владимирович Суздальский с детьми своими не прибыли. Пер-вый сослался на болезни и недомогания, второй же — по причине рас-прей со всеми Мстиславичами.

Со стороны же северского князя родственников, за исключением племянников Святослава и Ярослава Всеволодовичей, а еще Владимира Святославича Рязанского да собственного сына Олега и дочери Анаста-сии, которым пришла пора выходить на люди, тоже не было. Оскудевал род Ольговичей, истрачивался в междоусобьях и войнах. Двоюродные же братья, черниговские и рязанские князья, под теми или иными пред-логами от участия в свадебных пиршествах отказались. Правда, подарки молодым прислать все же не забыли.

— Доволен? — прижималась нежно к мужу Мария, когда во время свадебных пиршеств им доводилось изредка встречаться, так как по старинному обычаю мужчины за свадебным столом пировали отдельно от женщин.

— Доволен, — хмельно улыбаясь, отвечал Святослав. — А еще боль-ше буду довольным, когда ты одаришь меня новыми чадами.

— Я уж постараюсь, — смеялась звонко, по-девичьи, северская кня-гиня, нежно поглаживая заметную округлость своего живота: вот уж как несколько месяцев она была непраздной.

— Да уж расстарайся, — веселым басом гудел князь, как нельзя луч-ше довольный своей расторопной супругой, свадебным застольем и предстоящим рождением ребенка.

А вот были ли довольны свадьбой сами молодые, никто не знал и не спрашивал. Кому это интересно? Главное, что родители свели да свадебку сыграли. Будем надеяться, что были, ибо весной с благослове-ния Лады не только травинка к травинке тянется, но и былинка к бы-линке, соломинка к соломинке.

Как ни пытался Святослав Ольгович уклониться от участия в меж-доусобной войне Изяслава Мстиславича и Юрия Владимировича, не получилось. И один, и другой требовали определиться, грозили разоре-нием северских земель. В конце концов, Святославу пришлось брать сторону Юрия, своего старого союзника. Но и тому он заявил, что в земли князя смоленского, своего свата Ростислава Мстиславича, он не пойдет.

«А мне не нужен Смоленск, — отписывал в очередном послании Юрий Владимирович, — я ищу Киева для себя или же Переяславля для сына моего Ростислава, которого Изяслав Киевский сначала пригрел у себя, желая внести между нами рознь. Даже дать земли в Русской земле обещал для такого дела, но потом изгнал от себя, не дав ничего. Опять мне обиду причинил. Мало того, что старшинство у меня уворовал, так теперь и над детьми моими измывается. А ведь они ему братья двою-родные…»

И действительно Ростислав Юрьевич, когда-то сменивший на нов-городском столе Святослава Ольговича и дважды изгоняемый новго-родцами с этого стола, опять оказался без удела. В 1146 году он принял участие в войне суздальских князей с рязанскими, когда Ростислав Яро-слав Рязанский по указке киевского князя начал тревожить порубежные земли Суздальского княжества, чтобы не дать возможности соединиться северскому изгою со своим единственным союзником. В 1148 году, в дни гонений северского князя, Ростислав Юрьевич поначалу был в его воинстве вместе с братом Глебом, но потом, обидевшись на родителя за то, что тот не дал ему собственного удела в Суздальской земле, перешел на сторону Изяслава Мстиславича. Великий князь обласкал своего двоюродного брата и дал ему в удел Бужск и еще некоторые города на кормление по правой стороне Днепра. Однако вскоре киевские бояре стали роптать на такое благоволение их князя к сыну главного врага, а потом и, вообще, обвинили Ростислава в заговоре против великого кня-зя. И Изяслав Мстиславич лишил двоюродного братца не только своей милости, но и всех городов. Ростислав возвратился к отцу, слезно каял-ся ему в своей глупости и дерзости, был прощен, и теперь был актив-ным сторонником похода на Киев и Переяславль.

Это было до июля месяца, а 20 июля полки Юрия Владимировича, его старшая и младшая дружина уже выступили из Суздаля через Вяти-чи на Киев. Настала пора и Святославу Ольговичу выводить свое войско на соединение с суздальским князем. Но прежде он решил сослаться с князьями черниговскими и выяснить у них, чью сторону те принимают. Те ответствовали, что они будут с киевским князем.

«Хорошо, — решил северский князь, — у меня есть полное основа-ние взять с собой только малую дружину для оказания помощи Юрию, а остальная должна остаться в Новгороде Северском с сыном Олегом на случай отражения черниговских князей. Хоть они и заверяют меня, что при любом раскладе не пойдут на мою землю, да кто об этом знает на-верняка. Тем более северский князь».

Племянник Святослав Всеволодович согласился быть со Святосла-вом Ольговичем на стороне суздальского князя, хотя по его лицу явно было видно, что только из-за страха перед северским князем он идет против своего вуя и благодетеля.

— Ладно, — приободрил его Святослав Ольгович, явственно пони-мая, какие противоречивые чувства гложут душу этого князя, — особо не тушуйся. Вперед рваться не будем, постараемся держаться в тени Юрия… как он сам до этой поры. Любит суздальский князь чужими руками жар загребать. Мне он, по большому счету, сам лично так и не помог… видишь ли, то одно, то другое всегда ему мешало. Все больше словами да сыновьями с их малыми дружинами отделывался. Попробу-ем теперь и мы его же способом ныне поступить.

1 августа 1149 года Святослав Ольгович и его племянник Свято-слав Всеволодович со своими дружинами, но без полков из посадских людей, пришли к Ярышеву, где стоял лагерем Юрий Суздальский. По этому поводу суздальский князь закатил пир, длившийся до 4 числа, так как князья узнали, что у Святослава Ольговича в Новгороде Север-ском 2 августа родилась дочь, нареченная Марией. В честь Богоматери и собственной матери. Потому и пришлось продолжать пир несколько дней кряду.

«Уж лучше пиры пировать, чем в поле ратоборствовать, — мыслил северский князь, радуясь благополучному разрешению бременем супру-ги и не очень-то поспешая к ратному полю. — Изяслав Мстиславич, ко-нечно же, враг мне по скончание жизни и за смерть брата, и за разорен-ное княжество, и за расхищенное по его милости добро. Однако Игоря уже не воскресить, утраченного добра не вернуть… А вот с Ростисла-вом Смоленским да черниговскими князьями можно опять крепко по-ссориться, чего ой как не желательно. Поэтому и спешить на сечу особо не стоит… Конечно, если дело обойдется победой Юрия, то можно по-править свои дела за счет киевского князя и его бояр, так коварно пре-давших Игоря. Но это, если… Но ведь есть и другое «если», когда мож-но лишиться и того немногого, что еще осталось».

Впрочем, несмотря на всевозможные мысли, посещавшие князя Святослава Ольговича во время этого похода, поход-то продолжался. Ни шатко, ни валко, но продолжался.

Поначалу войско, ведомое Юрием Владимировичем, держало путь на Киев, но потом повернуло к Переяславлю. «Нельзя оставлять ворога у себя за спиной, — так объяснил суздальский князь новое решение, — может нож под лопатку всадить».

«На Переяславль, так на Переяславль, — спокойно отреагировал на это северский князь. — Места, известные еще с 1139 года. Только теперь я уж зевать не стану… как в прошлый раз уже не будет. Пусть дружина со мной малая, но порядку в ней куда больше, чем у той, прежней…»

Воспоминания о противоборстве его самого и его брата Всеволода с переяславским князем Андреем Владимировичем Добрым не только больно кольнули душу, затрагивая самолюбие, но и напомнили о моло-дости. «Ох, молодость, молодость, где ты?» — усмехнулся, расслабляясь, князь.

С дружинами киевлян и переяславцев столкнулись на Трубеже. В войске Изяслава Мстиславича на этот раз были не только Ростислав Смоленский с сыновьями, в том числе Романом, зятем северского князя, но и Владимир Андреевич Дорогобужский, сын Андрея Владимировича Доброго, и воинственный Изяслав Давыдович Черниговский. В войске же суздальского князя помимо Святослава Северского и его племянника Святослава Всеволодовича находились и нанятые Юрием половцы с Дона, среди которых он имел, как и Святослав Ольгович, немало срод-ственников по своей первой супруге, дочери хана Аепы.

Трое суток обе рати днем и ночью маневрировали, оставляя между собой то воды Трубежа, то Лоницы, то Стрякова, то подходя чуть ли не под самые стены Переяславля, то оставляя этот город в стороне. Выби-рали лучшие позиции. В решительное сражение не ввязывались, огра-ничиваясь перестрелкой из луков, в чем особенно усердствовали полов-цы. Правда, никакого ущерба от этой перестрелки стороны не несли, если не считать несколько легкораненых воев среди киевлян. Если в суздальском войске особо сечи не жаждали Святослав Ольгович с пле-мянником, то у Изяслава Мстиславича к этому не стремились старшие бояре. Они уже не раз за время похода советовали своему князю поми-риться с Юрием и дать его старшему сыну Ростиславу удел в Киевской земле, напоминали, что киевляне клялись когда-то на род Мономахов меча не поднимать. Стращали, что «никто из киевлян с сыном Монома-ха биться не станет». Но Изяслав Мстиславич был непреклонен. «Если бы дело заключалось только в Юрии Суздальском и его сыне Ростисла-ве, — отвечал он киевским боярам, — то я бы дал ему для сына область, которую они бы пожелали, и крови бы не проливал. Но поскольку Юрий врага моего, Святослава Северского, привел да еще половцев не-верных, то пусть нас рассудить меч да Господь Бог». Боярам ничего не оставалось делать, как подчиниться своему князю. Однако, как мы уже заметили, они и после этого разговора не очень жаждали битв с суз-дальским князем.

В ночь на четвертые сутки, в преддверии неминуемого решитель-ного сражения, Юрий Владимирович, посоветовавшись с князьями-союзниками и своими думными боярами, направил Изяславу послание — последнюю попытку решить дело миром.

«Ты приходил на меня в Суздальскую землю и разорил ее, ты у ме-ня отнял старшинство сам собою против Закона и обычая отцов наших, взяв великое княжение и град Киев — престольный град, — укорял он Изяслава в первой части послания. — Однако ж, брат и сын мой, я, не желая пролития крови христианской и разорения земли Русской в меж-доусобия, прошу тебя отдать мне Переяславль для сына моего. Ты же оставайся в Киеве, во всех пределах царствуя, — предлагая явный ком-промисс, писал Юрий Владимирович. Правда, при этом он не забыл хоть и в вежливой форме, но еще раз напомнить племяннику о своем старшинстве, назвав того своим сыном. Заканчивалось же послание ес-ли не открытой угрозой, то вполне традиционной ссылкой на Бога: — И ежели ты не хочешь сие учинить, то оставляю суду Божию, который правому всегда помогает и наутро, может, явит истину».

Изяслав Мстиславич, надеясь на многочисленность своей рати, от-ветил заносчиво: «Я Киев и Переяславль достал головою моею. И счи-таю, что нечего ныне давать сыну твоему Переяславль и сажать врага возле моего бока». И, несмотря на то, что больной переяславский епи-скоп Евфимия, оставив скорбное ложе, лично просил его не доводить дело до сечи, приказал наутро строить полки и дать сражение суздаль-скому князю.

Однако день начался вновь с маневрирования противоборствую-щих ратей, хотя отдельные стычки участились. И только под вечер, ко-гда стало заходить солнышко за окоем и небо на западе вдруг окровави-лось закатной зарей, сеча началась.

Святослав Ольгович с племянником, дружинами и приданными им суздальцами Юрия стояли ошуюю от полков суздальского князя. Одес-ную сторону занимали полки сыновей Юрия. Между воями северского князя и самого Юрия находились конные половцы. Сзади же, на рас-стоянии двух перелетов стрел, на небольшой возвышенности распола-гался обоз союзной рати и его охрана.

В киевских полках по команде Изяслава протрубили сигнал к бою, и поросские торки с берендеями, дико завывая, бросились лавой в атаку на центр суздальской рати. Их поддержала дружина черниговского кня-зя Изяслава Давыдовича, нацелившаяся как раз на воинство Святослава Ольговича и половцев.

«У, змея подколодная, — разглядев двоюродного брата сквозь про-рези боевой личины, уже предусмотрительно опущенной из-под шелома на лицо, про себя произнес Святослав Ольгович, сидя на вороном, поку-сывающим удила коне, — опять тебе неймется. Все ищешь случая меня живота лишить. — Но тут же пришла иная мысль: — А было бы лучше, если бы на меня шел мой зять Роман Ростиславич или же его отец Рос-тислав Мстиславич Смоленский? Вряд ли. Пусть уж лучше этот клятво-преступник, чем смоленские князья. Привычней как-то…»

Впрочем, времени предаваться размышлениям о превратностях судьбы не было, надо было сражаться, руководить боем. Рати с гулом и скрежетом схлестнулись, ударили в копья, пошли рубить друг друга мечами и топорами, глушить палицами-дубинами, размеренно подни-мая их ввысь и опуская долу на чьи-то головы и шеломы. Пошла рубка.

Черниговский князь со своей дружиной, скользнув по правому крылу полков северского князя, прогнувшихся, но все же устоявших на своих местах, устремился на половцев. Те, недавно так воинственно гарцевавшие на своих низкорослых степных лошадках, вдруг дрогнули и побежали, оголяя пространство между воинствами северского и суз-дальского князей.

«Плохо, но не смертельно, — отметил данную ситуацию Святослав Ольгович. — У Изяслава Киевского еще хуже… Вон как торки с берен-деями назад летят, сминая своих же пешцев! А переяславцы-то, переяс-лавцы… вспять покатили… Не иначе, как Юрий подсуетился, воевод их подкупил… Еще один наш напор — победа, точно, будет за нами». Се-верский князь не ошибся. Вслед за переяславскими полками, устремив-шимися к стенам родного города, побежали и киевляне. Киевскому кня-зю ничего не оставалось, как думать о собственном спасении. Со стар-шей дружиной и остатками младшей, обгоняя бегущие пешие полки, Изяслав Мстиславич торопился к Каневу, к переправе. Случилось эта знатная сеча 23 августа, ровно через три года и десять дней после нача-ла великого княжения Изяслава Мстиславича и игойства Святослава Ольговича.

Разбитый в сече на реке Трубеж у Рощеня, Изяслав бежал в Киев, откуда, взяв супругу свою, семью и митрополита Клима — во Владимир Волынский. Его союзники: брат Ростислав Смоленский с сыновьями и Изяслав Черниговский были преданы на произвол их собственной судь-бы.

«Вот и исполнилась моя месть до конца, — подумал Святослав Оль-гович устало, когда судьба киевского престола была практически реше-на: Изяслав был полностью разбит и бежал, а Юрию Владимировичу, занявшему уже Переяславль, осталось войти в Киев и сесть на престол отца своего, Владимира Мономаха. — Вот и исполнилось, только что-то радости не ощущаю. Видно, перегорело в ретивом все давно, даже боль по утрате брата Игоря. Да и стол киевский остается все же в руках Мо-номашичей, пусть не у Изяслава, пусть у моего союзника, но все равно у Мономашичей…»

2 сентября Юрий Владимирович вошел в опустевший от Изяславо-вых дружинников Киев и занял так долго манящий его стол отца и деда. Многие ближние подбивали его пойти на Смоленск, чтобы изгнать от-туда Ростислава — главного союзника Изяславова, но за последнего вступился Святослав Ольгович и собственный сын Юрия, Ростислав. «Зачем затевать новые распри, — говорили они Юрию Владимировичу, — когда и так земля Русская почти вся наша». Общими усилиями им уда-лось предотвратить новый поход и уберечь земли Смоленского княже-ства от разорения. Киевская же земля была разделена Юрием между его сыновьями. Ростиславу достался Переяславль, Андрею — Вышгород, Борису — Белгород. Глебу — Остерский Городец, Васильку — Поросье. В Ростово-Суздальской земле оставался Мстислав. Святославу Ольговичу, как и его племяннику Святославу Всеволодовичу в Киевской земле уде-лов не нашлось, да они, по совести сказать, их там и не искали.

У Ростислава Мстиславича в Киеве нашлись доброхоты, которые и передали ему об усердии Святослава. Смоленский князь тут же прислал к Святославу послов со словами благодарности. «Считай усердие мое, — отвечал Святослав через тех же посланцев, — дополнением к приданому дочери. И ничем иным. Земли же под тобой я не искал, не ищу и искать не буду. Желаю жить в добре и мире».

ВНОВЬ МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Покинув Киев, Святослав Ольгович возвратился в Новгород Се-верский к супруге и детям. Хотелось мирно жить и тихо княжить в сво-ем уделе. Однако перед тем, как северский князь покинул стольный град, между ним и Юрием Владимировичем произошла размолвка, ос-тавившая в душе неприятный осадок. Все случилось за пиршеством по случаю замирения Юрия с черниговскими князьями. Сидя за столом рядом с Владимиром Давыдовичем и видя, как того обхаживает Юрий Владимирович, Святослав вдруг решил напомнить черниговскому кня-зю о прошлых обидах. «Вы с братом у меня Курск брали, мой удельный град… и вознаграждения за него требовали. Почему? — спрашивал он хмельным голосом черниговского князя. — Разве вам своей земли было мало?»

Владимир Давыдович пытался что-то ответить, но Святослав его уже не слушал, все больше и больше распаляясь. Будь он трезв, то вряд ли бы поднял этот вопрос, но выпитое вино горячило не только тело, но и голову. За столом великого князя назревал скандал. Гости даже пре-кратили пить и есть, наблюдая за происходящим. И тогда вмешался Юрий. «Ныне о таких делах нет времени говорить, — обращаясь к Свя-тославу, примиряюще произнес он, — нужно рассуждать о порядке в государстве и о пресечении впредь междоусобных беспокойств». Сло-вом, запретил высказывать обиды своему новому союзнику. Святослав тогда пререкаться с новым великим князем не стал, но для себя решил впредь как можно дальше держаться от Юрия. И некоторое время это у него получалось. Он даже как-то незаметно сосватал, а затем и выдал замуж за полоцкого княжича Андрея дочь Анастасию.

Но тут Изяслав Мстиславич, сославшись с королем Венгрии и по-ляками и получив от них поддержку, вновь открыл военные действия против Юрия Владимировича. Тому пока удавалось собственными си-лами справляться с наскоками Изяслава, но он не забывал и о союзни-ках своих, особенно северском князе. А чтобы Святослав Ольгович Се-верский стал к нему еще ближе, вспомнил о своем слове, сказанном на берегах Москвы во время свадьбы Андрея: о женитьбе Святославова сына Олега на собственной дочери.

Отказать великому князю Святослав не мог, и вот весной 1150 года от Рождества Христова в Киеве играются сразу две свадьбы: Олег Свя-тославич, которому еще не исполнилось и 18 лет, женится на Елене Юрьевне, а сын Владимирка Галицкого, Ярослав Владимиркович — на Ольге Юрьевне. Если женихи были молоды, Олегу и Ярославу только по семнадцать лет исполнилось, то невесты были еще моложе. Однако это никого не смущало: бросят нянчить кукол, перейдут к нянченью деток. Всего лишь!

