Танки вел Алексеев

(Третье письмо В. К. Шанина)

«В период подготовки к наступлению я был назначен заместителем начальника штаба 57-й танковой бригады по оперативной работе. 23-й танковый корпус, в который вошла бригада Алексеева, придавался 6-й армии генерал-лейтенанта Городнянского. В то время я часто выполнял указания Василия Михайловича. Выезжал с ним на передний край, вместе изучал оборону противника, маршруты выдвижения нашей бригады. Василий Михайлович не раз говорил: «Чтобы с наименьшими потерями разбить врага, нужно хорошо знать его, отлично изучить местность, на которой предстоят боевые операции».

12 мая 1942 года советские войска из района Волчанска и с Барвенковского выступа перешли в наступление. Оборона противника была прорвана севернее и южнее Харькова. 57-я танковая бригада вошла в прорыв и во главе других подвижных соединений устремилась на вражеские тылы.

Василий Михайлович с небольшой оперативной группой, в составе которой был и я, следовал непосредственно за боевыми порядками первого эшелона. Он внимательно следил за ходом боя, руководил действиями подразделений. Василий Михайлович в период наступления всегда стремился высылать вперед подвижные отряды, куда входили танки с десантами автоматчиков. Так было и на этот раз.

На десять танков Т-34 он приказал посадить роту автоматчиков. Командовал отрядом командир танковой роты старший лейтенант Кокин. Я хорошо помню этого рослого, атлетически сложенного, храброго человека. Василий Михайлович лично ставил задачу отряду. Отряд должен был, обходя опорные пункты противника, перерезать железную дорогу Харьков — Лозовая и лишить немцев возможности подвозить резервы и боеприпасы к району боев.

Отряд действовал успешно, днем и ночью шел вперед. Василий Михайлович поручил мне лично держать связь с отрядом и докладывать ему обо всех сообщениях. Десант, оторвавшись километров на двадцать пять от главных сил бригады, перерезал железную дорогу в районе станции Власовка южнее Харькова. Кокин по радио сообщил, что при этом уничтожено четыре танка, шесть орудий противотанковой обороны и около ста солдат и офицеров. Помню, как Кокин торопливо, взволнованно говорил: «Отражаю атаки танков и пехоты противника, бомбит авиация». Бригада в это время вела тяжелый бой с контратакующим противником и также подверглась массированному налету авиации. Но даже в тот трудный момент Василий Михайлович часть танков выслал на помощь подвижному отряду. Я непрерывно поддерживал радиосвязь с Кокиным. На всю жизнь мне запомнились его последние сообщения: «Противник беспрерывно атакует отряд, бомбит авиация, три наших танка горят, подбит и мой танк. Занимаемое положение удерживаем…» Еще через одну-две минуты в эфире раздались последние слова Кокина: «Мой танк горит…» Затем связь оборвалась.

Бригада отразила контратаку врага и через несколько часов вышла в район Власовки к месту последнего боя отряда Кокина. Выяснилось, что после внезапного удара наших танков немцы опомнились и решили уничтожить десант. Тридцатью танками, пехотой с одновременными ударами авиации начали они яростные атаки. Кокин организовал круговую оборону станции и почти целый день отражал противника. Отряд потерял шесть танков, около тридцати человек автоматчиков, уничтожив двенадцать немецких танков, восемь орудий ПТО, до ста пятидесяти гитлеровцев. Когда танк Кокина загорелся, командир приказал экипажу покинуть машину. Из горящего танка раненый старший лейтенант продолжал стрелять из пушки и сгорел в нем. Василий Михайлович очень тяжело переживал смерть этого героя.

Вскоре бригада вынуждена была перейти к обороне. 17 мая танковая группировка противника нанесла сильный удар из района Славянск — Краматорск под основание Барвенковского выступа, вышла в тыл и стремилась окружить наши наступающие армии. Намного позже выяснилось, что ударная группировка немцев насчитывала одиннадцать дивизий, в том числе две танковые и одну моторизованную.

23-му танковому корпусу было приказано передать рубеж обороны подходившим стрелковым частям. Танковой бригаде Алексеева предстояло совершить стокилометровый марш, выйти в район Большой Камышевахи и преградить путь прорвавшимся танковым соединениям врага. Бригада шла днем под массированными ударами авиации противника. Но, несмотря на это, она выполнила задачу и без потерь сосредоточилась в заданном районе. К этому времени немецкие танковые и моторизованные войска Клейста вышли к Северному Донцу западнее Изюма, а днем позже около Балаклеи соединились с частями 6-й немецкой армии, нанесшей удар с севера. Войска 6-й, 57-й и частично 9-й советских армий, действовавшие на Барвенковском выступе, оказались окруженными.

