Сын ХАМАСа

Глава четвертая Град камней

ХАМАСу нужен был повод – причем любой, – который мог бы послужить оправданием для восстания. Этот повод появился в начале декабря 1987 года, хотя и в форме трагического недоразумения.

В Газе зарезали израильского агента по продаже изделий из пластика по имени Шломо Сакаль. Несколько дней спустя в Газе в результате обычного дорожно-транспортного происшествия погибли четыре человека из лагеря беженцев Джебалия. Однако быстро разлетелся слух, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакаля. В Джебалии вспыхнули беспорядки. Семнадцатилетний подросток швырнул коктейль Молотова в израильских солдат и был ими застрелен. В Газе и на Западном берегу все жители вышли на улицы. ХАМАС подхватил инициативу, принявшись разжигать беспорядки, которые стали новым стилем ведения боевых действий в Израиле. Дети забросали камнями израильские танки, и через несколько дней их фотографии появились на обложках журналов по всему миру.

Началась Первая интифада, и дело палестинцев стало мировой новостью номер один. На кладбище, служившем нам игровой площадкой, тоже все изменилось. С каждым днем стали привозить гораздо больше тел, чем раньше. Гнев и ярость шли рука об руку с горем. Толпы палестинцев начали забрасывать камнями машины евреев, которым приходилось проезжать мимо кладбища, чтобы добраться до расположенного в миле от нас израильского поселения. Вооруженные до зубов израильские поселенцы убивали всех без разбора. А когда в проблемные районы прибыла Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ), стрельбы, ранений, убийств стало еще больше.

Наш дом оказался в самом центре всего этого хаоса. Баки для воды на нашей крыше много раз пробивались израильскими пулями. Мертвые тела, которые приносили на наше кладбище фидаины, или борцы за свободу, скрывавшие лица масками, принадлежали не только старикам. Иногда я видел окровавленные трупы на носилках – даже не омытые и не завернутые в простыни. Каждого мученика хоронили сразу – чтобы никто не смог забрать тело, вырезать органы и вернуть семье труп, набитый тряпьем.

В то время было так много насилия, что мне даже становилось скучно в те редкие моменты, когда все затихало. В конце концов мы с друзьями тоже начали бросать камни, внося свой вклад в общее буйство, – из желания заслужить уважение в глазах бойцов сопротивления. С кладбища, расположенного на вершине высокого холма, мы разглядывали израильское поселение, окруженное высоким забором и сторожевыми вышками. Я размышлял о пятистах местных жителях, разъезжавших на новеньких, часто бронированных автомобилях. Они возили с собой оружие и, казалось, были вольны стрелять в кого пожелают. Десятилетнему ребенку они казались пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, незадолго до вечерней молитвы, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Мы решили закидать камнями автобус поселенцев, поскольку в эту мишень попасть было легче, чем в легковой автомобиль. Мы знали, что автобус проходит каждый день в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителей доносились знакомые слова имама: «Хаййя ‘аля с-салях [Поспешите на молитву]».

Когда мы наконец услышали низкий рокот дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя мы сидели, затаившись, и не могли видеть дорогу, по звуку было точно понятно, где проезжает автобус. В нужный момент мы одновременно вскочили и пустили в ход наши «боеприпасы». Характерный стук камня о металл убедил нас, что по крайней мере несколько снарядов достигли цели.

Но это оказался не автобус. Мы увидели большую военную машину, набитую крайне озлобленными израильскими солдатами. Когда машина остановилась, мы мгновенно нырнули обратно в канаву, служившую нам укрытием. Мы не видели солдат, а они не могли видеть нас. Поэтому они просто стали палить наугад. Бесцельная стрельба продолжалась минуты две, в течение которых мы, низко пригибаясь, быстро скрылись в близлежащей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-то был всерьез сосредоточен на том, что говорил имам. Все прислушивались к треску автоматов снаружи и гадали, что происходит. Мы с друзьями проскользнули в последний ряд, надеясь, что никто этого не заметит. Но как только имам закончил молитву, все бросили на нас сердитые взгляды.

