Театр Черепаховой Кошки

Глава шестая СОАВТОР

Иногда Михаил оставался на съемной квартире до утра, чтобы увидеть, как Рита встает на работу. Он просыпался за пятнадцать минут до нее, и к тому моменту, когда мобильный телефон на выдвижной доске секретера начинал вибрировать и вертеться на месте, он уже сидел у окна одетый, тщательно причесанный и гладковыбритый.

Михаил смотрел, как Рита просыпается: она высовывала из-под одеяла то руку, то ногу, потирала глаза, потом вытягивалась через узкий проход между диваном и секретером, так что одеяло свисало по обеим сторонам, как попона, и, наконец, выключала будильник. Потом запускала компьютер, чтобы за завтраком посмотреть почту и новости. Затем непременно подходила к окну и долго стояла, вглядываясь в улицу: стояла, как была, в майке, через которую просвечивали соски, и в трусах. Затем делала шаг вглубь комнаты и снимала с себя майку. Свет был включен, и он отлично видел ее сквозь тонкий тюль, который только притворялся преградой.

Михаила очень возбуждали краткие мгновения ее наготы, он мучительно жаждал продлить их и этим утром придумал как. Он включил аську и, едва только Рита стянула майку, отправил сообщение:

— Привет!

Рита вздрогнула и замерла.

Аська никогда не оживала утром.

И уж тем более Рита не ожидала, что к ней постучится Вестник.

Вестник был исключительным. Он писал замечательные рассказы: мрачноватые, страшные, тягучие, с неизменно неожиданным финалом. Он быстро стал одним из форумных любимчиков, но всегда поддерживал Риту, тогда как остальные в основном ругали.

А теперь он впервые стучался к ней в аське.

Рита замерла, стараясь унять сердце, которое билось у нее в горле, как рыба в садке. Майка осталась зажата в руке. Рита пошла к компьютеру прямо с ней, потом вернулась к стулу, чтобы повесить ее на спинку, но так и не повесила.

Обилие бессмысленных движений испугало ее саму. Еще вчера Рите казалось, что она не испытывает к Вестнику каких-то особенных чувств, но выходило, что они таились где-то внутри, глубоко, неосязаемо и незримо, словно огромные пресноводные рыбы под извилистыми корягами.

— Привет! — ответила она и прикрылась рукой, словно выключенная веб-камера могла передать через аську изображение ее обнаженной груди.

— Извини, что так рано, — тут же отозвался Вестник. — Увидел, что ты в Сети, и вдруг понял, что соскучился.

Рита почувствовала, как смущение ожгло ее лицо огнем. Она села перед компьютером и положила руки на клавиатуру, забыв о том, что не одета.

— Может быть, я не вовремя? Ты, наверное, опаздываешь на работу?

— Нет, что ты! — ответила Рита, и это было откровенной ложью. — Я встаю немного заранее. По утрам хорошо пишется.

— Значит, я мешаю писать? Извини. — И Вестник прислал смайл, который протягивал Рите алую розу.

— Нет, я всегда рада с тобой поговорить.

— А что ты пишешь?

— «Детей Луны», что я еще могу писать? — И Рита тоже улыбнулась желтой компьютерной улыбкой.

— Слышала про новый конкурс?

— Нет. А что там?

— Эротика. Давай напишем что-нибудь в соавторстве. Мне кажется, у нас получится.

— Правда?

— Я помню ту твою фотографию. У тебя очень красивая спина. Я хочу написать про эту спину.

— Но сейчас-то я другая. Почти на десять лет старше.

— А ты сфотографируйся, пришли мне снимок, и я скажу, какая ты…

— Вряд ли это вдохновит тебя на эротический рассказ.

— А знаешь, что меня вдохновляет?

— Что?

— То, что мы оба сидим перед компьютером, и ты можешь быть сейчас в махровом халате, непричесанная и сонная, а я все равно представляю, что на тебе ничего нет, и это прекрасно.

Рита вздрогнула и взглянула вниз, на голую грудь. Потом сделала неуверенный жест рукой: то ли погладила себя, то ли проверила, действительно ли не одета.

— Почему ты молчишь? — окликнул ее Вестник. — Я наговорил лишнего? Прости!

За частоколом восклицательных знаков возник смайлик, в отчаянии бьющийся головой о стену. Рита улыбнулась. Если секунду назад ей казалось, что напор слишком силен, то сейчас она снова расслабилась. Сердце билось часто и сильно, но ритм стал приятным и словно бы танцевальным.

— Я здесь. Извини, отвлеклась. Нет, все в порядке, точно.

Рита поставила улыбку.

