Тени прошлого

Звонок был ранний, настойчивый, агрессивный.

— Алло! Слушаю вас, — стараясь быть спокойным, ответил Павел прижимая телефонную трубку к уху.

— Привет! Спишь, что ли?

Повисло молчание. Павел ждал звонка от семьи, которая находилась в настоящее время в деревне, и поэтому, услышав, отдаленно знакомый, но пока непонятно чей голос, слегка растерялся. Пока гадал, кто же этот может быть, трубка негодующе загудела:

— Пашка! Ты что, охренел что ли! Это же я, Виктор Лустенко! Ну, ничего себе, — продолжала негодовать трубка. — Ты что, с похмелья?

— Господи! — наконец, выдавил из себя Павел. — Витька! Это ты? Ты откуда звонишь, из Москвы? — он вскочил с кровати.

— Здесь я, здесь, в вашем городе, приехал в командировку.

— Подожди, — засуетился Павел, — ты где, в аэропорту, на вокзале? Я сейчас приеду.

— Не надо Паша, — меня встретили, и я уже устроился. Не беспокойся, увидимся обязательно. Я тебя найду сам. А теперь продолжай отдыхать. Благо сегодня воскресенье.

— Вить!.. — начал, было, Павел, но трубка ответила короткими гудками.

Приезд Лустенко очень взволновал Павла.

С Лустенко они вместе учились в Высшей школе КГБ. Были в одной учебной группе. После выпуска пути их разошлись. Павел был направлен на работу в Германию, А Лустенко, — в Таджикистан, на границу с Афганистаном.

Встретились они, спустя десяток лет, в Афганистане.

Павел был тогда заместителем начальника спецгруппы Кабульской резидентуры КГБ, а Лустенко, советником начальника отдела контрразведки зенитно-ракетной бригады 2 Армейского корпуса ДРА.

После Афганистана, Павел был направлен в этот южный город, где, почти сразу после распада СССР, ему было предложено уйти на пенсию. А Лустенко, был тогда направлен на Лубянку, в Центральный аппарат КГБ. Встречаться не встречались, но изредка перезванивались. И вот, спустя почти двадцать лет, должна произойти их неожиданная встреча.

Почти весь день Павел занимался уборкой квартиры, сходил в магазин, закупил продуктов и пару бутылок коньяка. Гость мог появиться в любое время. Незаметно наступил вечер. Ужинать не хотелось. Он достал из холодильника бутылку коньяка, плитку шоколада. Налил немного в стакан, выпил, бросил кусочек шоколада в рот и вышел на балкон.

Двор постепенно затихал и пустел. Быстро сгущались сумерки. Небо высветили звезды. Наступала ночь. Павел посмотрел на звезды, и усмехнулся: Нет, это были не те звезды, не афганские. Те были близкие, крупные, яркие. А эти звезды маленькие и далекие.

Он тяжело опустился на стул, закурил сигарету. Сделав пару затяжек, притушил и аккуратно положил окурок в стоявшую рядом со стулом пустую консервную баночку. Снова пробежал взглядом по звездам, закрыл глаза и погрузился в воспоминания…

На память пришла последняя встреча с Лустенко. Это было весной 1985 года в Кандагаре…

Вспомнил аэропорт, где его тогда встретил Лустенко. Аэропорт всегда поражал его своей оригинальной постройкой. Это строение из стекла и бетона, казалось, было собрано из бегущих по кругу арок, от которых, словно щупальца, осьминога, веером расходились посадочные терминалы. На одном из них лежали мешки с зерном пшеницы, — безвозмездный дар Советского Союза, уже давно канувшему в лету режиму принца Дауда. Война, переворот. Снова война, — а пшеница все лежит и лежит…

Виктор, тогда появился неожиданно. Вылинявшая на солнце афганская военная форма, на широком офицерском ремне, в потрепанной брезентовой кобуре «ТТ», и закрывающая половину обгоревшего на солнце лица рыжеватая с проседью борода. Все это делало его похожим на ковбоя из какого-то старого американского фильма. Не хватало лишь широкополой ковбойской шляпы.

Тепло поздоровались и, не тратя времени на разговоры, направились к открытому, видавшему виды уазику, который стоял на бетонной площадке, рядом с печально известным «черным тюльпаном».

Кто знает, было это простым совпадением, или нет, но когда Павел появлялся в Кандагарском аэропорту, «тюльпан» всегда находился на этой стоянке. И охранялся всегда одним и тем же, вечно полупьяным прапорщиком.

Павел познакомился с ним при довольно печальных обстоятельствах.

Вспоминая их, он невесело усмехнулся. Тогда он возвращался в Кабул. И, как всегда, когда куда-то спешишь, срабатывает пресловутый «закон подлости». Так случилось и в тот раз. Из-за серьезной поломки вылет АН-12, на котором он должен был возвращаться, откладывался на неопределенное время. Пришлось обежать несколько бортов, чтобы выяснить, какой из них в ближайшее время пойдет на Кабул. Таких было два. Оба Ан-26. Один советский, другой афганский. Павел выбрал советский, вылет которого был запланирован через час.

Встретил тогда Павла все тот же прапорщик, он же борттехник «тюльпана». Был он в хорошем подпитии, но держался и разговаривал с Павлом, вполне прилично. Окинув мутными усталыми глазами просителя, который в мятой и грязной афганской военной форме, заросший недельной щетиной, и болтавшимся на плече трофейным, спецназовским автоматом, был похож, черт знает на кого, попросил сигарету, закурил, и только потом, икнув в сторону, негромко сказал:

— Командир, мне не жалко. Но вряд ли ты согласишься лететь в одной компании с теми ребятами, — повел он красными глазами в сторону грузового люка.

— Может быть, ничего…. Как-нибудь, — неуверенно промямлил Павел, уже понявший, каких ребят имел в виду прапорщик.

— Ну, как хочешь, командир, — безразлично пожал тот плечами, и, не оборачиваясь, пошагал в сторону открытого грузового люка.

Павел уже много повидал за свою жизнь, но, то, что он увидел тогда, потрясло его. На полу грузового отсека, оставив для прохода только небольшой коридорчик, рядами стояли до десятка вздутых цинковых гробов. В голове каждого поблескивало стеклышко маленького квадратного окошечка. Стоял густой трупный запах.

— Ну, что командир, — грустно улыбнулся прапорщик.

Павел смолчал.

— Вот то-то и оно, — хмыкнул тот, и, кашлянув, пояснил, — они неделю кисли в бригаде, пока из Кабула не доставили цинки. Свои-то давно израсходовали. Вот и провоняли…

Павел и раньше слышал о «бардаке» тыловых службах 40 Армии. От знакомого начальника политотдела одной военно-строительной бригады, с которым пути пересекались еще в Германии, а недавно произошла случайная встреча на территории штаба 40 Армии, уже слышал о подобном. С его слов, в Хайратоне погиб их солдат. И нет, чтобы тело переправить прямо через мост на территорию СССР, а оттуда на родину, так нет, нельзя. Оказывается тело нужно сначала отправить за полторы тысячи километров в Кабул, там зарегистрировать, а только потом в Союз. Что с непонятным педантизмом, смахивающим на обыкновенный идиотизм, было и проделано. В итоге тело на родину было отправлено практически разложившимся…

Павел горько усмехнулся, вспомнив этот случай. Он притушил окурок, посмотрел на звезды и снова предался воспоминаниям…

… Уазик, или, как его называли афганцы, — «джип», — был без тента. Виктор расстался с ним после того, как попал под минометный обстрел, в результате которого уазик опрокинулся на бок. Если бы тогда тента не было, он выбрался бы сразу. А так…. Так он конечно, хотя и с трудом, но выбрался, правда, потеряв при этом почти все передние зубы…

Павел вспомнил, как тогда припекало…. В отличие от Кабульской долины, которая раскинулась довольно высоко в горах, Кандагарская лежит на равнинной местности. И бытующее у северных народов мнение, чем выше в горы, — тем жарче солнце, — ошибочно. На этой равнине, граничащей с огромной пустыней, солнце, как нигде, яркое и жгучее. Но есть здесь и удивительная особенность: Какой бы ни была высокой дневная температура, а в летнее время она доходит почти до плюс шестидесяти по Цельсию, дышится легко и свободно. И нет никакого парного удушья, как, например, в Джелалабадской долине, где в сочетании с высокой температурой и высокой влажностью, люди чувствуют себя словно в парной. Здесь, в Кандагарской долине, влажность почти нулевая…

По обе стороны шлагбаума, который поднял пожилой сорбоз, облокотившись на ограждение, с угрюмым видом стояли ожидавшие прибытия «пассажирских» рейсов афганцы. Ту же стояли покрытые толстым слоем пыли, видавшие виды тойеты, джипы, и раскрашенные яркими цветами, изображениями птиц и животных, грузовики, а попросту, — «бурбухайки». Около дукана, обыкновенного трехтонного металлического контейнера, приспособленного под торговую точку, поджав под себя ноги, на войлочной подстилке восседал белобородый старик — зеленщик. Справа и слева от него, прямо на потрескавшейся от жары земле, были разложены традиционные кандагарские гранаты, зеленый лук, свежие огурцы, помидоры и, непривычные для глаза советских военнослужащих, продолговатые арбузы. Отдельными кучками лежали гроздья винограда. Тут же лежал кишмиш.

Виктор притормозил, достал из «бардачка» целлофановый пакет и подошел к старику. Павел вышел следом.

— Надо зелени к ужину прикупить, — подмигнул Виктор улыбаясь. Прокуренные рыжеватые усы смешно приподнялись, делая его похожим на рыжего потасканного кота. Увидев такое сходство, Павел с трудом сдержал себя, чтобы не расхохотаться.

— Вассалам алейкум, ата, — приветствовал старика Виктор, прижимая правую руку к груди.

— Алейкум вассалам, алейкум вассалам сахиб, — почтительно склонил закутанную в чалму голову старик. — Что сахиб желает купить?

— Читурости, хубости, джурасти? (как здоровье, все ли хорошо в семье?)

— Джурасти, сахиб. (Все хорошо, господин).

— Ну и хорошо, ата. Дай, как всегда, зелени.

Старик допотопным безменом взвесил отобранную Виктором зелень и сложил ее в пакет.

— Паш, выбери арбуз, — попросил он стоявшего рядом друга.

Когда все было уложено в машину, Виктор достал из кармана купюру в сто афгани, и протянул старику.

— Ташакор, сахиб. Ташакор, сахиб, — закивал старик грязно-серой чалмой, расправляя заскорузлыми руками денежную купюру.

В ответ Виктор приветственно махнул рукой, и уазик запылил по вьющейся между цветущими рядами гранатовой рощи грунтовой дороге.

Вилла, в которой Виктор проживал, располагалась во внешнем кольце охраняемой зоны аэродрома, вблизи одной из позиций зенитно-ракетной бригады.

Таких вилл, как эта, в гранатовой роще, было несколько. До революции они все принадлежали богатым афганским купцам, а сейчас в них проживали и советские военные советники, в основном авиаторы, и старшие афганские офицеры.

Для советских военных специалистов, волею судьбы оказавшихся в далеких краях, эти, построенные из стекла, бетона, мраморных плит сооружения, в двориках которых сверкали чистой изумрудной водой бассейны, были тогда несбыточным пределом мечтаний. Но, тем не менее, на данный момент, они в них проживали.

— Ну, вот, мы и дома, — словно издалека голос донесся голос Виктора.

Павел вспомнил, как в полудреме открыл глаза, и увидел, что уазик стоит рядом с обыкновенным шалашом. Шалаш служил для сорбозов царандоя (внутренние войска), чем-то вроде караульного помещения. В шалаше они отдыхали, и тут же рядом, на костре, готовили для себя пищу.

Солдат охраняющих виллу было четверо, и были они уже довольно солидного возраста. Такая же охрана была и на соседней вилле, — советника командира отдельной авиаэскадрильи, Леши Зотова.

Остальной коллектив военных советников 2-го Армейского корпуса правительственных войск, проживал в ооновском городке. Кто и почему городок прозвали ооновским, объяснить толком никто не мог. Возможно потому, что в нем когда-то проживали представители ООН.

От аэропорта городок был примерно в пятнадцати километрах, а от Кандагара, на окраине которого во дворце бывшего губернатора провинции, и располагался штаб корпуса, — около пяти километров.

Со слов аборигенов из числа военнослужащих корпуса, город был далеко не тот, что до войны. Он запущен. А о традиционной восточной оживленности на улицах и говорить нечего. В целом, этот древний город, конечно же, по-своему красив. В середине семидесятых его подвергли серьезной перестройке. Часть глухих старых улиц с полуразвалившимися саманными хижинами и лавками была снесена. В центре появились широкие проспекты, площади с разбитыми на них скверами и цветниками. Неоднократно страдавший от иноземных нашествий, город почти лишен архитектурных и исторических памятников. Из сооружений такого рода можно выделить, пожалуй, только мавзолей основателя афганского государства, Ахмад Шаха, в который, в самом смысле этого слова, упирается кипарисовая аллея. Вокруг мавзолея, в двенадцати усыпальницах погребены его сыновья. Стены гробниц покрыты искусно исполненной резьбой и инкрустацией.

За время пребывания в Афганистане, Павел только один раз посещал этот город. Было это в прошлый приезд. Сопровождал их тогда с Виктором бэтээр и дюжина сидевших на нем, до зубов вооруженных сорбозов. Павлу вспомнилось как они пробирались от лавки к лавке под палящим солнцем, заливавшим рынок. Бродя по рынку, они повсюду натыкались на подозрительные, настороженные лица. Нет, враждебности не было. Именно бросалась в глаза их подозрительность и настороженность.

И сравнивая эту древнюю столицу с Кабулом, предпочтение Павел отдал все же последнему…

…Уазик остановился посреди ухоженного дворика. Павел спрыгнул на землю и осмотрелся. Увидев удивительно красивые цветы, от изумления открыл рот.