Через несколько секунд перед мечетью стали с визгом тормозов останавливаться автомобили Армии обороны Израиля. Солдаты ворвались в помещение, выгнали нас наружу и, приказав лечь лицом вниз на землю, стали проверять документы. Я вышел последним, испытывая ужас оттого, что солдаты могут узнать, что во всех этих неприятностях виноват я. Мне казалось, что они наверняка забьют меня до смерти. Но никто не обратил на меня никакого внимания. Возможно, они решили, что у такого дохляка, как я, не хватило бы наглости бросать камни в машину ЦАХАЛа. Какова бы ни была причина, я был просто рад, что они целились не в меня. Допрос продолжался несколько часов, и я понимал, что многие из присутствовавших чрезвычайно на меня злятся. Конечно, они не знали точно, в чем я виноват, но не могло быть никаких сомнений в том, что этот рейд был устроен из-за меня. Но мне было все равно. На самом деле, я даже испытывал воодушевление. Мы с друзьями бросили вызов мощной израильской армии и вышли из переделки невредимыми. Всплеск адреналина сделал нас смелее.

На другой день мы с другом спрятались снова, на этот раз еще ближе к дороге. Когда подъехала машина поселенцев, я поднялся и бросил камень изо всех своих детских сил. Камень влетел в лобовое стекло со звуком, похожим на взрыв гранаты. Стекло выдержало удар, однако по лицу водителя я понял, что он очень испугался. Проехав еще ярдов сорок, водитель нажал на тормоза, после чего дал задний ход.

Я забежал на кладбище. Водитель последовал за мной, но остался снаружи, положив винтовку М16 на забор и принявшись осматривать могилы. Мой друг убежал в другую сторону, оставив меня наедине с разъяренным и вооруженным израильским поселенцем.

Я замер на земле между могилами, понимая, что водитель просто ждет, когда я подниму голову и меня станет видно из-за низких надгробий. Наконец напряжение достигло такой силы, что я больше не мог оставаться на месте. Я вскочил и побежал так резво и быстро, как только мог. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, кажется, боялся заходить на кладбище.

Но не успел я отбежать далеко, как почувствовал, что земля ушла из-под ног. В одно мгновение я оказался на дне могилы, вырытой для нового покойника. Что, если я так в ней и останусь? От этой мысли мне стало не по себе. Израильтянин продолжал поливать кладбище пулями. В могилу посыпался дождь из каменных осколков.

Я корчился на дне ямы, не в силах пошевелиться. Примерно через полчаса, услышав чьи-то разговоры, я понял, что стрелявший ушел и теперь можно вылезать.

Несколько дней спустя, когда я шел по дороге, мимо проехала та же машина. Теперь в ней сидело двое парней, но водитель был тот же. Он узнал меня и быстро выскочил из машины. Я снова попытался убежать, но в этот раз мне не повезло. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и потащил обратно к машине. Ни один из парней не произнес ни слова, пока мы ехали к поселению. Оба парня, казалось, нервничали и, сжимая в руках оружие, оборачивались время от времени и смотрели на меня, сидевшего на заднем сиденье. Я не был террористом, я был всего лишь испуганным маленьким ребенком. Но они вели себя будто охотники, добывшие тигра.

Солдат у ворот проверил права у водителя и махнул рукой, разрешая ему проехать. Почему он не задался вопросом, с какой стати с этими парнями прибыл маленький палестинский ребенок? Я знал, что должен бояться, – я и в самом деле испугался, – но не мог заставить себя не оглядываться по сторонам. Я никогда еще не бывал внутри израильского поселения. Здесь было очень красиво: чистые улицы, бассейны, великолепный вид на долину с вершины горы.

Водитель отвез меня на военную базу ЦАХАЛа внутри поселения, где солдаты сняли с меня обувь и заставили сесть на землю. Я думал, меня пристрелят и бросят тело где-нибудь в поле.

Но когда начало темнеть, они приказали мне идти домой.

