Театр Черепаховой Кошки

Глава пятнадцатая ОСОБЕННОЕ МЕСТО

Когда Виктор пришел домой, на часах было самое начало одиннадцатого. Рита куда-то ушла, несмотря на то что в среду у нее выходной.

Саши тоже не было.

Виктор подумал, что так давно не видел Сашу, что даже не может представить ее себе, когда захочет. Это было неправильно и как-то даже немного жутко…

Сегодня предстояло умереть, а он так ни с кем и не попрощался.

Виктор схватился за мобильный телефон, набрал один номер, потом другой, но ни там ни там ему не ответили.

Рита не слышала звонка, потому что шумел мотор такси, проезжали мимо машины, и у водителя громко играла ритмичная клубная музыка.

Саша не слышала, потому что звук мобильника был отключен. Он, правда, вибрировал, но ее и саму трясло — от холода, напряжения и страха. Теперь, стоя на карнизе, взывая к безразличной Черепаховой Кошке, которая не удостаивала ее и беглым взглядом, Саша больше всего хотела быть маленькой девочкой, чтобы ее спасли, отругали и пожалели. Она разговаривала с Кошкой, постепенно теряя надежду, что та отзовется.

Виктор по привычке потянулся за пультом, но передумал включать телевизор. Тратить последние часы жизни на боксерский поединок или футбольный матч ему не хотелось. Еще меньше хотелось смотреть на Смерть, даже если приставка и записала новую программу СЛТ. Ведущая больше не волновала его; это было странно: Виктор обнаружил, что привык жить в состоянии легкого возбуждения, которое усиливалось, стоило ему представить ее длинные ноги или грудь, которую почти не скрывала тонкая, полурасстегнутая блузка.

Теперь он представил, как ведущая будет выглядеть лет через тридцать, и вспомнил одну великовозрастную даму, хозяйку картинной галереи…

Однажды Рита потащила его с собой на открытие выставки — тогда они еще разговаривали. В руке у хозяйки вечера был бокал, из которого она постоянно отпивала. Запах свежей выпивки мешался со вчерашним перегаром. Под глазами у нее угадывались густо припудренные мешки, и во всем облике блеск гламурной жизни мешался с приметами небрежности алкоголика. Косметика была наложена тщательно, но таким густым слоем, что уже к середине вечера по пудре пошли трещины, какие бывают на африканской обезвоженной почве. В глубоком декольте видны были большие, плоско лежащие груди, в ложбинку между которыми стекал узкий темный ручеек пыли и пота. Ноги у нее были длинные, но исхудавшие и кривые, словно древесные ветки, и сквозь колготки просвечивали крохотные синяки и красные варикозные звездочки.

Рита никогда бы такой не стала. А ведущая из «Лучшего видео» обещала стать именно такой.

В поисках подходящего дела и ожидая, что Рита или Саша вот-вот вернутся домой, Виктор прошелся по квартире и обнаружил, что шпингалет на двери в кладовку сорван, и дверь не закрывается. Он включил свет и с изумлением увидел, какой тут царит бардак: на полу клубком валялись старые тряпки, перекрученные, свернутые, будто кто-то пытался свить из них гнездо. В тряпках запутались старые фотоальбомы, какие-то книги без обложек и даже старые Сашины игрушки. Виктор стал подбирать и раскладывать по местам всю эту рухлядь, и из одной тряпки выпал сначала шпингалет — прямо с винтами, на которых он когда-то держался, — а потом черно-белая фотография, где он обнимал Риту за плечи. Виктор улыбнулся: ему всегда нравился этот снимок. На нем он сам был похож на Теда Нили в «Jesus Christ», а Рита — маленькая и легкая, как бутон весеннего цветка, — смотрела на него с обожанием. Да, у них были и такие времена — только кто бы теперь поверил, что такие времена у них были.

Виктор прибрался, положил фотографию в нагрудный карман рубашки и стал прикручивать на место шпингалет. Работа заняла минут десять.

Дверь закрылась. Виктор подергал за ручку: шпингалет стоял насмерть. Даже странно было: отчего это он вылетел прежде? Наверное, кого-то заперли в чуланчике, и он очень хотел вырваться наружу, невесело подумал Виктор.

Рита все не возвращалась.

Тогда он пошел в ее комнату. Это странно звучало: ее комната — потому что раньше они всегда жили вместе.

Виктор остановился на пороге, засунул руки в карманы растянутых домашних брюк и осмотрелся. Комната почти не изменилась. Только постельное белье появилось на диване, на секретере — ноутбук, который когда-то они дарили Саше, и кресло перед секретером стояло новое, офисное, на колесиках.

