Тайнопись

БАРХАТНЫЙ СЕЗОН

Позади — тряска автобуса, освоения номера в пансионате и первый выход на пляж. По дороге ноги занесли в магазинчик. Чем-то похож на деревенский. Навалено всего понемногу, в основном пляжного, летнего и спиртного. Это и понятно: я — километрах в ста южнее Барселоны, на пляжной полосе между городками Камбрилс и Салау, где в ядерной мирной реакции тянутся друг за другом отели, апартаменты, гостиницы, санатории. Где-то тут и мой пансионат. В сентябре людей меньше, солнце — добрее, море — теплее. Побережье называется Costa Dorada («коста» — берег, «дорада» — золотой). Берег с позолотой. Золоченый берег. Эльдорадо, словом.

У входа на пляж бродят капричос Гойи. Квадратная женщина с прямоугольным лицом. Колобок на нитяных ножках. Гном-старик ковыряет палкой в мусоре. Увидев меня, он приосанивается и виноватосокрушенно поднимает плечи — «ничего нет стоящего»! Я в ответ тоже сочувственно пожимаю плечами — ясное дело, кто же стоящее оставит?.. Он бредет восвояси, я иду своим путем.

Песок пляжа желто-коричнев и бугрист — будто стянули шкуру с варана и разостлали сушиться под неторопливым солнцем. Песок изъеден тысячами следов. Чьи они?.. Кто их оставил?.. Мавры, инквизиторы, мараны, конквистадоры, идальго, доны, гранды, тореро?.. Ходили, ходили, готовились и собирались, отплывали и прибывали, грузились и сгружали, прощались и плакали… Уходили на поиски нового неба, а привозили вместо облаков бочки золото и слитки серебро.

Пальмы, крики, песни, гитара и лавр, которым, действительно, пахнут ночи. И непонятная быстрая речь:

— Хр-хр-хр… алау, улау, оля… лоп-хоп…

Над пляжем — облака с полотен, будто тут стоял Веласкес, весь в красках, обласкан и ласков. На песке — дети, собаки, люди. На зеленой глади моря — белые парусники, цветные моторки и яркие матрасы. Спокойные люди загорают под неторопливым солнцем. Через дорогу от пляжа, за забором, возится испанская семья. Слова непонятны, но интонации ясны. Вполне можно не понимать смысла, но постигать суть. Можно воображать какие угодно диалоги. Меньше понимать — больше знать.

В щель зеленого забора видно: шумливые испанские дети играют с толстым щенком. Плотная мама 56-ого размера возится с детьми. Заросший волосами папа в майке ковыряется в машине. А бабушка в черном орудует на летней кухне, из-под навеса которой уже ползет запах жарящейся рыбы. На плите, в сковороде размером с покрышку, желтеет паэлья — народное блюдо (морские продукты с рисом и курицей).

Испанцы ни на каких чужих языках говорить особо не расположены, но доброжелательны и вежливы. Чем-то напоминают прежнее население нашего Черного моря. Коренасты, шустры, невысоки, волосаты с обеих сторон, коротконоги. Вылитые кавказцы по виду, жестам и манерам. Частят испанской скороговоркой. Слова — как в цепочке, звена не вытащишь, плотно пригнаны и надежно связаны. На приезжих смотрят вежливо, но как-то пусто и мимо — так, очевидно, хозяин стада смотрит на своих овец, которых ему предстоит стричь, доить и кормить. У многих испанцев за тридцать явно намечены животы (любят подолгу сидеть в ресторанах).

Зато все российские мужики, встречаемые на пути из Камбрилса в Салау, были с необъятными брюхами. Видимо, эти два понятия — «деньги» и «брюхо» — неразрывно связаны. Еще Тургенев писал, что любой русский мужик, став старостой, тут же начинает воровать и жиреть. Даже если мужика переименовать в «господина», суть его останется прежней — мужицкий ум короток, но упрям, как кабаний член: мне, мне, мне, а там пусть всё горит огнем, летит кувырков, идет пропадом и сгинет под топотом.

Впрочем, на море не только старосты, но и все остальные едят день и ночь по принципу: «завтрак никому не отдавай, обед рубани сам, полдник укради у товарища, а ужин съешь втихомолку под одеялом». Например, в моем пансионате расписание приема пищи такое: «Завтрак — с 8 до 11, обед — с 1 до 4, ужин — с 7 до И», и как ни пройдешь мимо жевальни, обязательно видишь через стекло, как шведский стол переходит в испанский ужин.

Ходят юные Кармен в пляжных костюмах. Прекрасные смуглые лица. В ушах и носах — железки. На плечах — татуировки: синяя кошка жмется, жеманится в такт движениям, тюльпан складывает лепестки при ходьбе. Розочки на ягодицах строят рожицы, капли росы норовит упасть в трусы.

Испанки в массе миловидны. А верхний этаж почти у всех — очень даже ничего. Глядя на эти налитые бюсты, можно понять, почему поза, в народах известная как «между грудями», в Европе именуется «по — испански». Теологическое объяснение такое — после инквизиции испанки стали такими набожными и сдержанными, что максимум, что могли выделять своим дон-жуанам — так это ложбинку в бюсте.

Ну, и за это спасибо. Ложбинка — это очень даже немало. А тем худым доходягам, у кого бюст мал и в ложбинку никак не укладывается, Игнатий Лойола продавал индульгенции. Рот стоил дешевле зада, но был дороже бедер. Торквемада знает, как надо. Он избавит от ада, хоть «Молот ведьм» еще не вылит в медь.

Ночь была — глаз выколи. А утром пляж причесан как жених. Очевидно, у небесного дворника есть большая метла, которой он каждую ночь прибирает за людьми, журя их в сердцах, однако не гневаясь — какой смысл сердиться на детей?.. Так, разочек полыхнет — и улыбается себе в сталинские усы.

За спиной — перебранка трех официантов в пляжном кафе. А ощущение от интонаций такое, что это корабельная команда из убийц и мародеров делит не добытое еще золото, и один бородатый кабальеро уже даже убит ножом, хотя до золота еще далеко, океан коварен, капитан бредит в опиумном сне, а сама каравелла скоро потерпит крушение на рифах.

Негры-офени заняты продажей всякой дряни, носят на головах ящики с псевдо-гуччи, лже-вранглером и туфта-ролексами. Натаскавшись со своим жухлым скорбным скарбом, они собираются под большой пальмой и лепечут о своем. Им загорать не надо, и так черные.

Стволы у пальм — точно слоновьи ноги, будто обернуты плетеными циновками, перепоясаны волосатыми ремнями. Пальма генетически знает, что человеку нужна тень. Негры-лентяи собираются под её стволом и лопочут между собой. А нога пальмы покачивается, трясет листьями — рада, что пригодилась хоть этим разносчикам барахла и бактерий.

День начался. Барыги с мешками, полными «Босса» и «Лакосты», потянулись вдоль пляжа. Два капричоса уже роются в мусоре. Один — низкий, хромой, вровень с урной. Вылитый Пикассо в кепке. Другой — высокий, желчный, загорелый Дон-Кихот. Ему легко заглядывать в урны. Он уже допивает молоко из пакета и закусывает огрызком булки. А Пикассо в кепке тщетно вертит плоской головой — он еще ничего не нашел себе на завтрак.

В Барселоне на главном бульваре — толпа со всего света. Шуты и клоуны вертятся среди туристов. Вот маскообразный белый живой манекен сидит на золотом унитазе, откуда время от времени доносится урчанье воды. Восторг зевак. Дудит в берцовую кость абориген, похожий на одетого в джинсы орангутанга. Он воет заунывно, как на похоронах, постукивая об асфальт камнем в такт неизвестному ритму, хранимому в закоулках сумчатой души. Какие-то подсолнухи на ходулях танцуют твист. Шустрые азиаты играют на банках с водой. Факиры лопают огонь и плюются серой.

Дома барселонских богачей — в мозаике, резьбе, скульптурах и инкрустациях, с балкончиками и щедрой позолотой. Много узорных решеток, скульптур, мраморных вставок, врезок, колонн, перемычек. Странные, удивительные строения, поражают силой камня. На площади — статуя Командора, открывшего секрет земного шара. Он указывает вечным пальцем: «Двигаясь на запад, попадешь на восток. Двигаясь на восток, попадешь на запад». Под его чугунной рукой продают попугаев, черепах, варанов, канареек. Художники вырезают профили, пишут анфасьг. Кто-то плетет африканские косы. Танцуют фламенко, бьют чечетку, вертятся колесом.

Одна пожилая женщина в плаще-болонье наяривает на аккордеоне «Катюшу». Лицо родной, советское. Между песнями спросил у болоньи:

— Откуда, родная?

— Из Воронежа.

— Каким ветром?

