Там гораздо лучше

3

за поворотом их, наверное, тысячи, невероятная толпа; завидев тебя и твою жену, все встают и поднимают такой гам, что сердце вот-вот выскочит из груди. Ты снова повторяешь себе, что сошел с ума, такого не бывает, не может быть столько людей по ту сторону дороги, на которой вы не встретили ни души, откуда появилось это множество лиц, рук, тел — словно тебя отбросило на пятьдесят лет назад в лучшие времена Вудстока. Аж голова идет кругом: эта человеческая истерическая волна оглушительно орет, размахивает плакатами, а на них — ты глазам своим не веришь — да, на них твое имя, также ты замечаешь флаги, несколько слоганов тут и там, узнаешь обрывки фраз, и ангар со скотовозом уже кажутся шуткой, потому что ты лучше, чем кто бы то ни было, понимаешь, откуда взялись скандируемые и написанные слова. Но ты не успеваешь ничего сказать или спросить, как вдруг тебя тащат на сцену, ты удивлен, что жена следует за тобой, хотя, возможно, теперь она всюду будет таскаться по пятам; вы стоите вдвоем перед толпой, уже закипевшей от возбуждения, тогда ты думаешь: нет, они же не осмелились, ты повторяешь: нет, немыслимо, чтобы они буквально восприняли утопию, это же чистое безумие, ты не можешь поверить, и тем не менее.

или же речь о настоящей игре, и достаточно просто рассмеяться, чтобы обман развеялся. Все захохочут вместе с тобой над этим странным сюрпризом, подготовленным за твоей спиной, а затем сложат плакаты, расцелуют друзей, разойдутся по домам, и сегодня же вы покончите с этим отвратительным розыгрышем.

а вдруг это не игра вовсе? Вдруг твои студенты, поверившие в силу собственного мнения, восприняли буквально, захотели точь-в-точь воплотить содержание той книги, которую ты дал им в конце семестра, — в ней говорилось о воплощении изученных за курс теорий этап за этапом? Разве можно подумать, что им удалось, как ты и говорил, свергнуть действующую власть и заменить ее вертикаль тысячами маленьких горизонтальных связей? Нет, ты и помыслить об этом не можешь, не в реальности, хотя, наверное — и это единственное возможное объяснение, — наверное, тебе снится сон, ты погрузился в кошмар, и он рассеется, как только зазвонит будильник, когда жена повернется к тебе в постели, и изнуряющий цирк, в котором ты застрял, развалится.

но все продолжается. Они рукоплещут тебе, выкрикивают твое имя, ты потерял счет времени: то ли оно замедлилось, то ли ускорилось, и ты бы хотел, чтобы тебе дали несколько минут подумать, попытаться восстановить логику; мысли роятся в голове: ты считаешь дни, стоя на этой сцене рядом с женой; если тебя так приветствуют, а до этого были ангар, скотовоз, изнурительная ходьба, то, наверное, что-то невероятное приключилось с твоей страной? И почему они по-прежнему ничего не объясняют, почему выпихнули тебя сюда, к микрофону перед ликующей публикой, вместе с супругой, понимающей не больше твоего, почему они ничего не говорят, почему никто не подойдет и не наклонится к твоему уху, чтобы прошептать пару фраз, кратко описать события, но нет, ни слова, только орущая и суетящаяся толпа, и ты уже подумываешь о той минуте, когда восторг утихнет, потому что когда-нибудь это настанет, тогда повиснет тишина, а у тебя больше не будет выбора. Ведь они ждут — это ты понял наверняка, — они жаждут, что ты к ним обратишься, произнесешь речь так, как ты умеешь, ты даже задумался, а не является ли красноречие твоим единственным качеством, отточенным долгими часами перед внимающими студентами, мечтающими об идеальном обществе, в каждую деталь которого ты терпеливо их посвящал. И теперь ты стоишь у микрофона перед этими людьми, но не можешь произнести ни слова, тебя захлестывает чувство одиночества, ты понимаешь всю парадоксальность ситуации: тебя восхваляют, даже супруга аплодирует, а ты, оказавшись лицом к лицу с этим буйным восторгом, охвачен растущим каждую секунду отчаянием, ты хотел бы сбежать, но не видишь выхода, ты окружен, мечтаешь спрятать голову в песок, которого здесь нет, и единственное решение — ты уже понял — это наконец заговорить.