Стоявший рядом Лустенко довольно улыбался.

— Все это благодаря моим старичкам, — кивнул он на сорбозов, которые с интересом наблюдали за ними.

Как и в прошлые приезды, на вилле ничего не изменилось. Перешагнув порог входной двери, сразу оказываешься в большой столовой, которая служит и кухней. Бывшие хозяева оставили здесь огромный холодильник, электроплиту с духовым шкафом, в котором можно было зажарить целого барана, и заполненный разнообразной посудой кухонный буфет.

Из столовой сразу попадаешь в огромный холл, напоминающий собою своими каменными стенами зал средневекового замка, на что также указывал и пол покрытый плитами из черного мрамора. В центре холла слепленный из дикого камня открытый очаг, с нависающим над ним вытяжным устройством. Из мебели присутствовал только карточный столик, да три таких же старых протертых кресла. Обстановку дополняли, допотопный цветной ламповый телевизор, расхристанный музыкальный центр, да торчащий в одном из окон, пыльный облезлый кондиционер. Из холла попадаешь в коридор, откуда, в свою очередь, можешь попасть в четыре комнаты, две из которых служат спальнями. Одна для хозяина, другая для гостей. В конце коридора ванная комната, совмещенная с санузлом, с громадной, как маленький бассейн, ванной.

Для того, чтобы в доме работали электроприборы и поступала из пробитой во дворе скважины в дом, и емкости во дворе, вода, Виктор, а в его отсутствие кто-то из сорбозов, по необходимости запускают стоящий во дворе под тентом, дизель.

Естественно, нельзя обойти вниманием и находящийся во дворе великолепный бассейн. Отделанный мраморными плитами и наполненный чистейшей изумрудной водой, в окружении цветущих роз, он напоминал собою живой бриллиант. Рядом, словно живой, лежал вырезанный из ствола акации в натуральную величину, крокодил.

Павел с улыбкой вспомнил, как поставил на стол свою парашютную сумку, которую всегда брал с собой, вылетая в командировки. Хитро улыбнулся внимательно наблюдавшему за ним Виктору, приступил к освобождению ее содержимого.

— Это тебе, — достал он из сумки экспортный вариант литровой бутылки водки «Столичная», и поставил в центр стола.

— Это тоже тебе, — рядом с бутылкой появились две буханки белого хлеба.

Затем, начавший вырисовываться натюрморт пополнили четыре банки тушенки, и два килограммовых пакета с рисом.

— Ну, а барашек на шашлык, я думаю, у тебя найдется, — Павел, продолжая улыбаться, посмотрел на друга.

— Ах да, чуть не забыл, — спохватился он, протягивая Анатолию новенькую кожаную кобуру под «ТТ». — Что обещал, все выполнил.

— Ну — у, спасибо тебе, старина, — засуетился Виктор, убирая продукты в холодильник и кухонный шкаф.

Павел достал из сумки свой трофейный «шмайсер», прищелкнул к нему магазин с патронами.

— Витя, — остановил он друга, начавшего уже открывать банку с тушенкой. — Оставь на потом. Сейчас нужно срочно смотаться к генералу Пчелинцеву. Не знаю, в корпусе он сейчас, или городке, но мне его нужно срочно увидеть. По ЗАСу я тебе не мог все сказать. Ты же знаешь, какой он у афганцев.

— Нет-нет! — остановил он, попытавшегося что-то возразить друга, — можешь ничего не говорить. Не поможет. Я выполняю приказание Представителя. Вопрос очень серьезный. Так что поехали.

— Ну, раз такое дело, — сразу подобрался тот, — нет проблем. И кивнув на «шмайсер», Павла, добавил:

— Только спрячь эту «пукалку». Возьмешь один из моих «Калашей». Все ж понадежней будет.

— Духи балуют?

— Да, достают иногда, — ответил Лустенко и скрылся в холле.

Появился через пару минут.

— Пользуйся, — усмехнулся он, протягивая Павлу видавший виды АК-47 с примкнутыми спаренными магазинами.

— А сам?

— За меня не беспокойся. Чего-чего, а этого добра у меня хватает.

— Ну и где они шалят? — Павел отомкнул магазины, отвел затвор в заднее положение, заглянул в ствол и произвел холостой спуск.

Кто? Духи?

— Ну не сорбозы же, — хохотнул Павел и ловким движением руки прищелкнул магазины к автомату.

— Да они, бляха-муха, в «зеленку» последнее время наведываются. Как раз вдоль дороги, что идет на Кандагар через ооновский городок.

— Да-а, — поморщился Павел, — вешая автомат на плечо стволом вниз — хорошего мало.

— Что, Павлуша, — беззлобно хмыкнул Виктор, — заиграло…?

— Не то, что бы заиграло, но хорошего мало, — криво усмехнулся тот, и коротко добавил:

— Пойдем, что ли?

— Ладно, не боись! — скаламбурил Виктор, и повернувшись к кухонному столу, достал из ящика две «лимонки», — возьмем на всякий случай, — усмехнулся он, — авось пригодятся.

— Садись на заднее сидение, — скомандовал он, когда они подошли к уазику.

— А чего на заднее? — приостановился Павел.

— А потому, мой дорогой друже, на переднем, когда, не дай Бог, придется тебе стрелять, ты мне башку отшибешь. Понял? — Виктор без улыбки посмотрел на Павла.

— Махмуд! — крикнул он в сторону стоявших вокруг костра сарбозов, откуда доносился аппетитный запах шурпы, — тащи мой старый «Калаш»!

Через минуту появился рябоватый, заросший рыжей щетиной сорбоз, и протянул сидящему за рулем Виктору старенький, с облезлым прикладом АК-47.

Треск коробки передач, и латанный, перелатанный уазик выскочил на дорогу, бегущую в сторону моста, под которым бесновалась вешними водами река Лора…

— Эх, Лора, Лора, — вздохнул Павел, открывая глаза. Он почувствовал, как тоскливо защемило под левой ложечкой. Посмотрев на мерцающие, на небе маленькие звезды, поднялся со стула, прошел на кухню, налил полстакана коньяка, выпил, и снова вышел на балкон. Где-то там внизу, у подъезда, гавкнула собака и сразу замолчала. Павел сел на стул, снова достал сигарету. Мысли об Афганистане не отпускали. Он уже знал, теперь от них никуда не уйдешь. Сколько раз уже было такое. Как вспомнишь, так пока кто-то не отвлечет, так и будешь снова мыслями там, снова будешь переживать пережитое. Он вздохнул, и снова закрыл глаза…

…Проскочив мост, под которыми пенились грязные потоки вешних вод, Виктор протяжным сигналом поприветствовал ребят советского блокпоста и, прибавив скорость, выскочил на этот пресловутый «дуршлаг». Уазик летел зигзагами, попутно обходя встречающиеся на пути рытвины и воронки.

Павел знал состояние дороги за охраняемой зоной. Когда-то прекрасная автомобильная, с асфальтовым покрытием трасса, соединяющая аэропорт со столицей провинции, давно превратилась в настоящий дуршлаг, по обе стороны которого чернели остовы искореженных и закопченных от гари останков того, что когда-то было танками, бэтээрами и просто автомобилями.

Он также знал, — убавить скорость нельзя. Притормози, и сразу можешь оказаться под минометным обстрелом. Но, слава Богу, повезло, — никто не обстрелял, и на «итальянку» не напоролись.

Городок встретил их уханьем двух гаубиц. Установленные около КПП, за внешним ограждением городка, они вели методичный обстрел «зеленки». Как объяснил Виктор, квадратно гнездовым способом. Орудийные расчеты были только в плавках и защитного цвета панамах. А потные и бронзовые от загара тела, делали их похожими на индейцев.

Сорокапятилетний советник командира 2-го Армейского корпуса правительственных войск генерал-лейтенант Пчелинцев, как объяснили на КПП, находился в городке.

Павел на виллу генерала отправился один.

Всегда суровое и бесстрастное лицо Пчелинцева, с недавно появившемся на подбородке шрамом от осколочного ранения, светилось самым обыкновенным человеческим радушием. Хорошо зная Павла, он без всяких предисловий, пригласил его отобедать.

Павел прекрасно понимал его. Ежедневно торчащему, то в штабе корпуса, то в городке, то на боевых позициях, и видя одни и те же лица, генералу естественно хотелось пообщаться с человеком, только что прибывшим из Кабула. Узнать от него какие ни есть новости, возможно даже конфиденциальные. Но, увы, Павел вынужден был разочаровать его.

Подробно, со ссылкой на Представителя, и просьбой соблюсти конфиденциальность, он подробно рассказал о цели своего прибытия.

Генерал слушал Павла, не перебивая. Затем молча, поднял трубку телефона внутренней связи, и коротко сказал: «Зайди, Егорыч».

Положив трубку, пояснил:

— Я вызвал советника начальника разведки полковника Фоменко. Он со своим подсоветным и планировали эту операцию по перехвату каравана с оружием. Сейчас спросим, что можно сделать.

Полковник Фоменко появился через пару минут. Доброжелательно поздоровался с Павлом, с которым был хорошо знаком, без приглашения опустился в одно из свободных кресел, и выжидающе посмотрел на генерала.

— Иван Егорович, — Пчелинцев, кивнул на Павла. — Подполковник сейчас тебе передаст просьбу Представителя КГБ в Афганистане полковника Грибова. Подумай, что можно сделать, чтобы решить этот вопрос.

Павел, с небольшими упущениями, повторил Фоменко то, что уже довел генералу.

Полковник внимательно выслушал Павла, и неожиданно улыбнувшись, посмотрел на генерала:

— Константин Борисович, вопрос этот, по своей сути, уже решен.

— Как решен!? — не понял генерал.

— Дело в том, Константин Борисович, — вы же знаете, я сегодня немного задержался с полковником Сатикуллой. Так вот, он мне рассказал, что буквально несколько часов назад его сотрудник получил информацию, что американцы с караваном героина отправлены назад в Пакистан. А караван с оружием продолжает идти к пункту своего назначения.

— Информация перепроверена?

— Пока нет, Константин Борисович, но Сатикулла меня пока не подводил. Взвод коммандос продолжает находиться в засаде. Завтра к ним в пять утра вертушкой убывает советник командира бригады майор Попов. Я сегодня утром вам обо всем докладывал. Вот с ним и отправится подполковник, — кивнул в сторону Павла Фоменко.

— Ну, вот, Павел Александрович, — генерал посмотрел на Павла, все проблемы и решены.

— Разрешите, товарищ генерал доложить Представителю. Можно с вашего ЗАСа?

— Конечно, конечно, звони, а ты, Егорович, останься. Мало ли какие вопросы появятся у Представителя.

Соединение произошло сразу. Павел коротко доложил Представителю сложившуюся ситуацию, и спросил, какие будут дальнейшие указания. Выслушивал их минут пять. Затем коротко ответить «есть», и положил трубку.

Посмотрев на генерала, сказал:

— Представитель доволен полученной информацией, но дал команду перепроверить ее мне лично. Иными словами, Константин Борисович, нужно ваше разрешение, чтобы я присутствовал при взятии каравана сорбозами коммандос.

— Ну, как, Егорыч? — посмотрел он на полковника Фоменко, — тебе решать. Твои подсоветные будут брать караван.

— В принципе, я не против, — полковник пожал плечами, — тем более утром в тот квадрат идет вертушка с Поповым. Но если что с ним случится, с кого спросят? — он покосился на Павла.

— Я могу написать расписку, — попытался выдавить тот улыбку.

— Все, хватит! — подвел черту генерал. Какая к черту, расписка! Вот что, полковник, — стальной взгляд заставил советника начальника разведки подняться с кресла, — обеспечь, чтобы подполковник завтра был на борту вертолета. И поставь задачу Попову, что тот отвечает за него головой. Все. Ты, полковник, свободен.

Оставшись наедине с Павлом, он подошел к нему и положил на плечо руку.

— Будь осторожен, Павел, — впервые он назвал его по имени. — Знаю, что не останешься, поэтому и не предлагаю. Но на следующий раз, так просто не отпущу, — улыбнулся он, крепко пожимая ему руку.

Через пять минут уазик уже мчался в обратном направлении. Когда до «зеленки» оставалось метров пятьдесят, Виктор резким движением руки притянул к себе лежащий на правом сидении автомат и, полуобернувшись к Павлу, крикнул:

— Пашка! Смотри за «зеленкой!

— Что!? — не понял тот, который мыслями был уже, где-то там, в горах.

— За «зеленкой» смотри, мать твою!.. — снова прокричал Анатолий, — духи там!..

…И точно, как «накаркал», — вспоминали они вечером за ужином, перебирая детали пережитого.

…Гоня на скорости, какую позволяла развить разбитая вдрызг дорога, Виктор вдруг резко затормозил. От неожиданности больно ударившись, Павел едва не перелетел через спинку переднего сидения. Едва успел взглядом выхватить мелькнувшую перед ветровым стеклом белую струю, как по ушам резанул гулкий грохот ДШК.

— Твою дивизию… приплыли! — только успел подумать он, как машина с ревом рванула вперед.

— Стреляй! Твою мать!.. Чего ждешь!? — словно издалека донесся до него голос Виктора.

— Куда? — заорал в ответ Павел, передергивая затвор автомата.

— По «зеленке! По «зеленке» пали!

Только успел дать очередь, как снова грохот ДШК. Машине резко вильнула и, осев, на правый задний скат, остановилась.

Павел, так и не понял, как оказался лежащим в пыльной канаве за машиной рядом с Виктором.

Он лежал с автоматом, а Виктор сжимал в руке «ТТ». Автомат так остался в машине, рядом с коробкой передач.

— Во бля, — с хрипом выдавил он, размазывая по лицу грязный пот, — скат пробили, суки.

Повисла гнетущая тишина. Над ними даже порхнула небольшая похожая на скворца птичка. Вокруг царило спокойствие, будто и стрельбы-то никакой не было.