— Дочка замужем была, да муж выгнал. Вот и побираемся, — она честно посмотрела на меня.

Дал ей денег:

— «Сулико» можешь сыграть?»

Понимающе хмыкнув, она поправила баян и громко объявила, удивляя посетителей кафе:

— Посвящается Иосифу Виссарионовичу Сталину! Любимая песня вождя мирового пролетариата и грозы империалистов, чтоб им всем пусто было! — добавила она тише и потом долго и неумело играла «Сулико», перемежая её «Подмосковными вечерами» — очевидно, вождь их тоже любил.

Два колумбийца, фиолетовые от крэга и кокаина, не обращая внимания на толпу, судорожно орут друг на друга. И толпа не обращает на них внимания — плывет себе дальше. Где ты был секунду назад — тебя уже никогда не будет. И секунды этой тоже не будет. Но толпа упорно оставляет невидимые следы, которые бог, подсолив ночью моря и подгорчив океаны, уберет под утро небесными граблями, тщетно заботясь о своих глупых детях.

Бойкая экскурсовод рассказала, что Мигель Сервантес попал в камеру к бандидос, которые потребовали, чтобы «писака» развлекал их историями посмешней, а не то вторую руку потеряет (первую оторвало ядром на войне). Что делать? Одной рукой не защититься. Пришлось начать писать «Дон-Кихота» и стараться, чтобы выходило посмешней. Безрукий Мигель старался. Посмей ослушаться, когда такие слушатели! Главный бандидос был доволен, взял его под свою опеку и давал курить гашиш, который получал от амиго из Марокко.

После гашиша пошло еще смешней. Мигель читал по вечерам уже не только для тюрьмы, но и для тюремщиков. В его супе вместо костей появилось мясо. После мяса Дон-Кихот окреп и осмелел. Было очень смешно. Но главного бандидоса увезли на плаху. Гашиш пропал. И тюремщикам надоели россказни про дурака с тазом на голове. Мясо в супе опять превратилось в кости. И Дон-Кихоту пришлось отлеживаться на заднем дворе, набираясь сил. Но когда другой скучающий бандидос стал давать Мигелю по башу опиума за главу, Дон-Кихот ожил и окончательно умер только через полгода, когда безрукому Мигелю пришла пора выходить на свободу, где его ждали другие дела и заботы. Отсюда вывод: сиди дольше, пиши смешней. Бандидос это любят. Смех их расслабляет — ножа в руках удержать не могут от хохота. Недаром психиатры учат женщин: если вас насилуют, или расслабьтесь, или рассмешите насильника. Или и то, и другое вместе.

Вечером над пансионатом низкие, крученые облака. Деловито куда — то ползут. Хоть бы ночью небесный сторож не забыл поставить на вахту беспечный ветер. Тогда облака уйдут прочь и откроют желтую улыбку солнца. А пока — сидеть на балконе, пить виски и смотреть на море.

Внизу играют интеллигентные западные дети. Никто не орет, не пищит, не визжит, не плачет и не дерется. Все чинно-благородно роются в песочке или за столиками вместе со взрослыми тянут через соломинку кока-колу, глазеют по сторонам, постигают с детства этикет этики. Это им потом в жизни очень пригодится.

А после долгого прослушивания испанских песен стало ясным: если надо чисто и аккуратно убить человека, то лучше всего привязать его к динамику и заставить слушать громкое и заунывное, без начала и конца, испанское пение под загробный стук кастаньет, будто скелеты танцуют ламбаду.

Наутро, на похмелье, лучше всего опять пить виски, предварительно зарыв его в песок и нагрев до +420. Грамм 70 — и туг же солененьким запить: божий рассол тут же плещется. Постоять на солнце, подождать. Выкурить сигарету — и повторить. Всего три раза, с перерывом в десять минут. А потом — лечь где-нибудь поспать в ложбинке… А во сне увидеть, как у палитры мурлычет Мурильо. И Хуан Миро пишет перо и пьет с Лоркой вино с хлоркой. А кто там в пыли?.. Сальватор Дали?.. На веранде ему постели!.. Эль-Греко отгрыз себе веко. Гойя лишился покоя. И, наконец, Торквемады громада плывет как армада…

На пляже никто никому на нервы не действует. Никто никого не клеит и не шьет. Все заняты общением с солнцем. Очевидно, бог был прав, создав вавилонский лингво-хаос. Меньше контактов — меньше конфликтов. На пляже народ со всего мира, языково разобщен. И слава богу, ибо всем ясно, что совпадение симпатий, языка и ситуации если и желательно, то мало реально. Поэтому никто не спешит, всё больше прислушиваются и присматриваются.

Всё спокойно на священном берегу Медитерании. И если есть немного свободных денег, то лучше всего купить тут отель, пансионат или доходный дом. Никакой Черномырдин его не приватизирует. И трижды безрукий Геращенко не похитит. И ненавистный народам Чубайс на ваучеры не пустит. И никакой другой вор-государственник или народный шут, под шумок грабящий свою смеющуюся публику, этот дом не отнимет, если документы в порядке. Тут другие законы, хоть и испанские. А солнце людям всегда нужно. Оно, хоть и бесплатное и общее, но дорого стоит, если за ним с севера приезжать.

Ночью бог, вместо того, чтобы убирать пляжи и солить моря, занимался разбоем и грабежом — полыхал молниями, бил громом, корчевал деревья и дебоширил в гавани, переворачивая невинные корабли, ломая хребты мачтам и срывая покровы парусов. Хватит, бог, успокойся, отдохни! Корабли ни в чем не виноваты! Они — только покорное дерево, глупое железо и простодушная ткань. А главные бунтовщики, которые рыскают по твоим владениям и разнюхивают твои секреты — это люди, не корабли. С них и спрашивай. Их и карай, если надо. Но оставь жить! Даже генерал Франко не шурует спозаранку. И Лойола не пакует людишек в три слоя.

На пальмовой аллее познакомился с инженером из Москвы. Он, как и я, уже много лет работает в Германии по контракту, а раньше часто бывал по служебным делам в моем родном городе, о чем он с ходу стал вспоминать:

— Господи, как было хорошо в Тбилиси! Сказка! Помню, поехали мы контракт подписывать. После официальной части повели нас в ресторан на фуникулере, на горе Святого Давида. Сидим на веранде. Май, божественная погода. Весь город в дымке. Лежит, как на блюдечке. Справа, помню, замок на обрыве стоял и дома к скале прилеплены…

— Ортачала, — подсказал я.

— Вот-вот. Кто-то играет в зале на рояле. Ветер раздувает занавески. Стихи, тосты, глаза красавиц… Пение. Ощущение братства, покоя, гордости и правоты… Стол, конечно, ломится. Я выпил уже достаточно. Вдруг вижу: два повара выкатывают на веранду тележку с ящиком сливочного масла, примусом, котелком и горой сырых цыплят. Думаю — что такое? Дверью ошиблись? Ничего подобного! К нам пришли! Повара поприветствовали нас, выпили по poiy, разожгли примус, поставили на него котелок, развернули брикеты, покидали масло в котелок, растопили. Дождались, чтобы закипело — и начали окунать в это желтое варево цыплят! Берут за кончик крылышка, окунают на пару минут — и готово: шипит на тарелке!.. Такой вкуснятины я в жизни не ел, хотя и поездил по миру… Эх, да что говорить? Мне хотелось прямо с этой веранды взлететь в небо! Я не шучу!

Я знал, что он не шутит. Я даже был уверен в этом. Потому что вырос возле этой Святой горы. И знаю, как пахнет май. И как хорошо виден с фуникулера город, дом и двор. И какими обольстительно-тайными могут быть глаза гордых красавиц.

Поговорив о том, о сем, сошлись на том, что людей сердечнее, дружественнее, талантливее и гостеприимнее, чем в свое время в Тбилиси, нам уже нигде не встретить. Однако обрывки цепей, разорванных при ломке советского мира, сейчас больно бьют по обществу, и жить одинаково тяжело как в Тбилиси, так и в Москве. И нет желания прозябать в рабстве, нищете и произволе. Да и после стольких лет в Европе вряд ли уже возможна дорога назад, в недостройку. Одной рукой за два места не ухватишься, надо выбирать.

Помолчали. Выпили «Столичной», произведенной в Мадриде. Инженер рассказал, что оформляет сейчас бумаги на развод: женился на немке, а жить не может — разные менталитеты. Жена по имени Армгильда живет своей жизнью, вопроса «где была и что делала» задавать не позволяет, ездит куда вздумает и ходит по кафе и ресторанам:

— А я в гробу видел эти немецкие рестораны! Чего туда ходить? Только деньги тратить! Немецкий ресторан — это же морг, где вокруг белых столов сидят мумии и молча жуют человечину! Когда я ем, я глух и нем! Спасибо за такое угощение! В столовой крематория обедать веселее!