Что-то тянуло его к столу — скорее всего, любопытство. Желание узнать, как и чем жила без него Рита.

Виктор откинул черную плоскую крышку ноутбука и нажал кнопку включения.

Быстро загрузилась «семерка», и тут же подхватился Интернет. Страничка Вконтакте была стартовой, и вход был выполнен, так что Виктор уселся перед монитором и с замиранием сердца стал просматривать сайт.

Сначала он читал мешанину всяких глупостей: какие-то незнакомые ему люди хвастались своими фотографиями, размещали бесконечные картинки и пересказывали несмешные анекдоты. Но эта мешанина тревожила его, потому что в ней иногда встречались слова: «!!!СРОЧНО!!!! ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩЬ!!!!» Сообщение обрывалось, а Виктор не знал, как открыть его целиком, и потому никак не мог понять, какая помощь и кому требуется. Он листал страницу вниз и находил это «срочно-требуется…» через каждые несколько сообщений. И чем больше листал, тем чаще натыкался на большие буквы, обрамленные восклицательными знаками.

Устав от этого, Виктор перешел на главную страницу. Тут не было ничего интересного: Рита писала о себе то, что он и так знал. В друзьях у нее оказалось восемьдесят человек. Виктор просмотрел список, и все это были незнакомые люди, будто бы не из его, а из какой-то совсем другой жизни.

Потом он увидел раздел «Мои сообщения», где в скобочках стояла жирная цифра один.

Волнуясь и понимая, что делает плохо, Виктор зашел в личный ящик.

В списке людей, с которыми переписывалась его жена, было много имен, но Виктор не стал просматривать их все, а открыл только последнее, непрочитанное, — про себя он назвал это «просто для примера».

Отправителем был какой-то Валерий, и с фотографии слева от сообщения смотрела наглая полупьяная рожа. Сообщение содержало только ссылку и фразу: «глянь чё у вас в городе происходет ахренеть».

Виктор щелкнул по ссылке, и губы его заранее скривились в брезгливой усмешке: ему было совершенно ясно, что ничего хорошего человек с таким лицом прислать не может.

Но по ссылке не оказалось того, что он предполагал увидеть. Это была on-line-трансляция, и Виктор видел, что время действительно то же, что и в реальности: маленький экранчик неизвестного сайта был так же залеплен снегом, как и окно его собственной комнаты.

Сначала трудно было разобрать, что же там происходит: шел густой снег, и казалось, камера была направлена в небо, потому что за снегом не мелькали ни люди, ни машины. Потом камера двинулась вперед, и объектив начал прорезать снежную завесу, словно ледокол — арктические льды. Виктор увидел высокий коричневато-красный дом с облупившейся штукатуркой: смутно знакомый дом. Он смотрел и долго не понимал, что ему показывают, пока, наконец, не разобрал на самом верху, почти под крышей, темный силуэт крохотного человечка.

Камера продолжала движение вперед. Стали видны очертания фигуры: шапка, натянутая по самые глаза, наглухо застегнутая куртка, руки в перчатках. Человечек стоял на карнизе, прижимаясь спиной к невысокой колонне, на которую опирались две арки. А картинка все увеличивалась и увеличивалась, и Виктор уже знал, кто это, но, словно для того, чтобы защитить себя, думал о совершенно посторонних вещах. Например, о том, что такого увеличения нельзя добиться без операторского крана, иначе вообще непонятно, как и кто это снимает.

Когда Сашино лицо заняло весь экран, Виктор перестал думать вообще. Он просто сидел и смотрел, оцепенев от ужаса.

Лицо Саши заняло весь экран, продержалось несколько секунд, потом картинка замерла, дернулась и пропала.

Виктор понял, что должен идти. Только не знал, куда. Он был уверен, что видел это здание — и видел не один раз, но вот где?

Тогда он вспомнил о Смерти: о вчерашнем финальном сюжете, в котором должна была быть подсказка.

Он откинулся в удобном Ритином кресле, закрыл глаза, стал вспоминать и сначала не вспомнил ничего, кроме густого снега и черных, похожих на муравейники деревьев. А потом на поверхность вынырнуло зеленое пятно. И Виктор вдруг вспомнил, что это за пятно. Он стоял напротив него не больше часа назад.

Это была вывеска последнего из телеканалов, на который зашел Виктор. А напротив возвышался как раз этот самый дом со странной крышей, под которой в стене были прорезаны арки. Пять минут на автобусе.