— Выжидают курвы, — сплюнул Виктор куда-то в сторону, и, поворачивая голову к Павлу, неожиданно громко чихнул.

— Ну, ты даешь, — дернулся от неожиданности Павел, так и заикой можно остаться…. Будь здоров!

— Спасибо, буду, — просипел, отплевываясь тот, и словно оправдываясь, добавил, — полная глотка пыли.

— Что делать будем? — тихо спросил Павел, осторожно выглядывая из-за ската в сторону «зеленки».

— Вот и я о том же, — снова чихнув, повернулся к нему Виктор.

— Ты вот что, Паш. Сейчас осторожненько переберись к заднему скату, и короткими очередями бей по «зеленке». Нам нужно их увидеть. А то, бляха — муха, слепые как котята, ни хрена не видим. Нужно заставить их стрелять.

Замолчав, он осторожно повернулся на бок. Достал из карманов две гранаты и положил перед собой. Затем, снова тяжело вздохнув, добавил:

— Как только засечем, начинай бить беспрерывно, а я в это время попробую достать их гранатами.

Все произошло именно так, как и говорил Виктор. Только Павел выпустил по «зеленке» несколько очередей, как метрах в двадцати от дороги зашевелился кустарник, и почти сразу пргремела пулеметная очередь. Фонтанчики пыли пробежали почти перед самым лицом Павла. Забыв обо всем, он резко вскочил и прильнув к кузову, выпустил по шевелящейся зеленной массе почти весь магазин. Неожиданно, эта шевелящаяся масса окуталась облаком, из которого вдруг в разные стороны полетели какие-то тряпки, палки, и еще не понятно что, и только потом раздался грохот взрыва… И тишина.

— Иди сюда, — донесся до Павла голос друга. Павел выглянул из-за кузова, и взяв автомат на изготовку, осторожно шагнул из-за машины.

Виктор стоял там, где совсем недавно шевелились кусты, дымящиеся сейчас пороховой вонью.

— Иди, не боись! — махнул он Павлу рукой, трогая при этом ногой какое-то тряпье.

— Ну, вот и все, — как-то обыденно с какой-то тоскливой усталостью посмотрел он на подошедшего Павла. — Хватило и одной гранаты.

— Это надо же, совсем пацаны, — с явным сожалением вздохнул он, поворачивая тяжелым американским ботинком изуродованные взрывом тела.

— А этого ты достал, — вытаскивая у одного из них из под рубашки висящий на груди мешочек с документами, покачал он головой — как швейной машинкой прошелся. Затем пряча мешочки с документами в карман, хрипло добавил:

— Поэтому нам и повезло, что это пацаны. Будь на их месте настоящие муджи, еще неизвестно, чем бы все закончилось.

Донесшийся рокот, заставил их посмотреть на дорогу. Из-за холма на скорости вылетел окутанный клубами пыли бэтээр.

— Ну, вот и помощь, — оживился Виктор, и со словами, — пойду встречу, а то эти мужики и по своим могут долбануть, — выскочил на дорогу.

С бэтээром прибыл капитан, с ним шестеро бойцов. Они на ходу скатились с брони, и с оружием наизготовку подскочили к Виктору.

— Ну, как вы, товарищ подполковник? — прерывисто дыша, остановился капитан перед Виктором. — Стрельбу аж в городке было слышно. Товарищ генерал нас отправил.

— Нормально, Коля. Вот возьми бумаги тех пацанов, — Анатолий кивнул в сторону «зеленки». И протягивая капитану, мешочки с документами, добавил, — скажи бойцам, чтобы их тела положили на броню. Да, и ДШК с патронами пусть прихватят. И вот еще что, — Виктор вытащил из кармана грязный платок и высморкался, — скажи бойцам, чтобы на уазике заменили пробитый скат. Запаска на месте. А мы пока перекурим.

Павел в изнеможении повалился на чахлую придорожную траву, и с какой-то отрешенностью посмотрел на небо. Солнце уже было в зените и безжалостно превращало окружающий воздух в раскаленную смесь пыли и пороховой гари.

— На, закури, — устало протянул пачку сигарет Виктор.

— Спасибо. Не тянет.

— Бывает, — согласился тот и, пряча пачку в карман, опустился рядом.

— Послушай. А что они будут делать с духами? — Павел кивнул на бойцов привязывающих тела к броне.

— Передадут в корпус. А там похоронят по мусульманским обычаям. У них, Паша, свое отношение к погибшим…. Одним словом, мусульмане…

Павел не отвечая, прикрыл глаза. Голова гудела. Там словно была наковальня, по которой кто-то беспрестанно колотил молотом. Не стал поддерживать разговора и Виктор.

— Товарищ подполковник! Все готово! — подскочил к ним с запачканными лицом и руками боец.

— Спасибо. Пробитый скат возьмите с собой, и приведите в порядок. Завтра приеду и заберу, — закряхтел Виктор, поднимаясь на ноги.

— Смотри, бля, что наделали, — показал он подошедшему Павлу на идущие по низу правого борта кузова пулевые пробоины, — словно швейной машинкой прошлись. Слава Богу, бак не зацепили, а то бы хана. Сейчас у летчиков шпатлевку придется клянчить, чтобы все замазать. Пойдем к бэтээру, похоже, они все закончили.

— Спасибо, ребята, — Виктор пожал капитану и бойцам руки. То же проделал и Павел.

— Провожать не надо, — отмахнулся Виктор от предложения капитана, теперь уже вряд ли кто тронет.

Дорога была абсолютно пустынной. Видимо услышав перестрелку, желающих проехать по ней, не нашлось. Правда, навстречу все же попалась одна старенькая грузовая тойота, кузов которой до отказа был набит вооруженными афганцами. Поймав настороженный взгляд Павла, который на этот раз сидел рядом с Виктором, тот, возгласом: «Ополченцы!», — развеял все его страхи.

Уазик на скорости въехал в дворик виллы и, окутанный клубами пыли, замер.

Встретившие их сорбозы, увидев бегущие по кузову пулевые пробоины, окружив Анатолия, оживленно загалдели. Павел подошел к бассейну, и устало опустился в прятающийся под ветвистой акацией, шезлонг. Полузакрыв глаза, он с безразличием наблюдал, как Виктор с пожилым сержантом пытаются запустить дизель. Наконец, после звучного хлопка, пулеметом затарахтел пускатель и, почти сразу, вычихивая клубы вонючего дыма, размеренно загугукал сам агрегат.

В ванной был не долго. Смыв всю гадость, въевшуюся в тело за сутки, Павел с удовольствием натянул чистую смену белья, как всегда предусмотрительно прихваченную с собою. Старая, уже постиранная, висела здесь же, на веревке. Мерно гудел электронагреватель, из которого, шипя и булькая, выливалась в ванну горячая вода.

— Витя! Иди купаться! — крикнул он в полуоткрытую дверь ванной комнаты, и, не дожидаясь его появления, скрылся в «гостевой» комнате.

Блаженно растянувшись на хрустящей белоснежной простыне, Павел, незаметно для себя, заснул.

Снилось что-то бессвязное, хаотичное. И вдруг в этом хаосе раздается голос Али Бабаевича из кинофильма «Джентльмены удачи»:

— Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!

Павел открыл глаза и непонимающе уставился на стоящего перед кроватью посвежевшего, в чистой голубой рубашке, синих джинсах, улыбающегося Виктора.

— Ну, чего вылупился? — хохотнул тот. Тебе же говорят, — кушать подано…

— Ни хрена себе, — буркнул окончательно пришедший в себя Павел, вскакивая с постели.

— Сколько времени!? — крикнул вдогонку скрывшемуся за дверью Виктору.

Не расслышав ответа, быстро натянул на себя спортивный костюм, а на босые ноги, приготовленные другом, тапки.

Кто прошел Афганистан, тот знает офицерский ужин. Знает напитки, закуски, которые традиционно украшали столы. Ничем от них не отличался и этот, приготовленный Анатолием.

В центре карточного столика, застеленного сложенной вдвое чистой простыней и, предусмотрительно накрытой сверху полиэтиленовой пленкой, высилась литровая бутылка, наполненная какой-то желтоватой жидкостью. Рядом стояли бутылки с «фантой» и «колой». Тут же, на шампурах, источали неповторимый аромат, и заправленные известными только афганцам специями, еще дымящиеся шашлыки. Остальное перечислять не имеет смысла. Это был уже устоявшийся во всех офицерских компаниях, где отсутствовала женская рука, натюрморт, — консервы, отварной картофель, селедка, зелень, хлеб, и уже перенятое афганцев угощение, — орешки.

— Ну, Паша, давай, за то, что живы, и за то, что будем жить! — поднял рюмку Виктор.

— Давай, Витя, за нее, которую мы сегодня едва не потеряли, — поднял свою рюмку Павел.

Выпили стоя.

— Да-а, такого я еще не пробовал, — хватая ртом воздух, с трудом прохрипел Павел.

— Это персиковая настойка, — усмехнулся Виктор. — Настояна не медицинском. Аборигены научили. Крепость за шестьдесят. Это только первая идет комом, — хохотнул тот, снова наполняя рюмки.

— Когда завтра вылетаешь? — пережевывая редиску, спросил Виктор. — Пока ты общался с генералом, мне кое-что успел шепнуть Фоменко.

— Вот трепло, — беззлобно выругался Павел, и добавил, — в пять надо быть на афганской вертолетной стоянке.

— Тебе повезло, что будешь вместе с Поповым, — заметил Виктор, потянувшись за шашлыком.

— Знаю, парень надежный, — согласился Павел, пережевывая ароматное жгучее специями мясо.

— Ну и шашлык… Слов нет, — жмурил он от удовольствия глаза, снимая ртом очередной кусок с шампура.

— Да, Витя, — переводя дыхание, Павел вдруг вспомнил встречу с моджахедами, — почему они нас, все-таки, не размазали? Мы же для них были, как куропатки для охотников.

— Значит, не имели на то «приказу», — скаламбурил Виктор, сочно хрустя редиской.

— А на кой хрен тогда им это было нужно? — удивленно посмотрел на друга Павел.

— Ну, это как сказать, — Виктор снова наполнил рюмки. — Ты обратил внимание, где они устроили засаду? Нет? Вот то-то и оно. Рядом, где они устроили лежку, шел съезд на грунтовку, идущую вглубь «зеленки»…

— Короче говоря, — разъясняю непонятливым, — Виктор посунулся к столу, — им был нужен наш уазик, или, как они его прозвали, — джип. Муджи любят его за высокую проходимость, выносливость, и простоту обслуживания. А, «размазывая» нас, они бы «размазали» и уазик. А так, — тяжело вздохнул Виктор, — может быть, наше с тобой время еще не подошло…

Время летело незаметно. За чередованием тостов под хорошую закуску и болтовню, — «обо всем, и ни о чем», не заметили, что наступила полночь.

— Так, — взглянул на часы Виктор, — пора завязывать. Уже наступило завтра. Сейчас пойдем перекурим. Здесь все приберет Махмуд и проветрит. А то видишь, что тут, — кивнул он на плавающие по холлу слоистые облака табачного дыма, — бой в Крыму, все в дыму, и ни хрена не видно.

Виктор прихватил чадары, — себе и Павлу.

— Возьми, — протянул он один Павлу, — ночью ты знаешь, колотун, так что не помешает…

Чадары, это большие куски тонкой шерстяной ткани, чем-то напоминающие собой обыкновенные одеяла. Афганцы набрасывают их на себя, как правило, в холодное время суток.

Было действительно прохладно. Неумело набросив на плечи чадар, Павел, поджидая Виктора, остановился под навесом.

Двор освещался единственной электрической лампочкой, спрятанной под металлический абажур, грибом торчащий на столбе, рядом с гудящим дизелем.

Появившийся Виктор, бросив на ходу, — я сейчас, — направился в сторону сидящих вокруг костра сорбозов. О чем-то переговорив, подошел к дизелю, что-то подкрутил. Дизель резко увеличил обороты, пару раз чихнул, и почти сразу заглох. И сразу, будто все провалилось в тихую, мерцающую огромными звездами, ночь.

Подняв к ним голову, Павел неожиданно почувствовал себя в этом пугающем неведомой глубиной мире, такой ничтожно маленькой песчинкой, что ему стало жутко.

— Мистика какая-то, — встряхнулся он, и посмотрел в сторону костра. Там, освещенные мерцающими бликами его пламени, о чем-то беседовали Виктор и пожилой сержант.

Темнота вокруг была настолько густой, что буквально в нескольких метрах от костра, ничего не было видно. Однако, уже знакомый с особенностями афганских ночей, Павел был уверен, еще немного, и появится луна, которая сразу все изменит.

И действительно, словно доказывая кому-то его правоту, из-за густой ветвистой кроны старой акации, появился яркий, мерцающий своим неживым светом, огромный диск. В свете его неожиданно воскресли и кустарники, и деревья, бросающие вокруг себя сказочные сгустки теней, а крокодил, вырезанный из ствола засохшей акации, выглядел совсем как настоящий. Под навесом натянутого на колья брезента, четко нарисовались силуэты подошедших к костру сорбозов, Стоявший на камнях огромный казан, источал неповторимый аромат знаменитой афганской шурпы. По двору слоились пестрые тени акаций, кустов барбариса, гранатов.

Что-то еще сказав сержанту, Виктор махнул рукой, и подошел к Павлу.

— Пойдем к бассейну, там уютней, чем здесь.

Разместились у самой кромки воды в легких тростниковых креслах. Закурили. Из бассейна, словно подмигивая, на них смотрели луна и огромные звезды. Оба молчали. Каждый думал о чем-то своем.

— Витя, — первым нарушил молчание Павел, — я давно хотел тебя спросить, ты не боишься жить здесь один? За тебя муджи могут дать хороший бакшиш.