Потом он недобро вспомнил, что недавно был по работе в Индии и познакомился там с интересным решением супружеских проблем. Если какая-нибудь из жен надоедает, стареет или болеет, то индус идет на угол, покупает банку бензина, обливаем им жену и поджигает её. А потом стремглав бежит в полицию и сообщает, что произошло несчастье — жена на себя керосинку перевернула и сгорела дотла. На кухне, особенно в Индии, чего не бывает!.. Полиция понимает (сами мужчины). 70 % смертей — от керосинки, всем известно. Пара рупий снимает ступор. Жену — в хижину-морг, а для индуса — новый торг: жену искать и приданое считать. Следующую жену тоже ждет огненное перевоплощение. И так — сколько бензина хватит.

— Вот как люди устраиваются! — невесело пошутил инженер.

— Да, в Германии никого не сожжешь — смотри, как бы самого не запалили, — отозвался я.

— Тут вообще все права на стороне женщин. И развод — это катастрофа, — подытожил инженер.

Бог медитеран отходчив: энергично побушевав ночью, к утру он успокоился, впал в паралич ранней сиесты. Небесная баранта постояла — постояла да и побрела к другим лугам. А солнце с неодобрением нависло над пляжем, прикидывая, что можно еще высушить после ночных проделок излишне темпераментного ветра, родившегося этой ночью.

Южные идолы отходчивы, ленивы и щедры, не в пример сердитым северным богам — угрюмым, холодным, брезгливым, которые могут месяцами дуться на людей и завешиваться от них туманом. В отличие от своих безалаберных и незлобивых южных коллег, северные боги мстительны, мелочны и злопамятны. От них человеку всегда приходилось прятаться и спасаться. А как это сделать, если основательно не пораскинешь мозгами?.. Поэтому наука и техника пошли вперед на севере, в то время как юг остался на уровне рукоделья и ремесел. Прогресс не живет под пальмой с дармовым кокосом…

Пляж подсох. Ямки темны от влаги, а верхушки бугорков уже посерели. Песок принимает первый загар со скрипом, но покорно. Он знает, что это неизбежно. После ночного шторма море еще страдает одышкой. Пульс волн то замирает, то частит. И ни одна волна не похожа на другую, как и всякий акт творчества. Возле переодевалки, на песке — какие-то странные овалы, похожие на отпечатки пальцев, будто их оставил бог перед тем, как уйти на дневной покой.

Под солнцем хорошо заниматься психоанализом с самим собой. И близкие избавлены от скулежа. И деньги на лечение экономятся. И время быстрее идет. Сам себе врач, сам себе пациент: «Больной, вы разве не знаете, что для счастья надо изъять из сознания всё, мешающее счастью?!»- «Знаю. Уже изымаю…». Изыми — и будь счастлив. А что не изымается — забудь, сдай в утиль, оно и отомрет само собой, как ненужное, по злой теории Дарвина. Только не ошибись и объекты строго из сознания, а не из реальности, изымай.

Злые на непогоду и отсутствие голого рынка сбыта негры недовольно лаются под пальмой — то ли очки «Пако Раббан» не поделили, то ли насчет УНИТА во мнениях разошлись. Там у них в Африке не сладко. По радио недавно передавали, что во время бесконечных войн голодные повстанцы умудрились съесть (в прямом смысле) всё племя пигмеев: ловили сетями и жарили на вертелах, как поросят. Нету теперь больше пигмеев. Некого показывать туристам.

Вот тебе на! А я думал, что в Африке до демократии — два шага, рукой подать, прыжок котенка!.. А тут такое!.. ООН, прежде чем демократию на черном континенте вводить, пусть хотя бы каннибализм там искоренит, а то как-то неловко получается. Приведут, например, такого повстанца-людоеда в суд. Вуду-прокурор вопит с пальмы:

— Ты пигмея съел? Съел. Мы знаем, не отвертишься. Две коровы видели и три овцы подтвердят. Значит, ты право пигмея на жизнь нарушил. И мы, демократы, этого не потерпим!

— А я голоден был. И у меня тоже есть право на пищу. И на жизнь. Если б не съел — сам бы умер голодной смертью, — отвечает повстанец, наученный шаманом-защитником.

И судья-колдун уже в растерянности: поди разбери, чье право выше: пигмея — жить, или повстанца — не умереть с голоду?..

Вот такой рубик кубика.

На пляже люди впадают в детство: напялив панамки и трусики, роются в песке, копаются в грязи, кидают в море камешки, плюют в прибой, крутят обруч или бродят парами, поедая мороженое. Зачарованно глазеют по сторонам детскими глазами. Разевают рот на всё, что идет, бежит, летит или плывет. Лапшу с ушей развешивают на общий плетень. Забыты все домашние проблемы. На первый бал выходит глобал. Где вкуснее мороженое: у этой толстой дуэньи или возле той паэльи?.. В каком ресторане рыба хрустит лучше? Где музыка визжит громче? Как найти туалет? Где наш билет? Панамки-бананки. Шлепанцы-халаты. В каком сервисшопе доступней талон? Где телефон? Это какой район?.. Ночью мигает диско плафон. Утром — море и сон. Первородный бульон.

После ночного шторма урны перевернуты. И местные капричосы рассеянно и печально кружат вокруг павших рогов изобилия — сегодня явно предстоит разгрузочный день. Пикассо в кепке трет морщинистое лицо шкуркой от банана. Тощий Дон-Кихот жует огрызок багета, тусклым оком заглядывает в купальные кабинки, ворошит рогатиной черные покойницкие мешки с мусором.

Небо неожиданно, как в кино, затянулось лиловой, похожей на раковую опухоль тучей. В зловещей тишине справа возникли черные точки птиц. Они летели по две, по три. Летели целеустремленно, молча, быстро. И от их молчания становилось жутко. Казалось, птицы покидают нашу землю навсегда. А за ними идет что-то неведомое, но страшное. Мрачные птицы на лиловом небе. Негры тоже с опаской косятся из-под пальмы наверх. Даже гном-капричос поднял к небу землистое больное лицо и со страхом смотрит на своих соперниц по раскурочиванию урн.

Странные вещи обнаруживаются на пляже. Пришел какой-то крепкий старик в панаме, усах и «семейных» трусах. С миноискателем, похожим на пылесос. Он водит трубой над песком, время от времени выкапывая что-то и кидая в заплечный мешок. Что собирает — неизвестно. Какое железо может быть в песке?.. Потерянные колечки?.. Крышки от бутылок?.. Монетки?.. Или от властей работает, стальной мусор собирает, чтоб отдыхающие ноги не резали? Потом напишет отчет в небесную канцелярию — «привет, мин нет, а найден стилет, кастет и корсета скелет».

Вот наглый негр-офеня мочится с колена: стоит лицом к морю в позе рыцаря и писает. Издали ни за что не догадаться, чем человек занят: завязывает ли шнурок, разглядывает ли что-то или собирает мелочь с песка. Век живи — век учись.

Идут по кромке прибоя две женщины в одинаковых купальниках, что-то высматривают в пене. Вдруг одна нагнулась, выхватила из воды зеленую виноградину — та давно металась в прибое среди щепок, тряпок и всякой прибойной дряни. Обсосала и съела. Зачем женщине эта виноградина?.. И вирусов не боится.

Припылили здоровенные усатые пожилые голландцы. Принесли с собой ворох полотенец и сетку стальных шаров размером с апельсин. Вот уже час нудно кидают их, стараясь попасть шаром по шару. Неторопливо делятся мнениями. Мерно и веско ходят и метко бьют, вызывая усмешки негров-разносчиков — те считают под пальмой барыши, звенят мелочью, исподволь поглядывая на белых детей Севера, изволивших играть железом на солнцепеке. Будь у них столько денег, сколько у белых, они бы целыми днями лежали под опахалами и лакомились мозгом живых обезьян и мертвых пигмеев, а не бегали по жаре с чугуном. Не поймешь этих мбана! Совсем их бог ума лишил!..

Инженер из Москвы (после второй «Столичной») пугал, что скороде ударит в Землю невиданный метеорит, продырявит её насквозь. Вся вода уйдет в щель. Начнется вечный отлив. Постепенно дно морей и океанов обнажится. Люди будут сидеть на краях огромных бездн, заваленных миллионами тонн морской тухлятины. Мириады мух, слепней и трутней повиснут над гниющей плотью. Без воды загорится тайга и сельва. Вспыхнут джунгли. Затянутся дымами небеса. И люди погибнут от вселенского смрада раньше, чем от жажды и голода. Потом Земля высохнет и станет похожа на череп. Впадины океанов-щек, горы скул и полюс лба — вот что останется от Земли. Радостный прогноз… Давай лучше мадридской «Столичной» выпьем, пока метеорит в полете и море еще на месте!