Пышными свадьбами и знатными пирами Киева и киевлян не уди-вить, всякого насмотрелись они за свой век, но такого шума, такого ве-селья, которые произвели эти свадьбы, по-видимому, даже они не виде-ли. Свадьбы игрались не только шумно и весело, с песнями и плясками, но и с дудошниками, и со скоморохами, словом, с настоящим велико-княжеским размахом. Месяц столица не выходила из чадного угара, месяц ломились столы от пития и еды.

Но скоро стало не до праздничных столов и веселья. Половцы, ви-дя замирение между русскими князьями и, соответственно, всякого по-вода к поживе, набросились на торков и захватили их столицу Торческ. Юрию бы оказать им помощь да укрепить мир с ними, а он обиды прежние вспомнил, когда торки и берендеи были за Изяслава Мстисла-вича, с помощью не поспешил, позволил половцам их крепко пощипать. Те обиделись и стали тайно ссылаться с Изяславом, зовя того в Киев, обещая свою поддержку. А тут еще новгородские ушкуйники, спустив-шись по Волге на своих вертких судах до Ростовской земли, пограбили многие села и веси. Пришлось Юрию оказывать помощь сыновьям сво-им, чтобы унять ушкуйников. Потери понесли обе стороны, но и обе стороны считали, что победа осталась за ними, хотя новгородцам и пришлось убраться к себе в Новгород. Чтобы хоть как-то укрепить свои позиции, великий князь перевел сына Андрея, героя сражения под Луц-ком с дружиной Владимира Андреевича, из Вышгорода в Киев, а брата Вячеслава — из Пересопницы в Вышгород. В Пересопницу же был на-правлен Глеб Юрьевич.

Однако эта перестановка сыновей на уделах пользы принесла мало. Глеб вскоре был изгнал из Пересопницы войсками Изяслава Мстисла-вича, а вскоре и сам Юрий Владимирович, оставленный без поддержки торков и берендеев, спешно бежал в Остерский Городец, послав сказать брату Вячеславу, чтобы тот, как более дружный с Изяславом Мстисла-вичем, но более старший в роду, занимал Киев. Вячеслав Владимирович занял Киев, но тут же и отдал его Изяславу, так как киевляне, собрав-шись на вече, заявили, что Вячеслава не хотят, а хотят Изяслава. При-шлось Вячеславу Владимировичу, которому уже шел шестьдесят седь-мой год и которому так хотелось быть великим князем, вновь подчи-ниться силе и обстоятельствам да и уйти в Вышгород, любезно предос-тавленный ему более удачливым племянником. Возможно, он бы еще и поупрямился, настаивая на своем праве быть великим киевским князем по закону старшинства в роду, но напоминание племянника о том, как киевляне расправились с Игорем Ольговичем, способствовали как нель-зя лучше принятию правильного решения.

Между тем Юрий Владимирович стал ссылаться со своими союз-никами, чтобы, заручившись их поддержкой, а, главное, их дружинами, возвратить Киев. Получив такое послание, Святослав Ольгович призвал к себе племянника, недавно похоронившего свою мать Агафью, тихо скончавшуюся в схиме в одном из монастырей под Киевом, а потому ходившего подавленным и сумрачным. Но каким бы ни было настрое-ние Святослава Всеволодовича, советоваться с ним о последующих со-вместных действиях было просто необходимо.

— Что станем делать? — спросил он Святослава Всеволодовича, ко-гда они вдвоем уединились в его опочивальне. — Честно скажу: мне вое-вать с Изяславом ныне не с руки, но и Юрия оставить не могу. Старый союзник, свояк… А у тебя теперь после смерти матушки Агафьи руки перед вуем развязаны… да и перед князем Юрием нет стольких обяза-тельств, как у меня… Поэтому, что присоветуешь, князь Святослав Все-володович?

— Честно скажу — не знаю, — отметив доброе расположение к себе северского князя, ответил Святослав Всеволодович. — По мне, так бы не встревать в их распри. Сидеть тут тихо, как сидели. Но не дадут. Это я тоже понимаю. А как черниговские князья? Как они? — тут же переспро-сил он. — Ведь совсем недавно клялись Юрию в верности. Особенно Владимир Давыдович.

За последние непростые годы Святослав Всеволодович, которому шел уже двадцатый год, быстро возмужал, раздался в плечах, преобра-зился не только внешне, но и внутренне. Все больше и больше в нем угадывались черты его покойного батюшки. То же высокое чело, те же большие светлые, немного настороженные глаза и с легкой горбинкой нос. Последнее время Святослав Всеволодович довольно много читал, особенно переводы с греческих книг, но не брезговал и русскими лето-писными сводами. Нередко его можно было видеть и среди певчих на клиросе. Любовь к книгам и пению в роду Ольговичей появилась не сама собой, а шла еще от их великого прадеда Ярослава Мудрого и ни-когда зазорной для княжичей и князей не считалась.

— Про них не ведаю, — отозвался Святослав Ольгович, с удовлетво-рением отмечая разумность доводов племянника. — Наверное, как все-гда, мудрят, сами себя перехитрить хотят. С ними станется, что один будет за Изяслава, в другой — за Глеба. Но при этом враждовать между собой и не подумают. Так то… А вот Владимирко Галицкий, слышно, свои полки уже ведет в помощь Юрию…

— Видно, придется и нам готовиться, — без особого пыла, скорее в силу необходимости, заметил Всеволодович. — Опять быть на стороне Юрия Владимировича…

Если схожесть его внешнего облика с обликом покойного родителя выражалась все ярче и явственнее, то родительской решимости ему по-прежнему не доставало. Возможно, еще сказывались годы, проведенные под опекой северского князя, привычка соглашаться с ним по любым вопросам.

— Видимо, придется, — подвел итог беседы с племянником север-ский князь, — но особо спешить не станем, может, дело это само собой и разрешится…

Помня, как Юрий Владимирович одернул его за скандал с Влади-миром Давыдовичем Черниговским, Святослав Ольгович на самом деле не спешил с выходом своей дружины к Остерскому Городцу, где про-должал находиться Юрий Владимирович, справедливо считая новую котору «делом семейным», в котором потомки Владимира Мономаха сами между собой разберутся. К тому же княгиня Мария Петриловна снова была непраздна.

Спор из-за киевского престола между потомками Мономаха вскоре был разрешен в пользу Юрия Владимировича, поддержанного на этот раз не только северскими князьями и Владимирком Володарьевичем Галицким, но и Владимиром Давыдовичем Черниговским. Правда, брат последнего, Изяслав Давыдович, как и предполагал ранее Святослав Ольгович, на словах был за Юрия Суздальского, а на деле держал ско-рее сторону Изяслава Мстиславича. Зато в воинстве Юрия не было дру-жины его сына Всеволода Переяславского, из-за которого, по большому счету, и разгорелась распря между Юрием и Изяславом Мстиславичем. Вскоре после того, как были сыграны свадьбы дочерей Юрия Владими-ровича с сыновьями Святослава Северского и Владимирка Галицкого, 17 апреля преставился в Переяславле на сорок втором году жизни этот первенец суздальского князя. Во многом похожий на своего отца, осо-бенно в любви к питию и к ласкам женщин, дважды женатый на поло-вецких княжнах, но так и оставшийся бездетным, он был похоронен без особо пышных торжеств в церкви святого Михаила. Рядом с мрамор-ными раками дядьев своих Андрея и Святослава.

Когда союзные суздальскому князю рати подошли к Киеву и стали у Олеговой могилы, то Изяслав, видя превосходство их сил, доводить дело до новой сечи не пожелал, вместе со своим семейством и младшим братом Владимиром вновь ушел во Владимир Волынский. Проходя ми-мо Дорогобужа, поставил в нем сына Мстислава.

Юрий Владимирович, не сделав по большому счету ничего для возвращения себе киевского престола, вновь оказался на нем. Киевляне встретили его настороженно, особенно бояре и богатые торговые гости, опасаясь погромов со стороны его главного союзника Владимирка Га-лицкого. Однако Юрий город на поток не отдал, но, обложив Изяславо-вых бояр, купцов и старшин городских концов денежной данью, учинил пир. Отпировав, отблагодарил богатыми дарами галицкого князя и от-пустил его обратно в Галич. Не были забыты и другие союзники, в том числе и Святослав Ольгович. Однако дары для них были уже не столь богаты. Земель же и городов, кроме собственных сыновей, Юрий Вла-димирович никому не дал.

Изяслава Мстиславича на этот раз никто не преследовал. Впрочем, галицкий князь попытался взять Луцк, в котором находились Святополк Мстиславич и прибывший к нему из Дорогобужа племянник Мстислав Изяславич, но простояв под его стенами четыре дня, вынужден был от этой затеи отказаться. Так как сын Изяслава Мстиславича, Мстислав, по собственному почину отказался от Дорогобужа, то Юрий Владимиро-вич, продолжая всевозможные веселия в Киеве, направил туда своего сына Андрея, надеясь на его храбрость и опыт в ратных делах.

Не потеряв ни одного воина из своей дружины в этом походе, Свя-тослав Ольгович с племянником и возвратился в Новгород Северский, который все это время находился под рукой его сына Олега. Олегу Свя-тославичу пора была привыкать не только к семейным, но и к государ-ственным делам, учиться самостоятельно принимать решения, без ог-лядки на родителя. Если племянник, взрослея, становился похож на сво-его отца, то в характере Олега все больше и больше угадывались черты его деда Олега Святославича: решительность, быстрота принятия реше-ния, независимость суждений, энергичность, даже некоторая резкова-тость в движениях. А вот внешним обликом он походил на самого се-верского князя. Возможно, сказывалась половецкая кровь, бежавшая в их жилах. Наблюдая за сыном и племянником, Святослав Ольгович не раз сравнивал их, и сравнения были не в пользу племянника. «Эх, — со-жалел Святослав с легким вздохом, — хоть Олег и расторопнее, но быть ему всегда позади своего двоюродного братца, старшего в роду». Одна-ко такими мыслями ни с кем не делился, не желал раньше времени се-мена соперничества между ними сеять. Сами вырастут — не пожнешь! Святослав Всеволодович был тремя годами старше Олега, но разница в возрасте с каждым годом становилась все менее заметной. Братья дру-жили, довольно часто по праздникам вместе ходили в церковь, только Олег без большой охоты спешил петь псалмы и гимны, а Святослав на-ходил в том наслаждение для души.

Осень была в разгаре, а, значит, в самом разгаре были и хлопоты по закладыванию в княжеские гумна, амбары, житницы и кладуши запа-сов жита и прочей снеди. Русские зимы долги, да и весной до лета крас-ного есть что-то надо. Недаром же у народа присказка сложилась, что один осенний день весь год кормит. Поэтому в княжеских хоромах чуть ли не каждый божий день можно было видеть городских и сельских тиунов, огнищан, иногда и рядовичей, на которых возлагался сбор и хранение запасов. Все они были ушлым народом, знали и умели не только с закупов и холопов долг с лихвой взыскать, но и со свободных смердов, живших на княжеских землях и в княжеских волостях, и с ра-ботного городского люда. Однако и им острастка лишней не бывает — усердней лишь станут.

Впрочем, за осенними хлопотами северский князь не забывал сле-дить и за событиями, происходившими как в соседних княжествах, так и Киеве. В Смоленском княжестве, князь которого Ростислав Мстиславич, умудрился каким-то образом на этот раз остаться в стороне княжеских междоусобий, несмотря на близость с братом Изяславом, было тихо. Тишина стояла и в Черниговском княжестве. Не доходили тревожные вести из Суздаля и Рязани. Даже всегда неспокойный Новгород, и тот притих. Только надолго ли? В Киеве Юрий Владимирович продолжал веселиться, заставляя киевских богатеев вновь и вновь развязывать свои тугие кисы на его пиры и вызывая у них глухой ропот. В Переяславском же княжестве спокойствие нарушили половцы, союзники Юрия: они опоздали с оказанием ему помощи, поэтому он посоветовал ханам воз-вращаться к своим вежам без вознаграждения «одаривать-то не за что!» В ответ ханы разрешили своим воинам грабить окрестности Переяслав-ля. Но Андрей Юрьевич со своей дружиной быстро привел их в чувство, показав «где Бог, а где порог». А вот с Волыни доходили вести не со-всем радостные. Изяслав Мстиславич, не имея верных союзников в Рус-ской земле, решил поискать их у соседей. В Польше и Венгрии. Оба владетеля этих государств доводились родственниками Изяславу, Боле-слав Кудрявый, король польский, был женат на племяннице изгнанного киевского князя по сестре, а король венгров Гейза — вообще на его род-ной сестре Ефросинье Мстиславне. Оба короля не прочь были пожи-виться за счет русских княжеств. Вот к ним-то Изяслав Мстиславич и направил свои посольства. При этом посольство к венгерскому королю, как доносили северскому князю верные люди, возглавил младший брат Изяслава Владимир.

Восемнадцатилетний Владимир Мстиславич хоть и был рожден от дочери новгородского посадника Любавы, но старшего брата любил и старался ему во всем помогать. Впрочем, и Изяслав никогда не забывал о своем младшем брате, выделяя ему уделы. К данному времени князь Владимир, как и большинство его сверстников-князей, был обучен не только ратному делу, но и грамоте, и языкам. Знание им венгерского, или же угорского языка и послужило основанием для направления именно его к королю Гейзе за помощью.

«Вот уж эти Изяславы, — сравнивая поступки ныне живущего Изя-слава Мстиславича с давно покойным уже Изяславом Ярославичем, приводившим, как известно, на Русь поляков, возмущался Святослав Ольгович, — все им неймется иноплеменников приводить. Сами разо-браться в своей земле не могут, так думают, что иноверцы, латиняне, помогут… Только не бывает такого. Не помогут, лишь народец наш пограбят да и уйдут восвояси… Как, впрочем, и мы, — вспомнил он по-ходы русских дружин в Польшу во время великого княжения своего брата Всеволода, когда Игорь Ольгович изрядно пощипал польского князя Владислава Изгнанника. — Шума много, а пользы никакой».

Как и предполагал северский князь, хлопоты Изяслава Мстислави-ча окончились ничем. Вновь гора мышь родила. Не успели венгерские войска войти в земли Владимирка Галицкого, как тот, имея друзей и доброхотов среди первых вельмож Гейзы, одарив последних богатыми подарками, добился мира с венграми. Правда, пришлось расстаться с многими ценными вещами, полученными им от Юрия Владимировича. Впрочем, некоторая польза для Изяслава все же была от дружбы с венг-рами: его брат Владимир женился на дочери бана, главного вельможи венгерского короля.

Между тем октябрь подходил к концу, золотая осень уступила ме-сто слезливой, мглистой, дождливой. Все чаще и чаще в сером небе был слышен прощальный крик журавлей, все чаще и чаще городские маль-чишки, озябшие и продрогшие, подолгу стояли на одном месте, задрав к нему кудластые головы, провожая взглядами то стаи гусей, то стаи уток, то журавлиный клин. Дороги, раскисшие от дождей, даже в те дни, ко-гда солнышко вдруг выкатывалось на очистившееся от туч небо и сияло совсем по-летнему, высыхать до конца не успевали и становились ма-лопроходимыми. Жилые клети княжеского терема стали отапливаться печами, но не по-черному, как избы смердов и ремесленного люда, а с использованием хитрых устройств, выводящих дым за маковки остро-верхих шатров-крыш. По примеру того, как это делалось в Польше и в землях Византии, где когда-то побывал Святослав Ольгович. Так как печи занимали достаточно места в клетях хором, то для красоты они отделывались изразцами, а чтобы при топке уголек случайно не выка-тился на деревянный пол и не произошел пожар, за печами следили специальные челядинцы. Иногда дополнительно к печам для отопления использовались жаровни — железные ящики на железных же ножках, в которые из печей насыпались раскаленные угли. От жаровен быстро распространялся жар, но воздух вокруг них становился сух и как-то ки-словат, словно в кузнице. Поэтому Святослав Ольгович не любил ими пользоваться.

В начале зимы северскому князю пришло на ум провести переза-хоронение брата Игоря. Даже не ему, а княгине Марии. Как-то они си-дели вдвоем в опочивальне, вспоминали свадьбы Олега и старших до-черей, умилялись подрастающей Ольгой, загадывали о рождении сына, а между этим удивлялись скоротечности жизни. Давно ли он был кня-зем в Новгороде… и вот уже дети обзавелись собственными семьями. И тут, без какого-либо перехода — у женщин это бывает часто — княгиня возьми да и скажи:

— А не перезахоронить ли нам Игоря? Как думаешь?

От неожиданности Святослав Ольгович даже онемел на какое-то время. Но Мария Петриловна уже развивала далее свою мысль:

— В Киеве, как мне кажется, Мономашичи теперь надолго вокня-жатся… хоть Юрий, хоть Изяслав… И что там одному бедному Игорю среди нелюбви великокняжеской и ненависти холопской делать?.. Не ведаю. Никто ко гробу не придет, не помолится, добрым словом не об-молвится… Нечего ему там лежать. Надо к нам поближе… хотя бы в Чернигов мощи его переносить. Нечего ему на Копыревом конце, в мес-те убиения лежать, надо ближе к родным местам перебираться.

Хотелось ответить, мол, не блажь, ни к чему эти речи, но, пораз-мыслив, северский князь пришел к выводу, что в словах княгини никой бабьей блажи и нет. Ведь были же в свое время перенесены мощи не-винно убиенных сыновей Владимира Крестителя Бориса и Глеба? Были. И мощи преподобного Феодосия Печерского тоже переносились. Так почему же не перенести останки Игоря? Однако ответил осторожно:

— Просто так такие дела не решаются. Надо посоветоваться с князьями черниговскими, да и совет епископа лишним не будет…

Давыдовичи мысль одобрили. Не стал возражать и епископ Евфи-мия, который в образе Игоря уже видел нового русского страстотерпца и мученика, которого со временем можно было приобщить к лику свя-тых. Великий князь Юрий Владимирович на просьбу о перенесение мощей Игоря из Киева в Чернигов лишь рукой махнул, мол, делайте, что хотите. И вот в зимнюю пору, как только устоялся санный путь, из Новгорода Северского в Киев отправился санный обоз во главе с самим князем Святославом, а через две недели он уже был в Чернигове. Ракия с гробом Игоря при стечении многих черниговцев и северцев, в присут-ствии князя Северского, его сына Олега, племянника Святослава, брать-ев Давыдовичей со всеми их чадами и домочадцами, с участием еписко-па Евфимии и всего священного клира, под пение священных гимнов и звон колоколов была торжественно перенесена в Спасо-Преображенский храм.

Зима было снежная и морозная. Возможно, поэтому во всех княже-ствах было относительно мирно. Русские князья не водили друг на дру-га свои дружины и полки городского ополчения. Даже сбор дани с окре-стных волостей — полюдье ближе к весне перенесли. Правда, при этом не забывали напоминать сельским старостам и тиунам, чтобы те загодя на погосты собранные со смердов дани, жито ли, меха ли, животину ли, корчаги с медом, корзины с вяленой рыбой, полотна, попоны и прочую худобу, не мешкав, свозили и охраняли до приезда князя и его людей. А еще готовили списки должников и недоимщиком, чтобы князь, не от-кладывая это важное дело на потом, мог правеж учинить да и выяснить, почему урок не в полной мере исполнили. А ведь князю надо не только самому с семейством кормиться, но и дружину содержать, их, смердов, от ворогов защищая… Однако зима, сколь бы долгой она ни была, за-кончилась. Давно уже отмечены рождественские и крещенские праздне-ства, отгуляла с песнями и игрищами, со всевозможными потехами и кулачными боями Масленица. Подошел Великий пост, а за ним и весна. Не успели сойти паводковые воды, как в семье севрского князя случи-лось прибавленье. К общей радости княжеской четы Мария Петриловна 3 апреля родила долгожданного сына, названного Игорем, а в крещении Георгием или Юрием.