— Не боюсь, — помолчав, нехотя ответил Виктор. — Слушай, — неожиданно спросил он сам, — а ты не удивлялся, что в корпус и назад, а это пять километров, наш генерал ездит на своей раздолбанной «Волге» с одним только водителем и без всякого сопровождения?

— Удивлялся, — ответил Павел.

— Ну, и что?

— А ничего.

— Вот то-то и оно, что ничего. Командир корпуса, он же губернатор провинции, Олюми, прямо заявил старейшинам: «Если хоть один волос упадет с головы какого-нибудь советника, а генерала в особенности, виновные и все их близкие и дальние родственники, будут уничтожены». Вот и вся наша охрана.

— А как же тогда сегодняшнее нападение, и шрам на подбородке генерала.

— Ну, — Виктор отбросил в сторону потухшую сигарету, — за генерала, например, нападавшие и их родственники уже поплатились, а мы, мы с тобой, хрен его знает, наверное, такие маленькие люди, на которых можно и глаза прикрыть. А в принципе, Паша, я к своей безопасности давно отношусь философски, — «что на роду написано, то и будет…». А когда это случится, знает только он, — Виктор ткнул рукой в небо.

— Я смотрю, Витя, ты верующим стал, — тихо, и совсем не осуждая, заметил Павел.

— Возможно, — согласился тот — Я только здесь, в Афгане, понял, каждый человек во что-то верит, только далеко не каждый себе в этом признается. Я, Паша, ночами здесь многое передумал и переворошил из прожитого и пережитого. И может быть далеко не все, но кое-что для себя уяснил. Уяснил то, что в своей жизни человек совершает ошибок больше, чем ему отведено. Но это лишь сугубо мое личное мнение, — вздохнул Виктор и замолчал.

Костер уже давно прогорел. Под лунным светом было видно, как один из сорбозов, повесив автомат на грудь, медленно прохаживается вдоль ограждения…

…Павел вспомнил, как просыпался в Афгане новый день. На востоке, за отрогами древнего Гиндукуша, занимается заря. И только что ярко светившие звезды, как-то сразу, тускнеют. Еще немного, и они совсем исчезают с небосвода…

Залаявшая где-то там, у подъезда собака, отвлекла Павла от воспоминаний. Он поднялся со стула, посмотрел вниз. По дорожке удалялась фигура запоздавшего пешехода. Собака еще пару раз лениво взлаяла и замолчала. Снова наступила тишина.

Павел прошел на кухню, выпил еще немного коньяка и вернулся на балкон. Сел на стул и вновь посмотрел на небо. Мысли снова вернули его туда, в Афганистан. На этот раз на память пришли события, когда он попал в переделку на перевале Саланг…

Тогда он долго не мог выбраться из Хайратона, где находился в командировке. Не было ни бортов…ничего. Наконец повезло. В Кабул шла колонна с продовольствием.

Начальник колоны от греха подальше, как-никак Павел представитель КГБ, запрятал его в один из двух бэтээров сопровождения…

…Шли по серпантину, забираясь все выше и выше к пресловутому перевалу Саланг. Бэтээр, в котором находился Павел, шел замыкающим, и духи ударили сразу по нему.

Бой был скоротечным, где-то около получаса, не более. Часть шедших впереди машин были объяты пламенем. Шла ужасающая перестрелка, гремели гранаты…

Он вдруг четко вспомнил глаза моджахеда, который тогда стрелял в него…

…Павел выскочил тогда из пылавшего бэтээра через задний люк вслед за сержантом Мишкой Васиным. Познакомились в бэтээре…

…Опустошив на звук стрельбы половину магазина, Павел упал на дорогу. Мишки нигде не было. Он вспомнил, как выпав из бэтээра, они рванули вперед, а когда попали под пулеметную очередь, разбежались в разные стороны. Мишка тогда лежал за скатом, стоявшего впереди КамАЗа. Павел вспомнил, как подполз к нему. Афганка того в двух местах была вспорота, оттуда торчали клочья нательного белья. Мишка Васин был мертв. Его рука покорно дергалась от попадавших в нее пуль.

Павла страшно припекало пламя горевшего сзади бэтээра. Откуда-то, от головы колонны, неслись возбужденные крики, стрельба, уханье гранат. Похоже, там шла рукопашная. Он выскочил из-за своего зыбкого укрытия, держа палец на спусковом крючке автомата, даже не слыша, что стреляет, побежал вперед. Столкновение, непонятно с кем, отбросило его в сторону. Он уже хотел было выругаться на того, кто с ним столкнулся, но от неожиданности замер. Перед ним, вытаращив от испуга глаза, стоял запыхавшийся моджахед. Черный зрачок его автомата смотрел прямо Павлу в лицо. Сколько мгновений они рассматривали друг друга, чтобы что-то сообразить, сказать трудно. Он не слышал автоматной очереди, только видел, как моджахед, со смертельной тоской в глазах, медленно оседает на землю. Моджахеда срезал пробегавший мимо боец. Спасителя своего, Павел, к своему стыду, даже не пытался разыскать…

…Павел тяжело вздохнул, поднялся со стула и прошел в спальню. Начинался уже рассвет понедельника, а перед выходом на работу нужно было, хотя немного, но поспать. Уже в постели Павел долго лежал с закрытыми глазами, но сон не приходил и все. Он снова оказался там, в Афгане, в провинции Кандагар…

…Уазик на вертолетную площадку тогда подкатил к 5.00. Их поджидал советник командира бригады коммандос, майор Попов.

С Владиком Поповым Павел познакомился в прошлую командировку. Его общительность, смелость и решительность, уважение, с которым относились к нему в бригаде афганцы, поразили тогда Павла. Поздоровались. Виктор бросил взгляд на часы, извинился, что проводить не сможет, — спешит в зенитно-ракетную бригаду, и, пожелав удачного полета и успешного возвращения, укатил. Попов с Павлом направились к вертолету. Хотя борт и был афганским, экипаж был советский. К ним сразу подошел командир вертолета. Попов представил его Павлу, как майора Васина Егора Петровича. Второй пилот представился капитаном Никитой Мухиным. Борттехник, — старшим лейтенантом Иваном Губенко. Павел представился экипажу сам. Попов и майор сразу приступили к деловому разговору. Павел, увидев, что обсуждаемая тема к нему не имеет никакого отношения, ушел в курилку. Пыхтя сигаретой, он с интересом наблюдал, как перед раскрытой картой, которую достал из планшета майор, оба горячо обсуждали, где лучше делать посадку. Попов, который излазил этот район вдоль и поперек на земле, доказывал свое, майор, который неоднократно проводил там десантирование, — тоже свое. Наконец раздался дружеский смех. Павел понял, что сторонами наконец-то достигнут компромисс, поднялся и направился в их сторону.

Оторвавшись от земли вертолет, какое-то время завис над площадкой, затем резко пошел вправо и вверх. Сразу куда-то исчезли аэродромные постройки, люди, техника.

Вертолет шел на малой высоте. Павел наблюдал в иллюминатор, как пересекли ленту пустынной еще поутру дороги, и пошли в сторону темнеющей вдали горной гряды. Попов с борттехником сидели на противоположной лавке, и о чем-то оживленно беседовали. Павел прошелся по ним безразличным взглядом, поправил лежащий на коленях автомат, и прикрыл глаза.

Очнулся от непонятного шума. Борттехник суетился около закрепленного на треноге пулемета, ствол которого почти упирался в закрытую дверцу люка. Отодвинь ее, и пулемет готов к стрельбе. Подскочивший к Павлу Попов, сбивчиво прокричал что-то в ухо. Единственное, что уловил Павел, — вертолет попал под обстрел.

Не успел Попов от него отпрянуть, как вертолет будто ударили тяжелым молотом. Клюя носом и заваливаясь на левый борт, он едва не перевернулся. Страшный треск и скрежет, где-то там, где двигатели и винт, и почти одновременно с этим, мощный удар о землю.

Павел лежал, уткнувшись головой в бортовой иллюминатор, который на данный момент стал полом. То, что до недавнего времени было люком соединяющим кабину с салоном, было смято, и оттуда густо валил удушливый дым.

— Живые есть? — прохрипел перемеживаясь с кашлем голос майора Васина.

— Кажется да, — с трудом пробормотал пытающийся подняться на четвереньки, лежащий рядом с Павлом Попов.

— Вы живы, товарищ подполковник? — коснулся он плеча Павла.

— Ага, — промычал тот. Только, кажется, морду расквасил.

— Значит живой! — обрадовался пробравшийся к ним майор Васин.

— Мухин, Губенко! — вы живы!? — крикнул он, и снова закашлялся.

— Живой! — откуда-то сбоку донесся голос борттехника, который с трудом подавляя кашель, добавил, — правда, вот с рукой, что-то.

Второй пилот объявился сам. Выбравшийся из кабины через форточку, он прокричал откуда-то снаружи:

— Быстрее выбирайтесь! Сейчас все взлетит к чертовой матери!

Вертолет, а точнее то, что от него осталось, скособочась лежал на боку. Его покореженный винт упирался в скалу. А буквально рядом, метрах в пяти, под обрывом, гудели потоки талой воды. По обе стороны зажатого скалами пространства, где и лежал скособочась окутанный пламенем вертолет, клубился туман. Из открытого бокового люка выплескивалось пламя.

— Немедленно назад! — вдруг оттолкнул в сторону Павла и Попова, Васин. — Сейчас все к хренам взлетит!

— А где Губенко? — остановился он остекленевшим взглядом на втором пилоте.

— Там сидит, за скалой, кивнул тот в сторону валуна. Похоже, командир, у него рука сломана.

— Ну, как ты? — спросил он своего бортача, когда все собрались за валуном.

— А хрен его знает, — поморщился тот, — то ли вывих, то ли перелом…

— Мужики! — неожиданно крикнул, стоящий у обрыва Попов. — Давайте сюда, тут под обрывом небольшая площадка. Там оставаться нельзя. Поверьте мне, старому вояке, взрывной волной снесет все, и валун и нас!

Через мгновение все сидели под обрывом, почти у самой кромки бурлящего потока. А еще через мгновение, раздался мощный взрыв, потом какой-то вой и грохот. Затрещали выстрелами патроны в оставленном оружии, загремели разрывами НУРсы. Над головами летели камни и ошметки того, что совсем недавно было вертолетом. Все это с силой ударялось в нависавшую над рекой, отвесную стену, и мгновенно исчезало в бушующем потоке.

Как только все стихло, Попов выглянул наверх.

— Можно вылазить, — повернулся к сидящим на корточках друзьям по несчастью.

— Итак, — подходя к тому, что совсем недавно было вертолетом, заметил Павел, — надо решать, как выбираться из этого бедлама.

Все в растерянности смотрели на дымящиеся останки вертолета, куски разваленного взрывом валуна, который совсем недавно был их укрытием, и молчали. Площадка, где они стояли, с одной стороны была зажата базальтовыми скалами, с другой, крутящимся водопадом горной реки.

— Владик, давай карту, — посмотрел на Попова Павел, прижимая платок к кровоточащей щеке, — надо принимать какое-то решение.

Чуть в строне, Попов попытался разложить то, что осталось от карты, которая была у него в кармане. Под самой скалой, Мухин перетягивал бинтом индивидуального пакета руку Губенко.

Подошел майор Васин.

— Не мучайся, — сказал он Попову, доставая из наколенного кармана летного комбинезона планшет с картой, — у меня карта лучше, чем у тебя.

Присев рядом на камень, внимательно посмотрев на Павла и Попова, он ткнул пальцем в карту:

— Мы должны быть, где-то в этом квадрате, — сказал он. — В двадцати километрах отсюда, вот здесь, — он достал из нагрудного кармана куртки простой карандаш и сделал кружочек, — кишлак Аташхон.

— Ты должен хорошо знать это место, Владик, — бросил он взгляд на Попова. — Я недавно высаживал там тебя с сорбозами.

— Как же не помнить, — кашлянул тот, — конечно помню. Мы брали там караван с оружием из Пакистана. Там и сейчас базируется взвод сорбозов. Если повезет и доберемся до них, там и свяжемся по рации с бригадой.

— Да-а, рация, — с сожалением крякнул Павел, выискивая в помятой пачке целые сигареты, и угощая ими Попова с Васиным.

— Ну и хрен с ней, с рацией, — буркнул, прикуривая Васин, — все равно горы отсюда не пропустят сигнала. Так что есть рация, нет ее, один хрен. И наверняка там, на КП, уже шум подняли, поэтому ждать вертушку нужно.

— Александрыч, наверное, пора выдвигаться, — посмотрел на Павла Попов. Давай, командуй…

— Э нет, Владислав, — Павел внимательно посмотрел на него, — командовать придется тебе. Ты единственный из нас профессионал с солидным боевым стажем, и знаешь, как выпутываться из подобных ситуаций. Так что давай, командуй, если что не так, мы с майором, — он кивнул на Васина, — подскажем.

— Как скажешь, Александрыч, — пожал тот плечами, и сразу подобравшись, обвел всех взглядом.

— Сначала давайте разберемся с оружием. Кто, что имеет. Так, понятно, — обвел он всех взглядом. — Один «ТТ», к нему две обоймы с патронами, — это у меня. Один автомат, и два спаренных к нему магазина, — посмотрел он на Мухина, — четыре пээма, и по две обоймы к каждому.

— Автомат отдашь мне, — посмотрел он на Мухина. — Мы с твоим командиром пойдем впереди, товарищ подполковник за нами, а ты и Губенко, будете замыкающими.

— Ну, мужики, вперед, — скомандовал он, — Скоро стемнеет, а нам нужно как можно быстрее выбраться из этого хренового ущелья. До темноты, нужно найти какую ни есть пещерку, а то околеем к едрене фене. Оружие держать наготове. Те, кто нас «подстрелил», могут находиться рядом.