Ночью метеорит не прилетел, но пляжное кафе, возле которого я обычно загораю, ночью было кем-то взломано. Сквозь пустую витрину виден пол в битой посуде и разноцветных лужах. Валяются ложки, ножи, пакетики чая. Агрегат для соков разворочен кувалдой. А к деревянному порогу прибита гвоздем раскрытая веером колода карт. К картам никто не прикасается — полиции еще нет. Из косноязычной беседы капричоса в кепке и негра-офени я уловил, что сын хозяина не уплатил карточный долг, за что отец и поплатился. Вот тебе и испанские нравы! Не всё так тихо, как кажется!

К концу сентября появились бывшие совграждане (льготные путевки). Высадился десант числом до 20-ти, явно не из столиц. В ресторане сдвинули столы, заказали несколько бутылок вина, завели обычные разговоры о том, что утром персики давали, а вечером — нет, и можно ли брать добавку на шведском столе, и кто что видел, и что где есть, и где чего нету, кого где обсчитали хитрые испанцы, и вообще где какой непорядок замечен.

А потом, после еще нескольких бутылок, был дружно пропет куплет «По долинам и по взгорьям». Официанты умилялись — выгодные клиенты!.. Лишних вопросов не задают, ерундой не донимают, на чай со страху дают много и сами всё понимают. Веселый народ!

И правда — чего не веселиться?.. По долинам и по взгорьям дивизия добралась уже до Пиреней, разбрелась по Лазурному берегу, обосновалась на Канарах, Карибах и Магрибах. И если кровавый маньяк Буш не ввергнет мир в пучину атомного добра, то можно будет продвигаться и дальше по пути Колумба. Странно, но почему-то всегда во главе мира должен стоять параноик, шизофреник, убийца или садист. Это закон, видно, такой, людям непонятный, но вполне ощутимый.

Скоро похолодает. Подует с моря ветер. Отдыхающие бросят мячи и воланы. Встанут, оглянутся. Застыдятся своей наготы. Напялят одежду и превратятся в скучных взрослых. И уедут. Станет холодно. Бог тепла — скряга и жмот, всё под себя жмёт. Даст погреться три-четыре месяца, а потом — баста, адиос до лета!

Капричосы и негры тоже приуныли: осень на носу, людей стало меньше, а проблем — больше. Скоро некому будет бросать остатки мороженого в урны. Никто не купит «Картье» из Шанхая, никому не надо по дешевке штанов от «Версачи» и носков из дома Ферре.

Скучные взрослые разъедутся по своим туманным странам. Капричос отправятся в Барселону, Мадрид или Толедо, где круглый год людно, а значит, и не голодно. Негры-барыги переключатся на гашиш, будут крутиться возле отелей и вокзалов, шипеть сизыми от холода губами:

— Хаш, хаш! Хороший хаш-хаш! Хаш, хаш! Шиш, шиш!

И опять мало кто будет у них покупать: те, кому надо, сами имеют, а кому не надо — тем и даром не нужно.

На море приезжать весело, а уезжать — грустно. Счастливы те, кто живет рядом с морем. Правда, они подчас не замечают его, как муж не видит каждодневной красоты жены. Но это их супружеские отношения, в которые влезать не стоит.

И в последний день, как обычно, по приморскому бульвару поедет мусорная машина и будет мохнатыми клешнями сгребать в свой ненасытный кожаный зоб мусор с земли. А потом, как всегда в полдень, спортивный самолетик чинно протащит на тросе дельтапланериста, похожего на крылатую душу, привязанную к телу.

Произведен последний заплыв. Брошена монета. Пора заводить мотор, сматывать удочки, сниматься с якоря. Еще надо отделаться от легкого и приятного сюра, которым окутывает испанское побережье в бархатный сезон, когда и уставшие хозяева, и притихшие гости тихо думают о будущем.

Взаимное удовлетворение схоже с тем, какое испытывают друг к другу бармен и клиент: бармен, кидая в фужер много льда, экономит напитки (=деньги), ибо лед топится, ненавязчиво замещая собой выпитое; чему клиент, в свою очередь, тоже рад — у него всегда полный стакан и он, значит, тоже экономит деньги! А что виски послабей — так это в полутьме не видно. И в желудке градусника нету: 380 въехало или 330 — кто разберет, кроме немых, на все согласных бактерий и палочек?..

Я уезжал. А колесо жизни скрипело дальше: из жевальни слышен звон и стук, люди не спеша тянутся на пляж, киоскер расставляет стенды, распихивает газеты («Комсомольская правда», «Совершенно секретно», «СПИД-Инфо», «Отдохни-погуляй»). Развешивает надувные матрасы и купальные причиндалы. Заспанные капричосы начинают охоту за ненужным (люди борются за куски пирога, а бродяги — за их объедки). Негры-барахольщики раскладывают свой лежалый товар. А море скидывает оцепенение, лениво отрясая свой ночной пенистый пеньюар. Оно-то умеет изымать из себя ненужное, нам бы поучиться.

2002, Коста Дорада / Испания

ПЛЯЖНЫЕ ЗАМЕТКИ

В испанском курортном городке Салау вместо традиционной колоннады — пышная пальмонада из древних лапчатых пальм. Вдоль неё тянутся всевозможные «шоколатерии», «фармации», «желатерии», «багетерии», есть даже «сэндвичерия».

Тут и там стоят старые виллы в плюще. Они молчат, но мрамор ступеней, мозаика и витые решетки помнят, как предок нынешнего владельца, идальго-конквистадор, привез из Нового света 60 бочек золота, перетопил их на долота и открыл дело около города.

Испанцы — народ плотный, кряжистый, крепкий, со строгими и значительными лицами. Носы прямые, без горбинок, а лица, действительно, странно-удлиненные — Эль-Греко только подчеркнул этот факт, но отнюдь не выдумал. Курносых, круглых, толстых ряшек и рож, как на картинах Питера Брейгеля, нет.

В Испании сосредоточены огромные состояния, возникшие после грабежа Америки, террора инквизиции, владычества на морях, разграбления колоний и захвата имущества мавров и маронов. Всё это успели сделать испанцы раньше. Теперь они (как и другие древние нации), на отдыхе: заняты продажей солнца, пляжей и морских волн.

Главный звук испанского алфавита — это раскатистое, раскидистое и развесистое «р». Этот звук создан для заговоров, мрачных анфилад, кинжалов, капюшонов, тайн. Другой опорный звук — свистящее, раздвоенное, скользящее «с» — им хорошо отдавать приказы, карать и посылать на казнь.

Интересно, как Остап Бендер собирался жить в Рио-де-Жанейро без языка?.. Как бы он там выдавал себя за незаконного сына португальского короля?.. Ведь его сила — в его речи?.. Без языка сразу проколешься и срежешься. Или он рассчитывал быть таким богатым, чтобы вообще не говорить (ибо богачам язык не нужен, можно объясняться жестами, отлично поймут во всем нашем нищем мире)?.. Однако чтобы молчать всю жизнь, надо иметь много золота. Столько на себе через границы не пронести.

Испанские официанты надменны, грубы и заносчивы. Их грандиозная (грандовская) гордость явно страдает от необходимости прислуживать всякому, кто платит. Но, получив на чай, они на глазах добреют и спешат вытряхнуть пепельницы, которые раньше с размаху швыряли на стол.

Ночью в пальмонаде горланили пьяницы и били бутылки. Звуки бьющейся посуды звучали очень по-родному.

Миллионериус и миллиардериус были у нотариуса, подкупили архивариуса, обманули Авенариуса, съели хариуса, а потом смотрели в опере Мариуса.

На некоторых магазинчиках надписи на хромом русском: «ЩУБЫ», «КОША», «ЕТАЖ», «Г1РАКАТ МАШ ЫН».

В китайском ресторане не было утки. А что такое китайский ресторан без жареной утки?.. Франция без баб, Персия без опиума, Грузия без тостов, Россия без бунтарей…

Бывсовлюди на пляже группками негромко беседует. С разных сторон слышны реплики сходного плана:

— …машина сломалась, не успели на вокзал…

— … рейс задержали — не смогли вылететь…

— …визу не хотели оформлять…

— …приехали — а брони нет…

— …обещали вечером завезти, но забыли…

— …дозвониться невозможно — телефон капутнулся…

— …туда не проехать — дорогу развезло…

— …сюда не послать — почта не работает…

Разговор за пинг-понгом между брюхатым газовиком из Тюмени и смуглым парнем в панаме. Парень интересуется:

— Раша?

— Йес. А ты кто? Шпаниель?

— Но, баск! — Парень гордо бьет себя в грудь: — Сан-Себастьян! Баск!

— А, баск! Знаю! Мафия! Вери гуд! — Газовик поднимает в одобрении большой палец и показывает руками: — Пиф-паф! Бомба!