Наскоро одевшись, Виктор выскочил из дома.

Пряча подбородок за стоячим воротником пуховика, а руки в карманы, Виктор побежал к остановке.

— Ну вот смерть и выиграла, — думал он. — Вот я сам иду туда, на карниз. Ясно осознавая, что делаю, и совершенно не желая умирать. Железная, беспроигрышная комбинация.

Такси остановилось в лесу, и Вестник расплатился с водителем. Рита выглянула в окно: тут не было ничего — только широкая тропа, уходящая вдаль за древесные стволы. Ей вспомнилась удивись-игра, когда-то такая любимая, и Рита подумала, что в жизни все повторяется, но никогда в точности так, как было. Сейчас удивление не было приятным, потому что к Вестнику она не испытывала того, что когда-то испытывала к Вите.

Рита вышла из такси и едва не упала, наступив на больную ногу. Казалось, лодыжка едва помещается в ботинке. Машина тут же уехала.

— Пойдем, — сказал Рите Вестник и, подхватив за локоть, повел по заснеженной тропинке между деревьями, словно не замечая, что его спутница прихрамывает.

Рите казалось, что каблук растет у нее прямо из пятки. Она старалась не наступать на больную ногу, но каблук все равно цеплялся за комья снега, за любые неровности, и ногу при этом било разрядами боли.

— Эй, не отставай, — повторил Вестник. Он был на шаг впереди и не отпускал Ритиного локтя. — Тут очень красиво. Сейчас увидишь.

— Я не могу идти. Мне больно. — Рита решительно остановилась. Она не понимала, как человек, который полчаса назад нес ее на руках, может не замечать, что ей плохо. — И потом, — продолжила Рита. — Мне надо проверить дочь. Я боюсь, что…

— У тебя есть дочь? — прервал ее Вестник. Он остановился, обернулся и пристально уставился на нее. — Надо же. А я и не знал.

— Как — не знал? Я говорила. Я точно помню, что говорила тебе.

— Но не слишком часто. Похоже, она тебе безразлична. К тому же она уже взрослая и может о себе позаботиться. Ну и отец. Ты ушла от него ко мне, так что пусть занимается воспитанием. Дочери.

— Но я…

— Или ты хочешь сказать, что я тебе не понравился? Ты пытаешься от меня сбежать? Это просто предлоги?

Рита отвела глаза. Смотреть на Вестника было трудно. Ее взгляд наткнулся на густое переплетение ветвей, над которыми было темное, затянутое снежной тучей небо. И когда Рита посмотрела в другую сторону, там было то же самое: серовато-желтые тополя, за ними — темные, опустившие лапы ели, несколько берез. Только широкая, хорошо утоптанная снежная тропа говорила о том, что тут бывают люди.

— Пойдем, — потребовал Вестник.

Он сказал это так настойчиво, что Рита послушалась, сделала шаг и чуть не упала. Она упала бы, если бы он не дернул ее за руку вверх. Боль прошла по руке до самой груди, и Рита едва не заплакала.

— Твою мать, — тихо сказал Вестник, — я сюда ехал не для того, чтобы слушать твое нытье. Ты идешь?

— Иду, — ответила Рита.

Подумаешь, больно, сказала она себе. Просто растяжение. Не отвалится же у меня нога, если я потерплю до конца дороги. Прекрасной, ухоженной дороги, по которой только что проехал грейдер. Там будут люди, они вызовут мне такси, я поеду домой, увижу, что с Сашей все в порядке, а потом отправлюсь в больницу, потому что терпеть, честно говоря, трудновато. Обернулась — и зачем я обернулась? Если бы не нога, он бы так просто меня с вокзала не увез. Хорошая компания — Орфей, жена Лота и я. Говорили же мне: не оглядывайся.

Рита бормотала про себя, это помогало идти.

Она двигалась так медленно, что Михаил начал в нетерпении поглядывать на часы.

На вокзале он подыгрывал: когда Рита играла в недотрогу и напросилась, чтобы ее понесли на руках. Это было, в сущности, нетрудно и не шло вразрез с его планами.

Теперь же нытье начинало надоедать. Пора было Рите это почувствовать — но нет, она стонала, как чайка из школьной программы.

Михаил старался устроить ей гребаную романтику и ожидал услышать слова благодарности и восхищения, а не бессмысленный бубнеж «яхочудомой». Неужели она рассчитывает, что его терпение безгранично? И неужели думает, что он пойдет у нее на поводу, если она будет выпендриваться?

Михаил дернул Риту за локоть, подгоняя ее вперед.