Святослав Ольгович, которому в эту пору шел уже пятьдесят шес-той год, радовался младенцу как ребенок, высоко подбрасывая хрупкое тельце, крепко-накрепко спеленатое повитухами и кормилицами. Кня-гиня Мария, видя радостное, веселое дурачество мужа, испуганно ойка-ла и протягивала вперед руки, словно птица крылья, собираясь подхва-тить улетающий под потолок опочивальни сверток с родимым сущест-вом. Надувала губки, делала сердитое лицо, даже бранила мужа, но тот только смеялся: никуда комочек не денется из надежных отцовых рук, натруженных рукоятью меча и топорищем боевого топора.

— Спасибо, мать, — передавая Марии сына, всякий раз говорил князь. — Спасибо! Порадовала!

— Я тебя еще больше порадую, — смеялась задорно, совсем по-девичьи, Мария, розовея лицом. — Вот возьму и еще одного богатыря рожу. Опыт-то теперь имеется…

— А роди, — вместе с ребенком обнимал ее Святослав. — Русской земле богатыри ой как надобны!

Пока северский князь был занят рождением сына, события разво-рачивались своим чередом. Изяслав Мстиславич, ведя неустанно пере-говоры с венгерским королем через своего брата Владимира, добился того, что весной нового 1151 года тот дал ему десять тысяч воинов, с которыми он и двинулся на Владимирка Галицкого. Тот, видя превос-ходство венгров, тут же запросил помощи от Юрия и его сыновей Анд-рея и Бориса. Откликнулся Андрей Юрьевич да Владимир Андреевич Дорогобужский. Самому Юрию Владимировичу за пирами и весельями было недосуг собирать дружину и идти в поход, а Борис все медлил, оставаясь в Белгороде. Когда же он спохватился, то венгерские полки, приведенные Владимиром Мстиславичем, уже стояли под стенами го-рода. Тут пришла пора самому уносить ноги подобру-поздорову. Между тем и сам Изяслав Мстиславич, обманув ложными маневрами под Мыльском Владимирка и Андрея, спешно двигался к Киеву.

Киевское боярство, не жаловавшее Юрия и давшее ему между со-бой прозвище Долгорукого за его вымогательства и частые поборы на пиры и увеселения, тайно ссылалось с Изяславом. Поэтому, когда в Ки-ев пришли вести о приближении войск Изяслава, они не только не при-шли к Юрию с дружинами, но и посоветовали тому как можно скорее покинуть город, введя его в обман тем, что рати Андрея и Владимирка Галицкого уже разбиты. Не имея воинской поддержки, бывший суз-дальский князь 6 апреля покидает Киев и, переправившись через Днепр, направляется вновь в Остерский Городец. Сюда к нему вскоре прибыва-ет сын Андрей со своей дружиной. А Владимирко Галицкий, высказав Андрею свою обиду по поводу беспечного поведения его отца, отдав-шего без боя Киев, был вынужден возвратиться в Галич. И чтобы унять ропот своей дружины, оставшейся без добычи, он под угрозой разоре-ния обирал каждый город на своем пути, начав с Мыльска. Бедные го-рожане были вынуждены снять с себя, со своих жен и дочерей все золо-тые и серебряные украшения и отдать их Володимирку, лишь бы огра-дить свой град и себя самих от потока и разорения.

Заняв в очередной раз Киев, Изяслав Мстиславич, несмотря на рас-положение к нему киевлян и боярства, возможно, потому, что любое расположение переменчиво как ветер, решил пригласить на киевский стол своего дядю Вячеслава. Этим действом он сразу двух зайцев уби-вал: лишал недоброжелателей и завистников возможности делать ему упреки, что стол киевский ранее дядьев своих занимает, и со стороны Юрия Владимировича себя обезопасил. Тому теперь будет не с руки против собственного брата выступать. «Отец, хотя Всевышний Бог по своей воле забрал у меня отца родного Мстислава Владимировича, — писал Изяслав Мстиславич в послании к дяде, подбирая и выстраивая слова так, чтобы они тронули загрубевшее сердце старого воина, — но я прошу тебя стать мне отцом вместо него. И что прежде перед тобой в гордыне своей погрешил, то вину признаю, каюсь и прошу тебя и Гос-пода Бога простить меня. И если ты мне грехи мои отпустишь, то и Бог отпустит. Ибо сказано же Им апостолам Его: отпустите грешникам гре-хи их, отпустятся и вам. Ныне же, отец, отдаю тебе Киев со всею че-стью. Приди и владей им. Сядь на престоле отца и деда твоего. А я ос-танусь в воле твоей».

Да, умен, зело хитр и умен был сын Мстислава Великого. Лаской и угодливыми словами обвел он стрыя своего Вячеслава Владимировича вокруг пальца. Так обвел, что тот и не заметил, с радостью приняв это послание и согласившись на престол, лишь бы престол этот Юрию не достался. Встретившись, договорились, что Вячеславу иметь «первенст-во на престоле», а Изяславу, по согласию с ним, всем управлять.

Казалось бы, что Божья благодать сошла на киевский престол, что воцарился мир и согласие среди большинства Мономашичей. Но не тут-то было. Не успели Изяслав Мстиславич и Вячеслав Владимирович друг другу в любви и ласке признаться, как случилась размолвка из-за ми-трополита. Изяслав желал на митрополичьей кафедре своего друга и ставленника, Клима Смолятича, тихо сидящего во Владимире Волын-ском, иметь, а Вячеслав Владимирович ратовал за назначенного Кон-стантинопольским патриархом при княжении Юрия Константина. Од-нако Константина, поприжавшего епископов и монастырскую братию, отбиравшего у них злато и серебро, не желали не только киевские бояре и князь Изяслав, но и большинство игуменов, и пресвитеров, и попов в церквах. Поспорив несколько дней о том, кому же быть на Руси митро-политом, не желая уступить друг другу, пришли к тому, что ни Климен-ту, ни Константину митрополитами не быть, а просить патриарха назна-чить им нового. Прежним же, Климу и Константину, Киев покинуть и находиться одному во Владимире на Волыни, а другому — в Чернигове при тамошних архиереях.

Все эти события хоть и были важными и значащими для Руси, но пока что они северского князя не затрагивали. Изяслав Мстиславич так стремительно занял Киев, что Юрий Владимирович даже не успел к нему своих людей, призывая на помощь, прислать. Зато другие, не ме-нее важные и грозные, не обошли стороной Святослава Ольговича. Случилось так, что от Дона и Сурожского моря сразу три орды на рус-ские княжества накатили. Одни шли на Переяславль, другие на земли Рязанского княжества, третьи устремили свои алчные взоры к Курску. Выставленная на порубежье с Половецким полем сторожа вовремя за-метила врага, вовремя сигнальными дымами да кострами дала знать о накатывающейся беде. Поэтому, все кто мог, спешили под защиту го-родских стен и башен детинца. Но когда тревожные вести дошли до Святослава Ольговича, когда он, созвав на скорую руку старшую и младшую дружины, бросился на помощь курянам, то вражьи всадники уже грабили и жгли окрестные села в Посемье и Попселье. Курск и дру-гие города и городища устояли, но веси были разрушены, их жители, не успевшие спрятаться за стенами городов или же в ближайших лесах, пленены и ждали горькой участи рабов быть проданными на невольни-ческих рынках Сурожа и Херсонеса.

Не давая отдыха ни воям, ни коням Святослав Ольгович с сыном и племянником пытался нагнать половцев, чтобы хоть как-то отмстить им за содеянное зло. Но те, похватав, что под руку подвернулось, уже стремительно откатывались назад к Лукоморью. В сердцах северский князь бранил своих сродственников ханов Осолуковичей и Аеповичей, допустивших нападение сородичей на его волости. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что те ничем ему не могли помочь: между половец-кими ханами шла такая же рознь, как между русскими князьями. Никто никого не слушал, никто никому не подчинялся. Каждый считал себя наипервейшим и наиглавнейшим в роду и делал, что хотел. Что их мог-ло объединить, так это совместный набег на русские княжества. Погоня северской дружины была безрезультатной — обидчики-половцы раство-рились в степных просторах. Это обескураживало Святослава Ольгови-ча и заставило принять про себя решение со временем посадить в Кур-ске сына Олега, чтобы было кому оберегать Посемье и Попселье, тем более, что старый курский посадник Влас Ильин из-за старости отошел от дел, а новый, Ивашка Перегуд, со своими обязанностями едва справ-лялся. Кроме того, из Курска осуществлять защиту порубежья было проще и надежнее, чем из далекого Новгорода Северского.

Если бывшему курскому удельному князю, а ныне северскому, не удалось поквитаться с половцами за их набег, то рязанские князья в этом деле преуспели. Настигнув степняков на реке Большая Ворона, они не только их разбили и свой полон освободили, но и половецким обза-велись. Будет на что своих русских людей из половецкой неволи выку-пать, обмен производить.

По возвращении из неудачного преследования половцев северско-го князя ждали послы от Юрия Суздальского, которые сообщили, что венгры, попотешив киевлян невиданной досель музыкой, получив от Изяслава Мстиславича знатное вознаграждение за «ратные труды», по-кинули Киев. Что вместе с ними к венгерскому королю пошел сын Изя-слава, Мстислав Изяславич. «Наверное, жену искать, — язвили послы. — Дядя Владимир нашел, так чего теперь и племянничку не найти. На Ру-си им, видать, княжны русские не нравятся». Но главное было все же не это. Главным было то, что Юрий опять сзывал своих союзников на Изя-слава. Причем немедленно.

— Видите, я только из похода, — стал объяснять Святослав Ольгович причину невозможности немедленного выступления. — Люди и кони устали. Требуется отдых. Небольшой, но отдых…

— Людям и дня для отдыха достаточно, а коней можно и сменить, — не то чтобы советовали, а как бы делились опытом послы, стараясь не задевать самолюбия северского князя.

Пришлось заверить, что выступит без промедления.

Не прошло и двух недель, как Святослав Ольгович с племянником и половцами, нанятыми Юрием Владимировичем, стоял уже под Кие-вом на реке Лыбеди, напротив Золотых Ворот. Здесь же находился и князь Юрий с сыновьями. Ждали прибытия дружины Владимирка Га-лицкого, к которому уже были посланы нарочные. Не спешил начинать сечу и Изяслав Мстиславич, затеяв через Вячеслава Владимировича переписку с Юрием. Здесь же и выяснилось, что Владимир Давыдович Черниговский со своей дружиной был на стороне суздальского князя, а его брат Изяслав Давыдович со своей дружиной — на стороне Изяслава Мстиславича.

Переписка между старшими Мономашичами ни к чему не привела, и военные действия мало-помалу, с перестрелок лучников, с наскоков половцев, начались. Вскоре же на берегу болотистой реки Рут во время сражения был убит Владимир Давыдович, нанятые Юрием половцы, не сбив полки Изяслава, бросили поле сражения и бежали, оголив полки Святослава и Юрия. Чем не замедлил воспользоваться Изяслав, двинув в разрыв свою дружину. И, несмотря на то, что сын Юрия, Андрей Юрьевич, мужественно встретил киевские полки, выехав на своем коне в самую гущу вражеских воинов, союзные Юрию дружины дрогнули и стали отступать. Под Андреем был убит конь, и сам князь только чудом спасся. Черниговская дружина Владимира Давыдовича, видя своего князя убитым, прекратила сопротивление и стала сдаваться союзнику Изяслава Мстиславича, Изяславу Давыдовичу. А их тысяцкий Азарий Чудин во всеуслышанье объявил северского князя виновным в смерти Владимира и поклялся отомстить за его смерть смертью Святослава Ольговича.

Битва была проиграна, оставалось только спасаться самому да ближайшим дружинникам. И Святослав Ольгович направил бег своего коня к устью Припяти. Рядом с ним скакал и племянник. И только на берегу Припяти, отдышавшись и успокоившись после долгой погони северский князь узнал, что Юрий Владимирович через брата Вячеслава просит уже мира у Изяслава и что черниговский тысяцкий Азарий слов на ветер не бросал, грозя расправой. Он действительно пытался пресле-довать Святослава, но не догнав самого князя, пленил двух его ближних бояр и тут же произвел над ними расправу, отрубив головы и отправив их, кровоточащие, северскому князю в виде своеобразного подарка в кожаном мешке.

«Предерзкий раб, — выругался Святослав тогда, — ты меня еще по-помнишь»! Однако угрозы угрозами, и осуществятся ли они, а если и осуществятся, то когда, не так это заботило северского князя, как та реальная опасность остаться один на один с Изяславом Мстиславичем. Примирившись с Юрием, тот развязал себе руки для похода на Новго-род Северский и другие волости княжества Святослава. «Придется при-миряться с Изяславом Давыдовичем, — с горечью мыслил Святослав Ольгович, пробираясь с остатками своей дружины окольными путями в родной удел, — обещая ему не заявлять своих прав на Чернигов».

Незадолго до роковой битвы на Руте Владимир Давыдович заве-щал, что в случае его смерти, Чернигов отойдет к Святославу, как более старшему в их роду. Теперь необходимо было решать: искать мира, ус-тупая Изяславу Давыдовичу черниговский стол, или же искать стол, который Изяслав добровольно все равно не уступит, и при этом иметь во врагах не только киевского князя, но и двоюродного брата. Выбор, как видим, был невелик.

Прибыв в Новгород Северский, смыв в бане пыль и усталость, Свя-тослав Ольгович первым делом собрал думу из оставшихся в живых бояр, сына Олега и племянника Святослава и объявил им о своем реше-нии искать мир с черниговским князем. «Если с обоими Изяславами мира искать не получается, то поищем хотя бы с одним, с Давыдови-чем», — заявил он думцам. Те, не менее князя поиздержавшиеся от не-удачного похода на Киев, были не только согласны, но и рады. Многие вызвались отвезти в Чернигов княжеское послание. Князь поблагодарил думцев за их понимание и отпустил. Сам же сел за написание послания, которое надобно было сочинить так, чтобы и своего достоинства не уронить, и Изяслава пуще прежнего не обидеть, и мир учинить, и даже кое-что в волостях выиграть. Дело было непростое, но северский князь надеялся с ним справиться.

«Брат, всякая война продолжается до мира, а мир стоит до войны — такими словами начал Святослав Ольгович свое послание. — Мы ведь братья, но воюем между собой, как враги лютые. А за что воюем, сами не ведаем. Ныне же просим тебя, брат, оставить нелюбовь и вражду и быть в мире и любви. Ведь нам, видит Бог, делить нечего. Мы имеем области раздельные: я — область отца моего Олега, ты — область отца твоего Давыда. Потому ты с племянниками твоими, детьми покойного ноне Владимира, возьми всю область отца твоего, а я с племянником и детьми возьму область отца моего. Если мы так разделимся по правде и справедливости, то вражды между нами уже быть не должно. Нет на то причины».

Следующим утром молодые князья Святослав Всеволодович и Олег Святославич в сопровождении двух бояр и двух десятков младших дружинников уже держали путь к Чернигову. Сам северский князь не поехал, решив, что пора детей своих к посольскому делу приобщать. Впрочем, всем исполнителям его воли, и князьям, и боярам, он строго-настрого приказал в переговорах с Изяславом Давыдовичем держаться послания, ни на какие уступки не идти.

Как и следовало ожидать, Изяслав Давыдович с доводами север-ского князя согласился. Радуясь тому, что ему теперь можно не опасать-ся за черниговский стол, он отдал северскому князю некоторые ранее спорные волости, а еще обещал выступить посредником в переговорах Святослава Ольговича с киевскими князьями Изяславом Мстиславичем и Вячеславом Владимировичем о мире. А мир этот ох как был нужен. Требовалось и дружину новую набрать, и порядок в земле после поло-вецкого набега урядить. А княжество за последние годы уж очень обез-людело. Княжеские распри порядку да умножению смердов-землепашцев совсем не способствовали.

Изгнав Юрия Владимировича в Суздаль с клятвенным обещанием больше никогда киевского стола не искать, выслав Глеба Юрьевича из Переяславля в Городец, киевские князья теперь думали, как наказать Владимирка Галицкого. Некоторую опаску для них представлял Свято-слав Ольгович, поэтому с походом на Галич они временно воздержива-лись, ссылаясь с венгерским королем и прося у него помощи. Когда же из Чернигова прибыл князь Изяслав Давыдович и завел речь о примире-нии с северским князем, то и Вячеслав Владимирович и Изяслав Мсти-славич сему изрядно обрадовались. Руки у них были теперь полностью развязаны. Можно было идти на Владимирка, не опасаясь оставить дру-гого недруга у себя в тылу. Впрочем, прежде чем пойти в поход на Га-лич, Изяслав Мстиславич нанял половцев и спалил с ними Городец, чтобы Юрию негде было зацепиться в случае, если он вдруг нарушит клятву. Глеб Юрьевич ушел в Суздаль, а жителей Городца киевский князь развел по разным городам. Во время разорения этого града, мни-мого оплота суздальского князя в земле Русской, в пожаре пострадала и божница Михаила.

Однако поход вновь не состоялся по причине того, что в Киеве не-ожиданно умерла супруга Изяслава Ирма, получившая в православии имя Ирины. Еще будучи принцессой одного из воинственных немецких родов, она была сосватана за Изяслава, находившегося тогда с отцом Мстиславом Владимировичем в Новгороде. К ее сватовству, как сказы-вали знающие люди, приложила руку мать Изяслава, Кристина. Именно она через своих шведских и датских родственников, имевших связи с лучшими дворами немецких герцогов и курфюрстов, и высватала для сына эту немецкую принцессу. Ирма родила Изяславу трех сыновей, Мстислава, Ярослава и Ярополка, а также дочь Милораду. И здесь сле-дует отметить, что Ирма была не первой немецкой принцессой, выдан-ной замуж за русского князя. Первой путь к ложу русского князя прото-рила Ода, сестра немецкого епископа Бурхарда Трирского, ставшая же-ной Святослава Ярославича и бабушкой Святославу Ольговичу Север-скому. Требовалось с подобающими почестями предать тело княгини земле. А также дать некоторые указания брату Ростиславу Смоленско-му, остающемуся оберегать земли Киевского княжества со стороны Суздаля и Ростова. Кроме того, поджидали дружины Изяслава Черни-говского и Святослава Всеволодовича, решившего на этот раз попытать воинского счастья уже на стороне своего вуя, чтобы хоть как-то «зала-тать дыры» в своей небольшой казне по содержанию личной дружины. Северский князь племяннику не препятствовал, только призывал к бла-горазумию на поле сражения. Сам же он от похода уклонился, сослав-шись на малочисленность дружины, на прибытие к нему послов из По-лоцка. При этом Святослав Ольгович нисколько не лукавил: к нему дей-ствительно прибыли послы от юного Глебовича, поставленного вечем князем вместо Рогволода Борисовича, изгнанного со стола и содержа-щегося под стражей в Минске. «Будь князю нашему во отца и обороняй нас, — просили послы, — а мы клянемся быть тебе послушными».