ведь разве мыслимо, что едва ли год назад прошли выборы, президент переизбрался на второй срок — и общество увязло; как вообще себе представить, что в ситуации, когда все застыло, остановилось, никто не захотел расставаться с прежней жизнью, каждый стал сам за себя, всего за несколько дней, потому что ты не знаешь, сколько именно продлилось твое заключение, максимум дней десять, как за это время молодежь, пусть и самая отчаянная, смогла переубедить настолько упертую нацию и побудить общество восстать? И тем не менее если тебя удерживали, а теперь выставили напоказ перед этой восторженной публикой, то произошло что-то грандиозное. Но разве мыслимо, что вся страна перевернулась вверх дном, что молодежь действительно захватила власть, что путь расчищен и теперь можно приступить к реализации твоих теорий? Ты не в силах поверить, все слишком стремительно и утопично, больше похоже на плохой сценарий научно-фантастического фильма, а такое кино всегда приводило тебя в ужас.

или же ты оказался в эпицентре сопротивления. И тут да, такое могло случиться, ты достаточно изучал конфликтные территории и периферию, чтобы понимать — это возможно, тогда становится ясно, почему вы столько дней пробирались тайком, наверное, тебя надо было вывезти, доставить инкогнито туда, где будет строиться твоя утопия, а значит, речь идет не о стране с населением в семьдесят миллионов человек, которые разом восстали, — нет, это ужасное преувеличение, скорее всего, имеется в виду некий анклав, где собралось несколько тысяч идеалистов, тогда сразу понятно, почему вы в глухой деревне, в горах, в этих краях практически беззакония, где скрылись самые отважные: получается, ты посреди крошечного государства неукротимых галлов. Конечно, ты устал, бредишь, тебя захлестнули эмоции, но ты уже представляешь себя на щите, возвышающимся над вооруженными жителями деревни, этакий Абраракурсикс, и ровно в этот момент, хотя ни на что не решался, ты приступаешь к ораторству. Ты обводишь публику взглядом, поднимаешь руки вверх, протягиваешь к толпе ладони, в эту секунду ты действительно вжился в роль доблестного галльского предводителя, снова возводишь руки к небесам, словно в благодарность к высшим силам, а люди, как в зеркале, повторяют движения за тобой: тысячи рук поднимаются одна за другой, раздаются крики, и перед лесом вытянутых ладоней, перед этой толпой, объединенной твоими идеями, у тебя голова пошла кругом, все завертелось под ногами, и ты забыл об Абраракурсиксе — ты снова стал собой, но кажется, люди поддались какому-то массовому гипнозу, они вопят, прыгают, тянутся к тебе, будто пытаясь поймать неизвестно что, может само солнце, и тебе кажется, что с тобой вот-вот случится сердечный приступ: ты пытаешься восстановить дыхание, привести в порядок мысли, сглотнуть, но сердце бьется в странном ритме — то, что ты видишь перед собой, просто невообразимо.

и ты спрашиваешь себя, как переступить пропасть, отделяющую работу профессора от равномерного быта этого племени, которое тебя идеализирует. Ведь правда, последние несколько недель все больше и больше молодых людей приходило на твои лекции, они не вмещались в амфитеатры, тебя даже вызвал ректор: он хотел поставить охрану на вход в аудиторию, чтобы проверять документы студентов, и ты помнишь, как поднял ректора на смех перед студентами за подобную идею — вот оно, лишнее доказательство твоих тезисов, что всякое общество, пребывающее в упадке, контролируется надзором и страхом. Ты знал, что особенно влиял на умы некоторых из них, но никогда и подумать не мог, что когда-нибудь лихорадка таких масштабов охватит мир, кроме того, ты же не единственный исследователь вопросов общества, и тем не менее вот он ты, на сцене, перед восторженной публикой, и они требуют именно тебя, а не кого-то из твоих коллег.