— Здесь очень красиво, — хмуро сказал он.

Поспорить с этим было трудно. Снег стал редеть, и темная туча над головой с каждой минутой становилась тоньше и прозрачнее. Метель кончилась, редкие снежинки медленно опускались на землю. Деревья стояли в белых шалях, пахло легким морозцем и свежестью только что выпавшего снега. Где-то далеко справа среди облаков мелькнул кусочек нежно-голубого неба с размытыми белыми границами. Натужно закаркали, приветствуя выглянувшее солнце, вороны. Но Рита не могла любоваться пейзажем. Михаил тащил ее за собой, не разжимая руки, и она шла, стараясь беречь ногу.

Рите не хотелось идти туда, куда Вестник ведет ее. И это чувство еще больше усилилось, когда с широкой дороги они свернули на узкую тропинку, резко уходящую влево.

Дом тот самый, с видом на зеленую вывеску телеканала. С крохотной темной фигуркой за плотной занавесью метели на самом верху.

На десятый этаж Виктор поднимается пешком. Это глупо, но Виктор боится застрять в лифте. Думает, было бы невыносимо сидеть в запертой коробке, похожей на упаковку от зубной пасты, в то время как его дочь стоит наверху.

Дверь на чердак не заперта. Виктор открывает ее медленно, боясь, что скрипнут петли, и громкий звук испугает Сашу. Он идет по грязному чердаку и, упершись руками в парапет, выглядывает наружу. Видит, как Саша стоит там: раскинув руки, пытаясь пальцами цепляться за растрескавшуюся штукатурку опоры.

Она не видит его. Больше всего Виктора пугает, что она шевелит губами и, почти не мигая, смотрит прямо перед собой. Смотрит пристально, определенно, будто ее взгляд остановился на собеседнике, но воздух перед ней пуст, и даже снег идет теперь реже.

Виктор должен позвать дочь — у него нет иного выхода. Но он очень боится ее подтолкнуть. И когда он осторожно выталкивает из себя короткое слово «Саша», она действительно вздрагивает. Ее левая рука на минуту отрывается от стены и повисает в воздухе планирующим крылом. Виктору кажется, что сейчас и тело наклонится вперед и, повиснув на мгновение в воздухе, рухнет вниз.

Но Саша удерживается. Черная вязаная перчатка (она так близко, что Виктор видит на ней едва ли не каждую петлю, и катышки свалявшейся шерсти, и вытянутую нитку — и думает, что сегодня же надо купить ребенку новые перчатки, и лучше зимние, и лучше на меху, вот спустимся и сразу пойдем в магазин, и в торговом центре через дорогу — чуть наискосок — кажется, раньше был такой отдел, может, и сейчас есть) — так вот, перчатка прижимается к стене. Она словно крот на бетонном полу. Указательный Сашин палец, как кротовье рыльце, беспомощно шарит тут и там, желая зарыться поглубже, — но бесполезно.

Саша не смотрит в его сторону.

— Уйди, — говорит она. Глядит по-прежнему вперед, но Виктор понимает, что Саша разговаривает с ним.

— Саша, Саша… — бессмысленно бормочет он, пытаясь подобрать слова, но все они, кроме ее имени, кажутся опасными, словно заряженное оружие — в любой момент выстрелит, поэтому хранить в сейфе и разряженным, любой охотник знает, но у Виктора нет знакомых охотников, да и он сам никогда… и Виктор просто не смеет начать.

— Можно я подойду к тебе поближе? — спрашивает он наконец, и тон у него заискивающий и просящий. А как же иначе? Только выпросить. Больше ничего не остается.

Саша не отвечает. Тогда Виктор перекидывает через парапет правую ногу, потом левую и, борясь со страхом высоты и с дежавю, обещающим непременное падение, сидит так минуту, или две, или всего несколько секунд — сложно сказать, потому что время перестает иметь значение. Его и много, и ничтожно мало одновременно.

— Ты мне мешаешь, — громко говорит Саша, а потом снова начинает беззвучно шлепать губами, словно заклиная раскачивающуюся перед ней змею, и Виктор почти даже видит плоскую треугольную голову с желтыми глазами, но временами ему кажется, что это вовсе не змеиная голова, и еще ему кажется, что глаза не-змеи внимательно смотрят и при этом плотно зажмурены.

— Я хочу помочь.