Все молча, поднялись на ноги. Попов еще раз обвел всех взглядом, посмотрел на небо, бросил взгляд на часы, блеснувшие на руке циферблатом, подмигнул поскучневшему Губенко и, со словами, — с Богом, — первым шагнул в сторону темнеющего между скал провала.

— Ну, вот, Балашиха и пригодилась, — усмехнулся про себя Павел, вспомнив тренировочный лагерь КГБ в Подмосковье, занятия по выживанию на так называемых «курсах по совершенствованию офицерского состава», бессменным руководителем которых был тогда легендарный полковник Бояринов, погибший в декабре семьдесят девятого при штурме дворца Тадж — Бек…

Уже стемнело, когда они неожиданно наткнулись на темный провал между бесформенными глыбами песчаника.

У Попова с Васиным, фонари тогда сохранились. А у Павла он остался в сумке, которая сгорела в вертолете.

— Товарищ подполковник, — услышал он голос Губенко, возьмите мой.

Павел повернулся. Губенко протягивал ему свой, плоский гэдээровский фонарик.

— Спасибо, Ваня, — поблагодарил его Павел, и вслед за Поповым и Васиным пропал в провале.

Костра не зажигали. Да и не смогли бы, вокруг никакой растительности. Ночью никто не спал. Нестерпимый холод не давал сомкнуть глаз.

Утро наступило также внезапно, как и ночь. Если верить карте, которую они рассматривали, кишлак, куда они стремились, был где-то рядом.

И снова в путь. Идти становилось заметно легче, — предгорье постепенно превращалось в равнину. Лучи поднявшегося над предгорьем солнца, казалось, насквозь прожигали одежду.

Вдруг, словно по команде, все остановились. Явственно доносился характерный шум двигателей вертолета. Он, то удалялся и почти пропадал, то становился ближе и громче.

— Я же говорил, нас будет искать, — вскинулся Васин, задирая голову в сторону, откуда доносился рокот.

— Похоже, советское звено подняли на поиск, — поддакнул Попов, задрав в ту же сторону голову.

Но вертолет, вместо того, чтобы лететь в их сторону, неожиданно развернулся, и стал удаляться.

— Смотрите, смотрите! Возвращается! — закричал Мухин, показывая рукой в небо.

Но повернувший было в их сторону вертолет, снова, словно на что-то наткнувшись, сверкнул на солнце матово серым боком, сделал вираж, и снова пошел в сторону дымящихся маревом скал.

— А ну, мужики, тихо! — неожиданно скомандовал Павел.

Где-то, почти рядом, раздались характерные разрывы снарядов и гулкие очереди ДШК. Потом все стихло.

Все переглянулись.

— Похоже, между сорбозами и духами — прокомментировал перестрелку Попов. Поймав удивленный взгляд Васина, пояснил:

— У духов артиллерии нет. А это разрывы снарядов! Вот так-то, авиация! — Хлопнул он по плечу непонимающе смотревшего на него Васина.

— И внимательно посмотрев по сторонам, неожиданно скомандовал, — всем приготовить оружие! В любое время могут появиться духи.

— Ну и что ты на все это скажешь, — посмотрел на Попова Васин. Он нервно жевал во рту пустой мундштук из янтаря. В руке его тускло поблескивал видавший виды облезлый «ПМ».

— Что ты имеешь ввиду? — Попов бросил на майора тяжелый взгляд.

— А эту перестрелку.

— Трудно сказать, но однозначно, долбанули каких-то духов.

— Так это и ежу понятно, — усмехнулся Васин.

— Ну, если понятно, то на кой хрен ты мне задаешь эти вопросы, Егор? — нахмурился Попов и повернулся в сторону, откуда только что доносилась стрельба.

— Какого черта, — чертыхнулся про себя Павел, ставший невольным свидетелем этой перепалки. Он уже хотел было, как старший по званию и служебному положению, их осадить, но благоразумно промолчал. Все были на взводе. Выпустили пар, и хорошо. Прервав нездоровое молчание, он предложил продолжить движение. Попов, сразу его поддержал.

Так толком не отдохнувшие и голодные, — «НЗ» экипажа, — шоколад, давно был съеден, продолжили путь.

По карте, которую снова внимательно просмотрели, километрах в пяти от кишлака, протекала река, Васин, неоднократно пролетавший над ней, уверял, что она не широкая. Правда, о глубине ее, сказать он, конечно, ничего не мог.

— Да хрен с ней, рекой, — не выдержал Попов, — главное нам на духов не напороться.

Васин оказался прав. Вскоре они действительно оказались на берегу реки. Течение было сильным. Мутные талые воды водоворотом вкручивались в ее крутые каменистые берега.

Ширина реки, на глаз, была метров десять, не больше. Но вот, какая ее глубина, сказать, к сожалению никто не мог. Надеясь обнаружить брод, решили идти вдоль течения, по берегу. Если верить карте, они были где-то рядом с кишлаком, который дугой опоясывала эта река.

Местность, по которой шли, была мало примечательна. Скалы, голые камни, россыпи щебня. Лишь кое-где пробивался невзрачный кустарник. Как-то незаметно спряталось солнце, от реки сразу потянуло холодом. А тут еще и ветер поднялся.

Остановились, чтобы обсудить создавшееся положение. Хотя и встречался редкий кустарник, разжигать костер не решились. Хорошо, если на него выйдут свои сорбозы, а если духи? Хорошего мало. Посовещавшись, решили идти дальше с надеждой обнаружить какое ни есть укрытие.

Так прошло еще около часа. Неожиданно, идущий впереди Попов, подняв руку, остановился.

— Тихо, — шепотом скомандовал он, — там, впереди, кто-то есть.

Метрах в двухстах от них, глухо звучали человеческие голоса. На каком языке, разобрать было невозможно. Вот вспыхнула спичка, другая, замелькали огоньками сигареты, мелькали огни фонарей. Сомнений не было, там люди. Но кто? Свои? Чужие?..

Попов решил идти в разведку. Вызвался, было идти с ним и Павел. Но тот был категоричен. Он идет один. Спецназовскую подготовку, которая давно обкатана на практике, прошел только он. Павел вынужден был с ним согласиться.

Как рассказывал позднее Попов, он подобрался к небольшой группе людей, расположившихся у поворота реки, довольно близко. Между собой они говорили на пушту. Выплывшая луна высветила четыре силуэта. Когда увидел, во что облачены незнакомцы, и как вооружены, сомнения, что перед ним моджахеды, сразу отпали.

Потом он не мог объяснить даже саму себе, почему так поступил, на что рассчитывал… Он, поднялся на ноги, и, не таясь, с автоматом на изготовку, направился к ним. Подошел к ошеломленным и испуганным его появлением людям, остановился и произнес традиционное восточное приветствие, — вассалам алейкум.

— Шурави! — вместо ответного приветствия неожиданно воскликнул один из них, хватаясь за автомат…

Несколько коротких очередей в упор, и все было закончено.

Вернулся Попов к ожидавшим его товарищам обвешанный автоматами, и мешком с провизией, — кусками вяленой баранины, и бурдюком с водой.

Не вдаваясь в подробности, он коротко сказал, что это были духи. Расспрашивать его о чем-либо, никто и не думал. Все были заняты поглощением баранины…

Павел вспомнил, как утром следующего дня их обнаружили сорбозы капитана Сайфуллы

…Они шли цепочкой по направлению долины. Павел неожиданно заметил на горизонте какой-то катящийся в их направлении шар, и попросил шедшего впереди Попова остановиться. Остановилась и вся группа.

— Посмотрите вон туда, — Павел махнул рукой вправо, в сторону долины.

По склону, в их сторону, катился огромный пылевой шар. Какое — то мгновение, и шар распадается, из пыли выныривает самый обыкновенный бэтээр.

— Свои! — выдохнул из себя Попов, и, окинув всех радостным взглядом, рассмеялся.

— Стоп! — скомандовал Павел. — Еще неизвестно, кто это. А вдруг духи бэтээр захватили!

Все залегли, приготовив оружие. Позиция была выгодной. Они лежали среди валунов, через которые бэтээр вряд ли мог пройти.

Раздался рев двигателя и, окутавшись клубами пыли, и вонючего дыма, бэтээр дернувшись, замер.

— Эй, шурави! — на чистейшем русском языке, донесся до них хриплый голос, в котором Попов узнал хорошо ему известного командира взвода коммандос, Сайфуллу. — Где вы там попрятались? Не бойтесь! Свои!

Попов хорошо знал Сайфуллу, одного из лучших офицеров бригады коммандос. Два года учебы в военном училище в Рязани, помогли ему в совершенстве овладеть русским языком.

От него Павел и узнал подробности захвата каравана, ради которого он и прибыл в Кандагар. Среди захваченных трофеев были только снаряды для базук, — безоткатных орудий. «Стингеров» не было. Они взлетели на воздух вместе с лошадьми, на которых и были навьючены. По предположению Попова, сработали самоликвидаторы. Кто-то из тех, сопровождал этот груз, заставил их сработать…

… Утром Павел чувствовал себя, на удивление, очень даже, неплохо. Как будто и не было бессонной ночи, афганских воспоминаний и почти опустошенной бутылки коньяка. Он натянул спортивный костюм и подошел к окну. Стояло ничем не примечательное тихое воскресное утро. Легкий ветерок разносил по улицам спального района огромного южного города, еле уловимый запах цветущих фруктовых деревьев. Солнце ласково бросало свои лучи в окна многоэтажек. Стайки воробьев суетливо порхали по верхушкам деревьев, а голуби, примащиваясь на обшарпанных карнизах, выжидающе всматривались в пыльные окна квартир обывателей.

Павел снова вспомнил о Лустенко, о том, сколько они не виделись, и еще раз бросив взгляд в окно, направился в ванную комнату. Неожиданно взгляд остановился на переполненном мусорном ведре. Быстро набросил спортивный костюм, босоножки, подхватил ведро и вышел из квартиры.

Лифт, как всегда, не работал. Помянув «добрым» словом работников ЖЭКа, чертыхаясь, потопал по лестничному маршу вниз.

На площадке третьего этажа, у двери квартиры чудаковатого пенсионера, а со слов всезнающих бабок, бывшего ученого-химика деда Ивана, фамилия которого была Петров, кучковались его соседи, и о чем-то оживленно переговаривались.

Увидев Павла, сразу замолчали.

— Доброе утро, — приветливо улыбнулся тот, но, обратив внимание на неестественно вытянутые и испуганные лица, замолчал.

— Что случилось, бабоньки? — Павел приостановился, останавливая свой взгляд на самой шустрой и говорливой, бабе Кате.

— Ой, Пашенька! — запричитала та, — страсти-то какие! Деда Ивана порешили!..

— Как это, порешили? — оторопел Павел.

— Как, как, — просипел прокуренным басом дед Василий, инвалид Отечественной, тыкая палкой в сторону приоткрытой двери, — ножичком раз, и амба…

И тут их словно всех прорвало. Перебивая друг друга, они что-то пытались рассказывать. Из всего, что мог понять Павел, много «кровишши», в квартире все перевернуто. А в прихожей, кобелек Мальчик мертвый лежит…

— А ну, тихо! — прикрикнул Павел, — давайте кто-нибудь один.

Но ничего не вышло. Гвалт не прекращался.

— Да замолчите вы, наконец! — снова крикнул Павел, но, видя, что все его усилия тщетны, наклонившись к бабе Кате, громко спросил:

— Милицию-то оповестили?

Сразу стало тихо.

— Вызвали, милок, вызвали, — закивала головой баба Катя, поправляя заскорузлой рукой повязанный на голове теплый не по сезону платок. — Вот Маняша и оповестила, — кивнула она на дородную Марию Ивановну, работницу местного почтового отделения.

— Откуда звонила, Мария? — повернулся к ней Павел. — Надеюсь, от себя? А то оставишь там свои «пальчики», — кивнул он на полуоткрытую дверь, — потом затаскают.

— Да ну тебя, Паша, — принужденно хохотнула та, — совсем меня за дуру принимаешь, — и игриво вильнув крутым задом, направилась к своей квартире.

— Подожди, Маняша, — остановил ее Павел, намереваясь задать еще один вопрос.

— Да нет, Пашенька, — перебив его, зачастила баба Катя, — Манька звонила от себя. Она все и обнаружила…. Пошла, выносить мусор, — глянь, а дверь в квартиру деда Ивана приоткрыта. И почему-то Мальчик не лает. Тот всегда, паршивец, прости меня Господи, — перекрестилась баба Катя, — в это время лает, спать не дает…. А тут, молчит.

— Хорошо, хорошо, баба Катя, — остановил ее Павел, легонько притрагиваясь к сухонькому плечику. Затем, посмотрев на Марию Ивановну, попросил: «Маняша, расскажи, пожалуйста, что ты там видела», — кивнул он на дверь.

— Ох, Паша, — вздохнула она, — был бы кто другой, послала бы подальше. А тебе, как бывшему военному, ладно уж, расскажу. Так вот, иду я выносить ведро с мусором, — глянь, а дверь в квартиру деда Ивана приоткрыта. Подошла, заглянула. А в прихожей темно и тихо. Окликнула деда, Мальчика, — тишина…. То бывало, как я захожу… ну соли деду одолжить, сахарку там, или косточку Мальчику, тот сразу летит ко мне и радостно лает. А тут тихо…

— Ну, а дальше? — не выдержал Павел.

— А что дальше? — недовольно повела плечами Мария Ивановна, — дальше, поставила ведро вот тут, около двери, и зашла. Включила свет и сразу увидела Мальчика лежащего за тумбочкой. Окликнула, а он не шевелится. Тронула, а он холодный. Заглянула в кухню, — никого. В спальне, тоже пусто. Прошла в зал, а там дед Иван…

— Мария Ивановна судорожно вздохнула и перекрестилась. Перекрестилась и баба Катя.

Павел на этот раз промолчал.