– Но я не знаю, как дойти до дома, – возразил я.

– Иди, или я застрелю тебя, – сказал один из них.

– Вы не могли бы отдать мне ботинки? Пожалуйста.

– Нет. Просто иди. А в следующий раз, когда тебе придет в голову бросать камни, я тебя убью.

Мой дом находился более чем в миле отсюда. Я прошел весь обратный путь в носках, стиснув зубы, когда камни и гравий впивались в мои ступни. Как только мать увидела меня, бредущего по тротуару, она подбежала и обняла так крепко, что я едва смог дышать. Ей сказали, что меня похитили израильские поселенцы, и она боялась, что меня убьют. Она причитала и бранила меня за то, что я такой глупый, но не переставала целовать в макушку и крепко прижимать к груди.

Казалось бы, стоило усвоить урок, но тогда я был неразумным маленьким ребенком. Мне не терпелось рассказать своим трусоватым друзьям о своем героическом приключении. К 1989 году для израильских солдат стало обычным делом вышибать нашу дверь и врываться в дом. Они постоянно искали кого-то, кто бросал в них камни и якобы убегал через наш задний двор. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я никак не мог понять, почему их так тревожат какие-то камни.

Поскольку Израиль контролировал все границы, во время Первой интифады палестинцам было почти невозможно достать оружие. Я не помню, чтобы видел в то время хотя бы одного вооруженного палестинца, – в ход шли только камни и бутылки с зажигательной смесью. С другой стороны, мы все время слышали рассказы о том, как ЦАХАЛ стрелял по безоружным толпам или полиция избивала людей дубинками. В новостях сообщали, что до тридцати тысяч палестинских детей получили настолько серьезные ранения, что им потребовалась медицинская помощь. Я воспринимал это как какую-то фантасмагорию.

Однажды отец вернулся домой особенно поздно. Я сидел у окна с урчащим от голода животом и наблюдал, как поворачивает из-за угла его маленькая машина. Мама уговаривала меня поесть с младшими детьми, но я отказался, решив дождаться отца. Наконец я услышал шум старого двигателя и крикнул, что папа дома. Мама немедленно принялась расставлять на столе дымящиеся тарелки.

– Простите за опоздание, – сказал отец. – Пришлось съездить за город, я должен был решить спор между двумя семьями. Почему вы не поели?

Он быстро переоделся, вымыл руки и подошел к столу.

– Умираю с голоду, – сказал он с улыбкой. – Целый день ничего не ел.

В этом не было ничего необычного, ведь он почти никогда не позволял себе есть вне дома. Восхитительный аромат маминых фаршированных кабачков возбуждал аппетит.

Как только мы устроились и приступили к трапезе, я ощутил прилив восхищения своим отцом. Я видел усталость на его лице, но все же знал, как сильно ему нравилось то, чем он занимался. Степень его сострадания к людям, которым он служил, могла сравниться лишь с его преданностью Аллаху. Наблюдая, как он беседует с матерью, а также с моими братьями и сестрами, я думал, насколько он отличается от большинства мужчин-мусульман. Он никогда не считал зазорным помогать матери по дому или заботиться о нас, своих детях. Каждый вечер он даже сам стирал свои носки в раковине – просто чтобы не нагружать лишней работой маму. Это было неслыханно для культуры, в которой женщины считают за честь мыть ноги мужьям после долгого рабочего дня.

Мы обходили стол, и каждый из нас по очереди рассказывал отцу, чему научился в школе и чем занимался в свободное время. Поскольку я был старшим, я позволил малышам говорить первыми. Но как только настала моя очередь, меня прервал стук в заднюю дверь. Кто мог явиться в гости в такое время? А вдруг у кого-то случилось что-то очень плохое и он пришел просить о помощи?

Я подбежал к двери и открыл маленькое оконце, служившее глазком. По ту сторону стоял незнакомый мне мужчина.

– Абук мавджуд? – спросил он на беглом арабском, что означало: «Твой отец здесь?»

Мужчина был одет как араб, но что-то в нем казалось неправильным.

