Театр Черепаховой Кошки

Глава двенадцатая СМЕРТЬ ЛЮБИТ ТЕБЯ

Рита сидела, откинувшись на стуле, и лениво поглаживала себя по животу. Ей было хорошо. На лице застыла довольная полуулыбка, глаза были слегка прищурены… Она расслабленно вздохнула. Ладонь взлетела вверх, и кончики пальцев коснулись сгиба руки, пробежались по груди, по шее и замерли в подключичной впадинке, где билось сердце.

Вестник только что вышел из аськи.

И сегодня она, пожалуй, позволила себе слишком много.

Но, черт побери, ей это было просто необходимо.

Теперь ее тело отдыхало — каждым мускулом, каждым сантиметром словно бы посвежевшей и очистившейся кожи. Рита старалась удержать себя в расслабленном состоянии, но оно проходило. Просачивалось сквозь нее, как вода, и драгоценные капли испарялись, так что собрать их снова было невозможно.

На смену расслаблению приходила смутная тревога.

Тишина в квартире показалась Рите глубже, чем всегда. Она задумалась, ища объяснений, и вдруг поняла, что к ним давно не приходила Полина. Как давно — сказать было сложно, но ее не было. И не было звонков от ее настойчивой матери.

Чем дольше прислушивалась Рита к тишине, тем громче она звенела и скоро стала громче, чем навязчивое шуршание ноутбука.

Рита встала и нервно заходила по комнате. Звон усиливался. Он был похож на звон десятков комаров в летнюю влажную ночь. Сделав полсотни шагов, Рита поняла, что инстинктивно стряхивает с себя насекомых. Ей захотелось завизжать и побежать.

Рита выскочила в коридор.

Тут было холодно.

Как в склепе.

Темные двери соседних комнат были молчаливы, как двери домов в городе-призраке.

Полина ушла и унесла с собой жизнь. Тут все теперь было мертво, и только за дверью кладовки пыхтел и ворочался монстр. Оттуда, казалось, веяло каким-то подобием тепла, и там не было жестокого комариного звона.

Рита открыла дверь.

В полутьме прихожей, куда свет попадал лишь из приоткрытой в Ритину комнату двери, монстр казался большим, на всю кладовку, пыльным зеленоватым облаком. Под самым потолком чуть поблескивали его глаза.

Рита усмехнулась. Конечно, она понимала, что все это — не больше чем игра воображения. Монстр несомненно складывался из неровных теней, мешков и висящей на гвоздиках рабочей одежды. Глаза могли быть бликами на трехлитровых банках, стоящих на полке под самым потолком, и более ничем. И складка на пухлом животе — чем больше Ритины глаза привыкали к темноте, тем лучше она это различала — была мягко изогнутым темным шлангом пылесоса.

Рита стояла перед кладовкой и смеялась над собой. Смеялась, но все же не верила, что монстр — воображаемый. И тогда она включила свет. Выключатель был снаружи — иначе Рита не решилась бы нажать его, потому что руку пришлось бы сунуть внутрь.

Свет зажегся, и Рита даже не вскрикнула. Она стояла и в ужасе смотрела на монстра, занявшего всю кладовку: от стены до стены и от пола до потолка. Он был аморфным и оформленным одновременно. Огромным, но словно бы легким, сделанным из невесомого материала. Мягким, но угрожающим.

Цвет его шерсти был зеленовато-пыльным, почти белесым, почти лишенным определенного оттенка. И это была странная шерсть: то скатавшиеся ворсинки плюша, то расползшиеся на волокна лоскутки плотной ткани. Местами — тонкие полоски газетных вырезок, истрепанные и завившиеся по краям, местами — жесткие, поблескивающие обрезки фотографий. От монстра пахло прокисшими компотами и заплесневевшим лечо и еще немного — забродившим вареньем. Это был сладковатый, навязчивый, почти трупный запах.

Рита взглянула ему в глаза.

Глаза были тусклые, черно-белые, слегка выпуклые и совсем сумасшедшие. Эти глаза не смотрели, а показывали, как видоискатели старых камер. В одном маленькая Саша делала свой первый шаг, в другом — Рита, одетая в свадебное платье, поворачивалась к Виктору. Движения повторялись монотонно, бесконечно и никак не могли попасть друг с другом в такт. И была в этих глазах обреченная пустота, и был холод, и зацикленные кадры тоже начинали звенеть десятками комаров.