Это обращение полоцких бояр и лучших людей льстило самолю-бию Святослава, однако он честно сказал, что сам стеснен и вряд ли сможет в полной мере отвечать их чаяниям. Ведь чтобы при нужде при-быть с дружиной в Полоцкое княжество, ему необходимо было пересечь земли Смоленского. А там, как известно, княжит брат Изяслава Киев-ского, с которым отношения северского князя почти всегда враждебны. Поэтому Ростислав Мстиславич Смоленский может и не пропустить его дружину. Но послы заверили его, что они это знают, учли и уверены, что Святослав Ольгович сможет. «Хорошо, — согласился Святослав, — будь по-вашему». А почему, в самом деле, не быть? Требуют-то немно-го: всего-то стать «в место отца» их юному князю. Выбору же полоцко-го боярства, как видно, послужило замужество дочери Святослава Оль-говича Анастасии.

Как только киевские полки Изяслава Мстиславича направились в Галицкую землю, то по дороге к нему стали прибывать дружины союз-ных ему князей. Из Дорогобужа прибыл его родной брат Владимир Мстиславич. Из Луцка спешил двоюродный Владимир Андреевич. Во Владимире Волынском к его войску добавились полки брата Святопока Мстиславича и сына Мстислава. Самих же этих князей Изяслав Мсти-славич направил в качестве послов: Мстислава к королю Гейзе, а Свя-тополка — к польскому. Галицкий князь Владимирко, сведав от своих лазутчиков о приближении войск Изяслава к его границам и не имея поддержки от Юрия Владимировича Суздальского, обратился за помо-щью к болгарам и сербам, от которых и получил до 70 тысяч войска. И хотя все эти сведения до северского князя доходили отрывочно и с не-которым опозданием, он понимал, что вскоре на просторах Галицкого княжества развернется невиданная до сей поры битва с участием многих народов. И ему, оставаясь сторонним наблюдателем, было интересно знать, чем все это закончится. Иногда он делился своими размышле-ниями с сыном Олегом и княгиней. Олег считал, что победит в этой битве Изяслав Мстиславич, собравший чуть ли не всю Русь для этого похода. А княгиня крестилась и откровенно радовалась, что муж ее в ней не участвует. «Не нами это тесто замешивалось, не нам и калачей пробовать, — степенно рассуждала она. — Нам надо Марию да сыночка Игоря поднимать, на ноги ставить». — «Поставим, — отвечал он. — При-дет время — и поставим… если Господу то будет угодно». — «Бог забо-той своей не оставит ни детей ни тебя, князь, — заявляла на это княгиня. — Лишь бы друг твой и сват наш Юрий Владимирович опять в новую склоку не вовлек… Чует сердце — вовлечет! И так что-то давно не бес-покоил». — «Так замирился он… крест целовал, клятву давал…» — «Ты уж извини, — усмехнулась с горечью Мария, — да клятвы князей, что девичьи слезы. Час не пройдет, как о них забыли».

Княгиня Мария словно предвидела: Юрию Суздальскому надоело спокойно сидеть в своей вотчине. Решил воспользоваться отсутствием в Киеве Изяслава и овладеть вновь киевским столом. Правда, там был его более старший брат Вячеслав, но, зная о мягком сердце последнего, Юрий надеялся, что тот уступит ему Киев. Чтобы как-то оправдать пре-ступление клятвы, данной Изяславу и брату, решил воспользоваться оплошностью киевских князей при разрушении его Городца, обвинив Изяслава в умышленном сожжении божницы Михаила. Одному было идти несподручно — все-таки Киев! Призвал с собой рязанских князей, но те поспешили уведомить об этом Изяслава, послав к нему нарочного, а с ответом самому Юрию Владимировичу тянули, как могли. Север-скому князю суздальский заранее о своих намерениях не сообщил и, уже находясь в походе у Глухова, поставил его перед свершившимся фактом. Хочешь, не хочешь, а встречай дорогого гостя.

— А я что говорила? — холодно, с долей отчужденности отреагиро-вала княгиня Мария на данное известие. — Как видишь, втянул… А ты мне что-то про клятвы речи молвил. Вот тебе и все клятвы! А еще по-помни мое слово: как бы кровавыми слезами плакать нам всем не при-шлось от сей дружбы. Вовлечет тебя в очередную смуту, а сам сбежит, как всегда… И будешь ты один за всех отдуваться…

— А что я могу? — честно признался себе и супруге Святослав. — Что ни говори, а сила за ним. Да и союзник мне он один верный… Другие изменяют, а он слово держит.

— Еще бы, — усмехнулась Мария, — другие волости отвоевывают, а он и так у тебя берет… под имя своих сыновей. Вон наш Курск уж сколько раз к нему отходил. То к Ивану, то к Глебу…

— Так то временно, — конфузился пуще прежнего князь.

— Смотри, чтобы совсем не отошел хоть Курск, хоть иной город… Если не самому Юрию, то через него Изяславу Киевскому…

— Не каркай, не кличь беду!

— Да я и не каркаю, сомнениями делюсь…

Святослав Ольгович понимал, что его княгиня во многом права. Ему и самому ой как не хотелось нарушать слова, данного Изяславу Мстиславичу. Да и Полоцке побывать мысль имел, чтобы собственными очами увидеть происходившее там — даже смоленскому князю просьбу о пропуске его с малой дружиной направил… Теперь же приходилось идти к Юрию. А как не пойти, если он уже на его земле и может в лю-бой момент отдать на поток и разграбления его города по Семи и ее притокам. Кроме того, половцы, вновь нанятые Юрием, уже чернигов-ские земли тревожили, небольшой городок Семин взяли и к самому Чернигову подошли. Чернигов взять не смогли, но все слободы вокруг него и посад пожгли. Тут уж хочешь, не хочешь, но идти надо. Впрочем, и идти не пришлось — Юрий Владимирович Суздальский, не зря же про-званный Долгоруким, уже стоял под Новгородом Северским, ждал, ко-гда встретят его с хлебом-солью. И, конечно же, дождался.

Князь суздальский, как известно, обожал пиры. По поводу и без повода, лишь бы поболее медов, вин заморских да снеди. Теперь же повод был, да еще какой: не только в гости к самому Святославу при-был, но и к зятю Олегу и к дочери Елене. Пировали три дня. Елена Юрьевна, уже обжившаяся в среде северских князей, отцу была рада. Еще бы не радоваться, когда родной батюшка пожаловал. Но, наслы-шавшись от него соленых шуточек по поводу долгожданных внуков, краснела и бледнела, стыдливо опуская очи. Под конец так вообще ста-ралась батюшке на глаза не попадаться. Святослав и княгиня Мария на колкие подшучивания Юрия над дочерью внимания не обращали, а Олег тихо злился, однако вида старался не подавать.

Окончив пиры, Юрий Владимирович вознамерился идти к Черни-гову в помощь половцам и сыну Андрею. Дошли до Сана, но, встретив идущих им навстречу из Киева Вячеслава Владимировича, Изяслава Давыдовича и Святослава Всеволодовича, спешивших на помощь осаж-денным черниговцам, решили в бой не ввязываться, а отступить. Вскоре же из-за сильных морозов и метелей, перебивших все пути-дороги ог-ромными сугробами, покинутые половцами, отошедшими к Дону, не только просто отступали, но уже и бежали. Бежали так, что бросали ко-ней, вязших по самое брюхо в сугробах.

В Рыльске же, где остановились на короткий отдых в детинце на горе Ивана Рыльского, Святослав Ольгович узнал, что союзные Юрию половцы, уходя от Чернигова, напали на Путивль и многие селения во-круг него пожгли, а народ, пленив, увели с собой. Досталось от полов-цев и другим волостям северского князя. «Что за напасть свалилась на мою голову, — печалился сам себе Святослав Ольгович, проклиная в душе князя Юрия и его союзников-половцев. — И сечи с врагом не имел, и враг ко мне не приходил, а княжество уже разрушено. А что будет, когда Изяслав Давыдович, обидевшись, на меня войной пойдет?! Да князь Изяслав Мстиславич… Страх и горе». Между тем суздальский князь, передохнув и малость пображничав, собрался домой.

— Не получился у нас поход, Святослав, — отдав распоряжение вое-водам своим готовиться в путь, заявил он обуреваемому сомнениями и печалями северскому князю, — надо в Суздаль возвращаться. Видно, не наш час…

— А мне как быть? — опешил Святослав, надеявшийся, что суздаль-ские дружины останутся в его княжестве, чтобы отразить нападение черниговского князя. — Мне-то как быть? — переспросил он. — Ты, сват, втянул меня в этот поход, поссорил не только с киевскими князьями, но и с черниговским… Своими половцами привел к неустройству всего Посемья… А теперь бежишь, бросая меня на произвол судьбы. Вот ты уйдешь, а следом придут оба Изяслава — и как мне быть?!.

Упреки северского князя были столь справедливы, что князь Юрий невольно смутился. А это с ним бывало довольно редко.

— Может, как-нибудь обойдется… Зима ведь… снега… А там вре-мя пройдет… настроение изменится…

— Да ничего не обойдется и не изменится, — злясь на собственное бессилие и безысходность, возразил Святослав. — Придут и порушат. А мне что опять в изгои?.. Да стар уж я. Второй раз не сдюжу!

— Ладно, князь, не горюй, — попробовал приободрить Святослава Ольговича Юрий Суздальский. — Оставлю я тебе сына Василька с рат-никами. Много не дам, но воев так с полсотни оставлю.

Сказал да с тем и отбыл, оставив Святослава Ольговича расхлебы-вать заваренную им кашу.

Разбив полки галицкого князя и его союзников, Изяслав Мстисла-вич, отпустив венгров, возвратился в Киев. И тут он узнал, что Свято-слав Ольгович после разорения земли Черниговской, остается ненака-занным и мира не просит. «Что ж, исправим упущения, — сказал он дяде и черниговскому князю, прибывшему к нему на совет. — Заставим Оль-говича себе бороду и усы кусать за глупость свою». И уже 22 января, когда стали реки и отыграли свои игры метели, повел рать на Новгород Северский. По пути пришли к нему со смолянами Роман Ростиславич и Святослав Всеволодович с дружиной. Как не было зятю и племяннику жаль северского князя, но боязнь Изяслава Мстиславича заставила вы-ступить против него. «Сам виноват, — искала оправдание их совесть, — не принял бы руку Юрию, сидел бы дома спокойно». Хотя в то же самое время прекрасно понимали, что северскому князю некуда было деться от удушливых объятий Юрия Долгорукого: попал Святослав, как кусок крицы,[118] между молотом и наковальней — успевай лишь поворачиваться то одним боком, то другим.

Когда 11 февраля к войску киевских князей, осаждавших Новгород Севрский пришли полки Изяслава Черниговского, то сообща стали го-товиться к штурму, разложив вокруг града костры и поставив шатры. В шатрах и у костров грелись по очереди: одни занимались приготовлени-ем к слому, вторые отогревались в тепле.

Стоя на одной из крепостных башен, Святослав Ольгович с болью в сердце наблюдал за тем, как осаждавшие, разбившись на полки, со-оружали пороки, из стволов деревьев, веток, всевозможного мусора, перекладывая это большими снежными комьями, строили горки. Вро-вень со стенами, а то и выше, чтобы с них метать на защитников стрелы и горшки с горящим в них маслом. «Плохи мои дела! — видя нешуточ-ные приготовления, мучился северский князь. — Вот начнут метать по-роками камни, не удержать града». Видимо, о том же самом думали и его воеводы, стоявшие поблизости, лица которых были хмуры и непро-ницаемы, а уста крепко сжаты и бессловесны.

Так оно и случилось. Стена была вскоре расшатана и разбита кам-нями во многих местах. Куда тут же были направлены пороки, доде-лавшие остальное дело — устроившие проломы. Святослав Ольгович ничего не мог противопоставить этому напору. Приходилось отступать в детинец. Острог, прикрывающий посад, и сам посад были тут же пол-ностью разрушены и подожжены. Только после этого полки осаждаю-щих отошли к своим обозам, чтобы 16 февраля приступить к система-тическому разорению личных вотчинных сел северского князя, к со-жжению принадлежащих ему дворов и гумен, к угону конских табунов и стад скота.

— Разорен, совсем разорен, — плакался княгине Святослав Ольго-вич. — Града не стало, стад не стало, кони уведены, гумна сожжены…

Павших защитников града, которых к счастью, было не очень мно-го, он не жалел — бабы еще нарожают. Не жалел он и овдовевших женок и осиротевших детишек — как-нибудь выживут. Некогда было печалить-ся и о ремесленниках с выгоревшего посада — со временем отстроятся. Жалел разграбленное имущество, которое уж точно было не воротить.

— Да Бог с ним, с имуществом, — совсем как деревенские бабы мах-нула руками княгиня. — Худобу, видите ли, ему жалко! Худобу еще на-живем. Хорошо, что пока сам цел. А потому — иди к Изяславу, проси мира.

— Так стыдно же, — сердился князь. — Да и не простит он… ведь это я первым клятву нарушил.

— Иди, — стояла на своем княгиня. — Повинную главу и меч не се-чет.

Бояре также открыто призывали Святослава Ольговича покаяться перед киевскими князьями и просить мира. «Долго нам в детинце не устоять, — говорили они. — Или с голоду все перемрем — вон нас сколько ртов тут стало, пожалуй, все слободки и посад сюда сбежались — или же в огне сгорим. Другого не дано». Сын Олег старался отмалчиваться — он отцу не указ, а невестка лишь плакала целыми днями. Понимала, что обрушившиеся на ее свекра несчастья — это последствия его дружбы с ее отцом. И хотя ее в этом никто не упрекал, но она инстинктивно иска-ла защиты у мужа — ее надежды и опоры.

Вскоре послы северского князя были посланы к Изяславу Мсти-славичу с просьбой о мире. Тот поначалу принимать их не желал, но потом, подостыв, понимая, что дело идет к весне, принял. Но потребо-вал, чтобы Святослав Ольгович возместил своему двоюродному брату Изяславу Черниговскому весь причиненный им и Юрием Суздальским ущерб или два града отдал — это как договорятся. Кроме того, должен был отойти от суздальского князя и с ним больше не общаться.

Делать было нечего, пришлось соглашаться и на том крест цело-вать. Это произошло 1 марта, а уже на следующий день союзные киев-ским князьям рати отошли от сожженного Новгорода Северского, его защитники, вздохнув, отправились на родные пепелища. Надо было как-то обустраиваться, готовиться к весне. Для живых ведь жизнь не окон-чилась, она лишь только усложнилась… И вот уж вперемежку с бабьи-ми слезами и причитаниями стали доноситься и иные звуки: стук топо-ров да визг пил. Жалея черный люд, пострадавший по вине князя, кня-гиня Мария Петриловна упросила мужа выделить погорельцам леса из своих угодий. И князь согласился. Оставив отстраивающийся Новгород на посадника, сам с малой дружиной и сыном Олегом отправился на полюдье за сбором дани. Отдавать Изяславу Давыдовичу два города было жалко — тот потом уж никогда их не возвратит — думал серебром да мехами откупиться. Но после многих «трудов» половцев и разорения, учиненного киевскими князьями, казна пополнялась скудно. Дай Бог, чтобы хватило на кормление дружины и княжеской семьи. «Придется откупаться городами, — одолевали невеселые мысли. — А все почему? А потому, что Юрия, как дурень за дубину, держусь. Тот заварил кашу, да и ушел… а я вот расхлебывай».

Возвратившись с полюдья, узнал, что сын Изяслава Мстиславича, Мстислав Изяславич с одной своей дружиной ходил на половцев к Са-маре и Угле, где одержал над ними знатную победу, освободив свой полон и приведя чужой. По данному случаю, а также по случаю победы над северским князем, в Киеве, как доносили соглядатаи, три дня пир горой шел. Вскоре же стало известно, что в Галиче умер Владимирко и княжий стол взял его сын Ярослав, прозванный в народе уже Осмомыс-лом за свой ум и здравость суждений. И первое, что сделал Ярослав, так это то, что заключил мир с киевским князем. Следовало думать, что Ярослав, будучи зятем Юрию Суздальскому, станет придерживаться линии поведения своего отца, ан, нет! По-своему решил. Но надолго ли?..

Новый 1153 год от Рождества Христова ознаменовался тем, что к Переяславлю приходили половцы, града не взяли, но много вреда при-чинили Посулью, в том числе и ковуям, находившимся под рукой пере-яславского князя. Потом стало известно об отправлении киевским кня-зем Изяславом посольства в Обезы ему за женой. Недаром ходили слу-хи, что у тамошнего царя Дмитрия на выданье дочь Росудан — черноокая красавица невиданной красы. Вот к ней и сватался пятидеся-типятилетний киевский князь.

Но главным известием стало то, что суздальский князь объявил во всеуслышанье об установлении в Залесской земле нового великого кня-жества, в которое наряду с землями Суздаля, Ростова и Белоозера во-шли еще и земли Рязанского и Муромского княжеств. Как удалось Юрию Владимировичу это, никто не знал, но рязанские и муромские князья ему присягнули на верность и крест в том целовали. Он же, же-лая, чтобы в его земле были такие же города, как и на Русской земле, заложил множество градов и нарек их Юрьев, Владимир, Переяславль, Кострома, Звенигород, Галич, Углич, Вышгород, Стародуб. И еще мно-го иных.

— Чудит Юрий, — делился с супругой Святослав своими размышле-ния по поводу происходящего в Залесской Руси. — За один год больше городов у себя понастроил, чем все остальные князья за прошедшие века.

Чем больше становилось лет северскому князю, тем он чаще и ча-ще искал совета не в княжеской думе, где большинство бояр не только были воинственны и готовы поддержать князя без долгих размышле-ний, а в семейном кругу, в беседах с собственной супругой. Пусть давно уже не молодой, располневшей лицом и телом, но все такой же бойкой на слова и мысли, все с такой же светлой головкой, как и ранее. Кроме того, бояр надо было собирать, сзывать, нарочных за ними посылать, а супруга всегда под рукой… стоит лишь слово шепнуть.

— Может, и чудит, — аккуратно поглаживая себя по округлости жи-вота, соглашалась Мария. Она опять была на сносях, ждала нового при-плода. — Но, может, и не чудит, а новое великое княжество строит. О том одному Богу лишь известно… Но в любом случае это куда лучше его походов и их последствий. Особенно для нас… — невзначай затро-нула она болезненную для Святослава тему. И тут же, поняв, что бряк-нула лишнее, извинилась: — Ты уж прости, не хотела обидеть. Все наш бабий язык…

— Да ладно, чего уж там, — был благодушен князь.

