Тайна острова Буяна

Глава одиннадцатая. Просто фантастика!

Я промчался через двор, выбежал из ворот, не оглядываясь, поспевают ли за мной другие. Над взгорком, под которым дорога от пристани к воротам подворья делала петлю, виднелся темный силуэт. Это Гришка-вор стоял на страже.

Заметив меня, он, сидевший на камне, подскочил в тревоге.

— Эй!.. Борька, это ты!.. Что случилось?.. Куда ты так бежишь?.. Где остальные?..

— Догоняют… — сообщил я, поднимаясь к нему на взгорок. — Сейчас появятся…

Я сделал такой рывок, что дыхание сбилось и было трудно говорить.

— Да что все-таки произошло? — допытывался Гришка.

— Ничего… — ответил я. — Это я всех перебудоражил. Будем надеяться, что не зря. Смотри туда!

Я указал ему на ложбинку, в которой располагался крест. Со взгорка ее было очень хорошо видно. И сам крест отчетливо выделялся на фоне белого снега.

А тут и остальные подоспели и остановились на взгорке позади меня и Гришки.

— Ну? — сказал отец. — Долго нам ждать твоего чуда? Может, ты объяснишь, какая идея тебя осенила?

— Идея очень простая, — сказал я. — Крест — это упавший метеорит. Точнее, то, что осталось от метеорита при столкновении с атмосферой Земли и с самой землей… — я оглянулся. Отец кивал мне, улыбаясь. Он явно одобрял мою идею. У Ваньки и Фантика глаза были круглыми от изумления и восторга. А дядя Сережа был весь внимание.

— Мне продолжать? — спросил я.

— Продолжай, коли начал, — сказал отец.

— Ведь это объясняет все! — сказал я. — И то, что крест вдруг взял и появился сам по себе, причем вокруг него образовалась ложбинка, будто он не только вонзился в землю, но и вокруг ее примяло ударной волной. И то, что он состоит из такой породы, которой нигде вокруг больше нет. И то, что буря была при его появлении. Ведь падение крупных метеоритов иногда вызывает волнение, так сказать, в атмосфере. И то, что в нем много металла — причем, думаю, не одного, а разных, в том числе, возможно, очень редких на земле. Магнитные свойства у него от железа, но целебные свойства могут быть и от какого-нибудь там иридия или платины… Тут я пас, про состав метеоритов есть в детской энциклопедии, но я эти статьи просматривал очень бегло. Я думаю, если бы кто-нибудь из ученых, физиков или астрономов взял кусочек креста на анализ, то сразу бы обнаружилось, что его состав — внепланетный. Но кто-то об этом догадался и, возможно, анализы сделал! А внеземное вещество стоит очень дорого. Ведь совсем недавно в какой-то газете была заметка о том, что стартовая цена кусочка лунного грунта составила десять тысяч долларов, а во время аукциона эта цена вообще взлетела до небес. Метеоритного вещества на земле, конечно, больше, чем лунного грунта, образчики которого привезли астронавты, но все равно любой кусочек метеорита должен быть достаточно ценным и дорогим. Вот почему этот «охотник» старался собрать все до последнего кусочка! Он отлично понимал, что, уплатив сто рублей, может выручить тысячу, если не десять тысяч! Но и это еще не все. Кто-то из этих, которые ищут следы внеземных цивилизаций…

— Уфологов, — подсказал отец. — Вот-вот, уфологов… обратил внимание на фон, который создает крест. И протянул эту проволоку. Не для того, чтобы «помочь» кресту усиливать радиосигналы и обеспечивать чистоту шпионских посланий, для того, чтобы, находясь далеко от острова, все равно иметь возможность слушать бибиканье самого креста! Проволока-антенна усиливала сигналы и позволяла ему слушать бибиканье на его приемнике, который находится за двадцать или за сорок километров отсюда! Он верил, конечно, что это не просто метеорит, что это радиомаяк, оставленный инопланетянами, чтобы их корабли не сбивались с курса. И что в конце концов инопланетяне по явятся, хотя бы для того, чтобы, так сказать, подчистить и подремонтировать свой радиомаяк, провести его профилактику. И я спорить готов, все собравшиеся на острове в день солнечного затмения так или иначе увлекаются уфологией — и они очень надеялись, что солнечное затмение как-то повлияет на работу этого маяка или даже что появятся его хозяева, чтобы исправить в нем те сбои, которые после солнечного затмения очень могут возникнуть! Ведь солнечное затмение — это такое явление природы, которое влияет на все!