Начались тяжелые бои. Перед бригадой ставили различные и не всегда целесообразные задачи. Помню случай, когда мы получили приказ одним танковым батальоном нанести удар в направлении села Большая Камышеваха и прорвать кольцо окружения. Василий Михайлович возмутился. Одним батальоном осуществить прорыв было невозможно. Тут требовался удар всей бригады, может быть, даже всего танкового корпуса. Алексеев немедленно выехал на командный пункт командира корпуса генерал-майора Пушкина. Я был свидетелем этого разговора. Командир корпуса заявил, что он полностью согласен с мнением Алексеева, но изменить что-либо, к сожалению, не может. «Командование, — говорил генерал, — мотивирует свое решение необходимостью беречь танки для продолжения наступления».

Конечно, из попытки прорыва ничего не вышло, батальон понес большие потери и задачу не выполнил. Затем одним же батальоном было приказано нанести удар в другом месте. Тот же результат. Корпус нес большие бесполезные потери. Противник, наоборот, с каждым днем уплотнял свои боевые порядки и сжимал кольцо окружения. Все меньше и меньше оставалось у нас танков. В это время поступило сообщение, что Василию Михайловичу присвоено звание генерал-майора танковых войск. Все мы с радостью его поздравляли. Но не весел был Василий Михайлович. «Какой я танковый генерал без танков», — сказал он тогда. Действительно, в бригаде осталось всего двадцать танков.

Обстановка становилась все трудней. Порой невозможно было в ней разобраться. 57-я армия, которой раньше придавалась танковая бригада, отходила на север через реку Берека на тылы 6-й армии. Радиосвязь со штабами 23-го танкового корпуса и 57-й армии прервалась. На танковую бригаду беспрерывно наседала авиация противника. Совместно с отходящими стрелковыми частями танковому корпусу предстояло прорваться к Изюму. Было собрано все, что возможно. Завязались упорные бои с противником. Трудно описать то, что происходило. Массы людей, автомашин устремились за наступавшими частями. Много людей погибло. Я в это время по заданию Алексеева был в боевых порядках частей и редко видел его»[2].

Рассказывает П. П. Чепков

Очевидец тех трагических событий, начальник связи 57-й танковой бригады Павел Павлович Чепков вспоминал:

«Это были самые трудные дни в моей жизни. Все время я находился рядом с Василием Михайловичем. В бригаде осталось всего лишь семь танков и человек двести мотострелков и автоматчиков. Правда, к нам присоединились остатки других стрелковых, танковых и артиллерийских частей. Мы медленно продвигались на северо-восток по широкой, местами заболоченной и поросшей кустарником долине. Запомнилось, как однажды в яркий солнечный день при появлении вражеских самолетов стало темно: так их было много. Бомбы искромсали перелесок, в котором успели укрыться некоторые части, перепахали землю, все кругом горело, в воздухе стояло душное облако сгоревшей взрывчатки. Немецкая авиация бомбила нас каждый день по нескольку раз.

Медлить было нельзя. Алексеев торопил, и мы шли и шли. Продовольствие давно кончилось, питались чем попало, на наших ремнях появлялись новые дырки. Люди почти не спали. Управлять ими в такой обстановке исключительно трудно. Утомленные, только присядут на землю, мгновенно засыпают. Сам Василий Михайлович, помню, посуровел. На его всегда спокойном, приветливом, с мелкими оспинками лице пролегли глубокие складки. Он часто разглядывал карту, требовал установить радиосвязь со штабом, думал, где лучше прорваться.

При подходе к Северному Донцу нас встретили плавни, болота, камыши. Неширокий проход, имевшийся за Бузуевой балкой, преградили немцы. Мы укрылись в балке. На исходе было горючее и боеприпасы. Пытаясь установить связь с выходящими из окружения частями, Алексеев буквально загонял всех командиров штаба.

Наблюдательный пункт Алексеева был в конце Бузуевой балки. Однажды, изучая с биноклем в руках местность и расположение немцев, он приподнялся над бруствером. Просвистела автоматная очередь. Василий Михайлович вздрогнул, правой рукой схватился за левую, от боли стиснул зубы. Пуля прошла локтевой сустав, перебила кость. Генерал-майор чувствовал себя плохо, но, превозмогая боль, оставался на месте.