— Йес, йес, — радостно кивает баск, тоже поводя руками: — Пуф — пиф! Бух! Бомб! — Подумав секунду, он добавляет: — А, чечен! Гуд, гуд! — И показывает руками большие воздушные волны. — Мени, мени бомб, бух-бух!

Газовик сквозь зубы ворчит:

— Да уж, это не ваши 200 грамм тротильчика со звоночками и извинилками! — Потом заключает веско: — Вери йес! Раша из мени, мени гуд!

Испанцы говорят, что баски похожи на руку или ногу, которая в своей гордыне возомнила, что может жить отдельно от туловища. Много уже таких рук и ног ползает по миру.

Вначале молодой политик думает, как бы сделать свой народ счастливым (и себя с родней и любовницами не забыть). Но постепенно ему становится ясно, что того и другого вместе никак не бывает. Поэтому вопрос о народном счастье начинает постепенно тускнеть и меркнуть, уступая место главной проблеме. А об остальном позаботятся цюрихские гномы, женевские гады или кипрские крысы.

Отсутствие денег воленс-ноленс сближает человека с людьми и реальностью, а наличие — всегда отдаляет и отделяет. Чем больше денег — тем человек дальше от людей, тем он более одинок, пуглив и недоверчив, «ты — царь, живи один…»). Немецкие богачи, основатели концерна «АЛЬДИ», Альбрехт и Дитер, вот уже 25 лет не выходят из своих хоромов: у старого Альбрехта — мания преследования, у дряхлого Дитера — страх открытых пространств. Сидят взаперти и молчат в тряпочку с кислородом. А что еще делать, если всё уже есть и ничего уже не надо?..

На пляже, как всегда, воочию видно, что границы дозволенного в головах людей отнюдь не закаркасированы, а всё время активно перемещаются. Вот дама сидит в шезлонге, раскинув ноги до упора и тщательно растирая голые ляжки кремом. Другая упорно массирует голые груди, а через полчаса, уходя и ступив на асфальт, будет стыдливо озираться, чтобы приподнять юбку и ополоснуть ноги от песка.

Ничего страшнее голых старушечьих грудей нет на свете. Вообще «хомо голый» безобразен в общем и в частностях. По сравнению с цельным, стройным и совершенным зверьем он развинчен и разболтан, его психика в разладе с его физикой, желания далеки от возможностей, а сам он давно утерял связь с природой и братьями своими меньшими.

А в природе, кстати, нет гепардов в депрессии, толстобрюхих страусов, жирафов с тройным подбородком или обезьян с давлением — все подобные уроды вымирают или погибают, не в пример людям, придумавшим медицину и прочие уловки для игры со смертью.

Но смерть шуток не понимает и рубит с плеча. И чем больше её дразнить наукой, лекарствами и прививками — тем злее будет она мстить войнами, морами и прочими революциями.

На пляже особь расслабляется, млеет и дурнеет. В голову лезут глупые мысли типа того, как хорошо было бы ничего не делать и всю жизнь лежать на пляже. И вообще жить в покое, как звери и птицы, которые не делают из жизни комедии или трагедии, а живут, радуясь солнцу, прячась от хищников или дождя, а жизнь свою заканчивают без суеты и истерик.

В солнечном вареве мысли катятся градом.

Чем-то недовольный, ветер взметнул песок. Пляжное лежбище пошуршало, побубнило, отряхнулось — и опять впало в загоральное беспамятство.

Солнцу (как и зверю, ветру, волне, угрозе) надо показывать лицо, а не зад. Молятся на восток, а не на запад. «Зад» и «запад» сближены не только морфологически, но и лексически.

Говорят, что люди борются за место под солнцем. Но там, где солнца много, начинается беспощадная борьба за тень.

Солнце сквозь воду попадает на камни дна, отчего камни кажутся кусками янтаря или шкурой ящера, с ромбами впадин и золотым окоемом бугров.

Где нет камней, там песок. Под водой он вязок, хорошо держит след. Увеличенные водой, следы — словно развалины древних городов, если смотреть с высоты птичьего полета.

В небе цепенеет рваное облако-медуза. Как белое привидение, оно пялится на землю дырами голубых глаз. Всё подернуто дымкой кейфа. Изредка ветерок рвет с прибоя водяную пыль и осыпает ею людское бежево-коричневое месиво, которое, поурчав и побурчав, затихает в жаркой истоме.

Чтобы равномерно загореть, надо выбрать на пляже точки А и Б и, как маятник, ходить между ними. Тогда солнечная полировка ляжет ровными слоями. В качестве ориентиров лучше всего выбирать молодых девушек, на которых еще не противно смотреть.

На пляже люди превращаются в детей, дети — в зверей, а звери — в людей: собаки в намордниках, кошки на веревочках, хомячки в клетках ведут себя чинно-спокойно, хотя явно недоумевают, как можно столько времени торчать на солнце.

Пьяный немец (пьянец) у пляжного ларька: пива ему уже не дают, закрыли створки, продавщица вышла и спряталась под навес. Но пьянец упорно стучит в окошко, царапает его, чмокает, гладит. Потом, еле шевелясь, ползет вокруг ларька. Но и там — один большой и красноречивый замок. Тогда он возвращается к окошку, бодает его лбом, трется ушами. Тщетно. Никого. Пусто. Нет материнского молока-пива, нет отцовских сосисок. Продавщица выглядывает из-за зонтов. Пьянец вскидывает руку в подобии унылого зиг-хайля, потом машет ею в бессильном отчаянии и бредет в тень пальмонады, откуда недобро светятся белки негров — разносчиков.

Говорят, что Адя Гитлер и Сосо Сталин были больны эхолалией, но что это за болезнь — никто не знает.

Бог посылает войны, чтобы человечество могло обновляться. Без войн нет ни технического, ни архитектурного, ни научного прогресса. Другой вопрос — зачем он, этот прогресс, вообще нужен, если за него надо так дорого платить? Чтоб очередной брокер мог бы быстрее слетать туда, куда его так тянет долларовая нужда? Или какой-нибудь абраморабисоломонсонштейн мог бы вдвое быстрей перекачивать нефть из Сибири в Цюрих или Лондон?

Но память у человечества коротка. Все самые страшные события попадают в разряд архаизмов лет уже через 30–40, а через 50 становятся историей, где нет ни страданий, ни пыток, ни камер, ни крови, а есть только светлые имена — Рамзее, Наполеон, Ленин, Мао, которыми гордятся глупые народы…

Зачем бомбить Ирак?.. Как зачем?.. Чтобы потом строить и доить. Отели, здания, заводы стоят реальных денег, а чего стоит человеческая жизнь?.. Ничего, цены у неё нет, она ничего не стоит и висит на кончике ножа, штыка, пули, веревки, буквы параграфа или нужды.

Платят за погребение, гроб, поминки, смертный костюм или за пулю, но саму жизнь тираны не догадались оценить. А можно было бы, казалось! Цена жизни равна среднестатистической месячной (или годичной) зарплате — вот и всё. Жизнь состоятельных граждан — выше. Людей кокать, а деньги пересылать в бюджет. Сразу два вопроса решены — ртов меньше, а денег больше.

Кто платить будет?.. Найдутся желающие. Запад, например. Вот из Сомали или Судана СПИД ползет. А уменьшить людей там раз в пять и, соответственно, поднять уровень жизни оставшихся в живых. А кто жив остался — на лбу лазером номер штампануть и под контроль ФБР-КГБ поставить, в каталог внести, а потом, если надо, утилизировать за счет государства.

Говорят, у фашистов на оккупированных ими территориях были грузовики, наглухо закрытые, в которых выхлопная труба была выведена в кузов. Полицаи набивали в машину арестованных и медленно ехали прямо на кладбище — пока доезжали, в кузове всё было кончено, трупы вперемешку с умирающими можно было сгружать в ямы и засыпать землей… Экономия!.. Странно, что эсесовцы не догадались в концлагерях трупы не сжигать, а рубить их на похлебку и кормить этим супчиком оставшихся. Так и на самоокупаемости можно жить.

Кто-то уходит от жизненных невзгод в запой, кто-то — в секс, кто — то — в еду. Запой — лекарство бедняков. Еда — секс старости.

Испанцы говорят, что в день с человека должно спадать столько волос (с головы, ресниц, бровей, тела), сколько ему лет. Если спадает больше — значит, процесс «дело — труба» идет ускоренными темпами.

Слово «карат» произошло от греческого «кератион», что значит «стручок рожкового дерева», вес зерен которого всегда равен 0,2 граммам. Заметив это, наши предки стали взвешивать алмазы с помощью этих зерен. Потом зерна исчезли, появились весы, но слово осталось. И алмазы, конечно. Что победит в будущем?.. Слово, конечно, тверже пирамид и острее топора, но с помощью алмазов его легко смягчать и тупить.