— А что дальше? — спросил отец. — Почему ты уверен, будто что-то должно произойти?

Он улыбался, но не ехидно, а по-доброму.

— Крест появился в бурю, невиданную в здешних краях, — объяснил я. — Такую бурю, равной которой по силе не было во все последующие века. И сейчас разразилась невиданная буря! Ведь, согласитесь, такая перемена погоды, с таким ураганом и снегом после ясных и теплых солнечных дней, грянувшая буквально в несколько минут, бывает раз в триста лет, если не во все пятьсот. И фон креста после этого взял и изменился. Вот мне и кажется: все это неспроста, все это взаимосвязано и что-то сейчас должно произойти…

— Смотрите! — завизжала Фантик. — Смотрите!..

Она указывала пальцем на небо.

На небе творилось что-то фантастическое. Прямо над островом снежные тучи разомкнулись, и на их месте появились другие: грузные, вздувшиеся, синевато-фиолетовые, со вспыхивающими в них тут и там изумрудно-зелеными проблесками, с сухими зарницами, на мгновение озарявшими изнанку туч желто-багровыми вспышками и тут же пропадавшими: будто узенькая огненная змея быстро проползла над нами, извиваясь, и шмыгнула в нору. Да, это были настоящие грозовые тучи, особенно неожиданные после снежного бурана, и все они скоплялись над островом.

— Охренеть… — прошептал Гришка, опуская ружье прикладом на землю.

Воздух из влажного сделался сухим, и в нем, как часто при близости грозы, попахивало то ли перекаленным электрическим проводом, то ли карамелью, и почему-то от этого запаха становилось намного легче дышать. Зарницы сверкали все чаще и быстрее, грозовая туча раздувалась над островом как огромный воздушный шар, переливающийся, как темная радуга, она уже казалась не тучей, а живым существом…

А потом нас ослепило и заложило уши! Умом мы понимали, что это была всего-навсего молния, но одно дело понимать и совсем другое видеть прямо перед глазами. Это была всем молниям молния! Казалось, весь мир взорвался и остался только этот огромный огненный зигзаг, и мы повалились на землю — то ли от грома такой силы, какого я в жизни не слыхивал, то ли от того, что весь остров содрогнулся от прямого попадания этого миллионноваттного чудовища.

После грохота, ослепительного блеска и дрожи земли под ногами наступила полная тьма. Мы робко приподняли головы. Паленым пахло еще резче, но, вроде, и остров был на месте, и мы все живы.

— Молния посреди снегопада… — пробормотал отец. — Ну и ну…

— Она попала в крест! — заверещал Ванька. — Я точно видел, она попала в крест!

Мы медленно поднимались со снега и отряхивались. Не знаю, как у других, а у меня все плыло и вращалось перед глазами, и вообще было такое смутное чувство, будто я — это не я. Как мерещится иногда, если крепко треснешься головой.

— Естественно, она попала в крест, — сказал дядя Сережа. — Ведь сколько в нем металла, да еще намагниченного… Вот он ее и притянул…

Фантик вдруг всхлипнула раз, другой, героически попыталась сдержать слезы — и разревелась в три ручья. Дядя Сережа ласково ее обнял.

— Ну… Ну… Не переживай, не пугайся… Все позади…

Отец понимающе кивнул:

— От такого шока и взрослому дурно сделается.

— Пойдемте, поглядим, что с крестом! — рванулся Ванька.

— Погоди! — отец положил руку ему на плечо. — Что там такое?

На лугу между крестом и ближним перелеском мы увидели темную фигуру. Человек двигался в направлении креста, торопливо и неловко, то и дело спотыкаясь, падая, поднимаясь и продолжая ковылять в свежем снегу до следующей припорошенной снегом ямки или кочки, за которые зацеплялась его нога. В темноте его невозможно было опознать, но мы были уверены, что знаем, кто это.

— Смотри, наш «охотник» вылез из укрытия! — Ванька толкнул Фантика, а она при этом известии перестала плакать и стала вглядываться вдаль. — Видно, и его эта молния шуганула так, что он теперь родную маму не вспомнит! Во чешет!

Бегущий, заметив нас на взгорке, стал размахивать руками и кричать что-то. Вид у него был настолько комичный, что мы только дивились: неужели это он так нас напугал?

Отец на всякий случай поднял ружье и закричал:

— Стоять на месте! Спокойно! Не двигаться! Мужик застыл как вкопанный, но кричать не перестал:

— Вы видели?.. Видели?.. Это было оно!.. Оно!..