Сашина рука совсем рядом. Он может схватить ее в любой момент. Но тут нужно подумать, и Виктор думает, думает, думает, и в какой-то момент выясняется, что мысли его бегут на месте. И это неудивительно, потому что, сколько ни представляй себе, что будет дальше, сценарий всегда один: Саша дергается, он тянет ее к себе, но одновременно и чуть вперед, чтобы отлепить от стены; она теряет равновесие; ноги соскальзывают, она падает вниз, и какое-то время Виктор удерживает ее на вытянутой руке: пальцы сжаты намертво, но карниз слишком узок, опереться почти не на что, и он сам нагибается вперед, ноги отрываются от бетонной полоски…

Он все равно должен упасть. Но не Саша. А значит, необходимо, чтобы она осторожно подошла к нему. Под любым предлогом. Как угодно. И тогда Виктор втолкнет ее через арку внутрь, на покрытый слоем слежавшейся земли пол. А сам от этого толчка, скорее всего, полетит назад, а значит — вниз. Потому что он видел это в сюжете.

Тут Виктор ловит себя на мысли, что больше не боится. Не боится, но восхищается, как элегантно ведущая все устроила. Красивая комбинация. Единственная смерть, которой невозможно избежать, — это жертвенная смерть.

— Уходи.

Сашина перчатка уползает от него по стене. Расстояние увеличивается всего на пару сантиметров, но движение вполне понятно, вполне читаемо.

— Я просто хочу, чтобы ты жила.

Его правая нога осторожно спускается вниз, к бетонному козырьку. За ней — левая, и вот Виктор уже стоит, вывернув ступни, словно балерина, потому что его ноги не умещаются на узкой полосе карниза. Сразу начинает ломить колени, и он понимает, что времени мало: долго так не простоишь.

Саша слегка поворачивает голову:

— А я не хочу умирать. Я просто хочу уйти от вас.

Сашины губы кривятся, в голосе появляется неуверенность. Виктор видит, что в глазах у нее слезы. Левая рука тянется их смахнуть, и дуга, очерченная ладонью, оказывается очень широка, так что Саша слегка покачивается.

Виктор забывает, что хотел сказать. Забывает даже, что он уже сказал и что Саша ответила. Он думает только о том, как бы она не упала, о глазах, которые из-за слез теперь плохо видят, и о том, что из-за этого у дочери может закружиться голова.

А Саша, смахнув слезу, замечает интересную вещь: Черепаховая Кошка слушает. Треугольная розовая раковина уха слегка поворачивается в ее сторону.

— Кошка! — зовет она, но Кошка снова недвижима. И тогда Саша принимает Кошкину игру: — Ты, — говорит она отцу, и ухо снова слегка подергивается, — ты же не хотел, чтобы я у вас была. Так вот, пожалуйста, получи свою свободу.

Кошка на секунду приоткрывает глаз, и Саша видит желтое свечение муаровой радужки. Отец не отвечает, может быть, он уже упал, но Саше сейчас важнее Черепаховая Кошка.

— Можешь не отпираться, все твои слова будут лживыми. Я прекрасно слышала, что ты сказал, когда вы с мамой ругались. Ты сказал, что предлагал ей сделать аборт, и она виновата, что не сделала его. Это предательство. Это подло! Ты сказал это, когда я уже была.

Виктор стоит на карнизе молча. Его колени чуть согнуты и дрожат, носки повернуты к Саше, правая рука обхватывает парапет, как рука джигита в цирке обхватывает лошадиную спину. Но махнуть через парапет Виктор не собирается. Его дело здесь, по эту сторону. А молчит он потому, что не знает, как ответить. Он не помнит, как говорил про аборт. Он даже мысли не может допустить, что так говорил, — разве что в приступе ярости, относя это только к жене с ее страхом и жалобами, но никак не к дочери. Он любил Сашу преступно нежно всю ее жизнь, с самого рождения. Мелкая, холодная дрожь ужаса заставляет его передернуть плечами.

Саша заканчивает свой маленький монолог. Ей никто не отвечает, и тогда она, боясь упустить малейшее Кошачье движение, разворачивает платок, чтобы увидеть, тут ли еще отец.

Отец все еще тут, но платок его черен от отчаяния. На нем вдоль, поперек, и наискось, и чудаковатыми завитушками написаны какие-то слова и фразы, но разобрать ничего невозможно, потому что темным чертили по темному. Светлым с прочерками черного — словно желтой гуашью вели по непросохшей саже — написано только одно: «Успеть до…» Сашу отчего-то волнуют нечитаемые слова. Ей некогда, ей совсем не до этого измазанного платка, но она вытаскивает второй и третий, пытаясь высветлить и рассмотреть. И в голове у нее какое-то старческое учительское ворчание: «Ну что там еще у тебя?», и «Долго ты будешь мне голову морочить?», и «Вот вечно ты не вовремя».