Оказывается, по легенде, город Барселону основал Ганнибал. Он дошел в своих походах до этих мест, заложил город и назвал его в честь своего отца, которого звали Барка.

Когда архитектора Антонио Гауди спросили, почему он так долго строит свой храм, он ответил:

— Мой заказчик — Господь Бог, а ему спешить некуда!

На доме Гауди в Барселоне: колонны — слоновьи ноги, балконы — маски, перекрытия — кости, трубы — уши-туши, крыша — рыбья чешуя.

Странная надпись мелом на мшистой стене церкви: «tit, titan, titanik, titanikum».

Все встреченные в Испании бывсовлюди отвечают о своих занятиях более чем туманно, сдержанно и расплывчато: «транспортировка сырья», «снабжение продуктами питания», «поставка запчастей», «контроль за качеством». Что и откуда — не уточняется. Все очень следят за своей речью — на всякий случай. В советское время люди были куда более открытыми и откровенными, несмотря на все кгб. Им было, в сущности, нечего скрывать, все жили примерно одинаково. Сейчас надо скрывать всё — нищета и богатство одинаково отвратительны для окружающих, но опасностей для богачей куда больше, чем для бедняков.

На экскурсиях наши люди сбиваются в ненавязчивые кучки, в центре каждой хлопочет словоохотливая женщина средних лет, которая уже всё повидала, всюду была и знает несколько слов на нескольких языках. Она уверенно ведет за собой народ, который много ест, всё хочет посмотреть, всюду успеть и всё подешевле купить.

От черной комедии советских трех единств (живи на одном месте, в одном времени, и делай то, что велят Правдины-Известины) оказалось рукой подать до театра псевдо-капиталистического абсурда, где никто никому не нужен, но всем нужны деньги, которых почему-то всегда нет.

Денег должно быть не мало и не много, а средне. Если мало — человек зависим, сдавлен, сжат, связан по рукам и ногам. В нем копится отчаяние, угодничество, озлобление, страхи. Если много — человек опять сдавлен и связан, хоть и по другим причинам: его обуревают комплексы, мании и страхи, часто небеспочвенные, ибо всякий, высунувший голову из окопа, рискует её потерять раньше других. Если же денег средне, то все довольны, включая родных и близких.

А сколько это — средне?.. А чтоб не присматриваться с тоской к ценам в магазинах (но и в бутики не заходить); ездить по всему миру (пусть вторым классом); дать детям и родителям необходимое (но не излишнее), а самому не боятся будущего, как петли и виселицы, и обеспечить себя в старости теплым углом, горячим чаем, интересным романом. А главное — чтобы можно было самому регулировать в своем углу уровень тепла, выбирать сорт чая и снимать книги с полки.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — повторяют к месту и не к месту. А Гете, между прочим, использовал императив от глагола «verweilen», что значит — «приостановись, подожди» («Augenblick, verweile…»). Ему было ясно, что остановить ничего нельзя, тем более время. Так что, притормози, мгновение — и дуй себе дальше!

2003, Салау / Испания

СЕКС-НАРЫ, КАНАРЫ…

Самолет рейса «Франкфурт-Ла-Пальма», набитый под завязку бледными северянами, летит на юг. За окнами — белое, безразличное ко всему безмолвие. Айсберги облаков. Буруны снежной пыли. Метет небесная поземка. Странное, безлюдное место, словно бог изгнал всякую живность из этой ледяной долины. Наверно, он, как и всякий тиран, любит карать, ссылать и рассеивать. Людей вышвырнул из рая за пустячок. Падших ангелов не простил, а их главного вожака ввергнул в каторжную адскую щель. Гоняет народы по пустыням почем зря. Карает и милует как заблагорассудится. Насылает спросонья тайфуны. Отрыгивается смерчами и цунами. Вообще самолету следует приглушить моторы, чтоб не вызвать его гнева — бог явно не жалует шума в своей вековечной нирване. И никому не уйти от его последнего презрительного мерзлого молчания, хоть ты взлети выше облаков или уползи в ад.

С высоты полета остров Гран Канария как раз ад и напоминает. Коричнево-розовая коровья лепешка, плавающая в голубизне. Остров из лавы, слепок преисподней, где всё и вся — без исподней.

Оказалось, что зелени на острове достаточно, но только там, где люди — вдоль моря. А внутренние, необжитые части острова — красные камни, бордовая пемза, розовые скалы. Однако деньги постепенно превращают эти камни в отели, дома, пансионаты, пляжи. Зелень завозится отовсюду. Кактусы, пальмы, агавы, жасмин, еще какие-то ползучие гады-кусты, яркие языки лиан — смесь растений из разных жарких стран собрана тут, в зимнем саду под открытым небом. А песок привозят с Багамских островов — естественных пляжей у этого куска застывшей магмы нет.

В середине октября — адская жара. Сезон — весь год. В декабре может покрапать дождичек, но ниже +20 никогда не бывает. В обжитой части остров чем-то напоминает Крым лучших времен. Тепло, уютно, хорошо. Куда лучше Канары, чем из «канарейки» — на нары!

В лоточках скромные и милые испаночки продают мороженое и соки. Полно туристов из Европы: скандинавов, немцев, англичан. Совсем нет итальянцев и французов (имеющих свои пляжи и амбиции). Мало людей из бывшего Союза. Нет азиатов. Попадаются отдельные негры — офени, хотя Африка — вон она, рукой подать, из Сахары дует трехдневный сирокко и доносит песчинки великой пустыни — прообраз нашей земли в скоро-далекие времена.

Крики попугаев — скрежет металла о стекло. Много толстеньких и жирненьких пальм, чем-то похожих на растрепанных сельчанок. А кактусы возле китайского ресторана «Гран-Шанхай» опутаны гирляндами горящих ламп и чем-то напоминает дрессированных львов на тумбах.

На острове все кошки почему-то черные, но предельно деликатны и необъяснимо скромны: держатся в тени, блестят глазами из кустов, никогда дорогу не перебегают, друг у друга корм не отбирают.

Сигареты стоят около 15 евро за блок. Такси, алкоголь, бензин и фототовары дешевы. Видео и фотоаппаратура дешевле, чем на континенте, однако с полной гарантией, действующей в Европе.

В ресторанах — строго испанская музыка: порой печальная, порой ободряющая. Такой она звучала на фрегатах, плывущих к Новому Свету. А на улицах играют вещи с пластинок «Мелодия»: «Квантанамера», «Билайла», «Марина-Марина-Марина», «О соле мио», «Ку-ку-ру-ку-ку», «Мамаю-керу»…

Неграм не лень каждый вечер привозить к отелю раздвижные лотки, вытаскивать местную дребедень. Глиняные корсары с мастырками в клыках. Мигающие мелочи. Часы. Керамические браслеты. Афромаски. Пластмассовые куклы, с урчаньем тужащиеся на унитазиках. Зажигалки всех понтов. Цветные лубки, поделки из дерева, железа, керамики. Тут же стеклодув налаживает свой фитиль, будет выдувать статуэтки на глазах у толпы, обалдевшей от жаркого солнца, обильной еды и знойного покоя.

Шофер такси рассказал странную новость: на соседнем острове Лансерот какой-то папа-кокаинист (очевидно, в диком припадке отцовской гордости) откусил у своего четырехлетнего сына мошонку. Мошонку пытались пришить, то тщетно. Папу не убили, а положили на лечение.

Ровно в час ночи посреди городка высаживается десант барабанщиков. Они колотят в барабаны, там-тамы и бонги, пока не проснутся те, кто спал, и не выйдут из баров те, кто засиделся, чтобы посмотреть, что случилось: «Откуда бой?.. Может, разбой?.. Или прибой?.. Или кого-то ведут на убой?..» Задав адреналиновую трёпку, тамтамщики и бонгисты убираются в дюны и дубасят там еще с полчаса.

Гуляющая публика глазеет на всё, что движется и издает звуки. Вот болонки цапаются. Негры-разносчики устроили громкое кусалово. Кто-то поскользнулся, упал. Клоуны кривляются. Застывшая статуя-человек с постамента пялится. Пареньки гомонят. Зазывалы лаются: «Это мой лох! Иди на свой мох! Здесь не твой чох!» Стайка пронырливых девок — малолеток-«нехочух» спешит в неизвестном направлении по только ей известным делам и делишкам. Всё интересно зевакам, у которых мозг расплавлен жаром и морем.

На пляже сразу убеждаешься в том, что люди куда привлекательнее одетые, чем голые. Когда человек одет, внимание концентрируется на том, что открыто, что духовно (лицо, глаза) или почти духовно (руки). А на пляже человек открыт весь напоказ. Часто он просто бесформен. Порой даже не сразу ясно, где голова, а где задница: и то, и другое, прикрытое газетой, лежит не шевелясь.