Если для киевского Изяслава и суздальского Юрия новый год был ознаменован важными государственными событиями, то для северского князя этот год был знаменателен тем, что он помирился с Изяславом Давыдовичем, своим двоюродным братом, съехавшись у Хобра. Со Святославом Ольговичем был только сын его Олег, а с черниговским князем были его племянники Владимировичи, а еще Святослав Всево-лодович с братом Ярославом. Так уж случилось, что последнее время родные племянники, особенно Святослав Всеволодович, стали отда-ляться от своего стрыя, словно чувствуя опасность, витавшую вокруг него. Это немного раздражало Северского князя, но он решил, что «бог им судья» и на подчинении себе не настаивал. Не маленькие — пусть сами решают, с кем быть и как быть…

«Долго ли продержится этот мир? — разъезжаясь от Хобра, воз-можно, думали князья-родственники. По крайней мере, Святослав Оль-гович такую думу держал. — Ведь мир между киевскими князьями и Ярославом Галицким уже нарушен». И действительно, галицкие бояре уговорили своего молодого князя, ровесника Олега, установленный им мир с киевскими князьями нарушить. Причиной тому стали два города, взятых покойным Владимирком у киевского князя, которые Изяслав Мстиславич, прислав своего боярина Петра Бориславича, просил воз-вратить. В Киеве, Чернигове, Владимире Волынском, в Бужске и других городах, где княжили родственники Изяслава Мстиславича или его со-юзники спешно готовились к новому походу в Галицкую землю и к рати с Ярославом Осмомыслом.

Примирившись, Изяслав Давыдович Черниговский, предлагал и Святославу Ольговичу принять участие в этом походе: «С киевскими князьями крепче помиришься». — «Я с ними и так уже мирен, — ответил на то Святослав. — В поход же не пойду. Во-первых, мне с галицким князем нечего делить. Во-вторых, он доводится свояком моему Олегу. Если забыл, то напомню, что они оба женаты на дочерях Юрия Влади-мировича». — «Как знаешь, — не стал больше приставать с уговорами черниговский князь — только, смотри, не прогадай… А я иду». — «Что ж, вольному воля, а спасенному рай», — молвил Святослав, и разговор на том оборвался.

Вторым важным событием в жизни северского князя стало рожде-ние третьего сына. Княгиня Мария не обманула, когда при рождении Игоря пообещала родить еще одного сына. И вот, не минуло и трех лет, как она вновь родила сына, названного Всеволодом в честь старшего брата князя Святослава. Малыш родился крупненьким, голосистым, «настоящим богатырем русским» по определению бабки-повитухи Ев-дохи. Она же и сообщила Святославу, что после тяжелых родов княгиня уже не сможет стать непраздной и новый плод понести: «Бабья жила у нее надорвалась». Но это уже не страшило: наследников у северского князя теперь было достаточно. Даже если с одним из них, не дай Гос-подь, что-то случится, то другие поддержат род, не дадут ему угаснуть. Что и беспокоило, так это здоровье княгини. Но та, к радости князя, вскоре стараниями Евдохи и других местных травниц, шептавших заго-воры и поивших разными отварами, пошла на поправку. И если сын Игорь при крещении получил имя Георгия или Юрия, то новорожден-ный Всеволод был окрещен в честь святого Дмитрия Солунского. При-мечательно было то, что почти в то же самое время у Юрия Суздольско-го родился сын, также названый во князьях Всеволодом, а при креще-нии Дмитрием. Случилось же это событие у суздальского князя и его второй супруги, княгини Елены, дочери византийского императора Ио-анна Комнина, во время охоты на берегу реки Яхромы, где вскоре ими в честь ознаменования такого важного происшествия был заложен град Дмитров, нареченный так во имя княжича.

«Мы в честь сыновей градов закладывать не станем, — отреагиро-вал на такую новость северский князь, — не в нашем обычае. Вырастут — тогда пусть сами закладывают, если сочтут нужным… хоть Дмитров, хоть Юрьев, хоть Ольжич».

ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ СМЕНЯЮТСЯ, А МЕЖДОУСОБЬЯ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Пока северская княжеская чета тихо радовалась рождению сына Всеволода и пыталась хоть как-то сгладить урон, понесенный их княже-ством в результате поражения на реке Руте, жизнь на месте не стояла. Мстислав Изяславич, проявивший свою храбрость в войне с Ярославом Галицким, доставил отцу новую супругу из Обез и после свадебных пиршеств отбыл в Переяславль. Ростислав Рязанский, подражая суз-дальскому князю, построил на Оке град Ростиславль и тоже закатил по данному поводу пир горой. Зять Святослава Ольговича, Роман Рости-славич отправился в Новгород на княжение, сменив там сына киевского князя Ярослава Изяславича. Во Владимире Волынском неожиданно умер Святополк Мстиславич, родной брат и верный союзник Изяслава Киевского, и Ярославу Изяславичу, только что пришедшему к отцу из Новгорода, пришлось в скором порядке идти на Волынь, брать под себя владимирский стол. Понастроив десятки новых городов, но, не будучи удовлетворенным этим, соскучившись по походам и ратям, зашевелился в Суздальской земле Юрий Владимирович. Стал тайно призывать к себе половцев, чтобы идти походом на Переяславль. Прибыли от него гонцы и к Святославу Ольговичу, но тот заявил, что уже сыт по горло про-шлым походом, раны от которого до сей поры все не может зализать. Юрий отстал, но просил пропустить через его земли сына Глеба, на-правляемого к половцам для набора нового войска и согласования с Ае-повичами времени похода. «Князя Глеба пропущу, чего не пропустить, — согласился Святослав. — Мы с ним не чужие. Как-никак, а в одном граде, Курске, княжения свои начинали». Глеб Юрьевич побывал в По-ловецком поле, уладился с ханами о походе, когда на реках льды станут, и тут же отправился назад в Суздаль на похороны своей супруги.

Когда же белые мухи густо-густо закружили над озябшей землей, а морозцы стали сковывать тонким льдом лужицы, в Новгород Северский пришла самая главная новость этого года — 13 ноября, на 58 году жизни, после восьмилетнего владения великим киевским столом скончался Изяслав Мстиславич, главный враг и обидчик северского князя.

— Случилось! — не скрывая радости, не вошел, а вбежал в светелку княгини Святослав, как только стало ему известно о смерти Изяслава Мстиславича.

— Что случилось? — не поняла Мария. — Говори толком, а не загад-ками.

— Так враг-то мой, Изяслав, помер…

— Все мы под Богом ходим, все смертны, — охладила пыл супруга княгиня, откладывая в сторонку пяльцы с вышивкой — ее любимым за-нятием в последнее время. — Ныне он, а завтра…

— Типун тебе на язык, — отмахнулся Святослав, которому еще в прошлом году перевалило за шесть десятков лет. — Как ты не поймешь, ведь не стало нашего главного врага и гонителя. Теперь можно жить спокойно…

— Это вряд ли, князь мой любимый, — засомневалась Мария. — Опять быть смуте из-за киевского престола. Смотри, князь, ты в нее на старости лет, не ввяжись, — совсем по-матерински предостерегла она. — Нам и тут, на Северской земле, живется неплохо, когда мирно вокруг.

— Стола киевского искать не стану, — заверил князь. — Ни к чему он мне, но за грызней вокруг великого престола понаблюдаю с интересом. Интересно знать, кто заявит на него свои права?

— А что тут знать, — усмехнулась княгиня. — Это легко угадать. Во-первых, смоленский князь, наш сват Ростислав Мстиславич; во-вторых, твой друг и опять же сват Юрий Владимирович; а в-третьих, твой двою-родный брат Изяслав Давыдович Черниговский.

— А этот-то с какого боку? — не скрыл удивления Святослав Ольго-вич, услышав имя черниговского князя. — Ладно, с первыми все понятно — по праву отцов претендуют. Но Изяслав… ведь его отец никогда на киевском столе не бывал! Что-то ты, мать, загнула… сама себя пере-мудрила.

— Ты можешь смеяться, но поверь моему слову, что Изяслав Давы-дович станет стола киевского искать.

Не прошло после этого разговора и двух дней, как в Новгород Се-верский пришли вести о том, что Изяслав Давыдович действительно пытался въехать в Киев, да не был пущен туда боярами, заподозривши-ми его в покушении на престол.

— Ну, что, князь, — улыбаясь со снисхождением взрослого человека перед ребенком, сказала княгиня, когда сведала о данной новости, — бы-ла права я или нет, когда говорила тебе, что черниговский князь поищет счастья в Киеве.? Ведь поискал же…

— Все, сдаюсь, — шутливо поднял князь вверх руки. — Твоя взяла. Только ответь, как ты обо всем этом промыслила, словно бабка-ворожея на воду глядела. Уж не колдунья ли ты у меня? Не чародейка ли? Очи-то до сей поры зеленым пламенем полыхают!

— Может и колдунья, и чародейка, — тихонько засмеялась Мария Петриловна. — Вон, какого себе князя отхватила! Явно без чародейства тут не обошлось. Впрочем, бабка моя Светозара, по материнской линии, — уточнила она, — говорила, что была она из роду волхвов новгород-ских… А правда то или же сказки — не ведаю.

Пока северские князь с княгиней вели шутливые разговоры, в Кие-ве по зову престарелого Вячеслава Владимировича при поддержке Свя-тослава Всеволодовича на престол сел Ростислав Мстиславич Смолен-ский. Первым делом новый киевский князь возблагодарил своего дядю, назвав его отцом, а себя — в его воле сыном. Затем Ростислав не забыл и о сестриче Святославе Всеволодовиче, дав тому в уделы города Туров и Пинск.

«Молодец племянник, — без зависти и злобы одобрил действия сво-его племянника Святослав Ольгович, — далеко пойдет. Что ни говори, а хватку своего папаши и моего брата Всеволода имеет. Смотришь, еще сам киевским князем будет…»

Карусель событий между тем все набирала и набирала обороты. Не успел Ростислав Мстиславич укрепиться на киевском столе и отпразд-новать свое восшествие с киевским боярством, митрополитом и свя-щенниками первой руки, как из Переяславля от Мстислава Изяславича пришла просьба об оказании ему помощи в отпоре половцам, совер-шившим очередной набег. А из Ростова доносились смутные слухи, что половцев навел князь Глеб Юрьевич по указанию… черниговского кня-зя. «Дать отпор половцам и наказать Глеба Юрьевича — распорядился Ростислав, направляя сына своего Святослава с крепкой дружиной к Переяславлю, а сам со Святославом Всеволодовичем тронулся к Черни-гову. Половцев под Переяславлем разбили и прогнали за Сулу. До Чер-нигова же дойти не довелось: из Киева примчался гонец и сообщил о смерти Вячеслава Владимировича. Пришлось возвращаться, чтобы с почестями погрести великого князя.

Когда тело Вячеслава Владимировича было погребено в церкви святой Софии, рядом с гробом его отца, а его переписанное имущество было роздано киевлянам на поминки и в церкви, было решено собрать вече. Следовало принять решение идти ли на Изяслава Черниговского или нет. Мнение бояр и веча разделилось Одни говорили, что с Изясла-вом Давыдовичем стоит заключить мир, так как он всегда поддерживал киевских князей в борьбе с Юрием Суздальским. Но большинство было за войну с Изяславом Черниговским, обвиняя его в попытке захвата ки-евского стола и в связи с Глебом Юрьевичем.

Приняв сторону большинства, Ростислав Мстиславич, поддержи-ваемый сестричем Святославом Всеволодовичем, племянником Мсти-славом Изяславичем и собственным сыном Святославом Ростислави-чем, продолжил начатый поход против черниговского князя. Однако и тот не дремал. Сославшись с Глебом Юрьевичем, заручился не только его поддержкой, но и поддержкой многих половецких ханов, уже наня-тых Глебом для отца.

Через несколько дней противники сошлись у Белой Веси и стали прощупывать друг друга, перестреливаясь из луков через реку. Рости-слав Мстиславич не обладал воинскими талантами своего старшего бра-та Изяслава, в битвах участвовал мало. Вот его и смутило большое чис-ло половцев на стороне Изяслава Черниговского. Не посоветовавшись с Мстиславом Изяславичем и Святославом Всеволодовичем, он решил не доводить дело до большой сечи и уступить Изяславу Давыдовичу Киев, а Глебу Юрьевичу — Переяславль.

Что и говорить, черниговский князь был обрадован таким решени-ем. Ведь почти без труда он становился великим князем. Святослав Все-володович, находившийся в хороших отношениях с Изяславом Давыдо-вичем, если не обрадовался такому обороту дела, то и не огорчился. Принял все как должное. А вот Мстислав Изяславич обиделся и, уходя во Владимир Волынский со всем своим войском, не преминул заметить дяде: «Да не будешь ни ты в Киеве, ни я в Переяславле владеть».

Все это северский князь узнал через несколько дней после самих событий. Узнав, подумал: «Началось! Права была княгиня, когда пред-сказала эту замятню. Не иначе, как ведунья… Теперь ухо держать надо востро, действовать неспешно. Вряд ли Изяслав Давыдович усидит на престоле, когда еще сын Мономахов, Юрий Суздальский жив. Его больше ничто не удерживает от похода на Киев. А то, что Киева он жа-ждет, то и без моей всезнающей княгини известно. Вон сколько войн уже было». И когда к нему прибыли послы от Изяслава Давыдовича с приглашением прибыть в Киев, то он, поблагодарив послов и самого Изяслава за оказанную честь, от поездки в стольный град отказался. Изяславу же отписал, чтобы тот с честью уступил киевский престол Юрию Владимировичу и держался своего Чернигова. Но тот, находясь в пылу тщеславия, совету не внял, посольства в Суздаль не послал, а упи-вался своим видимым лишь ему могуществом. Величие же Изяслава на поверку было дутым, так как половцы, не получив полона, стали Пере-яславскую землю разорять. Даже возле самого Переяславля не только села пожгли, но и церкви: Ляцкую божницу и храм Бориса и Глеба.

«Вот она, расплата за гордыню, — беспристрастно констатировал северский князь эти неутешительные для его двоюродного брата извес-тия. — Но то ли еще будет… Ведь Юрий уже выступил из Суздаля». Действительно, суздальские полки уже шагали по смоленской земле. Сначала, чтобы наказать Ростислава за киевский стол, а потом, когда стало известно, что сам Ростислав уже изгнан с престола, то уже совме-стно со смолянами на Киев. Примирение Ростислава с Юрием стоило смоленскому князю новгородского стола, где княжил Роман, его сын. Теперь новгородцы в князья себе просили сына у Юрия, и тот дал им Мстислава. Узнав, что зять лишен новгородского княжения, а его ста-рый союзник Юрий Владимирович все набирает и набирает силу, Свя-тослав Ольгович решил, что пора определяться с выбором. Однако, ду-мая не только о себе, но и о племяннике, он сослался с ним и уговорил идти на союз с Юрием.

«А простит ли? — сомневался Святослав Всеволодович, находясь с дружиной в Стародубе. — Ведь я супротив него выступал».

«Да когда то было, — приободрял племянника северский князь. — Уже все давно забылось. А кроме того, покаянную главу и меч не се-чет».

Встреча северского и суздальского князей состоялась у Синего моста, что на пути к Киеву. Отметили это событие, как и положено, пи-ром. А у Стародуба их уже встречал Святослав Всеволодович, прощен-ный Юрием по просьбе своего старого союзника и свата». Опять пиро-вали. Потом пошли к Чернигову. Черниговцы сопротивляться не стали и отдались Юрию, который тут же объявил им, что ставит над ними кня-зем Святослава Ольговича. Это важное событие также требовалось от-метить пиром. Пиршество возложили на черниговских бояр и купечест-во. Если со всех брали в меру, то двор тысяцкого Азария Чудина был опустошен полностью. И не потому, что Азарий был при князе своем в Киеве, и его владение оставалось без присмотра, а потому, что север-ский князь припомнил ему обиду пятилетней давности, когда тот искал его головы и живота. Вот и пустил на поток и разграбление весь его двор. Впрочем, не только пирами в Чернигове был занят Святослав Ольгович. Он еще раз написал своему двоюродному брату, чтобы тот оставил гордыню свою и поклонился Юрию, пока еще не поздно. Но Изяслав Давыдович опять презрел добрый совет и Киева не оставил. И только тогда, когда полки Юрия Владимировича были уже у Муровий-ска, почти под Киевом, когда уж сам суздальский князь направил ему послание с увещеванием, он сдался и покинул Киев, понимая, что пре-стола ему не удержать, так как все киевские бояре были против него. Если кто и был за него, так это митрополит Клим, остававшийся на ки-евской митрополии со времен последнего княжения Изяслава Мстисла-вича. Сила митрополита, конечно, была высока, но все же не такой, что-бы заставить киевлян возлюбить внука Святослава Ярославича против их воли. Ведь с времен Мономаха киевляне всегда тянулись к потомкам Всеволода Ярославича намного больше, чем к потомкам Святослава Ярославича.

Заняв киевский престол, Юрий Владимирович первым делом оде-лил своих сыновей землями, дав Андрею, как старшему, Вышгород, Борису — Туров и Пинск, отобранные им у Святослава Всеволодовича, Глебу — в очередной раз Переяславль, а Васильку — Поросье. Вторым делом стало удаление им митрополита Клима вновь во Владимир Во-лынский и возведение на митрополию Константина. Киевляне, не воз-любившие Константина, было взроптали, но открыто выступить побоя-лись: за Юрием была сила великая. И Суздаль, и Переяславль, и Новго-род, и Севера, и Чернигов, и Галич. Только Полоцкое княжество держа-лось стороной, да еще Смоленск и Волынь, находившиеся в руках Мстиславичей и Изяславичей. Впрочем, Юрий хоть и простил племян-ников своих и их детей, но житья спокойного им не давал: то из одного города изгонит, то из другого. Больше всех почему-то доставалось старшему сыну покойного Изяслава Мстиславича, Мстиславу, князю храброму и смелому.

Святослав Ольгович, возвратясь с племянником из Чернигова в Новгород, старался со всеми жить в мире, тихо радуясь тому, что кня-жество потихоньку крепнет, обрастает людьми и новыми весями, что дети растут. Радовало и то, что степные разбойники половцы его земли обходили стороной, совершая свои набеги то на Переяславль, то на По-росье. Возможно, считали, что после их прежних набегов на Попселье и Посемье, там брать было уже нечего. Если что и беспокоило северского князя, так это необходимость думать об выделении самостоятельного удела сыну Олегу. Молодому князю уже шел двадцать третий год и, несмотря на то, что детей ему и Елене Юрьевне Бог все не давал и не давал, отдельный удел ему уже требовался. Ведь был же собственный удел у племянника Святослава, а Олег чем его хуже… Поэтому, когда от черниговского князя вновь пришло послание с просьбой о совмест-ном выступлении против Юрия, увязшего в спорах с племянниками, то Святослав ответил ему следующее: «Мы столько лет с великим нашим трудом и вредом для себя искали покоя, но не имели. Ныне же, получив, наконец, долгожданный покой, должны сами вместе со всеми нашими подданными благодарить Бога за это. Так почему ты, желая начать вой-ну, хочешь не только сам лишиться этого покоя, но и обречь меня на это лишение. Я же не желаю разорения вотчин наших. Мы оба должны пре-достерегать и отвращать всякую опасность, а не кликать беду на себя».

По-видимому, какие-то слухи о происках черниговского князя до Юрия доходили, так как он, замирившись через посредничество Рости-слава Смоленского с племянниками, вдруг собранные им полки повел на Чернигов. Изяслав Давыдович всполошился и попросил Святослава Ольговича выступить посредником в переговорах о мире. «Лучше худой мир, чем крепкая война», — решил северский князь и согласился быть послом при переговорах. Взяв сына Олега и невестку — им было не только полезно встретиться с тестем и отцом, но и повидаться с галиц-ким князем, — отправился в Лутаву, где сговорено было о встрече и съезде. Прибыл туда и Изяслав Давыдович, сильно опасавшийся за себя и княжество. Но Юрий Владимирович на этот раз был на редкость доб-родушен, незлопамятен и незлоблив, и переговоры прошли успешно. Вид зятя и здравой дочери имели благостное воздействие на суздаль-ского князя, смягчили его суровую душу. Урядившись о городах и уде-лах, мирно разъехались по домам.