Черепаховая Кошка на подоконнике просыпается и открывает глаза. Снег почти прекращается, кажется, где-то между облаками виднеется нежно-голубое небо. Внизу останавливается первый прохожий. Он задирает голову и пытается рассмотреть, что происходит у него над головой. Но Саша этого не замечает. Она читает по платкам.

Она видит, что платки измазаны смертью, как сукровицей. Отец уверен в собственной неизбежной гибели здесь, на карнизе, через несколько минут. И эта уверенность — не порождение фобий вроде боязни высоты, или боязни бетонных карнизов, или десятых этажей, или людей-глядящих-снизу-вверх, а твердое, основанное на неопровержимых фактах знание.

Саша расправляет складки, разравнивает ткань и видит: да, его смерть определяется не истекшим временем, а только обстоятельствами: вот этим узким карнизом. Отец мог бы остаться внизу: это было совершенно безопасно — остаться внизу. Он уверен. Он был уверен, что умрет, спасая дочь, но все-таки вышел на карниз.

Это пугает больше, чем безразличие Кошки и пустота под ногами. С четырех лет, со случая с игрушечной лошадью, Саша уверена, что никто никогда не придет к ней на помощь.

Оказывается, это не так, и придуманный ею мир рушится. Она больше не знает, права или нет, не знает, как ей существовать теперь, когда пол и потолок поменялись местами, и она висит вниз головой, и вокруг нее пустота.

— Значит, я тебе нужна? — спрашивает Саша у отца, но обращается к Черепаховой Кошке, так что Виктор по-прежнему не слышит слов, а только видит шевелящиеся губы. Кошка, сидя на хвосте, нервно вылизывает у себя под лапой и время от времени бросает на Сашу желтые взгляды. Ее широко распахнутые глаза с узким, до волосинки истончившимся зрачком замирают на мгновение, а потом снова опускаются к манишке, по которой сильно бьет тонкий розовый язык.

Черепаховая Кошка проснулась, и теперь можно с ней говорить, но в жизни никогда не случается так, чтобы все происходило когда надо. Теперь Кошка Саше неинтересна.

— Как же я могла не видеть, что нужна тебе? Это несправедливо. Несправедливо никогда не говорить, что любишь меня, а потом просто взять и отдать за меня жизнь.

На втором платке Саша видит ужас. Она испугала отца словами про аборт, словами, которых он даже не помнил, которые, видимо, сорвались с языка случайно, в припадке неконтролируемого гнева, из-за желания, возможно, побольнее уколоть жену, а не потому, что он действительно так думал. И он сходит с ума из-за того, что его родной ребенок стоит на карнизе десятого этажа, потому что он когда-то сказал слова, которых теперь даже не помнит.

Слезы копятся в Сашиных глазах, наплывают, словно растопленный воск, и из-за них мир вокруг кажется мутным и искаженным. Она вытирает глаза рукой. Старая заношенная перчатка быстро впитывает крупные соленые капли.

— Папа, — говорит она, — ты только не волнуйся. Я к тебе иду. Забирайся внутрь. Я сейчас.

Но Виктор не хочет перебираться через парапет, пока Саша стоит над улицей. Он осторожно забирает кончики ее пальцев в свою широкую ладонь и крепко сжимает.

Саша подходит к нему: между ними крохотное расстояние, всего какой-то шаг, но движется она медленно-медленно, и его горло сводит так, что невозможно сглотнуть.

Окно с Черепаховой Кошкой послушно плывет за ней, как воздушный змей на короткой нитке: кусок натянутого на раму шелка, который слегка треплет ветер.

Саша оказывается вплотную к отцу.

— Перелезай, — шепчет она.

— Нет, сначала ты. — Виктор качает головой и слегка отступает назад, чтобы Саша могла перекинуть ногу.

Она садится на парапет верхом, а отец завороженно смотрит за каждым ее движением. Он держится сейчас только на руке, потому что согнутые в коленях ноги затекли и дрожат. И конечно, нога подводит его.

Нога подводит его в тот момент, когда он отрывает от парапета руку, чтобы схватиться поудобнее.

Виктор неуклюже заваливается на бок и взмахивает руками.

Его висок бьет между глаз Черепаховой Кошке, Кошка испуганно вздрагивает, но, будучи эфемерным существом, пропускает Виктора сквозь себя.