— Ну, вот, — снова вздохнув, продолжила Мария Ивановна, — а он бедный лежит на полу…. Коврик-то взбуровлен…. А из груди торчит ручка.

— Нож? — снова не выдержал Павел.

— Ага, я и говорю. А вокруг кровь, кровь, кровь…. Ой не могу! — вдруг воскликнула она, и закрыла лицо руками. — Потом побежала к себе и позвонила в милицию. Позвала бабу Катю и деда Василия, и вот ждем, ее… милицию…

— Ну ладно, Маша, — тронул ее за плечо Павел, — успокойся. Я вот сейчас, вынесу, — приподнял он ведро с мусором, — переоденусь и тоже подойду. А туда, — посмотрел он в сторону приоткрытой двери, — не заходите.

Оперативная группа, возглавляемая заместителем начальника уголовного розыска городского управления милиции майором Васьковым, прибыла на место происшествия через тридцать минут после вызова. Чуть позднее прибыла и группа следователей городской прокуратуры, возглавляемая следователем по особо важным делам, Моховым.

Васькова Павел знал с осени 1989 года. Познакомились на открытии мемориала воинам-интернационалистам, погибшим в Афганистане.

Бывший сержант-разведчик Шиндантской бригады стоял тогда с Павлом рядом. Рядом они были и у полевой кухни, когда поднимали «третий» тост.

Ну, а потом…. Потом у мемориала ежегодно встречались пятнадцатого февраля, в день вывода советских войск из Афганистана. Встречи постепенно, несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте, переросли в дружбу, которая продолжается уже более десятка лет.

С годами Васьков, казалось, не менялся. Как и в те времена, когда был студентом юридического института, так и сейчас, когда стал майором и заместителем начальника отдела уголовного розыска, все такое же моложавое лицо. Все те же взъерошенные, как у ежика, волосы. Все те же спокойные и ясные глаза. Разве, что на висках стали появляться серебряные нити.

Столкнулись они на лестничной площадке. Павел разговаривал о чем-то с востроглазой старушонкой. Рядом стояли старик-инвалид, и средних лет женщина.

Васьков пожал Павлу руку, поздоровался кивком головы с другими и, узнав, что тело обнаружила Мария, вместе с ней, и сопровождавшими его сотрудниками, скрылся за дверью квартиры деда Ивана.

— Когда это случилось, Михалыч? — спросил он судмедэксперта, который осматривал лежащее на полу тело.

— Где-то, между часом и двумя ночи. Точнее скажу сразу после вскрытия, — ответил тот, поднимаясь с колен.

— Понятно, — кивнул Васьков, и попросил одного из сотрудников пригласить ожидавшего на площадке Павла.

Уединившись на кухне, закурили. Павел подробно рассказал, что ему стало известно о происшествии от соседей, и то, немногое, что лично знал о потерпевшем.

Договорившись созвониться, Павел, сославшись на занятость, поспешил попрощаться. Выходя из квартиры, столкнулся с двумя мужчинами.

Эти двое были сотрудниками следственного отдела городской прокуратуры, которые проводили опрос соседей потерпевшего. Увидев, что Павла провожает Васьков, останавливать, и опрашивать его, они не отважились.

— Сюда, — попросил Васьков, пропуская сотрудников прокуратуры в залу.

Старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры Мохов, невысокого роста с огромной лысиной человек, какое-то время, молча, смотрел на прикрытое простыней тело, затем пробормотал что-то нечленораздельное своему спутнику и, повернувшись к Васькову, спросил:

— Когда и от чего наступила смерть?

— Около часа ночи от удара ножом в сердце.

— Следы борьбы есть?

Васьков посмотрел на стоящего рядом доктора.

— Да. Достаточно, — ответил тот, внимательно посмотрев на Мохова. — Старик попался жилистый. Под ногтями правой руки фрагменты кожного покрова. Похоже, оставил след на лице или шее убийцы…

— Личность потерпевшего установили? — Мохов перевел взгляд на Васькова.

— Да, — ответил тот. — Старик, бывший ученый — химик одной из закрытых исследовательских лабораторий, которая была в нашем городе, и прекратившей свое существование, стразу после развала СССР. По паспорту значится, как Петров Иван Захарович, возраст семьдесят пять лет, вдовец. Опознан соседями, что подтверждено, как я уже сказал, паспортными данными, и рядом других документов.

— Грабеж? — Мохов внимательно посмотрел в глаза Васькова и, явно ожидая, что тот даст положительный ответ, доверительно коснулся его плеча. Однако тут же был разочарован.

Васьков повернулся к стоящему рядом, своему сотруднику Саше Томилину, и с выражением попросил:

— Александр Григорьевич, доложи, пожалуйста, хотя и предварительные, результаты осмотра места происшествия.

— На грабеж, товарищ майор, тут не тянет, — прокашлявшись, начал излагать свои выводы Томилин. — Деньги, около пятисот баксов, кой-какие золотые вещички, — все на месте. Лежат, открыто, в ящике комода. Судя потому, — снова кашлянул он, — что по всей квартире, а в основном здесь, в зале, все разбросано, — Томилин показал на раскиданные около книжного шкафа книги, журналы, и какие-то общие тетради, — искали, или какую-то книгу, или, скорее всего, тетрадь с какими-то записями…

— Хорошо, — остановил его Мохов, — и, кивком, дав понять, что разговор окончен, скрылся в спальне, где уже довольно долго находился его сотрудник.

Через какое-то время появились оба и, не прощаясь с сотрудниками милиции, покинули квартиру. А вскоре, следом за ними, на носилках вынесли и тело деда Ивана.

Вечером Васьков и Павел встретились в «своем» подвальчике на набережной.

Столик в углу, который они считали «своим», был свободен. Зная обоих уже много лет, официант без заказа принес по сто грамм водки, два бокала пива, а на закуску аппетитное филе из жирной атлантической селедки, и на отдельной тарелочке, горку черного хлеба.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — чуть приглушенным голосом спроси Павел, когда они прикончили водку и взялись за атлантическую сельдь.

Васьков неопределенно пожал плечами, вытер салфеткой лоснящиеся жиром селедки губы и, отбросив ее в строну, закурил.

— Однозначно не ответишь, — пробурчал он, пуская к потолку колечко дыма.

— Похоже, что-то от него требовали. А когда он ответил отказом, пытались воздействовать физически. Не выдержав, тот попытался сопротивляться, ну и был убит.

— Возможно, — согласился Павел, и потянулся к лежащей на столе пачке сигарет.

— Миша, а ты не узнал, где старик вкалывал до пенсии? Может быть, все оттуда плывет?.. Все соседи говорят, что он ученый-химик…

Васьков с интересом посмотрел на Павла, буркнул что-то про себя, а вслух сказал:

— До пенсии дед работал здесь, у нас в городе, в одной «закрытой» лаборатории…. Химической, — выдержав паузу, дополнил он и продолжил. — Чем он там занимался? Все покрыто мраком. Никаких архивных документов нет, как нет и самой лаборатории. Там сейчас какое-то общество с ограниченной ответственностью, «купи-продай». Я обратился к твоим бывшим коллегам. Там мне сказали, что после развала СССР, все документы, оборудование, срочным порядком были отправлены в Москву. Все старички, в том числе и наш Петров, были отправлены на пенсию, а перспективная же молодежь, тоже была взята в Москву. Попытались найти и других старичков — пенсионеров, но дед Иван, как ты называешь нашего потерпевшего, в этой плеяде оказался последним…. Вот так-то, Александрыч…. И где теперь искать нужную ниточку, хрен его знает. — Васьков в сердцах выругался и, внимательно посмотрев на Павла, коротко добавил: «Вся надежда только на тебя…».

— Не понял. — Павел удивленно посмотрел на своего молодого друга.

— Подожди, — кивнул ему Васьков, подзывая официанта. Заказав еще по сто грамм и две порции сельди:

— В вашей «конторе» мне подсказали, что лаборатория была тогда под «крышей» КГБ, и возможно кто-то из бывших сотрудников, курировавших тогда ее, сидит себе сейчас на даче…. Вот и посоветовали мне разыскать кого-нибудь из них. Короче говоря, дали мне понять, чтобы я пошел, куда подальше…

— Подожди, подожди, — остановил его Павел. — Кажется, я смогу тебе помочь. Когда я вернулся с Афгана, через какое-то время познакомился с одним старшим опером, который тогда, похоже, и курировал какую-то лабораторию. Последний раз я его видел, дай Бог памяти, приблизительно четыре года назад…. Точно, четыре, — Павел утвердительно кивнул головой…. Главное, чтобы он был, как говорят, во здравии…. Тогда может быть, что-то и прояснится…

— Заранее спасибо, Александрыч, — облегченно вздохнул Васьков и, поднимая рюмку, сказал. — За успех…

— Вот что, Миша, — Павел, отправляя в рот дольку сельди, внимательно посмотрел на Васькова. — Чтобы предметно говорить с этим бывшим опером, мне нужно знать, что ты успел накопать про старика и его окружение.

— Немного, но кое-что есть, — кивнул Васьков, затягиваясь сигаретой.

— Старик был вдов. Жену похоронил в девяностом. Единственный сын, как и отец, химик, проживает и работает в Москве. Женат. Двое детей…. Мы ему дали вызов, так что сегодня, он уже, наверное, в городе…. Потерпевший ни с кем не дружил, хотя со всеми был очень доброжелателен…. Да, что я тебе рассказываю, — неожиданно рассмеялся Васьков, — ты же сосед по подъезду, лучше меня должен знать…. А вот собака…. — Васьков убрал улыбку.

— Что, собака? — Павел потянулся к бокалу с пивом. — Почему прикончили? Да чтобы не гавкала…. Хотя, постой. — Павел приподнял палец. — А почему никто не слышал ее лая, когда убийца пришел на квартиру деда? Значит, они были раньше знакомы, и собака знала его…

— Может быть, может быть, — задумчиво протянул Васьков, но с этой таксой получается довольно интересная штука…

— Ну-ну, — Павел отставил бокал в сторону, и с интересом посмотрел на товарища.

— Профессору, доктору химии, который никогда не имел никакого отношения ни к таможне, ни к пограничникам, вдруг одна из этих служб прямо с границы привозит и дарит ему профессиональную ищейку наркотиков…. А? Зачем?

— Откуда тебе об этом известно?

— От сына, в ходе состоявшегося с ним телефонного разговора. Я тогда звонил из квартиры потерпевшего. Номер телефона обнаружил в записной книжке, которая лежала в одном из ящиков комода.

— Постой, постой, — вдруг оживился Павел, — а не работал ли дед Иван с наркотиками, а собака ему была нужна, как помощник в его исследованиях?

— А что? — Васьков посмотрел на Павла, — вполне может быть…. Убийце, по всей вероятности нужны были бумаги, связанные с его исследованиями.

— Вот, то-то и оно, — поднял кверху палец Павел. — Именно!

Когда на следующее утро Васьков появился у себя в кабинете, на его рабочем столе уже лежали фотоснимки с места происшествия, и другие материалы по его осмотру. Не идентифицированных отпечатков пальцев, за исключением потерпевшего, не было.

Перебирая фотоснимки, он остановился на изображении книжного шкафа, в котором наверняка было не менее сотни книг, из которых большинство были по химии, физике, и математике. Вот снимки развала рабочих тетрадей, отдельных листов, на которых были видны, то ли химические, то ли математические формулы.

Отложив фотоснимки в сторону, он откинулся на стуле и, прикрыв глаза, задумался. Задумался о том, сколько еще дней осталось замещать начальника отдела, который находился в отпуске. Получалось, что еще более двух недель. Это значит, что еще более двух недель ходить ему на ежедневный доклад к начальнику управления. Хорошо еще, что не областного, а городского, подумал он, вспоминая о крутом нраве областного начальника.

Он невесело усмехнулся и потянулся в карман за сигаретами.

— Такого еще не было, — в сердцах чертыхнулся он, закуривая сигарету. — Никаких зацепок, одни умозаключения…. Ни врагов, ни друзей, ни грабежа…. С чем сейчас идти на доклад, хрен его знает. Остается, хотя маленькая, но надежда на Александрыча, который может быть найдет, кто курировал эту чертову лабораторию. Да и сын деда, который уже приехал, и к которому нужно идти, чтобы побеседовать, тоже возможно, что-то прояснит.

Сообщив на работу, что до обеда будет занят в городе, Павел запустил свою подержанную «пятерку», и поехал за город, в дачный поселок, к своему старому знакомому Володе Вострянкину, который, как ему сказали в пенсионном отделе управления, и курировал эту закрытую химическую лабораторию.

Узнал Павел его не сразу. Когда выбрался из машины перед нужным строением, сразу столкнулся с седобородым незнакомцем, который стоял у калитки и внимательно рассматривал Павла. В одной руке его дымилась сигарета, другая упиралась на трость.

Павел, было, раскрыл рот, чтобы задать вопрос, но неожиданно замер. В старике он узнал старшего опера в отставке Вовку Вострянкина.

— А я все смотрю, Пашка это, или нет? — ощерился тот, показывая в улыбке великолепную вставную челюсть. — Какими судьбами?

— Да вот ехал мимо, дай, думаю, загляну, проведаю старого товарища…

— Что-то больно долго ехал, — беззлобно хмыкнул Вострянкин, — годика, так четыре, до меня добирался…. А?

— Ладно, ладно. Не язви, старый хрен, веди лучше в свою хибарку…. Не бреешься-то чего, — обнимая старого друга, — спросил Павел. — Зарос, как леший, и не узнаешь ни хрена…. Дед и дед…

— А я и есть дед, — хохотнул Вострянкин, — пара внуков уже. А борода? — он провел по ней рукой, — а борода не помеха. По бабам не хожу. Нет тут их. Своя, правда, появляется, да и то на выходные. Так сказать, с проверкой. А так, покопался на грядках, а потом на рыбалку, кивнул он на блеснувшую сквозь кустарник водную гладь небольшого озерца.