Рита захлопнула дверь.

Выключила свет.

Но дверь не закрывалась: шпингалет был сломан, между дверью и косяком оставалась темная, опасная щель. Рита хлопнула сильнее, и дверь отскочила еще дальше. Рита стала истерически бить ее, а она все отскакивала и отскакивала от косяка, а руки дрожали, и не было никаких сил осторожно прикрыть и оставить все как было.

Пятясь, Рита отступила в свою комнату.

Закрыла дверь. Разделась. Выключила свет. Легла.

Ноутбук отключать не стала и даже оставила на экране окошко аськи: словно Вестник мог прилететь по Интернету, чтобы защитить ее.

Монстр, тяжело вздыхая, ходил по коридору. Шуршал целлофановыми пакетами, что-то негромко ронял и мял бумажные листы.

Рита тревожно прислушивалась, потом провалилась в сон и во сне закрывалась рукой от голубоватого, мертвецкого света монитора.

На следующее утро Саша по привычке пошла в школу.

Она высидела два урока физики и литературу, ничего не слыша. Кажется, ее даже спрашивали, и кажется, она ничего не ответила.

Саша полулежала на парте и думала про историка. Хотела угадать, что будет дальше и будет ли что-нибудь.

После литературы увидела, как в школу входит вчерашний врач со скорой. Саша так испугалась, что ее затошнило. Она представила, как врач идет к историку и устраивает скандал; скандал доходит до директора; Полинину мать вызывают в школу и все ей рассказывают; незабудковая жаба несется в больницу и кричит на Полину шепотом, чтобы не услышали врачи; Полина, испугавшись, выкладывает ей про замужество и художника; Полинина мать едет к художнику и там, уже не стесняясь, орет во весь голос на него, на пожилую беспомощную маму… Все умирают. И получается, что, пригласив врача, чтобы у Полины не заболело сердце, Саша убила Полину, художника и его маму… Снова сделала все не так, как надо. Словно проклятая.

Врач пошел не к историку, а в кабинет математики. Саша осторожно отправилась за ним.

Прозвенел звонок на урок. Врач зашел в класс, а через минуту Вера Павловна вывела его в пустую рекреацию.

За дверью тут же завопили обезумевшие от нежданной свободы пятиклашки.

Саша подглядывала за взрослыми с лестницы. Ее легко можно было увидеть, но Вера Павловна и врач были так серьезны и так сосредоточены друг на друге, что не смотрели по сторонам.

Они оживленно разговаривали, гулкое эхо рекреации пережевывало их слова до невнятности. Саша могла бы читать их реплики по платкам, но не стала этого делать — это было не главное. Главным было то, как они себя вели. Спокойствие, сосредоточенность и уверенность сквозили в каждом их движении: даже в еле заметном движении губ.

Они простояли возле окна минут десять. Потом Вера Павловна зашла в класс, где немедленно стих гул детских голосов.

Врач направился к лестнице. Саша не стала прятаться и, когда он прошел мимо, поздоровалась и спросила:

— Как она?

— Поправляется, — рассеянно ответил врач. — Ты зайди к ней. Уже, наверное, можно.

Но Саша знала, что не пойдет. Потому что ничего не изменилось. Полина пришла к ней вчера по привычке, словно водовозная лошадь, выучившая на всю жизнь один-единственный маршрут. А сегодня это снова была та, новая Полина, которая твердо решила жить без Саши с ее пугающими умениями. Это было больно, но Сашу уже бросали из-за платков, бросали по меньшей мере двое — родители, самые главные люди, — и она знала, что переживет.

Историк исчез из школы очень тихо. Уже на следующий день вместо него занятия вела застенчивая молодая училка: маленькая, невзрачная и со щеками, которые горели от смущения.

Класс при ней стоял на ушах, и только Саша сидела спокойно и молча, сложив на парте руки, и действительно слушала, что она рассказывает.

Слишком легко далось врачу и Вере Павловне такое трудное дело: восстановить порядок вещей. Их движения были легкими и незаметными, их крупные тела совсем не мешали, а только придавали весомости и устойчивости. И была в сопутствующей им легкости и тишине какая-то мучительная несправедливость. Саша думала об этом вечером, когда лежала на кровати, выключив в комнате свет.