— Слава богу! — тут же отозвался Вестник. — Слушай, а как тебя зовут на самом деле?

— Я Маргарита. Рита.

— А я — Михаил. Знаешь, я поймал себя на мысли, что хотел бы приехать к тебе и увидеть, какая ты.

И Рита, слегка поколебавшись, ответила:

— Я бы тоже этого хотела.

— …Деверя… Ты меня слышишь?

Полина вздрогнула. Она совсем сползла под парту, и ей приходилось держаться за стул, чтобы не упасть с него. Пальцы сжались так сильно, что наверняка побелели, и она думала об этом, а историка совсем не слышала. Просто выбросила его из головы со всеми его безумными королями, распутными королевами и дофинами сомнительного происхождения.

— Что я сейчас сказал? — Историк нагнулся, и на Полину пахнуло немытыми волосами и подкисшим, начавшим стариться телом.

Полина пожала плечами и вцепилась в стул еще сильнее. Она старалась держаться за слабый аромат шампуня, оставшийся на ее собственных волосах, но историк шумно выдохнул, и она едва не закашлялась от сладковатого неприятного запаха.

— Я сказал, Жанна и Изабелла настолько связаны между собой, что существует даже версия — неподтвержденная и крайне сомнительная, — что Жанна может быть королевским бастардом, дочерью Изабеллы и ее деверя, то есть брата короля, Людовика Орлеанского. Ты слышала об этом?

— Да, вы говорили. — Полина кивнула.

— Вот он, Людовик Орлеанский. — Историк взял со стола один из множества лежащих на нем листков. — Смотри.

Он подсел за парту к Полине и подтолкнул к ней распечатку. На ней была картина: смутные фигуры, шляпы, драпировки. Полина не хотела смотреть, но историк наклонялся и настаивал и уже почти касался плечом ее плеча.

— Здесь Людовик Орлеанский демонстрирует другому дворянину прелести своей любовницы. Видишь, он приподнимает ткань, которой укрывалась женщина, и дает рассмотреть ее обнаженную грудь, ее бедра. Его жена, Валентина, стала любовницей Карла Безумного, мужа Изабеллы. Выходит, что пары обменялись женщинами. Об этом с большой уверенностью пишет маркиз де Сад. Ты читала де Сада? Может быть, не «Тайную историю Изабеллы Баварской», а «Философию в будуаре», например? Тебя, наверное, как раз должны интересовать такие книги… Семнадцать лет — возраст первого опыта.

Полина сводила его с ума. Он слегка касался плечом ее плеча и чувствовал, что она дрожит.

Легкая дрожь была для историка знаком возбуждения. В прошлую встречу он и сам не понял, почему вдруг спросил о ее сексуальном опыте. Полина не ответила, только еще гуще занавесилась волосами, но что-то в ее движениях и в легких взволнованных выдохах показалось историку утвердительным. А если она была женщиной, значит, за ней можно было ухаживать, можно было открывать дальше тайны, которые впервые приоткрыл кто-то другой. Историк рассказывал байки про Изабеллу и видел, как Полина начинает чаще дышать и прячет, прячет глаза…

— Изабелла, согласно маркизу, спала со всеми, от кого ей что-нибудь было нужно. И мужу подкладывала любовниц. Де Сад говорит, что она являла собой пример самой ужасающей проституции. И даже в прямом смысле. В поисках острых ощущений дамы под предводительством Изабеллы переодевались в лохмотья и шли на улицы торговать собой, оказывали услуги и вместе, и по отдельности. И брали за это деньги. А знаешь зачем? Чтобы чувствовать, что все по-настоящему. Чтобы ощущения были острее. Тебе пока не понять: в юности все чувственно и остро само по себе. Но придет день…

Выпал первый снег. Начинался ноябрь, было холодно, сыро, и снег становился свинцовым, размокая в грязных городских лужах. Саша мерзла и мучилась, оттого что промокал сапог и холодная вода обхватывала мизинец правой ноги, когда она наступала.

Они с Полиной шли мимо филфака. Саше всегда нравилось проходить через университетский сквер. Липы здесь стояли высокими темными колоннами, дорожки были выложены плиткой и причудливо скрещивались друг с другом.

Скамеек в сквере было много: чугунных, с узорчатыми ножками и дугами по бокам. Они стояли по обе стороны от узких тропинок, так что приходилось проходить сквозь компании студентов: закрывать друг от друга лица собеседников, врываться в разговоры. Саше представлялось, что разговоры натянуты, словно тонкие паучьи нити, и это было хулиганское удовольствие — рвать их и уносить на себе клейкие трепещущие остатки.

