Тайный сад в Париже

Глава вторая

Накануне смерти Коринны Эмма была на выезде, на съемках для «Торнтонз» – в этой компании по торговле предметами искусства и антиквариата она работала менеджером по цифровым СМИ. В разгар съемки великолепного и очень редкого набора керамики Клариссы Клифф, найденного на чердаке местного дома, Эмме позвонили из сиднейской больницы. Медсестра сообщила, что мать ее зовет, что она сильно возбуждена и хочет сказать дочери нечто важное, и хорошо бы, если бы Эмма поскорее завершила съемку и вернулась в Сидней.

Ехать ей было часа три, но судьба распорядилась иначе. Эмму задержала автомобильная авария на шоссе, и в больницу она попала только через пять часов. Медсестра встретила ее с посеревшим лицом: у Коринны случился обширный инсульт, она была без сознания.

Мать умерла на следующий день. И хотя онкологический диагноз Коринны не оставлял надежды и Эмма была готова к чему-то такому уже не первый месяц, неожиданность произошедшего ошеломила. На фоне глубокого горя ощущалось едва заметное облегчение: наконец-то страдания матери прекратились. Но было и еще одно чувство, которое грызло ее до сих пор. Мать хотела сказать ей что-то важное, а она не дала ей такой возможности. Не твоя вина, твердил ей Пэдди, и разум подсказывал, что он прав. Но в сердце прочно поселилось чувство вины. Если бы она только добралась быстрее! Эмма не сомневалась, что мать хотела сказать ей что-то о прошлом, может быть, даже открыть тайну, что так долго хранила: личность ее биологического отца.

Пэдди понятия не имел, что хотела бы Коринна сказать дочери или кто был ее биологическим отцом – потому что ни того ни другого Коринна ему никогда не рассказывала. «И мне так было лучше», – сказал он ей с грустной честностью.

Единственная зацепка, которая была у Эммы, – та давняя фотография матери в высокой траве. Она в тот день стояла у Коринны на больничной тумбочке, будто приготовленная как реквизит для рассказа.

Этой фотографии Эмма никогда раньше не видела, а Пэдди видел только однажды. «Она сказала, что это снято во Франции, перед ее отъездом сюда, – пояснил он. – Не в Париже, а где-то в деревне, на каникулах».

Его слова определенно подтверждал фон фотографии – луг с церковью или остроконечной башней на заднем плане. И еще надпись на обороте незнакомым почерком – не принадлежащим Коринне. Написано было просто un jour de printemps – весенний день. Кто это написал, Пэдди тоже не знал, да и вообще ничего больше не знал. «Ты же помнишь, какая она была, – добавил он. – Если она не хотела чего-то говорить, то просто не говорила».

Эмма отлично это знала. Как ни любила Коринна свою дочь, человеком она была замкнутым, даже скрытным. Поэтому тот факт, что она была готова открыться, был удивителен вдвойне, и Эмма никак не могла перестать об этом думать.

Через четыре недели после похорон она поехала в Париж погостить у бабушки. На этом настояла сама Матти, инстинктивно понимавшая, что внучке сейчас нужно побыть с нею, в том доме, где выросла Коринна. Пэдди тоже поддержал идею и велел Эмме о нем не волноваться, потому что за ним присмотрят его три энергичные сестры. И они, и их семьи все эти последние месяцы были для Пэдди источником силы.

В Париже, в доме Матти, у Эммы с самого начала возникло ощущение, что все правильно. В прошлый раза Эмма пыталась быть посредницей в непонятной ситуации, из-за чего возникала неловкость, но теперь ее не было: жить у бабушки было и комфортно, и абсолютно естественно. Эмма легко влилась в ее легкий и мирный распорядок дня, и ей казалось, будто она собирает утерянные нити своей первой поездки в Париж, во время которой она начала ткать свои отношения с Матти – еще более драгоценные тем, что продержались так долго. Сегодня после легкого завтрака – кофе и свежий багет с маслом и джемом – Эмма пошла с Матти на местный рынок и по магазинам. Бабушку тут явно хорошо знали и радостно приветствовали в людных лавках и киосках.

В первый их совместный выход Матти с гордостью представляла каждому свою внучку, и через неделю Эмма была уже полноправной местной жительницей – с ней здоровались, называли по имени, спрашивали, как дела.

Это было так похоже на их с Пэдди субботние походы по магазинам – в захолустном городке, где прошло ее детство, он часто останавливался поболтать со встречными. Когда Эмма об этом сказала, Матти улыбнулась и ответила:

– Париж, по сути своей, – это несколько деревень, которые слились в одну. И каждому из нас, как любому сельскому жителю, уютнее всего в своей. Такова человеческая натура.