До последнего момента я сохранял радиостанцию, смонтированную на автомашине. От радистов требовал во что бы то ни стало установить связь со штабом Южного фронта. Наконец на наши многочисленные вызовы ответила радиостанция штаба. Мы доложили обстановку, просили помочь продовольствием, боеприпасами, пытались выяснить возможность оказания нам помощи при форсировании Северного Донца. В ответ на нашу радиограмму штаб фронта предложил ночью подготовить площадку для самолета, чтобы вывезти раненого генерала Алексеева. Василий Михайлович категорически отказался оставить бригаду: «Нет, ребят своих я не брошу. Или вместе выйдем живыми, или вместе умрем». Зная Алексеева, я уверен, что поступить по-другому он никогда бы не смог. Ведь в особо трудные моменты люди с надеждой смотрят на командира, ждут, какое он примет решение. Громадная ответственность ложится в такие часы на него. И Алексеев это понимал. Он видел, что все в него верят, и доверие людей хотел оправдать. Алексеев приказал мне передать, что остается и что еще раз просит помочь боеприпасами.

С помощью разведчиков удалось установить связь с кавалерийской частью численностью до эскадрона, которая также пыталась выйти из окружения. Договорились о совместных действиях.

Ночью прилетели «кукурузники», сбросили грузы. Несмотря на то что большинство мешков упало в болото, настроение у нас поднялось: «О нас помнят, нам хотят помочь». В эту же ночь Алексеев собрал командный состав и объявил свое решение: «Помочь нам выбраться некому. На всем западном берегу Северного Донца немцы. Обстановка за рекой неизвестна. Промедление смерти подобно. Сегодня с рассветом пойдем на прорыв, погибнем или пробьемся. Всем подготовиться. Учесть и равномерно распределить горючее, боеприпасы. Впереди пустить танки, за ними автомашины с автоматчиками. По выходу к реке танкам прикрыть форсирование Северного Донца. Потом танки сжечь». Сберечь знамя бригады поручили офицеру-танкисту, фамилию которого я, к сожалению, не помню. Он обернул его вокруг груди и надел гимнастерку. Уничтожили штабную документацию. О времени прорыва сообщили кавалеристам.

Ранним утром по команде ринулись в атаку. Впереди, стреляя с ходу из пушек и пулеметов, танки. Одновременно с нами поднялись конники. Немцы подготовились к нашему прорыву: поставили орудия, пулеметы, вырыли окопы. Но наша лавина была стремительна и неудержима. Не все мы, к сожалению, смогли вырваться. Застряло несколько танков, много автомашин. Часть бойцов и командиров попала под пулеметный и автоматный огонь…

Теперь предстояло быстро преодолеть Северный Донец. Подручных средств почти не оказалось. Пришлось форсировать реку вплавь. Из подготовленных заранее огневых точек немцы повели интенсивный обстрел реки. Многие наши боевые товарищи погибли тогда на воде… Из реки выходили мокрые, полураздетые, без обуви. Спасением был близкий лес.

Успокоившись после пережитого напряжения, подсчитали немногочисленные оставшиеся силы. Чувствовали себя подавленно. Алексеев, в таком же мокром обмундировании, как и у нас, понял наше состояние и приказал: «Не раскисать. Идем в места прежнего расположения на Красный Оскол…»

Мы действительно вышли в расположение наших частей. Помню расставание с Василием Михайловичем. Он уезжал в госпиталь. На прощание он обнял и расцеловал Нестерова, Шанина, меня, еще нескольких провожавших его товарищей и сказал: «Не расстраивайтесь, друзья, в госпитале долго не пробуду, рука заживет, встретимся и еще повоюем вместе». Но я уже больше не встречался с Василием Михайловичем»[3].

В госпитале

Сон не шел. Сквозь неплотно прикрытую дверь в палату из коридора проникал слабый свет. Легкие торопливые шаги, еле слышные на мягких ковровых дорожках, то затихали, то приближались. Вот кто-то остановился у палаты, прислушался и бесшумно закрыл дверь. Сразу стало темно и почему-то душно. С соседней койки доносилось прерывистое, хриплое дыхание — раненый подполковник, страдавший последние ночи бессонницей, сейчас крепко спал.

Алексеев откинул одеяло, осторожно попытался приподняться в постели, но острая боль в ноге сразу же заставила его снова лечь и не шевелиться. «Лежи и не дыши, — невесело усмехнулся он, — сколько еще лежать вот так?» А сон не шел. Вот уже неделя, как он в госпитале в Сочи. Вчера сделали операцию, из левой ступни удалили осколок. Вспомнив об операции, Василий Михайлович снова ощутил резкий, удушающий запах эфира. Этот запах сутки преследовал его, вызывал тошноту. Алексеев закрыл глаза и, чтобы забыться, стал считать. Обычно это успокаивало, заглушало боль. Один, два, три… Но сон не шел. «Да, мне чертовски не везет: в мае ранили в руку, больше месяца пролежал в госпитале. Теперь снова».