— Идите сюда!.. Без резких движений!.. Не пытайтесь ускользнуть!.. — закричал в ответ отец.

Мужик медленно и осторожно пошел в нашу сторону. Когда он приблизился, у нас отпали последние сомнения: да, это был он, «охотник».

— Добро пожаловать, господин фальшивомонетчик, — сказал отец.

— Погодите!.. Погодите!.. — взмолился «охотник». — Я вам все объясню!

— Григорий, — попросил отец, — свяжи ему руки за спиной, чтобы он чего-нибудь не учудил.

«Охотник» покорно дал связать себе руки, но при этом не переставал восклицать:

— Да вы не понимаете!.. Не понимаете!.. Вы стали свидетелями… свидетелями небывалого! Это же эпохальная точка, поворот в истории человечества!..

— И с поворотами разберемся, — сказал отец. — Веди его, Григорий. И сам погреешься — больше тебе дозор нести незачем.

Мы доставили пленника к нашему очагу, и отец жестом велел ему сесть на лавку. Тот присел.

— Во-первых, как вас зовут? — спросил отец.

— Ипатьев Ярослав Филаретович, — представился, тот. — Я…, — он запнулся.

— Вы помешаны на поисках контактов с внеземными цивилизациями, это мы уже поняли, — кивнул отец. — А кто вы по профессии? Точнее, кем вы были по профессии до того, как стали фальшивомонетчиком?

— Я… — наш пленный задергался. — Я клянусь, что я не фальшивомонетчик… все это — ошибка, накладка, чудовищная накладка…

— А угрожать детям ружьем — это тоже накладка? — сурово вмешался в допрос дядя Сережа.

— Честное слово… — если бы руки «охотника» не были связаны, он прижал бы их к груди. — Я вам все объясню… Я действовал так для их же блага… Ситуация была экстремальная и не только для меня…

— Кстати, насчет детей, — сказал отец. — Вас сильно ранило стрелой?

— Ну… — наш пленник поморщился. — Довольно болезненно.

Отец кивнул.

— Тогда первым делом мне нужно осмотреть вашу рану и, если что, обработать ее. Это будет вполне в духе Женевской конвенции, запрещающей жестокое обращение с пленными.

Наш пленник с сомнением покосился на отца, не зная, шутит он или говорит серьезно. Отец тем временем расстегнул куртку «охотника», продырявленную стрелой, задрал его толстый свитер и обнажил довольно приличную на вид рану в боку.

— Кажется, вам повезло, — сказал отец. — Задало по касательной и только кожу разрезало. Наверно, и толстые одежки сколько-то выручили. Вы чем рану обрабатывали?

— Я снег прикладывал, чтобы кровь перестала идти, — ответил пленник.

— И походной аптечки с собой, конечно, не было?

— Не было, — грустно признался тот.

— Ну, деятель… — отец покачал головой и повернулся к Гришке. — Григорий, не в службу, а в дружбу, принеси из катера аптечку. И заодно прихвати баул со жратвой.

— В один момент! — весело откликнулся Гришка и исчез.

— Вы и еду с собой взяли? — удивилась Фантик.

— Разумеется, — ответил дядя Сережа. — Мы ведь не исключали, что нам придется остаться на острове до утра. И знали, что ваших съестных припасов хватит только на вас самих.