Никакой магии, платков и цветных полос, текущих от предмета к предмету. Ровным счетом ничего.

А она, Саша, так старалась, ей так много было дано от природы, она так хотела защитить близкого человека — и не смогла. Тогда чего стоили все эти способности? Зачем они были нужны?

Томные, протяжные полосы желтого света ползли по потолку, и из этих полос рождалась зависть, пронизанная прожилками гордости, как полосы были пронизаны черными штрихами тени от древесных веток.

«Я тоже могу, тоже», — думала Саша, не вполне понимая, о чем она, и что именно может.

У нее было два желания, которые сменяли друг друга с катастрофической скоростью: мстить и не быть одной. Не быть одной и мстить.

Саша не могла выбрать.

Мысль о мести наполняла ее приятным возбуждением: хотелось чувствовать себя стихией, ураганом, ливнем, наводнением — это был веский повод сделать что-то неправильное, незаконное и оттого еще более притягательное. Бросить на историка весь свой гнев, все свое отчаяние, всю мощь способностей, которые Саша предчувствовала, но не могла осознать. Она бы вырвала ему руки, выдавила глаза, вскрыла бы грудную клетку и смотрела бы, как испуганно бьется его сердце. Она придумывала историку тысячи страшных казней…

Но она боялась — и самой себя, и того, что все снова выйдет из-под контроля.

И тогда оставался только Слава. Способ заполнить пустоту. Способ заполучить себе того, кто действительно нужен: похожего, способного понять.

Саша развернула платок и застыла над ним, задумавшись о красках.

Для начала она набрала черного — не безнадежного черного, а глубокого, яркого, подчеркивающего. Влажный, натянутый на раму шелк слегка подрагивал — будто уже ожил, будто, как живая кожа, ждал тревожащего прикосновения кисти.

Саша набрала в грудь воздуха, потом тихонько выдохнула и, наклонившись, тронула ткань. Но мазка не получилось. Черная краска свернулась в крохотные разрозненные шарики, и самый большой каплей потек к краю, не оставляя за собой следа.

Саша не поняла, что случилось. Она даже не разрешила себе подумать: просто мазнула еще раз. А потом еще и еще: ткань не принимала краски.

Саша отбросила кисть, и та деревянно и тонко брякнула, ударившись об пол. Краска опрокинулась и медленно потекла по раме, впитываясь в шершавую, необработанную древесину.

Саша глядела за этим, как завороженная, потом тронула шелк кончиком пальца. Палец наткнулся на что-то твердое и холодное: вся ткань была покрыта воском. Саша надавила посередине, шелк прогнулся, и на желтоватом фоне проступили белесые, едва заметные трещинки.

Рисовать было невозможно.

А это значило, что если Слава не влюбился в Сашу по доброй воле, то не влюбится и теперь. Он закрылся прочным панцирем из воска, словно предчувствовал, что она захочет нарисовать на нем любовь. И решил сопротивляться.

У него превосходно получалось.

Жвачка была серо-розовой: плотной, подмерзшей, со вкраплениями городской асфальтовой грязи. Виктор поставил ногу чуть левее, туда, где под тонким слоем свежевыпавшего снега скрывалось темное, с мужскую ладонь, окошко льда. Нога скользнула, Виктор взмахнул руками, поехал вперед, стал заваливаться назад и наверняка вывалился бы на проезжую часть, если бы…

Если бы кто-то не подхватил его сзади под локоть.

— Осторожно, мужик. Смотри, куда идешь! — буркнул мужской голос. Его обладатель тут же растворился в толпе.

Сюжетик был короткий, невыразительный и словно какой-то скомканный. Виктор так уже привык к подробному просмотру собственных смертей, что был разочарован и даже оскорблен такой небрежностью: ни повторов, ни крупных планов, ни обстоятельной физиологии, которая так шокировала и одновременно привлекала его в самом начале.

Виктор отбросил пульт небрежным движением и сделал губами надменное «пфффф…», но сердце его щемило.

Этот коротенький сюжет, эта недоделанная кочерыжка зацепила его, пожалуй, сильнее, чем все увиденное прежде.