Тропинка выходит к Волге. У Риты дух захватывает, когда заканчивается лес и начинается берег, покрытый ровным слоем свежего снега. Солнце выглядывает еще раз, и снег вспыхивает яркими огненными точками. На берегу он белее, а на реке — немного темнее, с легким свинцовым оттенком.

Рите вдруг становится спокойно. Даже нога уже не отзывается резкой болью на каждый шаг, а только пульсирует мягким и слегка неприятным теплом.

Она знает это место. Рита помнит его другим, осенним, но они с Виктором так часто вспоминали, как лежали на взгорке — вот там, чуть левее — и как смотрели на лес на том берегу, что ошибиться невозможно. Тогда, после удивись-игры, у них появилась Саша.

Рите начинает казаться, что в таком месте ничего плохого с ней произойти не может.

Она медленно идет за Вестником по узкой, припорошенной снегом тропинке. Дышится легко. И приятно представлять, как под снегом и толстым темным льдом медленно продолжает свое течение огромная река.

«Хорошо, — уговаривает себя Рита, — сейчас мы полюбуемся на реку, и он отвезет меня обратно в город. В городе много людей, там я смогу избавиться от него и пойти домой, посмотреть, как там Саша. И спросить Витю, почему он так сильно похудел». Этот вопрос тревожит ее чем дальше, тем больше.

Вестник оборачивается к ней и хмурится, будто при нем нельзя думать о своей семье.

Рита снова сникает. А между тем оказывается, что они уже пришли.

То, что издалека выглядит как большой сугроб, оказывается просторной беседкой. Восемнадцать лет назад никакой беседки тут не было. Рита обнаруживает, что к тридцати шести годам стала консервативной: даже такая незначительная перемена вызывает в ней неприятное чувство.

Вокруг беседки намело снега, снежная шапка свисает с крыши нежными синевато-белыми полукружиями, но внутри чисто и сухо. Тут стоят два плетеных кресла и стол, с которого Вестник немедленно сдергивает легкую салфетку. Под салфеткой обнаруживаются вино и легкие закуски. Все выглядит так, будто тут только что кто-то был, но, пока они шли, ни один силуэт не мелькнул на горизонте, и Рита думает о невидимых мышках Туу-Тикки. Так гораздо проще, потому что, если ты сказочный герой, с тобой, в конце концов, не случится ничего плохого. Она усаживается в кресло и замечает, что вид из беседки чудесный, ничуть не хуже, чем со взгорка, а потом спрашивает:

— Как ты мог все это устроить, если только сегодня приехал в город?

Михаил вздрагивает от неожиданности. Вопрос выводит его из равновесия, потому что если он чего и ждет, то не дурацких вопросов, это точно.

Ему нужны заверения в его исключительности и признательность за чудо, которого ждет любая женщина. В конце концов, общаясь с ним в Сети, Рита поняла, какой он необыкновенный, умный и талантливый. И тут, на заснеженном берегу, Михаил не находит ничего, что этому противоречило бы. А значит, она по-прежнему должна обожать его. Но что-то подсказывает, что обожающая женщина ведет себя не так.

Михаил открывает бутылку и разливает вино по бокалам, игнорируя Ритин вопрос. Берет бокал, отходит к перилам беседки, и Рита наклоняется за вином сама. Пальцы смыкаются вокруг тонкой стеклянной ножки. Ножка холодна, как сосулька. Рите вообще холодно, и она никак не может заставить себя сделать глоток. Так и сидит, обняв бокал ладонью, и ее рука немеет от холода.

Есть ей тоже не хочется. Хочется только домой. И тут она соображает, что могла бы позвонить. Рука тянется к сумочке, в которой лежит телефон, но сумочки нет, сумочка с телефоном где-то потерялась…

— Красиво здесь, — говорит Вестник.

— Угу, — отвечает Рита и зябко поводит плечами.

Его недовольство усиливается: стоило давать ей повод выразить свою благодарность, чтобы услышать всего лишь «угу». Вестник хмурится.

— Пойдем отсюда, — говорит он Рите и нетерпеливо смотрит на нее.

Рита с радостью ставит холодный бокал на стол, к фруктам и тарелке с сыром.

— Пойдем. — Она осторожно встает, пробуя ногу на прочность. Нога не подгибается и почти не болит, но Рита чувствует, что это если вести себя осторожно. В голове звенит маленький колокольчик предупреждения: попробуй-ка наступи на нее с размаху.

Вслед за Вестником она выходит из беседки, и за ее спиной мягко падает с крыши кусок снежной шапки. Шшшшшух…

Она всегда любила этот уютный шорох, но теперь он пугает ее.