Саше хотелось поступить на филфак, выходить в перерывах в сквер, сидеть на скамейке, вдыхать дым чужих сигарет, болтать, раскачивать ногой и поджимать ее, когда кто-нибудь пройдет мимо.

Да, она подаст сюда документы.

Как только Саша подумала об этом, чья-то рука схватила ее за запястье и слегка потянула назад, так что пришлось остановиться.

А вслед за этим остановилось время.

— Привет, — сказал незнакомый парень и встал, продолжая держать ее за руку.

— Привет, — шепнула Саша.

Компания, сидевшая на лавочках, замерла. Сигаретный дым повис в воздухе, и ветер перестал трепать девичьи прически. Полина застыла чуть в стороне, снег под ее ногами тут же промок и пропитался черной незастывшей жижей. Каркнула ворона. Саша подняла глаза и увидела, что время замерло почти для всего, кроме них, вороны и засохшего листка, который все еще трепыхался под ветром.

Парень стоял, держал Сашу за руку и смотрел на нее голубыми глазами, а над ними была темная челка, украшенная белыми хлопьями снега.

Пальто у него было черным и длинным, с глубоким разрезом почти до талии. На плечах лежал нерастаявший снег.

Красивый, подумала Саша. Очень красивый. Сердце ее забилось, и Саша опустила глаза.

— Давай знакомиться, — сказал парень. — Меня зовут Слава.

— Это обязательно — знакомиться? — От волнения Сашин голос звучал глухо. Слова не хотели отражаться от древесных стволов и стен домов. Они будто бы тоже недвижимо повисали в воздухе между снежными хлопьями. — Зачем?

— Ну, например, потому, что ты мне интересна. Впрочем, глупо искать во всем смыслы. Смысл только в том, что смыслов нет.

Слава разжал пальцы, и Сашина рука опустилась, сбив несколько снежинок. Ладонь ужалило холодом.

— Разве нет смыслов?

Саше казалось, что Слава говорит удивительно и необычно. Хотелось, чтобы он продолжал. Ее странно тревожила такая манера разговора, но в то же время казалось, что только так и надо разговаривать.

— Нет смыслов, есть только игра, в которую интересно играть, — ответил он. — Передвигаться по полю от клетки к клетке. Не думать о финише, просто интересоваться следующим шагом. Ты шла, и я подумал: у этой девушки такое лицо, словно мы уже давно знакомы. Что бы это могло значить?

— И что это может значить?

— Не думай. Вся прелесть в том, чтобы не думать.

— А что же тогда делать?

— Просто жить и смотреть, что будет дальше. Я увидел подсказку, остановил время и взял тебя за руку. Если я сделал ошибочный ход, дальше ничего не произойдет. Это как если кто-то из игроков нечаянно спихнул фишку с поля. Потом он заметит и вернет ее обратно. В крайнем случае, немного сжульничает и поставит ее туда, где она не стояла.

— А если ход приведет к чему-то плохому?

— Нет. Это такая игра. Нет выигрыша и непременной счастливой клетки в конце. Есть только следующая клетка. Пока ты дышишь, всегда есть возможность следующего хода.

Саша обернулась вокруг. Это было как в арт-хаусном кино. Странные разговоры на странном фоне: Полина, увязшая в луже дорогими сапожками, девушки, глядящие на Славу с обожанием, и повисший в воздухе снег, обволакивающий его фигуру, так что он выглядел сразу и черным, и белым.

— Но причина и следствие всегда есть… — шепнула она. — Я вижу связи…

— Конечно, есть. Но они сложны и необъяснимы, как все по-настоящему живое. Каждое движение рождает тысячи последствий. И ни одно из них не очевидно. Иногда причина и следствие сопрягаются абсурдным образом, вне очевидной логики. Но если учесть каждую деталь, тогда картина проясняется. Весь вопрос в том, стоит ли размышлять над связями, если можно просто двигаться от события к событию?

— Стоит, — твердо сказала Саша. — Потому что в понимании ключ к управлению. Если я знаю, как причина связана со следствием, я могу…

И она осеклась, потому что поняла, что готова была рассказать ему про себя сразу все. Это было странно. Голова кружилась, и ноги были немного пьяными.

— А скажи, — осторожно начал он, — ты ведь тоже что-то умеешь? Не останавливать время, нет… Что-то другое. Я прав?

Саша промолчала. Голова почти не слушалась ее, и она боялась сказать что-то лишнее.

Когда Саша вернулась домой, на душе у нее было спокойно. Ей даже захотелось вдруг, чтобы родители вышли из комнат и отправились на кухню ужинать все вместе, как когда-то.