Вскоре северскому князю стало известно о свадьбах сыновей Юрия: Мстислава в Новгороде на дочери посадника Петра Михайлови-ча и Глеба вторично, на дочери Изяслава Давыдовича Черниговского Манефе. Видно, этому сговору немало способствовали мирные перего-воры на Лутаве, ведь ранее речи о свадьбе не заходили.

В Новгород Святослав Ольгович не поехал, отбоярившись подар-ками для молодых, а в Переяславль, где проходила свадьба Глеба, буду-чи зван обеими сторонами, прибыл. Причем с супругой, сыном Олегом и невесткой Еленой. Самому радости от свадебного веселья было мало — жизнь шла к закату, а вот детям, только-только начинавшим жить, удо-вольствие великое. Опять же общение со сверстниками — в жизни вся-кое может пригодиться. Даже мимолетная встреча, и та способна иногда судьбу вспять развернуть, так что знакомства свадебные лишними в копилке жизни не будут. Гостей на свадьбе было много, однако ни Свя-тослав Ольгович, ни его супруга племянника черниговского князя Вла-димира Владимировича там не заметили. Спросили Изяслава Давыдо-вича. «Скорбным сказывается», — небрежно отмахнулся тот. Скорбным, так скорбным… дело-то житейское: ныне жив и здоров, а завтра, смот-ришь, уже болен или, вообще, Богу душу отдал… Не было на свадебном пиру и Мстислава Изяславича, бывшего князя переяславского. Отсутст-вовал и смоленский князь Ростислав с детьми. «Не может быть, чтобы и эти все разом вдруг хворыми оказались, — сопоставив некоторые сведе-ния и наблюдения, решил северский князь. — Не иначе, как быть новой замятне… вскорости». Поделился мыслями с княгиней. Та в ответ шеп-нула с легкой иронией: «Давно пора. Сама удивляюсь, что так долго мир стоит… не в характере наших князей».

Не успели домой со свадьбы возвратиться, как услышали, что пле-мянник черниговского князя Святослав Владимирович уже сошелся со смоленским и бежал от Изяслава, самовольно захватив у стрыя своего города по Десне, а также Счиж, Всеволодск и Стародуб. Тут и вести из Волынской земли приспели. Там Мстислав Изяславич, недовольный своим уделом в Луцке, внезапно напал на Владимир Волынский, изгнав оттуда своего родного дядю Владимира Мстиславича. Мало того, он не только изгнал дядю, но и взял заложниками его мать Любаву Дмитри-евну и жену-венгерку, а также нескольких знатных бояр вместе со всем их скарбом. Владимиру Мстиславичу ничего не оставалось делать, как бежать в Венгрию за помощью к королю Гейзе.

«Кажется, началось, — единодушно решили князь и княгиня север-ские, — теперь только держись».

— Ты кого собираешься поддерживать? — устремила взор своих ру-салочьих глаз Мария, отчетливо понимая, что ни Юрий Долгорукий, ни Изяслав Черниговский, ни Ростислав Смоленский супруга ее в покое не оставят. Со всеми у него родственные отношения. Каждый станет ма-нить на свою сторону.

— Хотелось бы, княгинюшка, — приобнял супругу Святослав Ольго-вич, — остаться в стороне от всех этих склок и междоусобий. Толку-то от них никакого, одно лишь оскудение земли Русской, да разорение княжеств…

— А все же? — прищурила та хитро очи.

— Если же остаться в стороне не удастся, то буду держать руку Юрия Владимировича. Видно, мне на роду написано по гроб жизни его или же моей быть с ним заедино. А там, что Бог даст.

Северские владетели еще беседу меж собой вели, когда пришел ог-нищанин и доложил, что прибыли послы от князя киевского: «На снем зовут».

Оказалось, что к Каневу пришли вновь половцы и звали Юрия Владимировича на съезд к ним, чтобы мирный договор учинить. Киев-ский же князь в свою очередь приглашал на этот съезд Святослава Оль-говича и Изяслава Давыдовича Черниговского как своих наипервейших союзников и родственников.

— Уж лучше мир рядить, чем кровавый пир учинять, — сказал Свя-тослав княгине и стал собираться со старшей дружиной в Киев.

— Олега берешь? — спросила та, зная желание супруга как можно больше вовлекать сына во всевозможные княжеские дела, в том числе и в мирные переговоры с половцами, опасными и беспокойными соседя-ми.

— Нет. Пусть остается в граде, — последовал ответ князя, — что-то неспокойно вокруг… Пусть присмотрит… вместе с тобой, конечно.

— И то верно…

Съехались с половцами у Заруба. Половецких ханов было немного, в основном те, что кочевали у Днепра и Дона. Лукоморские и Черно-морские не пришли. Поэтому урядились быстро и поспешили назад.

Юрий Владимирович, которому стукнуло уже шестьдесят пять лет, был рад быстрому разрешению дела, всю дорогу шутил, рассказывал скабрезные истории о своих любовных похождениях. Сам же смеялся громче и больше всех над ними или же кхекал с хохотком, разглаживая перстами пышные, хотя и вислые усы. Если судить по тем рассказам, которые поведал Юрий, то получалось, что во всем Суздальском княже-стве, да и Киевском тоже, не было ни одной боярской жены или же до-чери-невесты, с которыми бы князь не разделил своего ложа. Северский князь и сам в молодые годы был неплохой ходок по бабьей части, тоже старался ни одного сарафана мимо себя не пропустить, но свату своему он явно и в подметки не годился. Наблюдая за киевским князем, Свято-слав Ольгович отметил, что тот еще больше потолстел и погрузнел, что его лицо от бесконечных пиров и вливания хмельных напитков стало одутловатым и красным, словно тельце рака после крутого кипятка.

Изяслав Давыдович скабрезными бывальщинами не потчевал, все старался уговорить Святослава на совместный поход против его пле-мянника Святослава Владимировича, а заодно и против смоленского князя, принявшего сторону Владимира или же даже подбившего юного княжича на это безрассудство. «Справедливость того требует», — на-стаивал Изяслав, воздействуя на больные струнки северского князя, не-мало пострадавшего от той же несправедливости. «Видишь, — кивал Святослав Ольгович на малое количество воев, имевшихся за его спи-ной, — со мной и дружины-то нет. Какую помощь я могу тут оказать? Разве что советом да словом о мире… Но тебе, князь и брат, ведь этого мало»? Ой, как не хотелось северскому князю вмешиваться в чужие дела, тем более распри. Наученный горьким опытом, он, как никто иной, понимал, что пользы от этого будет немного, зато вреда может стать преобильно. Однако черниговский князь не отставал, пришлось соглашаться, но только в качестве посредника при мирных переговорах. «Вот и хорошо», — обрадовался Изяслав.

Отметив мирный договор с половцами знатным пиром в Киеве, от-правились с Изяславом Давыдовичем к Ростиславу Смоленскому, чтобы усовестить княжича Владимира. Смоленский князь, видя, что к нему едут из Киева от Юрия Владимировича, которого он боялся как огня, был рад мирным переговорам и отпустил Владимира от себя с легким сердцем. Княжич просил прощения за свою дерзость, и был тут же про-щен Изяславом.

«Вот и славненько», — одобрил Святослав Ольгович мир в среде черниговских князей и поспешил домой. Уже находясь в Новгороде Северском, он услышал, что Юрий Владимирович, взяв с собой сыно-вей, а также зятя Ярослава Галицкого и племянника Владимира Андрее-вича, сына покойного Андрея Владимировича Переяславского, назы-ваемого Добрым, пошел войной на Мстислава Изяславича, своего двоюродного внука или же внучатого племянника. В этот поход, как рассказывали верные люди, напрашивался и Изяслав Давыдович Черни-говский, вознамерившийся поживиться за чужой счет, но галицкий князь уговорил Юрия не брать черниговских с собой, заверив, что он и один справится с Мстиславом. Так зачем же славу и честь делить с кем-то еще. И киевский князь, поддавшись на уговоры зятя, опрометчиво отказал Изяславу Давыдовичу в его просьбе. Такой ответ черниговский властелин воспринял как личное оскорбление и затаил злобу не только против Ярослава Галицкого, но и Юрия Владимировича, напрочь забыв, что его родная дочь Манефа ныне за сыном киевского князя.

Однако дела у Юрия Владимировича Долгорукого на этот раз по-шли не так, как было желательно это князю. Мстислав Изяславич не только не испугался киевской и галицкой ратей, но и сам не раз, выходя из града Владимира с дружиной, нападал, захватив обоз галичан. Когда же Юрий повернул полки восвояси, то Мстислав, следуя за ним по пя-там, нападал на задние отряды и, не дожидаясь ответных ударов, тут же скрывался. При этом все грады и веси вплоть до самого Дорогобужа разрушил и пожег. Так что этот поход киевскому князю не то что славы и чести, но и малой удачи не принес. Чтобы хоть как-то возместить по-тери князю Владимиру Андреевичу, более всех пострадавшему от этого неудачного похода, киевский князь отдал ему Дорогобуж и Пересопни-цу, а также малые грады по Горони. Он же приказал и доставить из Суз-даля в Галич к зятю Ярославу в железах галицкого изгоя Ивана Рости-славича Берладника, ранее подвизавшегося на службу к смоленскому князю, но попавшему в плен к Юрию. Но когда Берладника везли из Суздаля, то Изяслав Давыдович Черниговский, прослышав про то, ре-шил его освободить. Что в тот миг руководило черниговским князем, трудно сказать, но уж точно не человеколюбие. Возможно, Изяслав, поднаторевший в кознях и коварствах, решил иметь под рукой сей вес-кий довод в будущих спорах с галицким князем. Возможно, он просто хотел этим досадить Ярославу Осмомыслу и его покровителю Юрию Владимировичу Киевскому. Однако было сделано то, что сделано. От-чаянные черниговские дружинники, действуя как лесные тати, подка-раулили суздальских воев, сопровождавших пленника, и, напав, освобо-дили. Сколько при этом полегло суздальцев, никто не считал, но Иван Ростиславич был явно рад такому повороту событий, ибо в Галиче его ждала верная смерть. Ярославу Осмомыслу конкурент на княжеский стол был явно не нужен.

Святослав Ольгович таких действий черниговского князя не одоб-рял — они вели к новым междоусобиям. Но и Ивана Берладника ему лю-бить было не за что; ведь он не забыл, как тот в тяжелое для северского князя время напал на него и ограбил. И хотя с годами все чаще и чаще приходят на память строки из Библии «возлюби ближнего своего», лю-бить таких, как Берладник, что-то не хотелось. Не одобрил он и тайное приглашение Изяслава Давыдовича на союз против Юрия, в который, как сообщал Изяслав, уже вступили Ростислав Смоленский и Мстислав Изяславич Волынский. И хотя черниговский князь обещал ему Черни-гов, в случае, если сам станет в Киеве великим князем, Святослав ответ-ствовал твердо, что он без вины мир с Юрием нарушать не может. Про себя же думал: «Какой же непостоянный брат у меня: вчера был готов с Юрием идти против Мстислава, а ныне уже с Мстиславом строит козни против Юрия. Коварный и опасный! Предаст — глазом не моргнет!»

Кроме всего прочего, стало известно, что в Киеве умер новгород-ский епископ Нефонт, который одним из первых ратовал перед Юрием об изгнании с митрополии Клима Смолятича и возведении Константина. Епископ Нефонт был старым недоброжелателем Святослава Ольговича. Не забыли северский князь и его княгиня Мария, как Нефонт не разре-шил им венчаться в соборе Софии Новгородской, но весть сию приняли с прискорбием, ибо вспомнились им молодые, полные надежд и устрем-лений годы, вспомнилась их любовь друг к другу, сметшая все преграды и препоны.

НА ЧЕРНИГОВСКОМ СТОЛЕ

Весна красная была в той поре, когда земля парит, деревья покры-ваются листвой, когда птицы, радуясь возвращению в родные края, не-умолчны от зари и до зари, а смерды-оратаи от темна и до темна заняты обработкой полей. Хлебушко-то все хотят жевать! А еще бы с коровьим маслицем или же с медком…

Радуясь теплу и свету, челядинцы пораскрывали все двери и окон-ча в княжеском терему, проветривая клети от зимнего застоявшегося воздуха, от затхлости и плесени, успевшей прикорнуть в укромных уг-лах. Княжеская семья тем временем перекочевала на сени, а то и просто во двор, на зелень травы-муравы, как княжичи Игорь и Всеволод, заня-тые какими-то играми. Игорю уже шесть лет, а Всеволоду только три с половиной. Но он ни в чем не хочет уступать старшему, бегая этаким пухленьким и немного косолапым медвежонком по двору. За обоими, не вмешиваясь в их забаву, но тем паче очень зорко, присматривают дядь-ки-пестуны. Княгини Мария и Елена, греясь на солнышке за перенос-ным поставцом, о чем-то тихо беседуют. Возле них смирненько так примостились на лавке княжны Ольга и Мария. Ольге четырнадцать лет, уже невеста. Поэтому она занята рукодельем: что-то вышивает цветными нитями по тонкому белому полотну. Возможно, рушник для родителей своего суженого. Краешком ушка она слышала, что сватается к ней отцов внучатый племянник, Юрий Владимирович Рязанский, но батюшка с матушкой что-то медлят со свадьбой. Марии с осени пошел восьмой годок. Она хоть и взрослая девица, но ей так хочется усесться матушке на колени да послушать хотя бы в полушка, о чем же говорят взрослые. Ведь так интересно! И она кошкой трется у материнских ног. «Ах, проказница! — смеется княгиня Мария и сажает младшенькую к себе на колени. — Шла бы с братцами поиграла. Смотри, как весело они гоняются друг за дружкой». Но Мария младшая от матери уходить не спешит, лишь крепче обнимает ее за шею да лезет с поцелуями. Ничего не поделаешь, весна! Взгляд княгини, брошенный на сыновей, немного омрачает ее чело: совсем скоро Игоря уведут на мужскую половину, чтобы начать его обучение воинскому, а значит, княжескому делу. И тогда встречи с нем станут реже и сдержанней. Болит материнское сердце и за Оленьку: пора уж определиться и с ее суженым…

Отдельно от своих княгинь сидят Святослав и Олег. На специаль-ном поставце, раскрашенном в черные и белые клеточки, перед ними маленькие деревянные фигурки диковинных зверей двух цветов — шах-маты. Отец и сын морщат лбы, думают сосредоточенно и долго, прежде чем аккуратно передвинуть одну из фигурок на другое место. Шахматы суеты и необдуманности не любят.

— Пусть уж этими сражениями забавляются, — обратив внимание на игру мужа и пасынка, кивает главой в их сторону старая княгиня, — не-жели будут настоящую сечу искать.

Невестка Елена, соглашаясь, кивает головкой:

— Пусть…

— Дети, настоящие дети, — тут же доверительно и с душевной теп-лотой шепчет Мария Петриловна невестке, заметив, как вдруг отец с сыном о чем-то горячо заспорили. — Большие, но дети. Верно?

— Верно, — засмущалась Елена Юрьевна.

Идиллию теплого солнечного весеннего денька разрушили запы-ленные и уставшие всадники, прискакавшие на княжеский двор в со-провождении караульных мечников.

— Что еще такое? — неохотно оторвался от шахматной игры север-ский князь.

— В Киеве умер Юрий Владимирович, — последовал ответ.

— Когда? — уже более мягче спросил Святослав, понимая, что смерть Юрия — это новые смуты и междоусобия из-за киевского престо-ла.

— Да мая пятнадцатого дня…

— И как же?

— После большого пира у Петрила в Осмольниках пять дней живо-том маялся, скорбел. И, не оклемавшись, умер.

— Уж не отравили ли, не извели ли зельем… — зарыдала княгиня Елена. И, закрыв лицо ладошками, бросилась к себе в светелку, чтобы выплакаться вволю.

— Ну? — одними глазами повторил тот же самый вопрос Святослав Ольгович.

— Не ведаем, — пожали плечами посыльные. — А вот в Киеве уже буча — дома Юрия грабят и жгут. И на Ярославовом дворе, и загород-ный, за Днепром, называемый раем. Также и дом сына его Василька… и дома бояр суздальских.

— Знакомо, — хмыкнул князь, вспомнив, как киевляне учинили рас-праву над боярами его брата Всеволода и как потом, изгнав Игоря, учи-нили то же самое и с его сторонниками. — И кого же прочат на стол свой.

— Вече шумнуло Изяслава Давыдовича… Уже и послы были по-сланы к нему, — без заминки ответствовали вестники скорби и тревоги.

— Вот оно как… — неопределенно протянул князь Святослав и крикнул слугам, чтобы прибывших накормили и дали отдохнуть с доро-ги, ведь столько верст проскакали без роздыху.

Когда же слуги, выполняя распоряжение князя, вместе с приезжи-ми покинули двор, скрывшись в лабиринтах княжеского терема, Свято-слав приказал Олегу:

— Пока я буду угощать послов, скачи-ка, сын, к Всеволодовичу. Зо-ви на думу.

Олег, не задавая лишних вопросов, побежал к коновязи, где стояло несколько коней, специально оставленных вне табуна для подобных случаев. Стоило лишь оседлать их — и в путь без задержки.

— Грешно, князь, так говорить о покойнике, — подошла Мария Пет-риловна к Святославу, — но, кажется, князь, ты освободился, наконец, от однажды выбранного тобою же ярма — опеки Юрия Владимировича. Теперь у тебя ни перед кем нет обязательств и ты волен в своих дейст-виях. Требуй у Изяслава Чернигов. По старшинству полагается… Толь-ко прежде, пока еще князь северский ты, а не племянник твой Святослав Всеволодович, выдели-ка Курск в удел Олегу. Пусть княжит самостоя-тельно. Потом, видит Бог, это сделать будет куда как труднее.

Слова княгини опять были разумны, и Святослав Ольгович, в кото-рый раз подивившись мудрости супруги, согласился.

— Верно, княгинюшка, говоришь, — тут же отреагировал он, — но сейчас иное важно: Чернигов нельзя упустить!

После того, как девятнадцатого мая Изяслав Давыдович с благо-словения митрополита Константина, киевского боярства, купечества и прочего люда, под радостные перезвоны колоколов во всех киевских церквях, вступил на Ярославов двор, Святослав Ольгович и его племян-ник Всеволодович прибыли к Чернигову. Но племянник Изяслава, Свя-тослав Владимирович, сын покойного Владимира Давыдовича, с кото-рым дядя уже успел помириться, в град их не пустил.

— В чем дело? — рассердился северский князь. — Град теперь мой по праву. Я — старший в роду!

— Ничего не знаю, — из-за заборола отвечал юный Владимирович, которому был обещан в качестве удела град Вщиж с окрестностями. — Князь Изяслав велел мне никого не пускать.

— Вот как! — сказал в сердцах Святослав Ольгович. — Мы собира-лись дело миром решить, даже дружину брать не стали — с ним действи-тельно было не более трех десятков воев из старшей дружины — но, ви-димо, придется за ней воротиться и силой взять град.

— Как вам будет угодно, — последовал ответ Святослава Владими-ровича. — Мое дело малое: мне приказано — я исполняю.