Всего лишь три месяца назад, после выхода из госпиталя, в июле 1942 года его назначили заместителем начальника автобронетанкового управления Южного фронта по боевому использованию танков. Непосредственный начальник Алексеева, заместитель командующего по автобронетанковым войскам генерал-лейтенант танковых войск А. Д. Штевнев, человек энергичный, волевой и отлично знающий дело, был доволен своим заместителем. Они сработались. Если учесть, что против армий Южного фронта действовали многократно превосходящие танковые соединения врага, то станет ясно, сколько сил, энергии, знания тактики ведения танковых боев потребовалось от Штевнева и Алексеева, чтобы в этих труднейших условиях противостоять врагу. И не только противостоять, но и наносить ему ощутимые удары.

А положение к концу лета 1942 года становилось все сложнее. Враг намеревался окружить и уничтожить советские войска между Доном и Кубанью, обойти с севера Главный Кавказский хребет, нанести одновременный удар с запада и востока, захватив таким образом весь Кавказ. Для осуществления этой цели враг сосредоточил около трех десятков дивизий, из них девять танковых и моторизованных, огромное количество самолетов. В конце июля Южный фронт объединился с Северо-Кавказским. Командующим стал Маршал Советского Союза С. М. Буденный.

3 августа после тяжелых боев был оставлен Ставрополь, а 12 августа — Краснодар, где находился штаб фронта. Жесточайшие бои развернулись на Майкопском направлении. В эти дни генерал-майор Алексеев постоянно находился в войсках.

16 августа неподалеку от города Горячий Ключ немецкий штурмовик, заметив «виллис», в котором ехал Алексеев с группой командиров штаба фронта, атаковал машину. Бомбы разорвались рядом. Автомобиль отбросило и перевернуло. Пострадали все. Крупные осколки врезались Алексееву в левую стопу, перебив кость…

«Не везет. Так некстати, так не вовремя надо отлеживаться», — еще раз подумал Алексеев, сознавая свою беспомощность здесь, в госпитале, когда в сотне километров от Сочи решалась судьба Закавказья.

Мучительно медленно тянулась ночь. Уже под утро Василий Михайлович заснул, а когда открыл глаза, в палате было светло. На соседней койке, углубившись в чтение какой-то потертой толстой книги, лежал подполковник Артамонов, которому недавно ампутировали ногу. С ним Алексеев познакомился в первый же день. Довольно молодой, с бледным лицом, ввалившимися глазами, он располагал к себе мужеством, стойкостью, оптимизмом.

— Вы не думайте, Василий Михайлович, что я раскис, отчаялся, — говорил он. — Руки есть, голова цела, выкарабкаюсь. Еще полезным людям буду, жаль только, что на фронт не попаду да с Татьяной, женой, как раньше, не станцую.

Много думал Алексеев и о своем положении. Он знал, что предстоит еще не одна операция: нога оказалась изрядно начиненной осколками. Но он верил, что врачи сделают все возможное, чтобы сохранить ногу. С большой благодарностью думал Алексеев о врачах, сестрах, санитарках, тех, кто все силы, знания, опыт, всю теплоту души отдавал раненым, забывая о своем здоровье и отдыхе. Он понимал, что их мужество и самоотверженность по значимости своей равны мужеству, проявляемому на передовой.

Алексеев регулярно следил за сводками Совинформбюро, просматривал фронтовые корреспонденции. Враг рвался к Сталинграду, подошел к Волге. Положение на фронтах было неутешительным. «Нужно скорей поправиться, встать. Бездействие невыносимо», — повторял он про себя и беспрекословно выполнял все требования и предписания врачей. А раны не заживали…

Подполковник с помощью костылей начал передвигаться по палате. Подходил к большому окну, из которого было видно море, садился на стул и подолгу смотрел на силуэты военных кораблей, еле просматриваемых на горизонте.

— Я, Василий Михайлович, впервые море вижу. До войны не довелось. А погода отличная стоит. У нас в Сибири в конце августа осень начинается. А здесь лето в самом разгаре, теплынь, все цветет.