– Да, здесь, – ответил я. – Сейчас позову.

Дверь открывать я не стал.

За моей спиной уже стоял отец. Он открыл дверь, и в наш дом вошли несколько израильских солдат. Мама быстро накинула на голову шарф. Ходить простоволосой перед семьей – это нормально, но ни в коем случае не при посторонних.

– Вы шейх Хасан? – спросил незнакомец.

– Да, – ответил отец, – я шейх Хасан.

– Капитан Шай, – представился мужчина и пожал отцу руку. – Как ваши дела? – вежливо спросил он. – Все ли в порядке? Мы из Армии обороны Израиля и хотели бы, чтобы вы прошли с нами на пять минут.

Что им понадобилось от отца? Я вглядывался в лицо капитана, пытаясь прочесть его мысли. Отец ласково улыбнулся капитану – без всякого намека на подозрение или гнев.

– Хорошо, я пойду с вами, – согласился он, после чего кивнул матери и направился к двери.

– Жди дома. Твой отец скоро вернется, – сказал мне израильский военный.

Я вышел за ними на улицу и оглядел окрестности в поисках других солдат. Но их не было. Тогда я сел на ступеньки крыльца и стал ждать возвращения отца. Прошло десять минут. Час. Два часа. Его все еще не было.

Никогда прежде нам не доводилось проводить ночь без него. Несмотря на его постоянную занятость, вечером он всегда возвращался домой. Каждое утро он будил нас на утреннюю молитву, и именно он каждый день отводил нас в школу. Что мы будем делать, если он не придет сегодня домой?

Когда я вошел в дом, сестра Тасним спала на диване с мокрыми от слез щеками. Мама пыталась занять себя чем-нибудь на кухне, но по мере того, как тянулись часы, она становилась все более расстроенной и тревожной.

На следующий день мы отправились в Красный Крест, желая что-либо разузнать об исчезновении отца. Человек за стойкой сказал, что его определенно арестовали, но если так, то ЦАХАЛ предоставит Красному Кресту сведения об этом только через восемнадцать дней.

Мы вернулись домой, морально подготовившись к двум с половиной неделям ожидания. За все это время ничего нового мы не узнали. Как только истекли восемнадцать дней, я вернулся в Красный Крест, чтобы спросить, что им стало известно. Мне ответили, что никакой новой информации нет.

– Но вы же сказали – восемнадцать дней! – воскликнул я, изо всех сил сдерживая слезы. – Просто скажите, где мой отец?

– Сынок, иди домой, – ответил мужчина. – Подойди еще раз на следующей неделе.

Я действительно возвращался, снова и снова в течение сорока дней, и всякий раз получал один и тот же ответ: «Новой информации нет. Приходите на следующей неделе». Это было очень необычно. В большинстве случаев семьи палестинских заключенных узнавали, где содержат их близкого человека, в течение двух недель после задержания.

Когда кого-нибудь из заключенных освобождали, мы обязательно расспрашивали его, не видел ли он нашего отца. Все слышали, что его арестовали, но ничего сверх того. Ничего не знал даже его адвокат, поскольку ему не разрешили его навестить.

И только потом мы узнали, что его доставили в «Маскобийю», израильский центр временного содержания, где пытали и допрашивали. Шин-Бет, служба внутренней безопасности Израиля, знала, что мой отец входил в высшее руководство ХАМАСа, и предполагала, что ему известно все, что происходит или планируется. Израильтяне были полны решимости вытянуть из него все.

Много лет спустя отец рассказал мне, что с ним происходило в то время. В течение нескольких дней его, закованного в наручники, держали подвешенным к потолку. Его били током, пока он не терял сознание. Потом его подсадили к коллаборантам-стукачам, так называемым «пташкам», надеясь, что он все им расскажет. Когда и это не помогло, его снова начали бить. Но мой отец был сильным. Он хранил молчание, так и не предоставив израильтянам никакой информации, которая могла бы навредить ХАМАСу или его палестинским братьям.