Пришлось отойти к Свину и, став там, послать нарочных к Олегу, чтобы тот собирал полки в земле Северской и вел их к Чернигову, а также и в Киев к самому Изяславу с обидами.

Олег вскоре привел полки северские. Но почти тут же пришел с киевскими полками и их супротивник Изяслав Давыдович. С ним же были его новые союзники: Мстислав Изяславич Волынский, всеми при-знанный храбрец и ратоборец, да племянник Святослав Владимирович.

Учинять сражение с двоюродным братом в расчеты северского князя не входило, он еще дома решил дело окончить в любом случае миром, а приведенные сыном Олегом полки были нужны просто для демонстрации силы и решительности. И Святослав Ольгович завел пе-реговоры, которые, как он и полагал, окончились тем, что Изяслав усту-пал ему Черниговское княжество, но брал себе там несколько городов, как лично, так и для племянника Владимировича. Святославу Всеволо-довичу отдавалось Северское княжество с некоторыми городами в Вя-тичах, но без Курска и Посемья, которые закреплялись за Олегом Свя-тославичем. Уговорившись о разделе владений, мирно разъехались. На-до было готовиться к переезду на новые места княжений. Хлопот пред-стояло немало, однако хлопоты эти были радостными.

Со смертью Юрия Владимировича Долгорукого, последнего пред-ставителя старшего поколения в роду Мономашичей, заканчивался оче-редной период в расстановке сил в политической жизни Руси. Но не заканчивались дрязги и междоусобия. Андрей Юрьевич, еще при жизни родителя отделившийся от него во Владимир на Клязьме и построив-ший там сельцо Боголюбово, а потому называемый уже Боголюбским, как только узнал о кончине великого князя, сразу же поспешил объя-вить себя великим князем. Он был, как известно, теперь старшим в роду суздальских князей и к тому же самым храбрым и предприимчивым, поэтому никто из братьев не возражал. И, осуществляя задуманное, призвал жителей Суздаля, Ростова и иных городов ему в том крест це-ловать. Столицей же избрал себе не древний Ростов, не Суздаль, а Вла-димир, заложенный еще Владимиром Мономахом и обновленный Юри-ем Владимировичем. Старые суздальские и ростовские бояре, сподвиж-ники его отца, поначалу сему радовались. Ведь чем дальше от князя, тем вольнее им. И помогли ему каменную церковь Богородицы зало-жить. Но князь Андрей этим не ограничился. Он стал строить новую крепость и укреплять град, на что требовались новые средства, золотые и серебряные монеты да гривны, в том числе и с бояр. А потому многие лучшие люди стали коситься, недовольно бурчать, но, помня, как скор был на расправу отец Андрея, открыто не перечили.

В очередной раз зашевелился Новгород. Там всегда держали нос по ветру. С кончиной Юрия возник вопрос о смене князя. Собрали вече и решили, чтобы Мстислав Юрьевич с честью покинул их, а они призовут к себе кого-либо из сыновей Ростислава Смоленского. Поупрямившись немного, Мстислав вынужден был уступить престол Давыду Ростисла-вичу.

Новгород утихомирился. Но началась буча в Полоцком княжестве. Там изгнали сродственника Святослава Ольговича, Рогволода. И тот пришел в Чернигов за помощью. «У меня, князь и сын, уже не тот воз-раст, чтобы в походы ходить, — сказал тогда Святослав ему, — но дружи-ну дам. С ней и управься сам». И дал триста воинов из младшей своей дружины. Рогволод направился с ними к дручанам, которые по слухам, держали его руку. Так оно и оказалось. Дручане выгнали Глеба Рости-славича, а Рогволода посадили на свой стол. Князь Глеб пожалился отцу Ростиславу Минскому, и тот попытался наказать непокорных поддан-ных, но только еще круче заварил кашу, так как на сторону Рогволода перешло большинство полочан. К тому же из Смоленска к нему на по-мощь пришел сын Ростислава Мстиславича и зять Святослава Ольгови-ча, Роман Ростиславич, с дружиной. Полоцкая земля запылала с новой силой. Даже новый епископ новгородский Аркадий, шедший от Киева к Новгороду и пытавшийся своим пастырским словом увещевать погряз-ших в усобице князей, не преуспел в благом деле.

В это же время галицкий князь Ярослав стал одолевать наипер-вейших русских князей просьбами оказать воздействие на Изяслава Да-выдовича с тем, чтобы тот отдал в его руки изгоя Ивана Берладника. И не только русских князей, но и королей Венгрии и Польши. Никто из князей лично к киевскому князю не поехал, но своих послов прислали многие. Изяслав же, встретив послов с честью, усовестил их неправым требованием галицкого князя и заверил, что ни сам из-за Берладника войны не затеет, ни Берладнику не разрешит учинить нападение на зем-лю Галицкую. На том и разъехались.

Однако Иван Берладник, видя себе опасность, то ли сам, то ли по подсказке Изяслава Давыдовича, ушел к половцам, где набрал себе вой-ско до шести тысяч всадников и двинулся с ними на берега Дуная. И запричитали, залились слезами придунайские городки, ибо воинство Берладника, собранное из отъявленных головорезов и разбойников, по-щады ни к кому не имело. Мало того, что на суше грабили, они еще и по Дунаю купеческие суда перестревали, прекратив всякую торговлю меж-ду землями и государствами. Чувствуя за собой силу, Берладник напра-вился в Галицкое княжество, овладев Берладом и Кугдятином, осадил Кушин.

Действия Ивана Берладника естественно вызвали недовольство не только Ярослава Осмомысла и других русских князей, но и государей Венгрии, Германии и Византии. Те направили в Киев своих послов с упреками и требованием призвать Берладника к порядку, раз он за него однажды поручился. А князь галицкий, найдя себе союзников в лице Владимира Андреевича Дорогобужского и Мстислава Изяславича Во-лынского, готовил войско к походу на Киев. Изяслав Давыдович, сведав о том через своих приверженцев, направил боярина своего Глеба Роко-шича к Святославу Ольговичу с просьбой об оказании помощи в войне с Мстиславом Изяславичем, сыном главного гонителя северского князя. Обещал за это дать города Мозырь и Чичерск.

Святослав Ольгович с честью встретил посла и все посольство ки-евского князя. Дал отдохнуть с дороги, угостил хлебом-солью и внима-тельно выслушал. А, выслушав, дал такой ответ: «Я по праву на Изясла-ва Мстиславича имел злобу за лишение моего брата сначала киевского престола, а потом и жизни. Но сыну его Мстиславу зла никогда не хотел и теперь не хочу. Я имел неудовольствие за Черниговскую землю и на брата моего Изяслава Давыдовича, но и ему я зла не желаю. А посколь-ку ныне междоусобие учинилось, то я прошу не тяготить меня обеща-нием городов. Князь киевский мне брат, и я желаю жить с ним в совете и любви. Ссоры же надо прекратить мирно, полюбовно, ибо от них ни-кому радости не прибудет, а горя будет много. А еще я прошу брата моего Изяслава Давыдовича съехаться на снем в Лутаве, чтобы все раз-ногласия уладить».

Черниговский князь Святослав Ольгович не кривил душой, когда готовил такой ответ для киевского князя. Он уже давно пришел к выво-ду, что все разногласия среди русских князей проще разрешать полю-бовно, не доводя до войн и разорений. За пять-шесть лет затишья в Се-верской земле да и в Черниговской тоже прошлые раны затянулись, жи-тели числом умножились, в княжеской казне богатств стало больше. Так к чему войны и смуты!

Послы донесли до киевского князя слова Святослава Ольговича, и тот их принял. Сослались, списались, порешили съехаться в Лутаве.

На снем с киевским князем Святослав Ольгович взял не только сы-на Олега, которого планировал посадить на Курский стол, но и сына Игоря. Игорю было уже семь лет, он прошел не только обряд «посаже-ния на коня», но и обряд введения во князи и, находясь на мужской по-ловине дворца, постигал воинскую науку под присмотром дядьки-пестуна Славца. А теперь ему было нехудо и премудрости княжеских съездов-снемов познать. Прибыл с ним и новый северский князь Свято-слав Всеволодович. Изяслав Давыдович был с племянником Святосла-вом, князем вщижским, и боярами. Встречу решено было отметить пи-ром. Трех дней хватило, чтобы вволю напироваться и дела обсудить. Если на миру смерть красна, то на пиру дружба ясна. Заключили союз против князя галицкого и его сторонников. Но прежде чем собирать на него дружины, по совету Святослава Ольговича, как самого старшего на снеме, а, значит, умудренного годами, послали послов Ярославу, Мсти-славу и Владимиру Андреевичу, чтобы выяснить доподлинно, что те хотят. А также честно предупредив их о своем союзе.

Вскоре пришли ответы. Ярослав Галицкий, Мстислав Волынский и Владимир Дорогобужский просили, чтобы Изяслав Давыдович «ни тай-но, ни явно не помогал Ивану Берладнику, и тогда никакой войны не будет».

— Оказывается, все можно решить мирно, — сказал Святослав Оль-гович киевскому князю. — Отрешись от Ивана… Что он тебе… брат или сват.

— Да не стану я ему помогать, — заверил союзников и Ярослава Га-лицкого Изяслав Давыдович.

С тем и разъехались, распустив дружины.

Возможно, киевский князь свое слово, данное на съезде в Лутаве, и сдержал бы… Возможно… Но тут сами галицкие бояре, недовольные правлением Ярослава, стали тайно посылать своих людей к Берладнику, маня его престолом. Не оставили они в покое и Изяслава, суля ему зем-ли и горы золота, лишь бы он поддержал своей дружиной Берладника. И Изяслав Давыдович прельстился на коварные посулы галицкой знати. Но чтобы быть не одному в том предприятии, позвал к себе обоих Свя-тославов, Черниговского и Северского с их дружинами, а также зятя своего Глеба Юрьевича Переяславского.

Когда же киевский посол прибыл в Чернигов и передал Святославу Ольговичу послание Изяслава, то тот, рассудив здраво, от участия в по-ходе отказался. Но заверил, что если Ярослав Галицкий первым начнет военные действия и придет в земли Киевского княжества, то он тогда и сам ополчится, и сына с племянником к тому призовет. «Тогда наше дело будет правое, — пояснял он. — Ведь землю свою защищать — это святая обязанность каждого князя». Но более всего советовал войны не начинать, а все решить миром, полюбовно.

В ответ на это разгневанный Изяслав через нового посыльного пе-редал: «Ведомо будет брату моему Святославу, что я из похода не воз-вращусь, а его призывы о мире считаю глупостью и слабостью неуве-ренного в себе князя. А поскольку брат мой Святослав ни сам, ни сынов своих мне не прислал, то я, одолев князя галицкого с Божьей помощью, это ему припомню. И тогда он пусть на меня не жалуется, когда из Чер-нигова в Новгородок свой снова поползет».

Послом на этот раз был брат половецкого хана Шурукана Юрий Иванович, принявший крещение и поддерживающий дружеские отно-шения с многими русскими князьями. На этот раз он был со своими по-ловцами в войске Изяслава. Святослав Ольгович хорошо знал Юрия и попросил его передать Изяславу следующее: «Брат и великий князь! Смирение мое не моя слабость. Просто я не хочу без причины и вины на других наступать. Я желаю, чтобы я сам и моя область были в покое, чтобы кровь христианская напрасно не проливалась. И пусть другие хотят меня Чернигова лишить с семью пустыми городами, которыми есть Моравеск, Любеч, Орчищев, Всеволодск, в которых одни псари живут, так как их половцы опустошили. Ты же, брат и князь, с племян-ником своим всей остальной Черниговской областью владеете. Но если вам и этого мало, и ты хочешь меня Чернигова лишить, забыв, как крест на том целовал, то пусть Бог, как судья правый, нас на том рассудит. А я снова, брат, тебе советую возвратиться и войны первым не начинать. Не зла, но добра тебе, тишины и мира в Русской земле я желаю. Если же не хочешь мой совет принять, то это в твоей воле, но злобиться и угрожать не за что. Я же слово свое держу твердо и вступлюсь за тебя, если дело твое будет правым».

— Как мудро сказано! — ощерился в желтозубой улыбке Юрий Ива-нович. — Лучше не придумать. Все передам, слово в слово. Но только зря ты, князь Святослав, не идешь с нами. У Ярослава, говорят, горы золота и серебра, разве плохо им для себя попользоваться?

— Спасибо, хан, на добром слове, — усмехнулся в сивую бороду Святослав Ольгович, — и за совет спасибо. Но, помнится, что у вашего народа есть поговорка: «Когда собрался по чужую шубу, то знай, что можно и своей лишиться». Не так ли?

— Так, так, — ощерился вновь хитрой улыбкой крещенный половец-кий хан. — Но и у вас говорят, что если волков бояться, то в лес не хо-дить! А?

— Верно, — согласился Святослав. — Все верно. Но это лишь нам го-ворит о мудрости наших народов, а не о мудрости наших правителей. Впрочем, ступай, хан, с Богом. Жизнь нас рассудит, кто прав, а кто и не очень…

Следует заметить, что не только черниговский князь Святослав Ольгович отказался участвовать в неправом по его мнению походе. Не пошел с киевским князем и Глеб Юрьевич, князь переяславский, заявив, что он вражды среди князей русских не желает и воевать с родственны-ми ему по крови Мономашичами не станет.

Как и предполагал черниговский князь, когда уговаривал Изяслава Давыдовича не поддаваться на лесть галицких бояр и не затевать не-справедливого дела, поход великого киевского князя и его союзников оказался неудачным. Да что там неудачным, он был провальным. Дру-жины Изяслава были разбиты, а сам он, не возвращаясь в Киев, оставив на произвол судьбы супругу, бежал в Гомь с племянником Святославом Владимировичем. Супруге же Изяславовой Феодосии пришлось самой добираться к Переяславлю под защиту зятя, который и доставил ее по-том в Гомь.

Бежали к своим вежам и нанятые Изяславом Киевским половцы, грабя и разоряя попутно русские веси. Но и им вскоре пришлось не-сладко, так как берендеи и торки Поросья, вступившие в союз с Мсти-славом Изяславичем, перехватив их у переправ, почти поголовно истре-били или пленили. Только немногим ханам, в том числе и Юрию Ива-новичу, брату Шурукана, удалось живым добраться до родных веж. Вот и сбылась на его же собственной шкуре поговорка, сказанная ему чер-ниговским князем. Но вспомнил ли он о ней или же нет, кто то ведает…

Оставленный Изяславом Киев тут же был взят Мстиславом Изя-славичем, Ярославом Галицким и Владимиром Андреевичем без какого бы то ни было сопротивления со стороны горожан и боярства. Дворы Изяслава, Святослава Владимировича и черниговских бояр, прибывших в Киев со своим князем, тут же были разграблены и порушены. Добрая традиция сложилась на Руси при смене великих князей. Хорошо, что не были преданы огню: киевляне побоялись, что огонь переметнется и на их подворья, вот и не стали жечь, изводя под корень даже память об Изяславе.

«Так-то, брат, — опечалился Святослав Ольгович, узнав о бедствии своего недоброжелателя и двоюродного брата, — не ищи чужого — и свое будет целее». Почему же опечалился, а не обрадовался или хотя бы по-злословил, как делают многие, видя своих гонителей или же недобро-желателей в беде? А потому, что предвидел новые междоусобия и бед-ствия, в том числе и на его земле, в его княжестве.

— Да не расстраивайся ты, — пыталась приободрить его княгиня. — Не такое, чай, пережили. И это переживем. Смотри, какие у нас сыно-вья… Что Олег, что Игорь, что Всеволод-богатырь. Витязи.

Сыновья действительно росли крепенькими да здоровыми. Что Игорь, что Всеволод. Не говоря уже об Олеге Святославиче. Олег хоть и был при князе в Чернигове, но уже имел свой удел, Курск, в котором пока что управлял посадник Святослава.

— Будь я помоложе, то, возможно, так бы и не расстраивался, — от-вечал Святослав, нервно меряя шагами пол княжеской опочивальни. — Но возраст ведь уже не тот. Как-никак, а шестьдесят пять стукнуло… многие князья до сей поры и не доживают… Укатали сивку крутые гор-ки. Хочется не дрязг, а спокойствия.

— Не гневи Господа, князь, — с напускным азартом продолжала кня-гиня, — ты у меня еще ого-ого! Любого молодого за пояс заткнешь.

Говорить, говорила, но и сама видела, как они оба постарели, по-толстели, поскучнели, попригнулись к земле. Особенно Святослав. Да и ей уже не облачиться в мужскую одежду да и не вскочить на борзого коня, не полететь на нем наперегонки с ветром, как было когда-то во время их смоленской замятни. Годы — груз невидимый, но ощутимый. И чем их больше, то тяжесть их значимей.

— Эх, княгинюшка, — улыбнулся понимающе Святослав, — твоими губами да мед пить, только поверь и мне, что старую собаку все равно не волком звать…

Между тем в Киеве события разворачивались своим чередом. По-грабивши сторонников Изяслава, союзные князья решили на престол звать Ростислава Смоленского, как однажды уже бывавшего на киев-ском столе. Тот согласился, но опять же поставил условие, что призван-ного Мстиславом из Владимира митрополита Клима изгнать, а вернуть Константина. Но Мстислав заупрямился: «Как его ставить, если он, бу-дучи при Юрии митрополитом, отца моего дерзкими словами поносил, проклинал принародно, анафеме грозился предать». О Климе же гово-рил, что тот учен и премудр, книгочей и златоуст, что народ к нему тя-нется. Но Ростислав, настраевыемый своим епископом, тоже уперся как бык. Сошлись на том, что Клим вернется во Владимир, а Константин отбудет в Чернигов, где он когда-то некоторое время был епископом, а в Киев звать нового митрополита.

«Вот не было печали, да попы наобещали, — мысленно отреагиро-вал без особой радости Святослав Ольгович, когда низложенный князь-ями митрополит Константин был доставлен в Чернигов. — У меня есть уже один. Антоний. А два — это перебор. Ни к чему мне такая честь».

Черниговский князь словно чувствовал мороку, последующую за прибытием этого первосвященника, выражаясь мысленно так. Через некоторое время Константин заболел и, видя окончание своих земных дней, призвал к себе епископа Антония и, взяв с него клятву, завещал после смерти тело его вытащить за ноги из града и бросить на пустом месте на съедении псам. Епископ поначалу думал, что поблажит, по-блажит старик да одумается. Однако низложенный митрополит оду-маться не захотел или же не успел, умер, поставив Антония перед не-разрешимой дилеммой: не исполнить клятвенное обещание грех, но и исполнить — грех! Позор не только на всю Русь, но и на весь крещенный и некрещенный мир. И как тут быть?!. Вот он и прибежал со своей до-кукой к князю.

«Точно, не было печали, да черти наверещали, — усмехнулся про себя князь, однако приказал исполнить завещание Константина так, как тот повелел, только тело охранять и на следующий день погрести с по-добающими его сану почестями.

Слух о необычном погребении бывшего митрополита тут же обе-жал весь город, и вынос тела состоялся при огромном стечении народа, который диву давался невиданному чуду, то смеясь, то крестясь, то мо-лясь. Народная толпа стала и почетным караулом до утра, пока тело низложенного митрополита не было предано земле в соборной церкви рядом с гробом Игоря Ярославича.