Хорошая, откровенная книга покойной Натальи Медведевой «А у них была страсть» об амбивалентности женской души, о большой зависимости женщин от обстоятельств и собственных капризов — подчас, заходя в ванную, баба не знает, что будет делать, выйдя из неё: «Жизнь покажет…».

По Медведевой, есть бляди ситуационные и бытовые. Ситуационная блядь сидит тихо, выжидает в засаде, чтобы оттяпать руку, если получит палец. А бытовая всё время в действии: суетится, активничает, ходит, ездит. Она энергична, весела, хорошо выглядит, постоянно подпитываясь спермой разных мужских тел.

— Зачем дала, почему дала?.. Мое тело — кому хочу, тому даю!.. Тому дала, потому что веселый… У того взгляд добрый, олений… А у этого наоборот, обезьяний, тоже кайф… У кого глаза обманчивы, у кого ширинка заманчива… Этот привлек форсом, другой — торсом, третий — морсом, мопсом, ворсом… А вот, у кого больше?.. Толще?.. Длинней и крупней?.. И кто может дольше?.. И что там в Польше?.. Кто кончает как?.. В рот или в кулак?.. Солона или сладка?.. Тягуча ли, жидка?.. — всё интересует бытовичку, которая не ждет милостей от природы, а берет их сама, не в пример ситуационщицам, ждущим оказий в засаде. У каждой своя тактика.

Впрочем, не от хорошей жизни любопытство у женщин развито куда сильнее, чем у мужчин. Бог сыграл очередную злую шутку — обрек женщину на вечное адово незнание: «не знать, пока не дать». Каков мужчина в постели — неизвестно, всё скрыто. Сама женщина видна вся, сразу и полностью. Все достоинства налицо (кроме одного, без особопринципиального значения). У мужчин всё как раз наоборот: главное спрятано, а всё остальное принципиальной роли не играет. Только отдавшись, можно понять, подходит он или нет во всех смыслах и деталях.

Делать нечего, надо искать. А эксперименты, как известно, чреваты ошибками, взрывами, пожарами. Поэтому надо быть не только любознательной, но и предельно осторожной, чтобы не нарваться на бешеного павловского пса, психа-кабана под фрустрой или на больного шакала в потертой волчьей шкуре.

Самок в природе бог помиловал — облегчил им участь тем, что оставил всё решать самцам в т. н. брачных играх (правда, обрек на годичное ожидание течки и случки). И ничего, не ропщут. Может, потому, что говорить не могут?.. Но женщины не молчали. Когда человек окончательно отцивилизовался от природы, женщина получила возможности не ждать годами заветной палки и отдаваться, кому она хочет, а не тому, кто ею овладеет. Но за это расплатилась вечными сомнениями и жизнью по методу проб и ошибок. А выбор, как известно — мука, от которой погибла не только валаамова ослица, но и многие её близкие родственницы.

Восток пришел к невеселому выводу, что единственная гарантия безопасности (= вынужденной верности) — это подвал или гарем, где играют слепые музыканты и прислуживают евнухи без языков. Впрочем, и туда пробирается сатана лунным лучом, чтобы потешить бабу своим крепким ключом.

На Востоке считают, что глаза женщины — это один из её половых органов. Поэтому глаза тоже надо закрывать, лучше всего сеткой. Говорят, что в Алжире женщинам закрывают повязкой один глаз, отчего лицо теряет симметрию. Один глаз не в силах (или не в состоянии) передать всю гамму чувств, которую можно выразить двумя глазами. Такое лицо не может быть притягательным. Одним глазом флиртовать трудно и даже смешно. У всех одноглазых существ — загнанный, даже злобный вид, к ним не тянет приближаться. А в Афгане женщин заставляют говорить, прикусив палец под чадрой, чтобы голос звучал гнусаво и гугниво и не привлекал бы мужчин мелодичностью и переливами.

За пляжной стойкой немцы-подростки болтают о том, что жаль, что бог не вмонтировал женщинам во лбы семафорчики, которые, помимо их воли, показывали бы: зеленый — «да, хочу, ищу», красный — «нет, занята», желтый — «и да, и нет, попробуй». Кто-то заметил, что, может, скучно будет. Но все возмущенно зашикали на него. Я тоже подумал, что очень даже весело могло бы быть (не для мужей, правда). Ну да мужья наверняка били бы все лампочки в день свадьбы… Впрочем, бог прекрасно знал, что подобная затея бессмысленна — женщины быстро научатся манипулировать цветами и всех поголовно дальтониками сделают!..

Думается, что вообще мужья мало что знают об истинных сексспособностях своих жен (как, впрочем, и жены плохо осведомлены о постельных талантах мужей). Между супругами установлены определенные схемы, стандарты, стереотипы, иерархии отношений (как в жизни, так и в постели). Нарушать их хлопотно, а иногда и смертельно опасно (Дездемона). Только в контактах с третьими лицами человек может познать себя, свои возможности, склонности и желания. Там он начинает раскрываться вне стереотипов и стандартов или даже отталкиваясь от них.

Роберт Де Ниро в роли мафиози кричит: «Как я могу трахать свою жену в рот, если она должна этими губами потом целовать моих детей?!» Резонно. Но резонно и то, что если не ты — то кто?.. Быстро найдутся желающие объяснить и показать. Любопытство родилось раньше Евы и умрет позже всех. У многих женщин стабильность не в чести. Они знают: стабильность со временем переходит в косность, косность — в стагнацию. Поэтому говорят: с женой — статика, со старой любовницей — механика, с новой — кинетика, а с будущей, воображаемой — метафизика. А в целом брак — это ад, особенно если демон женат на ведьме.

Вообще ревность и верность — понятия-реверсы: там, где кончается верность — вздувается ревность; где стихает ревность — там может начаться настоящая верность. Рев-вер, вер-рев…

Кажется, что парочек на Канарах больше, чем одиночек. У нас ездили на курорты, чтобы там кого-нибудь зашить и заклеить, а тут предпочитают со своим станком в прокатный цех переть. И правильно — зачем рисковать?.. Вдруг станков в цеху на всех не хватит?.. Чего даром время и деньги терять?.. Секс сегодня — составляющая европейской системы оздоровительных упражнений, наряду с плаванием, утренней гимнастикой и морскими процедурами.

Партия «зеленых» давно борется за то, чтобы ввести секс, как отдельную дисциплину, в Олимпийские Игры. На следующей Олимпиаде уже можно будет наблюдать состязания вроде парного катания, только без опасных коньков и дурацкого льда, а на матах, матрасах, стульях, брусьях, козлах, козлах и шведских стенках.

Играет блюз. Пара — в центре зала или даже стадиона. Диктор объявляет: «Поза 69… Поза коленно-локтевая… Поза “ложечка”…». Чьи позы соблазнительнее, органы — красивее (на большом экране, крупным планом), чьи объятья крепче, движения обольстительнее — жюри тут же оценивает, в баллах и палках, а компьютер подсчитает литры виртуальной спермы, вылитой публикой по ту и эту сторону экрана. Отбоя не будет от такого боя! И непременно две программы: обязательная (для супругов) и вольная (для любовников)!

Когда проходит мимо лолитка, то сразу хочется застрелиться или повеситься — словом, умереть. Не быть. Или быть — но с ней. Спасибо Набокову, что открыл эту тайну. Что общеизвестно, то уже само собой разумеется. Толстой сказал… Достоевский считал… Пушкин говорил… Раз Набоков писал — принимаем за данное: чем старше мужчина — тем его сильнее тянет к малолеткам. Набоков не побоялся правды, принял на себя ханжеский удар лицемеров, реабилитировал немых мужчин, обнаружив в своем романе, что пределы любви безграничны, а стать женщиной никогда не рано (и, наверно, никогда не поздно, но это тема иного романа). Да и самим нехочухам роман пришелся по душе: «Если Лолитке можно, почему нам нельзя?» Если раньше терять девственность до замужества было неприлично, то сейчас в Европе неприлично в 14 лет быть еще целкой. И правильно — чего мучаться?.. Кстати, если Набокову можно, то почему другим нельзя?.. Тем более, что и любой девочке куда уютнее в опытных руках, чем в потных ладонях прыщавых сверстников, дальше своей головки мало что видящих.

Чем мужчина старше, тем он лучше понимает женщин, интересуется их душой, старается больше вникнуть в суть, а не в плоть. Чем младше — тем больше занят собой. Чего же за это судить и осуждать?.. Наоборот — поощрять и премии-награды выдавать: «Опытный воспитатель» 4-0Й степени… «Тонкий преподаватель» 3-0Й степени… «Ласковый педагог» 2-ой степени… «Нежный учитель» 1-ой степени… Уверен: девчонки в накладе не останутся.