«Не у всех», – подумала Эмма, вспомнив, как сухо и деловито делала покупки мать. С Эммой и Пэдди она по субботам не ходила – говорила мужу, что эти вечные остановки и пустой треп для нее невыносимы. Она знает, говорила она, что Пэдди, любимый врач этой дружной общины, должен проявлять интерес к делам каждого из своих пациентов, но она, Коринна, работает в системном управлении местного совета и не обязана проявлять интерес, которого не испытывает. Пэдди с улыбкой отвечал, что он не притворяется, но Коринна лишь иронически приподнимала бровь. Интересно, каково же ей было ходить тут с разговорчивой матерью? Наверное, не очень.

С другой стороны, Коринна ведь состояла в браке с человеком, социальный темперамент у которого был точь-в-точь как у ее живущей за полмира от нее матери, и брак был счастливым.

Очень сложными бывают люди.

Еще один парадокс: хотя Коринна уже не считала Францию родиной, она тщательно проследила, чтобы дочь научилась не только говорить, но и читать, и писать по-французски. И слава богу, потому что в общении с Матти французский был необходим – бабушка говорила только на нем. И как же много они в те первые дни разговаривали! Матти любила слушать рассказы Эммы о детстве, а внучка, перебирая фотографии из старого семейного альбома и давние детские рисунки, заслушивалась рассказами о детстве матери. Матти когда-то работала иллюстратором и до сих пор время от времени вела дневник, в котором вместо записей были рисунки. Ее блокноты были заполнены набросками Коринны в детстве – как она играет, читает, спит. Эти бытовые моменты из жизни матери трогали Эмму до глубины души.

Но пока что Матти только вскользь упомянула о случившемся тридцать два года назад отъезде Коринны из Франции. Она уверила Эмму, что никакой крупной размолвки между ними перед этим не было. Родители знали, что Коринну тянет посмотреть мир. Знали, что она едет в Австралию по рабочей визе и пробудет там около двух лет. Но они и понятия не имели, что их дочь беременна.

На самом деле Коринна и сама этого не знала, потому что месячные у нее часто запаздывали и в целом не отличались регулярностью. О своей беременности она узнала только в Австралии, через месяц после приезда, когда сходила к врачу. А родителям сообщила о рождении дочери, только когда Эмме исполнилось три месяца. Почему – Эмма точно не знала. Может быть, Коринна боялась, что они будут убеждать ее сделать аборт. Или уговаривать вернуться. А может, просто была не готова рассказывать.

Шло время. Пэдди взял на себя ее финансовую поддержку, и она осталась в Австралии. Коринна не разорвала связь с родителями: они вели достаточно регулярную переписку, иногда перезванивались, но ясно дала им понять, что живет она теперь в Австралии.

И постепенно такое положение дел стало привычным.

За простым, но очень вкусным ланчем – жареная рыба с травами, купленными на рынке – разговор вскоре принял интригующий оборот. Матти спросила Эмму о работе в «Торнтонз», и Эмма сказала бабушке, что получила работу случайно: сотрудники фирмы набрели в соцсетях на ее посты о находках, сделанных в антикварных лавках и благотворительных магазинах. А Матти вдруг улыбнулась и сказала:

– Знаешь, Ален когда-то держал магазин, где продавались всякие такие вещи.

Насколько было известно Эмме, дед практически всю жизнь проработал в газетной типографии.

– Впервые слышу. А когда это было?

– За пару лет до нашей свадьбы. Там мы и познакомились, в конце шестидесятых. Мне было двадцать пять. Я в тот день ходила к реке на этюды и набрела на его магазинчик – это недалеко отсюда. – У нее заблестели глаза. – Восхитительное было место. Каждый квадратный миллиметр набит необычной стариной, которую он собирал по всей Франции, а единственным посетителем оказалась я. Мы разговорились, и очень скоро я поняла, что он самый интересный мужчина, какого мне доводилось встречать, а еще – что он не имеет ни малейшего понятия о рекламе. И я предложила ему, что возьму это на себя.

Матти хитро улыбнулась, и Эмма представила себе бабушку такой, какой видела ее на старых фотографиях: жизнерадостная молодая женщина в сапогах и в мини, подведенные темные глаза из-под полуопущенных ресниц разглядывают необычную лавочку и ее владельца. Тогда она еще не знала, что этот красивый и душевный парень станет любовью всей ее жизни. Теперь волосы у Матти из угольно-черных стали серебристо-белыми, но глаза от этих счастливых воспоминаний сверкали не хуже, чем в юности.

– Я сделала ему серию листовок в стиле поп-арт и раздала в тех местах, где часто бывали люди моего возраста. – Она пожала плечами. – Соцсети наших времен, так сказать.

– И помогло? – спросила Эмма, приятно пораженная этим внезапным погружением в бабушкину молодость.

– Привело к нему целую волну новых клиентов, в основном молодежи. Но мало у кого из них были лишние деньги, так что они по большей части ошивались там и вели философские беседы или жаловались на неудачи в бурных любовных делах. Ален не возражал. – На миг ее лицо омрачила грусть. – Он всегда был рад послушать людей и о людях.