И как был удивлен черниговский князь, когда некоторое время спустя в киевской погодной летописи вдруг прочел, что во время смерти и необычного погребения митрополита Константина в Киеве три дня бушевал ураган, срывавший крыши с теремов и изб, что день и ночь небо было заволочено черными тучами, изрыгающими громы и молнии, поразившие то ли семь, то ли восемь человек и спалившие несколько церквей. «Вот те на, — удивился Святослав Ольгович, — а у нас, как мне помнится, небо было чисто, и кроме крика людского да лая собак ника-кого шума более не было. Надо сказать дьячку, чтобы отметил сей факт».

Черниговские князья, впрочем, как и великие князья киевские, еще со времен Святослава Ярославича, подарившего потомкам два велико-лепных «Изборник», изобиловавших не только мудрыми изречениями, но и рисунками, независимо от монастырских монахов-летописцев, вели свои погодные записи, в которых отражали самые интересные на их взгляд события. Не был тут исключением и Святослав Ольгович. Еще будучи в Новгороде, стал записывать в отдельную книгу важные мо-менты из своей жизни. Потом продолжил в Курске и Новгороде Север-ском. Правда, уже не сам лично, а через дьячков да прочих грамотных лиц. А грамотеев на Руси хватало. Любили русичи хоть на бересте, хоть на гладкой дощечке — пергамента на всех не хватало — хоть несколько строк да начертать, да прочесть потом на досуге или же послать кому следует с надежным посыльным.

Двенадцатого апреля 1159 года от Рождества Христова, в самый первый день Пасхи, смоленский князь Ростислав Мстиславич после мо-лебна в Святой Софии, взошел на великий престол. Это было его второе восхождение, и, как он надеялся, последнее и окончательное. В церквах звенели колокола, народ радовался и веселился. А уже первого мая он призвал из Чернигова Святослава Ольговича, чтобы урядить с ним ряд.

Съехались на конях в Морависке, сердечно поприветствовали друг друга. Спешившись, пошли в шатер великого князя, где в кругу ближ-них бояр говорили об устроении мира в Русской земле. Потом три дня пировали, одаривая друг друга подарками. Святослав Ольгович подарил Ростиславу пардуса и коня предивной масти и стати с седлом, обитым золотом. А великий князь одарил Святослава соболями, горностаями, мехами черных куниц, белых или серебристых песцов, шкурами волков и медведей на шубы.

«Господи, как хорошо, когда мир, — радовался черниговский князь успешным переговорам с Ростиславом Мстиславичем, неспешно воз-вращаясь со старшей черниговской дружиной домой. — Вроде бы и ни-чего такого не случилось, но как спокойно на душе. Словно помолодел на пару десятков лет! Даже земля, и та тому радуется».

Земля, а точнее природа, действительно радовалась и радовала. Зе-ленью степных трав и лесов, стрекотаньем кузнечиков, жужжанием пчел и всевозможных жучков, многообразным щебетанием птиц. Если что и омрачало легкой зыбью настроение князя, так это то, что не уда-лось повидаться с дочерью Еленой и зятем Романом Ростиславичем. Князь Роман находился в Смоленске, и Елена, естественно, при нем.

Не успел Святослав Ольгович возвратиться в Чернигов и поведать в семейном кругу о переговорах с Ростиславом Киевским, как от даль-ней сторожи пришли нерадостные вести: половцы двинулись в набег. Пока что на окраины Переяславского княжества, у Носова на Альте. Но ведь и до окраин Черниговского княжества недалеко, и до Северского, и до Курского. А все они родны и близки Святославу Ольговичу. Каждо-му столько лет и сил отдано. Да и помощь Глебу Юрьевичу оказать — святое дело, ведь столько лет были рука об руку.

— Придется тебе, Олег в поле выступить, — призвав сына, распоря-дился Святослав. — Пора уж самостоятельно ратоборствовать. Проучи зарвавшихся как следует, чтобы надолго дорогу к нам забыли. Бери мою младшую дружину да свою, а еще бирючам прикажи клич кликнуть, добровольцев в кмети поискать, только конных — с пешцами не управи-тесь. Да и с богом!

— Верь, отец, я уж постараюсь проучить, — заверил молодой князь родителя и поспешил собирать дружину.

Что Олег справится, Святослав не сомневался — молодец рос что надо! В плечах — косая сажень. Мечом ли, боевым ли топором мог ма-хать хоть целый день без устали. То же — скакать на коне. Да и прожи-тые годы, четверть века, что-то да значили в его ратной науке. К тому же какой никакой, а ратный опыт у Олега имелся. Горяч же был в меру, а более старался рассудком взять.

Как и предполагал Святослав, Олег его не подвел. Уже 23 июля он со своей дружиной настиг орду хана Сантуза у сел Котельницы и Ше-ломье, венных вотчин княгини Мстислава, и, не дав им опомниться, так стремительно ударил, что почти полностью уничтожил. Редко кому из лихих половецких воев удалось скрыться на своих быстроногих конях или же сдаться в плен на милость победителя в надежде на возможный обмен или же выкуп. Большинство было посечено дружинниками Оле-га. Пал и хан Сантуз, чуть ли не располовиненный до луки седла мечом Олега. Не только горяч и смел был в бою князь Олег, но и крепок на руку. Не каждый воин мог бы нанести такой удар, а Олег нанес. Полов-цы были разбиты, а полоненные ими русичи, подданные князя Глеба Юрьевича Переяславского, числом около восьмисот человек, были ос-вобождены и отпущены к родным пепелищам. Со слезами на глазах благодарили они, утерявшие уже надежду когда-либо узреть свои род-ные очаги, молодого князя, желая ему многих лет жизни и кучу детей.

— С боевым крещением тебя, сын, — произнес Святослав Ольгович, лежа на одре, когда Олег, усталый, в запыленных доспехах, но гордый, с горящим взглядом, не вошел, а влетел упругой походкой воина в опочи-вальню князя. — Уже наслышан о твоей победе. Рад. А я, вот, малость приболел — то ли пожаловался, то ли извинился он. — Не успел ты с дружиной за стену городскую вымахнуть, как откуда ни возьмись недуг на меня напал. Да так, что на скорбное одро уложил. Видно, старею. Ранее, бывало, любую скорбь телесную на ногах переносил… или, если уж сильно привяжется, в баньке паром изгонял. Теперь и банька, и от-вары баб-травниц, или ведуний-знахарок, уже мало чем помогают… А что это я все о себе да о себе, — спохватился он. — Лучше ты расскажи, как дело было. Пусть я сам и не участвовал, но зато послушаю с охо-тою. С превеликой охотой!

Князю Олегу также не терпелось поведать родителю о его первом самостоятельном, при этом победном, походе в степь. Стараясь ничего не упустить, даже самой малой детали, он рассказал, как искали поло-вецкую орду, как настигнув и обнаружив через дозорцев, умело окру-жили. А потом дружно ударили да так, что почти всех и посекли, осво-бодив при этом русский полон.

— Некоторые мои бояре подбивали меня русский полон, пользуясь случаем, себе взять, — устремив на князя не только светящиеся радостью победы, но еще и умом, глаза, заканчивая рассказ, произнес с особой интонацией Олег — но я не сделал этого. Отпустил всех с Богом. Пра-вильно ли я поступил, отец?

— Правильно, сын. Нам вражда с Глебом Юрьевичем не нужна, — рассудил Святослав. — Вон полоцкие опять между собой собачиться на-чали, просят дружиной помочь…

— Я готов, — откликнулся Олег. — Хоть сейчас. Дружина-то в сборе, не распущена.

— Знаю. Но нам сейчас не до полоцких дрязг. Пусть сами там раз-бираются… У нас иная напасть — Изяслав Давыдович со дня на день может против меня ополчиться…

— Это еще почему? — был в недоумении Олег. — Мы же ему ничего плохого не сделали. На земли его не зарились, из Киева не изгоняли, в союз с его противниками не вступали. Так почему?

— От природной его злостности да алчности, — заметил с грустью Святослав. — Сам себя по глупости стола лишил, но зло срывать станет на мне… и на тебе тоже. Так что в Полоцкую землю ты не пойдешь, а будешь держать дружину наготове.

И опять князь Святослав Ольгович оказался прав. Изяслав Давыдо-вич, отсидевшись в Гоми и поднакопив сил, обвинив Святослава в своих неудачах, набросился на города черниговского князя по Выри — Вырь и Зартый. Умный правитель ищет причины своих неудач прежде всего в себе самом, в своих действиях и поступках. А строптивый — врагов в своем окружении. Или просто врагов, на которых можно списать свои промахи. Злости, хитрости, коварства, алчности Изяславу было не зани-мать, а вот ума… Вырь взял, а Зартый осадил. Так как Святослав по-прежнему был скорбен, то выдворять из черниговских волостей двою-родного дядю пришлось Олегу. Изяслав отошел от Зартыя, но не надол-го. Сославшись со своими союзниками Святославом Владимировичем, Владимиром Мстиславичем, призвав половцев, он опять пришел к во-лости Святослава Ольговича и стал их разорять хуже лютого врага, словно забыв, что совсем недавно эти грады и веси принадлежали ему. Святослав Ольгович слал ему послания, полные справедливых упреков и просьб оставить княжество в покое. Но Изяслав словно ничего не слышал и не видел. Пришлось Святославу вставать с одра и ополчаться самому да еще и призвать к себе племянника Святослава Всеволодовича да Рюрика Ростиславича и Владимира Андреевича с дружиной галичан под стягом воеводы Тудоровича.

Недалеко от Чернигова полки Изяслава были разбиты, особенно досталось половцам, первым начавшим бегство с ратного поля. Степня-ков только было пленено более тысячи, а посечено и того больше. Изя-слав с остатками своей дружины, бежал от Выря в Вятичи, откуда стал совершать набеги на веси Смоленского княжества, настроив против се-бя не только смоленских князей Ростиславичей, но и великого киевско-го князя Ростислава Мстиславича. Однако Изяслав Давыдович и тут выход нашел: он обратился к Андрею Юрьевичу Боголюбскому за по-мощью. Тот вначале отказал, не желая междоусобия. Тогда Изяслав стал сватать у Андрея дочь Ростиславу за своего племянника Святослава Владимировича Счижского, и князь Боголюбский согласился. Но и про-тивники Изяслава не дремали. По совету киевского князя к Счижу вы-ступили дружины Святослава Ольговича, Святослава и Ярослава Всево-лодовичей князей северских, Олег Святославич с курской дружиной, а также Роман Ростиславич Смоленский с братом Рюриком Ростислави-чем, Ярослав Владимиркович Галицкий да полоцкие князья Вячеслав и Константин. Сила была великая. Пришлось Святославу Счижскому силе этой покориться и от стрыя своего отказаться.

Однако и это Изяслава не остановило. Он искал любого случая, чтобы навредить врагам своим и вернуть себе киевский стол. Но все его попытки вновь овладеть Киевом проваливались или же находили новое осуждение среди большинства русских князей. И тогда он, видя, что киевский и черниговский князья потому имеют успех, что действуют заодно, решил их перессорить между собой, стравить друг с другом, чтобы потом одолеть поодиночке. «Разделяй и властвуй», — вычитал он как-то совет римского императора в одном из манускриптов, завезенных в Русь из Константинополя. Вот и решил поступить в соответствии с этим советом. Имея и в Чернигове, и в Киеве своих доброхотов, напра-вил им подарки с просьбой: где надо и кому надо шепнуть что надо. Те, обрадовавшись злату и серебру, стали нашептывать Святославу на Рос-тислава, а Ростиславу на Святослава, вызывая у них недоверие друг к другу. Не оставил без внимания Изяслав и сына Святослава Олега, на-строив против отца, который будто бы хотел лишить его Курска и Кур-ского княжества.

Коварный план удался. Как не был Святослав Ольгович прозорлив, но поддался Изяславову коварству. Не сразу. После того, как на сторону того перешли северские князья Святослав и Ярослав Всеволодовичи, а также собственный сын Олег. Ох, не хотелось Святославу Ольговичу впрягаться в колесницу, управляемую Изяславом, но пришлось. Ис-пользуя поддержку, наняв половцев, Изяслав Давыдович пришел к Кие-ву и поджег Подол с пригородными слободами. Испугались киевляне, попросили Ростислава не сопротивляться и покинуть град до лучших времен. Забрав семью и бояр, ушел Ростислав в Смоленск к сыну Рома-ну, а Изяслав 8 февраля вступил в столицу Руси и мать городов русских — Киев. Но не было народного ликованья. Молчали колокола на коло-кольнях больших и малых церквей. А ночной порой вдруг обнаружи-лось, что вдруг ни с того ни с сего окровавилась луна, а потом и, вооб-ще, почернела. Словно в какую-то бездну провалилась. Правда, вскоре опять просветлела, но народ был напуган. «Не к добру знамение это, — зашептались повсюду киевляне, — жди смерти кого-либо из великих князей».

Все простил Изяслав, не стал наказывать за измену, некоторых да-же подарками одарил, но киевляне прощению и подаркам не радова-лись, глядели сумрачно. И решил тогда Изяслав Давыдович идти с дру-жиной своей до Вышгорода, а потом и на Смоленск.

Святослав Ольгович, находясь в Чернигове, понимая, что не удер-жать Изяславу великого стола, жалея брата и желая уберечь его от но-вых напастей, послал своего боярина Стефана Коснятича в Белгород, чтобы уговорить Изяслава помириться с Ростиславом и вернуть ему стол добром. Даже Чернигов свой уступал Изяславу, если тот согласит-ся. Но не послушал Изяслав совета брата, как никогда ранее не слушал его, а решил сделать все по-своему. «Если я последую твоему совету и возвращусь, то вся братия моя уйдет от меня по домам, а мне одному возвратиться с половцами невозможно. Чернигова я не хочу, а хочу Киева. Лучше же мне умереть с честью или же врагов своих я одолею», — таков был ответ Изяслава Святославу Ольговичу.

Только собрались против него князья многие, а, главное, наипер-вейший храбрец и ратоборец Мстислав Изяславич с дружиной. И 6 мар-та на берегу реки Желани дружина Изяслава Давыдовича была разбита, а его самого недалеко от Будулиц, у озера, воин именем Воебор смер-тельно ранил саблей в голову, а другой проколол копьем бедро. Когда же к нему подошли Ростислав Мстиславич и Мстислав Изяславич, то он был уже при последнем издыхании.

«Вот следствие твоей несправедливости, — сказал со слезами на глазах Ростислав, ибо больно было смотреть на мучения Изяслава. — Недовольный Черниговом и той областью, которую мы тебе давали со Святославом Ольговичем, ты хотел отнять у меня Киев и Белгород! Но кто рад тому».

Ничего не ответил Изяслав Давыдович, лишь попросил пить. Опять жажда мучила его, но уже жажда иного рода. Ему дали глотнуть вина из сулейки, и он тут же скончался. Тело Изяслава было возложено на теле-гу и отправлено в Киев. Ибо было решено похоронить его на Копыре-вом конце в монастыре святого Симеона.

Досталось и союзникам Изяслава, князьям северским Святославу и Ярославу Всеволодовичам, а также князю курскому Олегу. С остатками своих дружин прибежали они в Чернигов под защиту Святослава Оль-говича.

— Я знал, что так все и закончится, — с грустью заметил чернигов-ский князь. — Да что теперь говорить о пустом. Надо мир искать с Рос-тиславом. Пока вы скакали по полям и лесам, ища Изяславу престола, а потом спасая свои животы, я выяснил клеветников, которые смутили меня с киевским князем. И у него, видимо, такие имеются. Накажем их да помиримся.

Смутьяны, так ловко использованные из-за корысти покойным Изяславом, были изобличены на княжеских судах и подвергнуты гоне-нию, а их дворы отданы на поток и разорение. Чтобы семя злое не могло укорениться, да и другим в науку. Мир между Ростиславом Мстислави-чем, его сыновьями и племянниками с одной стороны и Святославом Ольговичем, его сыновьями и племянниками с другой был восстановлен к обоюдной радости. Но более всех тому был рад черниговский князь. Ведь только он один и остался из всего третьего колена потомков Яро-слава Мудрого. И пусть он не был великим князем, но на нем, как сам это чувствовал, лежал груз ответственности за мир в Руси. Он все реже и реже покидал свой терем и детинец, разве что со всем семейством на молебны в Спасо-Преображенский монастырь по великим праздникам, стараясь отдать как можно больше времени сыновьям Игорю и Всево-лоду. Все чаще и чаще болезни и скорби одолевали его по целым седь-мицам, а то и месяцам, приковывая к одру. Святослав еще бодрился на людях, но понимал, что годы его уже сочтены, что в любой момент в оконце его опочивальни может постучаться старуха с косой. Хоть ни-кому из смертных день и час смерти неизвестен, но приход ее неизбе-жен точно так же, как восход солнца, как смена зимы весной. Осознавая это, он решил собрать сынов своих и племянников, чтобы еще при жиз-ни урядить между ними ряд, который бы позволил избежать междоусо-бий и розни. Хотя бы только в пределах Черниговского и Северского княжеств.

— Сыны и братия, — обратился Святослав Ольгович к прибывшим в его терем двум Всеволодовичам: Святославу и Ярославу и собственным детям: Олегу, Игорю и Всеволоду, — пока жив, хочу ряд меж вами уста-новить. Хочу, чтобы вы заранее знали пределы ваших областей и не набрасывались друг на друга лютыми зверями из-за каждой волости, как часто это случается вокруг. Из-за чего уже не один русский князь ушел из жизни раньше срока, земля Русская обливается горючими сле-зами, страдая…

Сыновья и племянники стояли молча, не перебивая старого князя, но что скрывалось за их почтением, понять было невозможно. Да чер-ниговский князь и не стремился к тому, чтобы заглянуть в души своих ближних, он стремился упорядочить их будущие отношения, чтобы они точно знали, где проходят границы их владений, чтобы не спорили и не грызлись из-за весей, словно псы из-за кости.

— …Я хочу, — продолжал меж тем Святослав Ольгович в полней-шей тишине, — чтобы в пределы Курского княжества вошли города на Семи Ольжич, Липовец, Рыльск и Путивль с Ворголом и Глуховом, а еще Трубчевск на Десне, Севск на Севе да Горналь на Псле. Чтобы мог князь Олег содержать дружину крепкую и охранять не только окраины своего княжества, но и всех земель Черниговских и Северских. Чтобы мог он, если будет в том нужда, а я, вижу, что она будет, мог из своего княжества выделить малые уделы детям своим, которые у него родятся. Но чтобы Северское княжество не было ущемлено от такого раздела, к нему пусть отойдут наши города в Вятичах Болдыж, Кром, Спашь, Мценск и Домагощь, а еще в Подесенье Радощь и Стародуб, а также Вырь, Папаш, Зартый и Глебль. Остальные же города пусть остаются за Черниговским княжеством, как за матерью всей земли Черниговской, полученной еще Мстиславом Владимировичем при разделе с братом и нашим прадедом Ярославом Мудрым.

Так был произведен раздел волостей между черниговскими и се-верскими князьями, и по его результатам составлена духовная грамота, зачитанная епископом Антонием и скрепленная клятвой всех князей Ольговичей. И пока был жив Святослав Ольгович, мир и тишина царили в этих княжествах, хотя вокруг междоусобия не прекращались ни на день.