Не глядя на Вестника, Рита сворачивает на тропинку, по которой они пришли, но Михаил резко хватает ее за локоть.

— Не сюда, — отрывисто бросает он.

Она пытается спорить и начинает с протяжного, раздумчивого «но…», но он резко дергает ее, разворачивая в сторону.

Приходится подчиниться. Рита чувствует, как возвращается страх, и думает: «Была бы я лошадью, сейчас бы получила хлыстом». И что-то подсказывает ей, что с таким спутником, как притворившийся Майклом Кейдж, лошадью быть необязательно. «Я в клетке», — думает Рита.

Ей приходится идти по тропинке вдоль берега. Тропинка узкая, и Вестник следует за ней, как конвоир. В отчаянии Рите приходит в голову сложить за спиной руки — спорная попытка пошутить, и она отказывается от этой мысли, чтобы не гневить своего спутника.

Она идет и смотрит под ноги. Слой свежего снега на тропинке невелик, и, несомненно, не так давно кто-то поработал тут лопатой.

— Куда мы идем? — спрашивает она.

— Туда.

Рита оборачивается и видит, что Вестник за ее спиной указывает вперед, где невдалеке виднеется березовая рощица. Тропинка, кажется, проходит прямо через нее.

— А что там? — решается она еще на один вопрос.

— Яхт-клуб. База отдыха.

— И… зачем нам туда?..

— Мы ее сожжем.

Вестник хрипло каркает. Смеется. Рита думает, что ее шутка с руками за спиной была бы куда забавнее. Ха-ха.

Но база отдыха — это хорошо. Значит, на базе отдыха — люди, которые накрыли им на стол и расчищали снег. Там обслуживающий персонал и отдыхающие. Там телефон. И она твердо решает, что, как только они придут на ресепшн, черта с два он ее оттуда заберет. Рита настраивается вцепиться в стойку руками и ногами. И даже зубами. И пусть вызывают охрану. А потом она позвонит Вите и попросит, чтобы он ее забрал. Нет, сначала спросит, все ли в порядке с Сашей, а потом попросит.

Тем временем они входят в рощу.

Это узкая полоска деревьев, за которой начинаются постройки клуба. Рита видит вдалеке большой корпус, который должен быть гостиницей, за ним — еще несколько чуть менее внушительных корпусов. И еще длинное высокое строение возле самого берега. И ни одной человеческой фигуры.

Путь им преграждает высокая решетка ограды. Тропинка упирается в небольшую калитку с кодовым замком, но Вестник знает код. Он набирает его, прикрывая пластину с цифрами плечом. Рита невесело ухмыляется: ощущение тюрьмы от этого усиливается многократно.

Она продолжает идти вперед, но Вестник обгоняет ее и мягко заворачивает направо. Тут, в отдалении от основных построек, под березами стоят три бревенчатых домика.

— Для важных гостей, — поясняет Вестник.

И, конечно, не из какого он не из другого города, иначе не ориентировался бы тут так легко. Но это уже не имеет значения. Кажется, игра закончена — или, по крайней мере, надоела ему, и Михаил уже не пытается врать.

— А где же все? Горничные, обслуга, дворники? — спрашивает Рита, а когда Михаил вопросительно смотрит ей в глаза, быстро поясняет: — Я бы хотела заказать завтрак поплотнее. А то фрукты, сыр…

Ритины глаза бегают из стороны в сторону, и Вестник понимает, что она врет. Врет, потому что напугана. Ему нравится ее испуг. Он напоминает о чем-то приятном. О горничной в гостинице — вот о чем. Михаил уже не очень точно помнит, было ли это на самом деле или только приснилось, но идея кажется ему заманчивой. Он теперь точно знает, во что хочет поиграть с Ритой, и напоминает себе: «Только не заигрывайся. Она нужна тебе как жена».

— Я сам тебе приготовлю, — отвечает он. — Я, знаешь ли, отличный повар. А персонала нет. Официально яхт-клуб закрыт. Какие яхты зимой? Обслуга появляется тут с утра, убирается, чистит снег. Но к одиннадцати, как правило, никого уже не бывает.

Он смотрит на часы:

— О! И сейчас уже больше одиннадцати. Так что мы тут одни. Вся база в нашем распоряжении, дорогая.

Они как раз подходят к крыльцу. Вестник поднимается по ступенькам и достает из кармана ключ.

«Сейчас мы зайдем внутрь, и я окажусь в плену», — думает Рита. А потом понимает, что должна бежать. Бежать, несмотря на больную ногу.