Потому что это было вчера: жвачка на снегу, черное окошко льда среди белого снега: такое черное, словно ведущее в бесконечно длинный нежилой барак, — абсолютно безнадежное окошко. И парень, поймавший его за локоть, и машина, пролетевшая мимо, и мгновенный страх смерти, и почти моментальное облегчение, и спасительная мысль: нет-нет, это не сегодня. Если бы сегодня, она показала бы заранее.

Видео догнало его. По СЛТ больше не показывали то, что случилось десять, пятнадцать лет назад. Показывали то, что случилось вчера, и это буквально означало, что следующий сюжет будет последним. Для него последним.

Виктор стал думать, как это будет. Его волновало даже не то, какую ему приготовили смерть. Он все время думал, почему не станет сопротивляться. Забудет ли о сюжете только для того, чтобы вспомнить в самую последнюю секунду? Или струсит и пойдет у смерти на поводу?

Виктор обещал себе не сдаваться и не позволить смерти так просто забрать его.

А она мерцала на экране дешевой звездой. Красные пайетки сверкали и переливались на роскошной груди, блеск подчеркивал матовую белизну юной и свежей кожи.

— Телеканал «Смерть Любит Тебя» представляет вам претендентов на победу в новом сезоне, — шептала Смерть, призывно размыкая густо накрашенные губы. — Встречайте!

Камера подвинулась вправо, и за плечом у ведущей оказалось достаточно места для того, чтобы там возник виртуальный экран.

— Тургенева Елизавета, семнадцать лет! — выкрикнула Смерть, и экран за ее спиной вспыхнул радостным оранжевым светом. Претендентов показывали прямо в их квартирах, они сидели на своих диванах, в волнении жевали что-то — кто попкорн, кто бутерброды, — ждали и, когда Смерть выкрикивала их имена, вскакивали с диванов, начинали танцевать, смеяться и плакать. Некоторых не было. Вместо них показывали темный экран со смутным силуэтом. Виктор подумал, что так же и он в прошлом сезоне пропустил свой отборочный тур. Елизавета Тургенева, на вид совершенный ребенок с рыжими волосами, заплетенными в две тугие косички, визжала и размахивала руками, а Виктор думал, что она совершенная идиотка, и не дай ей бог выиграть весь этот холодный, набирающий обороты ужас. Не дай ей бог пойти за смертью послушной овцой: осознающей и понимающей, но послушной.

Виктор досмотрел передачу до конца.

— А теперь мы прощаемся с вами, — сказала Смерть, наклоняясь так, что левая грудь почти полностью выскользнула из декольте, — но ненадолго. Не пропустите нашу следующую передачу. Коронный сюжет для победителя прошлого сезона. И эксклюзивный приз — конечно, ему. Я обещаю, милый, тебе понравится.

— Нет, — сказал Виктор, борясь с растущим возбуждением, — нет, никаких призов. Ничего не надо. Нет.

Но возбуждение накрыло его волной, и он прикрыл глаза. «Хорошо, — подумал Виктор, — пусть дарит свой приз. А дальше мы с ней потягаемся».

Отец хотел, чтобы она умерла. Саша знала это так же верно, как знала, что всегда может прочесть чужие мысли на белом текучем шелке.

В четыре года Саша читала плохо. Но лоскуток со словами отца показался ей важным, и Саша отложила его на нижнюю полку воображаемого шкафа. Через несколько лет расшифровала и каждый раз ранила себя, натыкаясь на эту строку, как на натянутую струну колючей проволоки.

Родители ссорились. Это был беспокойный год: они всегда начинали ссориться по ночам, когда им казалось, что Саша спит.

Они метались по комнате и шипели друг на друга, как разъяренные змеи. Иногда из их ртов случайно вырывался громкий полновесный звук, или слово, или кусочек слова, и тогда оба испуганно замолкали.

В тот день Саша слышала, как мать плачет и вскрикивает, захлебываясь слезами и слюной, и как отец низко и монотонно говорит и говорит какие-то страшные вещи. Он будто смертельно устал, устал до такого состояния, когда от усталости можно убить.