в общем, как в панике ты бросился бы в воду, даже не вспомнив, научился ли плавать, так и здесь ты решаешься. И сам не знаешь почему, вместо того чтобы излагать уже привычные тезисы, ты сначала рассказываешь об ангаре. Ты описываешь надзирателей, возвышающихся над тысячей человек на полу, неоновые лампы, бочку с водой и драку, как вдруг становится легче дышать; вещать на публику всегда было лучшим лекарством от твоих бед, поэтому ты рассказываешь про ангар, а также про скотовоз, ты даже упоминаешь девушку на балконе, и вот оно: ты в своей стихии, чувствуешь, как толпа увлекается, смеется, сочувствует; ты говоришь о нескольких днях ходьбы, о редких фразах, брошенных твоим спутником, ты делишься, насколько тебе все казалось абсурдным, и купаешься в своих речах, словно рыба в воде, ты продолжаешь, объясняешь, до какой степени все выглядело странно, и даже теперь ситуация немыслима: эта ликующая толпа, твоя жена, будто свалившаяся с неба, а ты стоишь весь в грязи, небритый, пока публика смеется, свистит и суетится, но знаешь, что овладел ими, повторяешь: конечно, ничего не понятно, но ты уверен, случилось нечто прекрасное и великое, тогда ты добавляешь, что действительно невероятно гордишься ими, и тут приходится остановиться, потому что речь утратила всякую логику, ты снова воздеваешь руки к небу, толпа закипает, затем немного успокаивается, и ты подчеркиваешь, что ничего из этого не предвидел, хотя, казалось бы, кто, если не ты, и признание в собственной наивности вызываету них неудержимый хохот, ты продолжаешь, говоришь, рассказываешь, они стараются не упустить ни слова, смеются, сочувствуют, кричат, и чем больше льется речей, тем сильнее ты ими опьянен, ты настолько сосредоточен на этом ощущении, что иногда очаровываешься самим собой, и наконец ты добираешься до главной темы — построение идеального общества, потому что именно этого они теперь ждут от тебя, и ты описываешь им свою теорию, иногда они оглушительно рукоплещут, в другие моменты выкрикивают комплименты, и по их реакции ты понемногу начинаешь понимать, чтб именно произошло, так как ты обладаешь редкой способностью в мгновение ока считывать эмоции аудитории, анализировать реакции на каждое произнесенное слово, чтобы тут же адаптировать речь, и там, на сцене, ты никогда еще не чувствовал себя настолько на своем месте, поскольку стало очевидно: ты рожден для этой роли, ты призван убеждать, внушать надежду, будить саму жизнь и энергию; перед тысячами послушных молодых людей, жадно пьющих твои речи, стоит теперь не какой-то галльский предводитель, а сам Учитель, способный указать верный путь к жизни в истинном единении, и в своей прошлой жизни ты бы все отдал, чтобы пережить подобный опыт.

ведь придется признаться себе раз и навсегда: то, что ты проживаешь, — правда. Вы с женой действительно спускаетесь со сцены под возгласы, вас действительно усадили на заднее сиденье машины, и именно этот автомобиль, как тебе кажется, появился ранее на перекрестке тропинки и дороги, а подумав «ранее», ты поразился, насколько далеки теперь то пространство и время, хотя прошло, наверное, всего два часа; твоя жена выбралась из машины, прошла вперед, а ты не нашел ничего лучше, кроме «не трогай меня», причем до сих пор сам не понял, насколько внезапно произнес эту фразу и почему было так важно, чтобы жена к тебе не прикасалась. Теперь же вы едете рядом на заднем сиденье этого автомобиля, который тебе видится чем-то вроде государевой кареты, ведь ты король, пусть здесь никто тебя так не назовет, но ты уже понял, что тебя возвели на пьедестал; конечно, король сбит столку, но все же король, такая же нелегитимная и могущественная кукла на веревочках; ведь короля не спрашивают, когда усаживают на трон, его мнением никто не интересуется, а тебя все-таки вытолкнули на эту сцену и короновали. Кроме того, если ты король, то твоя жена — королева, и именно поэтому она всюду следует за тобой, поскольку королей без королев не бывает, пусть на них и женятся чаще всего из политических соображений, а в вашем браке не было никакого расчета, разве что волосы той девушки, вся она целиком и волнение юноши тех дней. Получается, вас с королевой везут неизвестно куда в этой ржавой карете, и ты вынужден себе признаться: жаль, ни тебе белых лошадей, ни окон, обрамленных золотом, за стеклами которых едва виднеются ваши покачивающиеся ладони в знак приветствия столпившимся зевакам, вместо кареты — банальный автомобиль, а на улице что-то не видно фанатов, готовых броситься под колеса с аплодисментами. И вот ты уже злишься на себя, что позволил мыслям облачиться в подобную пошлость, пытаешься вернуться к реальности, к самой сути настоящего момента, так как, да, ты слышал о рекомендациях насчет электроэнергии и личного транспорта, знаешь, что исчезновение большинства машин это норма, ничего удивительного, ты же сам разрабатывал соцпрограмму, получается, этот работающий автомобиль нынче редкость, существующая исключительно для срочных доставок или экстренных ситуаций; тогда ты задаешься вопросом: к какой категории относишься ты — срочная доставка или экстренная ситуация?