Одна такая лолитка-нехочушка каждый вечер стоит перед «Гран — Шанхаем», раздает афишки. Расставив ноги и напевая, она то сзади что — то поправит, то спереди что-то потрогает. По бедрам пройдется. Грудей коснется. Невзначай языком по губам проведет. Пальчиками по соскам пробежит. Знает, что за ней все мужчины наблюдают… Так и видишь её в ванной, где она рассматривает в зеркале свою загадочную молчаливую штучку, из-за которой мужчины льнут и ластятся, как псы. По пухлым губам лолитки ясно, что и там, внизу, меж ног, должны быть весьма пухлые крылышки, увлекательные складочки, словом — пирожок… Сиди, смотри, представляй… В эту игру можно играть повсюду. Куда приятнее, чем карты или бадминтон.

Вообще от вида голых тел на пляже в похмельную голову ничего, кроме секса и алкоголя, не лезет. Мозжечок обезумел, искрит. Простата ноет и пускает слезу. А со всех сторон таращатся зрачки голых сосков. Тупо наблюдают. Ничего не говорят. Ухмыляются про себя, как дебилы: «Мол, что — то знаем, но не скажем». Попав в чьи-нибудь руки или губы, соски окрепнут, взбухнут, взволнованно оживут. А пока упорно молчат. Им на солнце особенно жарко — они ведь самые голые. У женщин с большой грудью больше веса не только в прямом, но и в переносном смысле.

Секс — это доставлять друг другу удовольствие и, в свою очередь, получать удовольствие от того, что другому хорошо. И, по теории разумного эгоизма, всё время стараться делать так, чтобы партнеру было бы всё приятнее (тогда и твой выигрыш будет возрастать).

Секс без любви — обычное дело, живет и процветает, но вот любовь не в силах долго жить без секса — она затихает, глохнет, высыхает, в человеке включаются механизмы спасения, поиски новой любви. Говорят, что алкоголь — для человека, а не человек — для алкоголя. Работать, чтобы жить, или жить, чтобы работать?.. Секс для любви или любовь — для секса?.. Сразу и не ответишь.

Секс, как известно, бывает разный: хороший, плохой, холодный, горячий, интересный, скучный, серьезный, чистый, страшный, детский, дикий, грязный, мужской, женский… Он похож на воздушные часы, вроде песочных, которые регулярно переворачиваются чьей-то невидимой, но упорной рукой. Это — некая форма, переходящая в содержание, вроде наркотика. Он есть, и в то же время его нет. Что в нем принадлежит телу, а что душе — тоже не вполне ясно, поэтому его можно смело величать Телодуш или Душатель, нечто с задумчивыми глазами сфинкса и членом кентавра. Словом — загадка сфинктера…

Секс всё время меняется, как хамелеон, который сегодня никогда не будет таким, как вчера, а завтра не будет таким, как сегодня. При совмещении с любовью он творит добрые дела. Скрещенный с эгоизмом, он злобен. Сплетенный с ревностью — опасен. Соединенный с расчетом — смешон. А случка его с неразборчивостью грозит СПИДом и смертью.

Вот есть мнение, что мужчина и женщина равны и одинаковы. На самом деле они построены по разным меркам и канонам, по принципу антонимии, и не только в анатомии, где всё разное: поезд и тоннель, ключ и замок, чашка-ложка, гайка-винтик… Да что там ключи и гайки!.. Сам принцип различен в корне. Что мужчине хорошо — то для бабы смерть. У мужчин здоровый член — хорошо, у женщины лоханка — плохо. Если мужик долго кончает — это очень хорошо, а если женщина — то очень даже плохо. Если мужчине, чтобы найти партнершу, надо активничать, хлопотать, ухаживать, клеить, арканить, фаловать, кадрить, цеплять, угощать, угождать, приглашать, катать, веселить — словом, прилагать силы, время, деньги, то женщине надо только ответить: «да» или «нет», выбирая из предложенного. Поэтому мужчина опять, как всегда, в проигрыше: невозможно же начинать осаду каждой симпатичной особи, вечно хлопотать и суетиться. Зато женщине откликнуться на призыв особых усилий не представляет — достаточно просто кивнуть или молча показать глазами: «Да».

Некрасивых женщин много, потому что красота имеет своим законом гармонию, которую любой волосок может разрушить. Некрасивых мужчин нет, потому что их судят по другим канонам. Ни симметрии, ни гармонии от них не требуется — даже наоборот. Лишь воля, твердость, мужественность. Если этого нет, говорят, что мужчина невзрачен.

В разные периоды в женщинах сводят с ума разные вещи. В детстве — лица, влюбляешься в красоту: сам еще чист. В юношестве — груди, губы, пальцы: то, что видно, что может быть объектом ночных мечтаний. Потом — бедра, ноги: то, что можно мять, лапать, трогать. В зрелости могут добавиться всякие изыски, вроде пальчиков ног, мочек ушей, заушин, век, ноздрей и прочих мелочей. К полной зрелости начинают по — настоящему волновать сочные ягодицы и преследуют до самой смерти, хотя образ вульвы витает всегда, как божья кара иль благословенье.

Мужчина инстинктивно пропускает женщину вперед не только для того, чтобы лишний раз полюбоваться на неё сзади, но и чтобы заслонить, защитить её. Недаром древнейшая «звериная» поза» — самая верная, удобная и безопасная: женская особь целиком управляема и в то же время недосягаема для других, что немаловажно при всеядности самки. Впрочем, самка в природе — всегда в выигрыше: она знает, что её возьмет сильнейший, победитель. И ей, в принципе и по большому счету, всё равно, кто это будет. А у людей это далеко не всегда совпадает.

Вечером в центре пристал веселый мулат с карточкой девушки:

— Рашен гёрл! Вери гуд! О-ля-ля! Олия!

Я жестами показал, что мне не надо, что сегодня уже был с женщиной. Мулат вздохнул и развел разноцветными кистями рук:

— Драствуи! Олия — вери, вери гуд!

— Ладно, пошли.

В жаркой комнатке с цветными занавесками сидит миловидная и серьезная девушка в мини-сарафане. Аккуратно причесана, похожа на отличницу. Мулат что-то сказал ей по-испански и вышел, прикрыв дверь. Она тихо и вежливо спросила:

— Орал? Анал? Хенд? Южил? Комплекс?

— Тебя тут не насильно держат? — спросил я, косясь на шумные разговоры в передней.

— Нет, я здесь часто работаю. Здесь спокойно, тихо… Я сперва подумала, ты из Италии или еще откуда, — не особо удивилась она родному языку.

— А ты сама откуда?

— Я?.. Оттуда… Из Союза…

В глазах — грусть, усталость, покорность. Поболтав немного, я хотел уйти, но она тихо попросила:

— Подожди… Посиди чуть-чуть… Поговорим… Скучно…

«Чуть-чуть» растянулось до полуночи. Мулата приходилось отгонять кредиткой. Он сообщал из-за двери, что его устраивает только кеш, а банкомат за углом. Я отвечал ему, что пока клиент не кончил, с него никто не имеет право требовать оплаты, а этого еще не произошло. Мулат недоверчиво переспрашивал из-за двери, Оля отвечала по-испански, что да, правда, еще нет. Тогда он с ворчанием пропадал, а мы продолжали заниматься оздоровительными упражнениями, какие сам бог велел делать на морском курорте, а в перерывах вспоминали «Кавказскую пленницу», «Мимино» и мороженое за 7 копеек.

И в последний вечер открыл свои плетеные двери китайский ресторан «Гран-Шанхай». Негры-продавалы трещат товаром. Опять ветер колышет стеклярусные бусы, псевдо-колье и копеечные серьги. Люди плетутся по кормушкам и клетушкам. Тут, на адско-райском островке, проблем не много. Где поесть? Где купить воды, вина и пива? Куда пойти вечером? Где посидеть утром? Что послушать, что полущить? Что покушать, что пощупать? Так должно быть и на всей земле: тихо-мирно, дремно, томно, без всяких глупых войн и драк. Вместо драки — жрака, вместо войн — прибой волн, вместо революций — жизнь без поллюций.

А солнце радо, что выжило, наконец, с пляжей всех этих проходимцев, пытающихся за деньги купить её жаркую милость, которая не может быть продана и куплена, а только дарована. Звуки «Квантанамеры» из магазинчика провожают до автобуса, который довезет до «аэропуэрто Гран Канария».

Улетая, думаешь: «Тут люди из куска лавы сделали рай, а в других местах рай превращают в камни и пепел! И как было бы хорошо, если б Рыбы моей души лежали тихо, в равновесии! Но нет: жизнь постоянно бьет ластой по чашкам весов так сильно, что Рыбы разлетаются, кто куда: одна стремглав летит в мозг, другая камнем чешет в преисподнюю, калеча всё на своем пути…»

2004, Канарские острова / Испания