— Ладно, пойдем, — кивнул он Павлу. — Ехал он, видите ли, мимо, и решил проведать…. Хрен там проведать. Я сам такой. Так что говори, что надо…

— Подожди, — Павел открыл заднюю дверцу и взял сумку.

— Вот так и живу, — Вострянкин кивнул на небольшой аккуратный домик, прятавшийся среди цветущих яблонь и вишен. — Правда, угощать-то мне тебя, к сожалению, нечем, — сказал он, косясь на сумку, которую Павел держал в руке, — разве что чаек, со смородиновым листом…

Поймав его взгляд, Павел посмотрел на растерявшегося товарища, рассмеялся, и со словами: «Принимай, Володя, гостинец…», — поставил сумку на стол.

Увидев на столе пару бутылок «Горилки с перцем», буханку свежего хлеба, колечко «краковской», шматок сала, Вострянкин широко раскрыв глаза, уставился на нежданного гостя.

— Нуу-у-у, — протянул он, — уважил, так уважил. — И сразу, засуетившись, вытащил откуда-то две банки маринованных огурцов и помидоров, и несколько пучков ранней и уже вымытой редиски.

Когда закуска была приготовлена, Павел кивнул на бутылки, сказал:

— Одну спрячь про запас.

— Ага, это точно, Пашенька, — снова засуетился Вострянкин и, подхватив бутылку, скрылся за дверью.

— Иэх, хорошо — то как! — крякнул он, когда пропустили по одной и приступили к закуске.

— Уважил, Паша, ох, как уважил, — снова повторил Вострянкин, хрустя редиской. — А то бражка, да бражка. Любаня-то моя, посадила меня на «сухой закон», вот бражку-то втихаря и ставлю. Благо варенья навалом…

— Самогон-то чего не гонишь? У тебя ж тут все условия…

— Так бражка-то не успевает дойти, — хохотнул Вострянкин, — выпиваю ее, родимую, вместо квасу…

Когда выпили по второй, он, внимательно посмотрел на Павла, и сказал:

— А теперь, Паша, выкладывай, что надо…

— Значит, Паша, говоришь, соседа твоего грохнули, — задумчиво проговорил он, отправляя в рот дольку соленого огурца.

— Похоже, так, Володя, — кивнул Павел, выкладывая на стол пачку сигарет. — И хитро посмотрев на него, добавил, — и ты его должен хорошо знать…

— Постой, постой, — выпрямился тот на табурете, доставая из пачки сигарету. — Это кто же такой?

— Да дед один, Володя. Профессор химии, — ответил Павел, давая прикурить Вострянкину. — И трудился, говорят, в какой-то «хитрой» лаборатории. И эту лабораторию курировал якобы ты…

— Как фамилия — то его? — насторожился Вострянкин, затягиваясь сигаретой.

— Петров…. Иван Захарович Петров…. У него, говорят, собачка какая-то была на работе, по кличке Мальчик.

— Так, так…. Так, так, — задумчиво постучал пальцами по столу Вострянкин. — Как же, как же, помню я этого старикана. Тогда он был еще в самом, так сказать, соку. Было ему тогда примерно лет пятьдесят, может больше…. Но выглядел он моложе своих лет. Боевой был мужик. Даже бабу у своего лаборанта тогда увел…

— Вот даже, как? — улыбнулся Павел, отправляя в рот редиску.

— И кобелька его помню, — словно не расслышав реплику Павла, продолжал тот. — Привезли эту таксу тогда с ОКПП «ЧОП». Старик проводил тогда какие-то исследования с наркотиками. Вот для этого ему и понадобилась собака — ищейка…. Даст понюхать, спрячет, потом заставляет искать…. Да…. Занятный был старик, — вздохнул Вострянкин и, скороговоркой пробормотав: «Царствие ему небесное», — рассмеялся:

— Не поверишь, Паша…. Он однажды на три буквы послал меня…

— Да ну? — удивился Павел, — как это?

— А вот так…. Я хотел его вербануть, а он как попрет на меня: «А не пошел бы ты, — говорит, — майор, на…! Меня, между прочим, доктора наук, ваш генерал еще три года назад пытался завербовать, да ни хрена не вышло».

— Ну, а ты что?

— А что я? — пожал плечами Вострянкин, — пришлось свести все на шутку, и извиняться…. А начальнику отдела, который на меня давил, я доложил все, как есть, и передал слово в слово ответ старика.

— А тот?

— А что тот? Да ни хрена…. Дал понять, что никаких указаний на вербовку старикана мне не давал…. А все подготовленные бумаги приказал немедленно уничтожить по акту.

Похороны старика были довольно скромные. Кроме сына — Виктора Ивановича, да некоторых соседей по подъезду, на кладбище никого не было. Оперативник, находившийся там, никого посторонних не заметил.

С сыном покойного, Петровым Виктором Ивановичем, Васьков встретился на третий день после похорон «на нейтральной территории», в кафе, через дорогу от дома, где проживал покойный.

Васьков сразу предупредил Виктора Ивановича, что беседа будет носить неофициальный и, конечно же, не протокольный характер.

Младший Петров, мужчина выше среднего роста, моложавый, лет сорока пяти, с открытым добрым взглядом, — произвел на Васина положительное впечатление.

Есть такая категория людей, которые сразу, без предварительного с ними знакомства, производят на окружающих всегда положительное впечатление. И, видимо, младший Петров, оказался именно из этой категории людей.

Принесли заранее заказанное Васьковым кофе. Предлагая Виктору Ивановичу сигарету, Васьков почувствовал, как тот с интересом его рассматривает.

Васин дал прикурить собеседнику, прикурил сам. Затянувшись сигаретой, младший Петров грустно улыбнулся и тихо сказал:

— Спрашивайте. Постараюсь рассказать все, что знаю, лишь бы это помогло найти убийцу папы.

— «Папы», а не «отца», — отметил про себя Васьков ту теплоту, с какой произнес это слово Петров младший, и подумал: «Как он его любит…».

— Я очень сочувствую вашему горю, но поговорить с вами обязан, — тихо проговорил Васьков. — Скажите мне, пожалуйста, — спросил он, — Когда вы были последний раз у отца?

— Два месяца назад. Приезжали всей семьей. Я, жена, оба сына. Отмечали папин день рождения.

— Вы, или быть может ваши близкие, не заметили каких-либо странностей в его поведении? Может быть, жаловался на кого-то, или что-то?

— Кажется, нет, Михаил…. Михаил…. Простите, запамятовал ваше отчество, когда вы представлялись тогда по телефону.

— Федорович, — улыбнулся в ответ Васьков.

— Да, да. Федорович…. Именно, Федорович…. Так вот, Михаил Федорович…. Кажется, нет. Хотя…. Хотя постойте…. Да, точно! Отец жаловался, что стал почему-то плохо работать телефон. Кто-то звонит, потом извиняется, что ошибся номером и бросает трубку.

— И часто так случалось? — Васьков оживился и посунулся корпусом к столику.

— Нет. Этого мне не известно, — Виктор Иванович пожал плечами. — Отец просто жаловался на плохую связь. Это и у нас в Москве бывает — набирают один номер, а попадают на другой…

— Простите, Виктор Иванович, а отец не говорил, в какое время были эти звонки? — тактично перебил его Васьков.

— Нет, не говорил…. Да и я, как-то не придал этому значения…. Такое часто происходит…

— Да, да. Вы правы, — снова улыбнулся Васьков, — мне тоже приходилось с этим сталкиваться…. У меня вот такой вопрос, Виктор Иванович, — Васьков аккуратно сбросил пепел сигареты в пепельницу. — Когда наводили порядок в квартире, вы не обратили внимания, что возможно чего-то, все-таки не хватает?

— Да, обратил. Я сказал об этом вашему сотруднику, который вчера вечером приходил на квартиру. — И поймав недоуменный взгляд Васькова, настороженно спросил: «А разве вы не знали об этом? Такой лысый…. И удостоверение сотрудника прокуратуры предъявил. Я фамилию его запомнил — Мохов…»

— Да, конечно. Старший следователь Мохов. Я просто его сегодня еще не видел, — пробормотал скороговоркой Васьков и, пытаясь скрыть смущение, попросил проходящего мимо официанта принести еще кофе.

— И что же вы заметили, что отсутствует? — спросил он, провожая взглядом официанта.

— Нет обручальных колец папы и мамы.

— Странно, — пробормотал Васьков, — золотой крестик с цепочкой, пятьсот долларов, — на месте…

— Вот и я об этом сказал этому лысому следователю. Все на месте, а колец, нет.

— А где они лежали?

— В серванте, рядом с хрустальной вазочкой, в коробочке.

— Но может быть отец, простите, ваш папа, переложил коробочку в другое место?

— Исключено. Папа был суеверным человеком. Эту коробочку положила туда еще мама, когда заболела. Она была пустой. Когда мама умерла, он снял с ее руки кольцо и положил в эту коробочку. А чтобы, как он сказал, быть всегда с ней рядом, положил туда и свое кольцо. Я думал, что ваши люди обратили внимание на то, что на стекле, где лежала коробочка, от нее остался след.

— Да, конечно, — неопределенно качнул головой Васьков, чувствуя, что начинает краснеть под пристальным взглядом Петрова-младшего, который, сам того не понимая, забил ему «гол».

— Еще что-нибудь заметили? — выдержав паузу, задал он новый вопрос.

— Да. Нет рабочей тетради с черновыми набросками его озарений…

— «Озарений?», — не понял Васьков.

— Простите, может быть вам не понятно, но так папа называл свои мысли, которые иногда приходили ему в голову.

— Понятно, — качнул головой Васьков. — И все связано с химией?

— Да, именно с химией. Он всегда жаловался, что мы живем в такое время, когда никого не интересуют ни открытия, ни изобретения… Мы живем, — как говорил он, — в мире безразличия, и пытался что-то делать… — проводить своего рода научные исследования на дому, — тактично направил разговор в нужное русло Васьков.

— Именно так, — кивнул Петров-младший. Тетрадь лежала в ящике рабочего стола папы. Он, в принципе никогда ее и не прятал. Папа всегда говорил, что в каракулях, которые там, никто никогда ничего не поймет. Даже я, как и папа, ученый химик, один раз с его разрешения взял тетрадь, но как, ни бился, ничего понять не мог…. Просто удивительно, кому она могла понадобиться, если там, простите, в этих каракулях, сам черт ногу сломит.

— А вы спрашивали его, о чем там идет речь?

— Спрашивал, — усмехнулся Виктор Иванович. — Но папа тогда просто рассмеялся, и сказал, когда придет время, тогда все расскажет. Он говорил, что о его работе знает только «заказчик», который, после распада СССР, просто о нем забыл.

— А кто «заказчик»?

— По-моему, он как-то сказал, что это какая-то спецслужба.

— Вы помните, как выглядела эта тетрадь?

— Да. Общая тетрадь в коленкоровом переплете на восемьдесят страниц.

— Вы рассказали сотруднику прокуратуры, Мохову, о пропаже тетради?

— Нет.

— Почему? — удивленно поднял брови Васьков.

— Ну, как вам сказать…. Вел он себя, ну скажем прямо, по-хамски, что ли…

— Хгм, — только и хмыкнул Васьков, но от уточнений решил воздержаться.

— Да, вот еще что я ему рассказал, — Петров достал из пачки новую сигарету и прикурил. — Отец в последнее время, ну, где-то, примерно за месяц до трагедии, стал замечать, что за ним следят…

— За месяц? — переспросил Васьков. — А вы, как об этом узнали?

— Понимаю, понимаю, — улыбнулся Виктор Иванович и, пригубив чашечку с кофе, пояснил: «Я регулярно звонил папе, интересовался о самочувствии, проблемах. Как-никак он был один…. Вот он и сообщил тогда, что уверен, что за ним кто-то следит».

— Он что, заметил за собой наблюдение?

— Нет. Он сказал, что чувствует, что за ним следят…

— А как это воспринял следователь Мохов, которому вы об этом рассказали?

— А, этот? Так он просто рассмеялся, сказал, что это обыкновенный, для возраста папы, старческий маразм.

— Еще такой вопрос, Виктор Иванович. Вы не можете объяснить, почему у папы не было друзей? Конечно, я понимаю, ликвидация научно-исследовательской лаборатории, прекращение исследования, наверное, все это отложило на него какой-то отпечаток? Он что, никому не доверял?

— Да, он не доверял людям…

— Никому?

— Ну, почему же…. Доверял маме, мне…. Но о работе, ни ей, ни мне, никогда ничего не рассказывал. А доверять, кому-то, как себе, — улыбнулся Петров, — он доверял, пожалуй, только одному Мальчику. Это такса у него была, которая ему помогала проводить эксперименты. Мальчик был ему не просто помощником, но и старым другом. Мальчику уже было, для его собачьего возраста, довольно много лет…

— Понимаю, — кивнул Васьков, — он скрашивал ему одиночество.

Моросил мелкий дождь. Бросая настороженный взгляд на темнеющий горизонт, который в любое время мог разразиться ливнем, Васьков поспешил к своей машине. Он поправил во внутреннем кармане диктофон, на который была записана беседа с Петровым — младшим, и забрался в кабину.

— Интересно, — усмехнулся он, — был бы Петров с ним откровенен, если бы знал, что разговор пишется. И сам же себе ответил: «Наверное, да. Он заинтересован в поимке убийцы отца.

Но, увы…. Беседа остается только беседой. Все материалы уголовного дела по факту убийства старика-химика у него забрали. Теперь им занимается городская прокуратура. Как все получилось? Да довольно просто. Утром его вызвал к себе начальник Управления, и, кивнув на сидящего, на стуле, знакомого ему следователя по особо важным делам городской прокуратуры Мохова, коротко сказал: «Дело передай им». И все, никаких разъяснений…. А зачем тогда пошел на встречу с Петровым-младшим? А потому, что назначил ее еще вчера, а отменять назначенные встречи, было не в его правилах. Не позволяла чисто человеческая этика. И, конечно же, не последнюю роль сыграл и чисто профессиональный интерес.