вот ты сидишь рядом с женой на заднем сиденье машины, которая везет вас неизвестно куда, и до сих пор не способен обратить на супругу внимание. Все же это она, твоя жена, пусть ты не нашел в ней ни следа от Марии Магдалины, но так нельзя себя вести после стольких дней разлуки, нельзя быть одновременно так близко и так далеко. Ты изо всех сил всматриваешься в пейзаж, словно вы просто отправились в путешествие, например в отпуск, взяли такси, и водитель везет вас на курорт, вдоль сельской местности и долин, вокруг невероятно зелено, горы вдалеке поражают своей красотой, на некоторых вершинах отчетливо видны зимние снежные шапки, а на первом плане стадо коров мирно пасется в тени деревьев. Но в действительности ты бы комментировал вслух, а твоя жена, в свою очередь, подмечала бы все, что наблюдает, вы бы делились друге другом впечатлениями, но только вот вы не в отпуске, и ты думаешь, что надо оторваться от пейзажа по ту сторону окон и наконец осмелиться взглянуть на нее. Тогда ты собираешь всю свою волю в кулак, поворачиваешь голову, едва ли не корчась от боли, но все равно не можешь посмотреть в ее сторону. Ты совсем не ожидал увидеть улыбку, причем не ту, несколько утомленную, отработанную за тридцать лет супружеской жизни, но настоящую улыбку молодой и застенчивой Марии Магдалины тех первых дней, и ты, словно утопающий, хватаешься за эту улыбку, как за спасательный круг, брошенный в волны, ты цепляешься за нее, впиваешься, не хочешь отпускать, и поскольку всматриваешься в нее с непривычной настойчивостью, твоя жена краснеет. Раньше она заливалась краской по любому поводу, достаточно было просто взглянуть на ее голые плечи, и ты обожал наблюдать, как с неконтролируемой скоростью кровь приливает к ее лицу. И вот оно вернулось, тебя переполняет любовь, потому что, несмотря на короткие волосы и прошедшие годы, ты в сию минуту совершил удивительный подвиг — заставил жену покраснеть от удовольствия. Конечно, всю свою карьеру ты пытался найти определение идеализму, но что ты теперь скажешь о любви кроме того, что она опустошила тебя в двадцать лет, мешала спать, выросла до чего-то жизненно необходимого, что позже ты предпочел искать в своих исследованиях. Сказочное чувство к девушке с длинными волосами угасло, и мозг сам избрал бросить то видение ради другого, котор как ты решил, гораздо важнее. И тем не менее если любовь возродилась благодаря образу с балкона, то только потому, что внутри тебя освободилось место. И выдуманная Мария Магдалина, черт которой ты практически не нашел в своей заново обретенной супруге, и страх, побудивший тебя на одну-единственную фразу, да и сама фраза — разве все это не доказывает лишний раз, что любовь — это вопрос убеждений? Вот теперь жена краснеет, заметив твой взгляд, ты польщен, и этого хватает, чтобы ты заново уверовал в вашу историю. Но любовь — предательница, она сбежит, ты знаешь, стоит только отвлечься. Потому что любовь — и в этом ты теперь уверен — любовь длится, пока мы убеждаем себя, что любим.