Отец опять посмотрел на рану в боку нашего пленника и покачал головой. Мне было заметно, что он в легкой растерянности — очень редкий для него случай. С одной стороны, Ванька нарушил его категорический запрет и заменил наконечники стрел на «боевые», и к тому же стрелял в человека, а отец взвивался под потолок, когда мы даже в шутку в кого-то целились. Когда в раннем дошкольном детстве мы выскакивали на родителей или знакомых с пластмассовыми ружьями и автоматами и кричали «пиф-паф!» или; «Стой, стреляю!», отец тут же конфисковывал у нас оружие. Как он говорил: «Чтобы у вас в мозгах даже мысли не откладывалось, что можно, целиться в человека». Я как-то спросил его: «Но ведь бывают случаи, когда приходится обороняться, да? И милиция, бывает, стреляет в преступников, и, вообще, хорошим людям иногда приходится стрелять в других не только в кино, но и в жизни, разве нет?» Отец тогда ответил, стараясь подбирать слова как можно точнее и аккуратней: «Видишь ли, в жизни действительно случается всякое. Мой отец, твой дед, был на фронте, где ему, конечно, приходилось стрелять и убивать. Я как-то спросил его об этом, и он ответил мне, что это запретная тема, он никогда и никому не будет об этом рассказывать. Что просто это было очень страшно… Да и в мирной жизни бывают ситуации… Например, когда освободить заложников можно только перебив террористов… Но при этом нормальный человек всегда знает, что оружие — это последнее средство решения проблемы, и выбор в пользу оружия делает только в самом крайнем случае, всегда помня, что стрелять-то придется по живым людям, ему подобным, какими бы плохими они ни были. Скажу честно, что и мне приходилось стрелять, когда раза два я наталкивался на оголтелых браконьеров из тех „отморозков“, которые лучше убьют лесника, чем сдадутся, чтобы отвечать по закону. В обоих случаях я метил или в руку, или в ногу, но держал в уме, что, ее та положение станет критическим и мне придется убивать, чтобы спасти свою жизнь, — и по закону я буду прав — никто меня не осудит. В обоих случаях Бог — миловал, как говорится, не пришлось отнимать чужую жизнь. Поэтому я не отрицаю, что в жизни может случиться все, что угодно. Я лишь против того, чтобы человек с детства привыкал, что в людей можно целиться и стрелять, пусть даже в шутку или в игре, чтобы где-то в глубине сознания для него это становилось нормой. Это не норма — вот это вы и должны усвоить. И помнить об этом, если вам когда-нибудь придется стрелять, защищая себя или Родину. Будем надеяться, такого никогда не случится».

Вот такое длинное и серьезное объяснение закатил нам отец. И теперь, сами понимаете, он должен был решить, что делать. Да, Ванька провинился, нарушив его запреты. Но с другой стороны, если бы Ванька их не нарушил и не выстрелил в этого типа, который явно был с мощным задвигом и что угодно мог выкинуть, то еще неизвестно, как дело бы для нас обернулось, поэтому Ваньку никак нельзя было осуждать.

Чтобы разрядить обстановку, я подбросил в огонь еще несколько полешков. Они затрещали, пламя заплясало ярче и веселее, и все как-то расслабились, и дышать стало легче.

А тут и Гришка вернулся с пластиковым чемоданчиком походной аптечки и с баулом со съестным. Отец промыл рану нашего пленника перекисью водорода, и, когда он снял запекшуюся кровь, рана и впрямь оказалась достаточно пустяковым разрезом. Потом он замазал разрез йодом и заклеил бактерицидным лейкопластырем. Пленник постанывал и поскуливал, пока отец занимался его лечением.

— Спокойно, — сказал отец. — Это пустяки, самое неприятное будет сейчас.

Он достал одноразовый шприц и стал его распечатывать.

— Что это? — пролепетал пленник. — Зачем?

— Противостолбнячный укол, — сурово ответил отец. — Неизвестно, какую грязь занесло в вашу ранку и с наконечника стрелы, и с вашей одежды… и когда вы снег прикладывали. А такими вещами не шутят!

Он так быстро и ловко сделал нашему пленнику укол, что тот испуганно вскрикнул лишь задним числом — и скорей от испуга, чем от боли.

— А теперь, — сказал отец, — согласно Женевской конвенции мы будем пленных кормить. А заодно и сами подзаправимся. Я вас развяжу, но смотрите, ни-ни, ни единого лишнего движения! Григорий, сядь так, чтобы ружья были позади тебя и мимо тебя никто не мог до них дотянуться. А вы, — обратился он к пленнику, — сядете между мной и Сергеем и за ужином расскажете нам все, подробно и без утайки!

— Да я только с радостью!.. — возопил тот.

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Ребята, расстегивайте баул и накрывайте на стол!

Мы живо взялись за дело и стали расставлять на столе одноразовые тарелки, вилки и ложки, бутыли с клюквенным морсом и с напитками покрепче для взрослых, заранее нарезанную на ломтики и завернутую в фольгу кабанью ветчину, тушеного гуся с картошкой в трехлитровой стеклянной банке — надо было только вытряхнуть жаркое из банки в котелок и в две секунды подогреть на плите — соленые огурцы и помидоры, банку со сметаной и банку с домашним маслом и много всякого разного… Отец любил основательность во всем. Мы старались ни секунды не_ терять, так нам хотелось поскорее услышать рассказ нашего пленника. Мы не сомневались, что рассказ этот должен быть очень интересным.

И мы не обманулись в своих ожиданиях.