— В Сочи и в октябре еще не осень, — отозвался Алексеев. — В октябре сорокового года я отдыхал в санатории РККА имени Ворошилова. Все жалел, что один, без жены, приехал. Погода тогда стояла отличная, почти майская. Море тихое, чуть колышется, даже купался. Цветы, зелень. Дочке своей все листочки да цветочки собирал, очень просила для школьного гербария. И здесь, где мы сейчас с тобой лежим, до войны санаторий был. Вот ведь и подумать тогда не мог, что отлеживаться тут придется. Да, каждый седьмой житель города в госпитале работает. Война!

А война ежеминутно напоминала о себе. Напряженные бои шли в непосредственной близости от Туапсе. Временами с Белореченского перевала, находящегося в сорока — пятидесяти километрах от Сочи, доносилась отдаленная артиллерийская канонада. Войска Закавказского фронта вели бои за Клухорским перевалом с горнострелковыми немецкими частями, рвавшимися к Сухуми.

В госпитале Василий Михайлович много думал о семье. На передовой для этого попросту не было времени. А здесь мысли о жене, о детях почти не оставляли его. Он был хорошим отцом, но кочевая военная жизнь надолго отрывала его от дома. Дети росли, учились, взрослели почти без него. Письма Василия Михайловича, отправленные из госпиталя, были пронизаны большой теплотой, сердечностью, заботой. Но и в них он был не просто отцом, любящим и нежным, он был в первую очередь солдатом Родины, ее защитником, на время оторванным от передовой.

«5.9.42 г. Милая дочка!

Скоро месяц, как я лежу в госпитале. Лечусь на берегу Черного моря. Здесь настоящая кузница по ремонту защитников Родины. Советская власть проявляет максимум заботы о своих сынах. Чем скорее они встанут на ноги, тем скорее вернутся на фронт. А что может быть сейчас важнее защиты нашей страны?

По опыту знаю, что те, кто был ранен, дерутся злее, мстят врагу за свою кровь и кровь товарищей. Только в последних боях наши танкисты, которым я помогал и советом и делом, уничтожили 8 танков и не одну тысячу солдат и офицеров. Мы знаем, что враг хитер, и на хитрость отвечаем хитростью, на жестокость — жестокостью. Кровь за кровь. Да, дочка; такова война. Сколько за это время я потерял товарищей… И каких товарищей!

Долго я не писал тебе, Валя, поверь, дочка, недосуг было, а как в госпиталь привезли, тоже не мог писать. За время, что был в боях, неоднократно попадал в окружение, но с боями прорывался к своим. Окружение не страшно, когда бойцы и командиры стойко держатся и сами наносят врагу ощутимые удары. А сколько раз пришлось быть под бомбежкой, не сосчитать! Много пройдено военных дорог, по которым мы не только отступали, но и гнали ненавистного врага. Если б вы видели, мои дорогие, с какой радостью встречало нас население освобожденных сел и городов! И это понятно. За восемь дней, пока немцы занимали Ростов, было расстреляно более двух тысяч человек. Расстреляли пятнадцатилетнего мальчика только за то, что он имел голубей, и тут же убили его плачущую мать. При освобождении Барвенково в ямах мы обнаружили более 400 расстрелянных и замученных жителей. Разве фашисты не звери? Разве можно жить спокойно, когда они поганят нашу землю?!

Дорогие мои, теперь писать буду чаще, время есть. И вы о себе пишите, папка о вас скучает. Буду стараться как можно скорей поправиться, чтобы бить ненавистного врага.

Целую всех, ваш папка».

«23.11.42.

Здравствуйте, мои дорогие! Как долго я залежался. Уже почти три месяца. Мне сделали третью операцию, удалили последний осколок. Теперь лежать осталось недолго, а там снова на фронт, снова бить фашистов. Последние дни радостны: немцы окружены под Сталинградом. От этих известий даже раны стали заживать быстрее. Надеюсь, что мне уже недолго осталось «ремонтироваться», так как чувствую себя уже хорошо.

Дорогие мои, если бы вы знали, сколько внимания, заботы, сколько сердечности отдают раненым все работники госпиталя, от главврача до санитара. Ты, Валюша, учишься в мединституте. Это прекрасная, благородная профессия. В нашей стране молодым все дороги открыты, и я верю, что твоя мечта сбудется. Но я хочу, чтобы ты, Валя, была таким врачом, какие лечат твоего папку.

Скоро у Виктора день рождения. Ты, сынку, уже почти взрослый! Желаю тебе успехов в учебе, здоровья. Виктор, ты единственный мужчина в семье, пока папка на фронте. Помогай маме и Вале, заботься о них.

Крепко целую, папка».

11 февраля 1943 года генерал-майор Алексеев был выписан из госпиталя и получил назначение в 45-ю армию Закавказского фронта.