Или чтобы произошло еще что-нибудь чудесное. Но именно сейчас.

Саша подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Теперь ей не надо было сосредотачиваться, чтобы увидеть Черепаховую Кошку. Она смотрела на нее и спрашивала: «Что же ты мне рисуешь?» Но Кошка только жмурилась и не желала отвечать.

Виктор нетерпеливо ждал начала нового сезона «Лучшего видео», но, когда передачи стали появляться записанными на приставке, оказался немного разочарован: программа искала новых героев.

У шоу была сложная схема отбора участников. Едва только новичок появлялся в программе, зрители начинали голосовать «за» или «против», и, как правило, он выбывал, не дожив и до второго сюжета. Но были и те, кто прорывался сквозь зрительское неприятие. Они становились претендентами на победу. Вопрос с призом Виктору был неясен. Возможно — судя по тому, что сам Виктор его не получил, — никакого приза и не было.

Из прошлого сезона в этот вместе с Виктором перешли еще двое. За них уже никто не голосовал, их показывали раз в неделю.

Третье место в прошлом сезоне заняла худенькая девчушка, по виду — подросток, из тех, кто никогда не взрослеет, а потом как-то сразу превращается в маленьких юрких старушек с ослепительно-белыми волосами.

Номер три была жутко нескладной, почти смешной. Ее было бы жалко, если бы Виктор не знал, что в конце каждой передачи покажут счастливый исход, который и будет реальным. Он позволял себе пренебрежительно посмеиваться над номером три.

В первом сюжете она перегрела на сковороде растительное масло, оно вспыхнуло. Номер три схватила чайник и плеснула на сковородку водой. Поднятый паром огонь конским плюмажем изогнулся по всей кухне, лизнул ее в лицо и завил волосы крохотными пепельными кудрями. Загорелась легкая занавеска, от нее занялись шкафчики и обои. Оранжевое марево заволокло экран. За ним метался обезумевший человек. Глупая была бы смерть, подумал Виктор.

Во втором сюжете номер три положила острый мясной нож на край стола. Нож поплыл в луже, образовавшейся из стекшей с мяса кровавой воды и пролитого подсолнечного масла, и нырнул в кухонное кресло, в подушки, под сброшенный фартук, под пакет из супермаркета. Заварив себе чашку чая, номер три села прямо на пакеты, подушки и нож. Кровь хлынула из бедренной артерии. Номер три схватилась за раненую ногу, в ужасе поднесла к глазам окровавленную ладонь, побледнела и упала в обморок. И эта смерть тоже казалась глупой, бытовой, кухонной.

Номером два был молодой испуганный толстяк с лоснящимся от пота лицом и мокрыми кругами под мышками. Он вызывал у Виктора жалость, гадливость и одновременно болезненный интерес.

Толстяк очень много суетился. Он любил и берег себя. В сюжетах о номере два всегда гибли другие люди. Толстяк не любил уходить в одиночестве.

В одном из сюжетов он сидел за столом на дощатой веранде в окружении большой компании молодых людей. Номер два ел, низко нагибаясь над тарелкой, и смешанная с майонезом слюна кипела в уголке его рта.

За плечом у толстяка была розетка, к которой прямо поверх стены шел витой электрический провод. В розетку был включен электрический чайник. Сидящая рядом с номером два девушка протянула руку и щелкнула кнопкой. Почти в тот же миг что-то вспыхнуло, огонь взбежал вверх по проводу, загорелись обои. Толстяк отшатнулся и охнул. Салат стал вываливаться у него изо рта. Все переполошились и повскакали с мест. Номер два тоже вскочил, закрыл голову трясущимися руками, пригнулся и рванул вперед, жалобно постанывая. Из-за него парень, схвативший плотное одеяло, никак не мог подойти к горящей стене. Он пытался отпихнуть толстяка, но тот упирался, словно сумоист. Старые обои отслаивались. Они горели легко, и огонь подбирался к дальнему углу, где стоял запасный газовый баллон…

Посмотрев несколько сюжетов с толстяком и девушкой, Виктор стал задаваться вопросом, чем все это кончится. Он видел, как они взрослеют от сюжета к сюжету, и ему стало интересно, что же будет, когда программа вплотную приблизится к настоящему моменту.

— Новый сезон «Лучшего видео» в самом разгаре, — сказала однажды ведущая, чуть подавшись вперед. — Заканчиваются отборочные туры, впереди большое голосование, и это значит, подходит время финальных сюжетов для победителей прошлого сезона.

Виктору не понравились слова «финальный сюжет» и то, как ведущая улыбнулась. Ему стало жутко.