Эмма сжала бабушкину ладонь:

– Папи́ всегда был добрым.

Папи́ – так по-французски называют дедушку, и Эмма всегда его так называла. Но женский эквивалент, мамми́, смущал ее созвучием с английским ма́мми – мамочка, так что она стала называть бабушку Матти́ – сокращение от Матильды.

– И это мне о нем лучше всего запомнилось. – Эмма выглянула в окно. – И еще как он работает в саду, а я смотрю.

Матти проследила за ее взглядом.

– Ален всегда любил что-нибудь выращивать. В нашем первом доме сада не было – это была тесная маленькая квартирка. Но когда Коринне исполнилось три года, мой дядя неожиданно оставил мне дом с этим вот тайным садом. Вот так у Алена сбылась сокровенная мечта. – Она посмотрела на Эмму. – Знаешь, во Франции есть пословица: Tout le monde a son jardin secret.

«У каждого есть свой тайный сад», – перевела про себя Эмма. А вслух спросила:

– Как в той книге?

Матти посмотрела недоуменно, и до Эммы с опозданием дошло, что бабушка вряд ли читала «Таинственный сад» Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Это же английская классика, а не французская.

– Прости, – сказала она. – Я думала, ты про ту книгу, которую я очень любила в детстве. А что это означает?

– Свое собственное место, – ответила Матти. – Мирное убежище, где можно спрятаться и где на тебя ничто не давит. Оно может быть даже в мыслях, где ты хранишь воспоминания и мечты, или это может быть твое любимое занятие – вроде дневника или моих блокнотов. Это может быть какая-то тайна – запретная любовь или двойная жизнь… А бывает и реальное место, которое для тебя очень много значит. – Матти посмотрела в окно. – Для Алена этот сад был и убежищем, и способом самовыражения. Но вот почему… – Она замолчала, и Эмма увидела неожиданно блеснувшие в ее глазах слезы. – Я не смогла по-прежнему ухаживать за ним после смерти Алена, несмотря на то… на то, что это разбивало мне сердце.

– Матти!

Эмма крепко обняла бабушку.

После ланча Матти всегда уходила в свою комнату отдохнуть, на час или два предоставляя Эмму самой себе. В первый день она, измученная перелетом, свалилась сама. В следующие два дня шел сильный дождь, так что Эмма посвятила время изучению дома и теперь очень хорошо его знала. На первом этаже располагались выходящие в сад кухня и прачечная, гостиная, столовая и еще маленькая комнатка, бывшая когда-то кабинетом, а теперь превращенная в библиотеку. На втором этаже – ванная комната и три просторные спальни, самая маленькая из которых сейчас не использовалась, но была аккуратно обставлена. И наконец, по крутой узкой лестнице, по которой Матти больше не поднималась, можно было взойти на третий этаж, в мансарду, где когда-то располагалась chambre de bonne[2], или комната прислуги, а сейчас остались только два сундука, набитые переложенным нафталином старьем, да внушительная коллекция паутины самых разнообразных видов. Еще в доме был отдельный чулан. Этот дом, полный картин, книг, полинявших, но все еще прекрасных ковров и сильно потертой мебели, был уютен, как бывают только старые и любимые дома.

Но в последние пару дней погода стояла солнечная и приятная, так что Эмма выходила пройтись – в первый день на бульвар Сен-Жермен и в Люксембургский сад, где, к ее удовольствию, все так же пускали кораблики дети и громоздился на пьедестале счастливый танцующий фавн. Во второй день она направилась в Латинский квартал с его очаровательным хаосом переулков.

Сегодня она решила пройтись по киоскам букинистов на набережных Сены – идти до них было всего ничего.

И именно там, с удовольствием бродя вдоль прилавков, она увидела эту книгу.

Обычный том в твердой обложке с очень простым заглавием: Petit guide pratique du jardinage. «Краткое практическое руководство садовода».

Книга с симпатичными черно-белыми рисунками была издана в Париже в 1897 году и содержала разделы, касающиеся деревьев, кустарников, цветов, овощей и фруктов. Но купила ее Эмма не поэтому: на форзаце был вклеен книжный знак, гласивший: «Памяти нашей любимой сестры Жанны-Мари Мерлен дю Боск, родившейся 2 октября 1895 года и скончавшейся 20 августа 1918 года на двадцать третьем году жизни».

В этом простом, но трогательном посвящении звучала такая любовь и такая скорбь, что Эмма невольно вспомнила о своей недавней утрате. «Наверное, Жанна-Мари была садовницей», – подумалось ей. Родные хотели почтить ее память и напомнить о ее короткой жизни книгой, которую она любила. Именно в этот момент, вспомнив разговор с бабушкой, Эмма поняла, чем она теперь займется.

Она восстановит дедушкин сад. А руководить ею будет эта книга.