Маленькая Саша вытащила первый платок. Из-за того, что читать она тогда не умела, на платках были, по большей части, картинки. Эта картинка была про медведя. Медведь был огромный, бесформенный, как туча, и мягкий. Но мягкость была пугающе-обманчивой. Маленькая Саша смотрела на картинку серьезно и строго, словно генерал на карту сражения. Своим четырехлетним умом она ясно понимала, что медведь упадет на нее, скроет под собой целиком, и столкнуть, спихнуть и скинуть его прочь не получится. Его пыльная шерсть, его мягкие складки закроют лицо, дышать станет невозможно, и невозможно будет крикнуть. Мягкий медведь грозил смертью, неизбежной и мучительной. На картинке он был фиолетовым, но Саша знала, что на самом деле его шерсть другого цвета. Фиолетовый означал ненависть, злобу, внутренний яд, опасность.

Маленькая Саша хотела заплакать, но побоялась, точно пыльный медведь мог вычислить ее по слезам или прийти на всхлипы.

Маленькая Саша хотела побежать к родителям. Она приподнялась в кровати, но тут же снова нырнула под одеяло: из-под двери пробивался свет, но неясный и мутный, словно в комнате, перед дверью, стоял кто-то сотканный из пыли. Выше было темно, но маленькой Саше казалось, что под притолокой мерцают тусклые глаза и кто-то дышит в темноте: почти беззвучно, слегка похрипывая.

Она крикнула. Набрала в легкие воздух и крикнула: «Мама!»

Никто не пришел. Звук получился слабым и беспомощным, он запутался в пыльной медвежьей шерсти. Медведь поймал его мягким беззубым ртом, обслюнявил, размял языком о нёбо и проглотил.

Саша крикнула еще раз.

Отец все так же бубнил в соседней комнате. Мать по-прежнему плакала. Медведь, не двигаясь, стоял у двери и тихо дышал.

Он был живой, и он был с ней, а больше с ней никого не было.

— Мама меня не любит, — тихо сказала ему Саша. Медведь понимающе вздохнул. Он оставался у двери, и маленькая Саша подумала, что он не сделает ей ничего плохого — если она сумеет не заплакать.

Она давно подозревала, что мама не любит ее. Давно. Мама всегда ей врала.

Обо всем врала, о каждой мелочи. Что соска потерялась. А соска лежала в кухонном шкафчике, за чашками, и мама прекрасно об этом знала и боялась, что Саша догадается. Что машинка с музыкой сломалась. А она не сломалась, это мама вынула батарейки. Такие вещи происходили постоянно.

Когда маленькая Саша показывала пальцем на кухонный шкафчик или переворачивала машинку, открывая пустую секцию для батареек, мать уходила от нее в другую комнату.

В такие моменты мать думала плохие вещи, и Саша умирала от огорчения и отчаяния, потому что плохое было обращено к ней. Мать боялась и не любила ее. Чем дальше, тем чаще это случалось. И тем больше плохого чувствовала мать. И тем глубже было Сашино отчаяние. И тем чаще она нарочно пугала мать, чтобы проверить, до какого предела может дойти ее нелюбовь.

Саша рассказывала об этом медведю, пока не уснула. А утром проснулась от холода: она описалась во сне.

Одеяло упало на пол, и, словно желая согреть маленькую Сашу, пыльный медведь укрыл ее шелковым платком, на котором были написаны острые, летящие слова. Саша не могла их прочесть. Она свернула шелк и убрала его в укромный уголок, на нижнюю полку воображаемого шкафа. Потом, дрожа от холода, переползла на местечко посуше и снова уснула там.

Рита встала через час. Ее глаза были красны и опухли от слез. Она долго умывалась ледяной водой и только потом пошла взглянуть на дочь. Саша замерзла, дрожала и никак не желала просыпаться. Ее ножки были холодны, как лед, а лоб горел огнем. Температура не спадала почти целую неделю, несмотря на лекарства. Рита и Виктор сходили с ума, а Саша лежала, отвернувшись к стене, и не хотела с ними разговаривать. Все это родители списали на болезнь и слабость.

Через несколько лет Саша вынула из шкафа пыльный шелковый лоскут.

Она прочитала: «Это было твое решение. Я вообще не хотел, чтобы она родилась. Я предлагал тебе сделать аборт. Тогда все было бы намного проще».

Саша перечитывала слова отца каждый раз, когда ей начинало казаться, что родители хоть чуть-чуть любят ее. Она не хотела видеть мир сквозь розовые очки. Она хотела быть реалисткой.