О том, передавать, или нет запись беседы Мохову, он пока не решил.

Дождь, похоже, разошелся не на шутку. Лобовое стекло было располосовано такими потеками, что с трудом различались и спешащие человеческие фигуры, и смутные контуры пробегающих мимо машин.

Через двадцать минут он уже был у себя в кабинете и заваривал крепкий чай.

Калинник позвонил ему к концу рабочего дня. Договорились встретиться через час, и ровно через час сидели за «своим» столиком, в «своем» кафе на набережной.

— Как всегда? — поздоровавшись, спросил появившийся перед столиком официант.

— Да, — кивнул Васьков, — но добавь ко всему еще что-нибудь мясного.

Павел давно не видел своего младшего товарища в таком возбужденном состоянии, которое, в прямом смысле этого слова, прямо таки и прорывалось сквозь его профессиональную сдержанность.

Выслушав его довольно эмоциональный рассказ о встрече с Петровым-младшим, Павел признал обоснованность его переживаний. То, что дело передали в следственный отдел городской прокуратуры, на первый взгляд ничего не значило. Такие рокировки — дело ведет милиция, потом его забирает прокуратура, и наоборот, — были не редки. Однако, если увязать все с информацией полученной Васьковым от Петрова, и информацией полученной им от Вострянкина, которой он уже успел поделиться со своим другом, события, которые начали развиваться вокруг убийства деда Ивана, стали приобретать совершенно иной характер. Просматривался явный след, хотя и позабытой, но вдруг воскресшей, профессиональной деятельности, потерпевшего.

В двадцать один тридцать Васьков уже был дома. Автоответчик передал команду связаться с дежурным по управлению. Удивившись, что дежурный не вышел на мобильник, он вынул его из кармана. Телефон был разряжен. Поставив его на зарядку, связался с дежурным. Дежурный передал распоряжение начальника Управления, завтра в десять ноль-ноль прибыть к исполняющему обязанности прокурора города Веригину…

В девять ноль-ноль старший следователь по особо важным делам Мохов был на докладе у исполняющего обязанности прокурора города Веригина. Когда он положил перед Веригиным материалы уголовного дела по убийству пенсионера Петрова, тот сразу поинтересовался, кто имел к нему доступ. И услышав, что кроме майора Васькова, который и завел это дело, никто к нему отношения не имел, удовлетворенно кивнул.

Открыв его на первой странице, он поднял тяжелый взгляд на Мохова.

— Я давал задание установить за майором Васьковым наблюдение, что оно показало?

— Здесь все изложено, Семен Алексеевич, — Мохов осторожно положил перед Веригиным папочку…

В девять сорок пять майор Васьков находился в приемной Веригина, а еще через десять минут уже в его кабинете.

Васьков был тщательно выбрит. Костюм, который после покупки еще зимой надел впервые, сидел как влитой, на его далеко не атлетической фигуре. И только в глубине его всегда спокойных глаз, на этот раз таилась тревога. А когда он встретился с неприязненным взглядом Веригина, тревога вспыхнула еще ярче.

Веригин сидел в глубоком, похожем на трон, кресле. Перед ним лежало хорошо знакомое Васькову дело. Немного в стороне, за приставным столом, располагался следователь по особо важным делам, Мохов.

— Садитесь, — сухо произнес Веригин, не отрывая взгляда от лежащих перед ним бумаг.

Васьков осторожно опустился на стул.

— Итак, майор, — Веригин оторвал взгляд от бумаг, и как сверлом уперся им в Васькова. — Известное вам уголовное дело, еще вчера утром было передано нам, и в настоящее время находится в производстве у старшего следователя по особо важным делам, Мохова. Но, по неизвестной причине, вы все же продолжаете встречаться с лицами, проходящими по этому делу…

— Это лицо не проходит по делу, — не выдержал Васьков. Он уже понял, что речь идет о его встрече с Петровым-младшим. — Он сын потерпевшего, и встреча с ним была назначена еще до передачи дела вам. Отказать ему встречу, выглядело бы неуважением к нему…

— Все это не имеет никакого значения, майор, — повысил голос Веригин. — И я требую, чтобы вы доложили нам, о характере этой беседы…. И попрошу, чтобы вы к моей просьбе отнеслись серьезно. Предупреждаю, любая неискренность и ложь могут отрицательно сказаться на вашей дальнейшей карьере.

— Мне нечего скрывать, Семен Алексеевич, — Васьков почему-то только сейчас вспомнил имя и отчество и.о. прокурора города Веригина. — Он делился со мною о том, каким был его отец, и о его странном, в последнее время, поведении….

Васьков заметил, как при этих словах перебросились взглядами Веригин и Мохов.

— Продолжай, майор, продолжай, — Веригин снова в упор уставился на Васькова.

— Ну, например, отцу казалось, что за ним следят…

— Еще, что он говорил? — грубо перебил его Веригин.

— Что исчезли обручальные кольца его родителей…

— Вы что, больше часа говорили только об этом? — неожиданно подключился к разговору Мохов.

— Ну, почему же, — усмехнулся Васьков, — младший Петров много говорил о том, какой у него был замечательным человеком отец…

— Вы записи вели? — спросил его в упор Веригин.

— Ну, что вы! — возмутился Васьков. — Это же частная беседа…

— Я имел в виду диктофон, — перебил его Веригин.

— Ну, как я мог?! Что вы! — снова возмутился Васьков, который уже понял, что за ним вчера работала «наружка». — Что в этой встрече предосудительного? Сын хочет найти убийцу отца…

— Что вас связывает с пенсионером госбезопасности Калинником? — снова поставленный в упор вопрос Веригиным, и его сверлящий взгляд.

— Простите, я что-то ничего не пойму, — возмутился Васьков, — я вызван на допрос? В отношении меня заведено уголовное дело?..

— Здесь вопросы задаю я! — оборвал его Веригин. — Попрошу отвечать.

— Понятно, — пробормотал Васьков, вытирая выступивший на лбу пот. — С Калинником меня связывает Афганистан, и ничего более…. Дружим более пятнадцати лет…. Познакомились в восемьдесят девятом на мемориале погибшим «афганцам»…

…Уже находясь в салоне свой машины, он, нащупав в кармане пиджака диктофон с записью беседы с Петровым-младшим, со злобой пробормотал: «Хрен тебе, господин прокурор, а не записи…».

За длинным столом совещательной комнаты корпорации «Росметаллэкспорт» сидели шестеро. Шестеро разных по возрасту и внешнему виду мужчин. Перед каждым лежали блокнот и ручка. В центре стола стояли бутылки с напитками и стаканы. Перед каждым была пепельница. Стаканы и пепельницы были девственно чисты. Никто из присутствующих не притрагивался ни к напиткам, ни к сигаретам. Все внимательно смотрели и слушали сидящего во главе стола мужчину.

На вид ему было уже за шестьдесят. А если быть точнее, то он был в таком возрасте, когда можно было дать и шестьдесят и шестьдесят пять лет, и, даже семьдесят. Одет он был, хотя и не очень дорого, но строго. Его тонкие, иногда нет-нет, да подрагивающие пальцы, были сцеплены в замок, а лысая, с седыми висками голова, была слегка опущена. И как только он поднимал, припушенные седыми бровями, острые не по возрасту, глаза, каждый увидевший их, мог бы прочесть одно слово — власть.

Это был создатель и бессменный руководитель корпорации с интригующим названием «Росметаллэкспорт». Молча взирая на присутствующих, он вспоминал, как много лет назад, еще при советской власти, он находился почти в такой же обстановке на Старой Площади. Тогда во главе стола сидел его Шеф, один из руководителей могущественного монстра, известного, как административный отдел ЦК КПСС, и также молча, как он сейчас, взирал на каждого из присутствующих.

Отбросив воспоминания, он тяжело вздохнул и пристально посмотрел на человека, чем-то схожего с персонажем художественно фильма «Бандитский Петербург», — Черепа. Та же наголо обритая голова, такое же сухощавое, слегка вытянутое лицо, тот же иезуитский с прищуром взгляд. От знаменитого Черепа этого человека отличали лишь слегка раскосые глаза, да черные, как маслины глаза.

Усмехнувшись этому сравнению, Вяльцев, который и был во главе стола, довольно резко распрямился в кресле, и обвел всех жестким взглядом.

Хотя его выступление и не блистало красноречием, но в каждом его слове звучал металл. После обрушившихся на корпорацию неудач по реализации ряда жизненно важных вопросов, необходимо было принимать кардинальные меры. Именно этим вопросам и было посвящено совещание.

Раскрыв лежавшую перед ним кожаную папку, он нашел в ней нужный лист бумаги и, уперев в него палец, тихо произнес:

— Уже продолжительное время лихорадит контролируемый нами южный транспортный коридор. И мне кажется, вся причина в том, что в одном из важных узлов этого транспортного коридора, наш человек, которому созданы все необходимые условия и выделены достаточные средства, или не в состоянии, или просто саботирует вопрос о признании приватизации интересующего нас автопредприятия конкурирующим концерном, недействительным.

— Ринат Рустамович, — он снова внимательно посмотрел на человека схожего с персонажем из кинофильма «Бандитский Петербург», Черепа, носящего фамилию Сейфуллин, который был известен окружающим, как сотрудник, занимающий «третью» должность в корпорации, — должность руководителя службы безопасности, — я попрошу вас отправиться в этот город, и на месте разобраться, в чем дело. Но это один вопрос. В этом же городе, вам предстоит решить и другой, очень важный для нас вопрос. Все подробности вы узнаете у Фрола Акимовича, он ждет вас. Все, свободны, — кивнул он Сейфуллину и, подождав, когда закроется за ним дверь, продолжил: «Ну, а теперь рассмотрим текущие наши проблемы…».

«Серый кардинал», как называли помощника Вяльцева Стропилина Фрола Акимовича сотрудники корпорации, встретил Сейфуллина, не так давно назначенного на должность руководителя службы безопасности, доброжелательно.

Что знал новоиспеченный руководитель службы безопасности о Стропилине? Очень мало. Знал, что тот с Шефом вместе уже более тридцати лет. Работали вместе в одном управлении КГБ, где-то в Сибири. Потом, когда Вяльцева, уже руководителя административного отдела обкома КПСС шеф перетянул в Москву, он, через какое-то время перетянул туда и Стропилина.

Незаурядный ум, природная смекалка интуиция, заложенные в этом невзрачном плешивом человечке, играли далеко не последнюю роль в жизнедеятельности корпорации. Правда методы, применяемые им для достижения цели, не всегда были гуманными и чистыми с правовой точки зрения.

Все мероприятия, которые проводились в интересах безопасности, и не только, планировал и контролировал их исполнение всегда лично он. Сейфуллину было также известно, что для исполнения наиболее щекотливых мероприятий, у того был свой специальный штат, который выполнял только его, Стропилина, команды. Единственный, кто знал об этом штате, был Вяльцев.

Хотя Сейфуллин как штатный руководитель службы безопасности и сам имел довольно широкие полномочия, но «серого кардинала», который около года назад принимал его на работу, побаивался. Даже будучи у себя дома, где казалось, давно все проверил и прощупал, Сейфуллин порой с недоверием поглядывал даже на блестящие кафелем стены ванной комнаты и туалета: а вдруг люди Стропилина «всадили» где-нибудь тут, миниатюрную видеокамеру…. Конечно же, он считал такое предположение полным абсурдом…. Но все же…

Подождав, пока начальник службы безопасности устроится за столом, Стропилин, улыбнулся своей доброй иезуитской улыбкой.

Сейфуллин настороженно наблюдал, как тот медленно опустил руку на довольно объемистую папку. Он знал, сейчас «кардинал» будет говорить. И точно. Почти сразу донесся его скрипучий голос:

— Ринат Рустамович, — Стропилин убрав улыбку, пристально смотрел на своего подчиненного, — прежде, чем обсуждать с вами возникшую проблему предметно, вам надлежит ознакомиться с этими материалами. — Стропилин легонько хлопнул ладонью по лежащей перед ним папке. — Здесь вы найдете все, что вам необходимо знать о городе, куда вам предстоит убыть, и об объектах нашей заинтересованности…. О людях, с которыми вам придется контактировать…. И не контактировать…. А чтобы вам не мешать, — иезуитская улыбка снова скользнула по тонким губам Стропилина, — я вас оставлю. Когда закончите, нажмите пальчиком на кнопочку…. Нет, нет, — усмехнулся он, с улыбкой наблюдая, как Сейфуллин шарит взглядом по столу, — она прямо перед вами, под выступом столешницы. Да, да, именно тут, подтвердил он, увидев, что Сейфуллин все же обнаружил кнопку. Затем он поднялся из-за стола, подошел к нему, положил перед ним папку и молча, удалился.

Оставшись один, Сейфуллин вздохнул и прошелся ладонью по голому черепу. Хотя он и остался один, его не покидало чувство, что коварный старик где-то здесь рядом, в кабинете…

— Странно, подумал он, — снова заглядывая под столешницу, — сколько раз был в этом кабинете, а «кардинал» про кнопку ни слухом — ни духом…

Прибыв на место происшествия, опергруппа сразу приступила к его осмотру. Эксперты фотографировали, снимали, откуда можно, отпечатки пальцев, что-то замеряли, что-то записывали. Не суетились только двое понятых, — пожилые мужчина и женщина, — соседи потерпевшего по лестничной площадке.

Закончив осмотр, медицинский эксперт дал команду на отправку тела в морг и следом за санитарами в белых халатах вышел на лестничную площадку.

— Похоже на самоубийство, — подошел он к стоявшему рядом с участковым Ершиком, Васькову. — Вена на левой руке перерезана, — вздохнул он, закуривая сигарету. — Лезвием безопасной бритвы…. Обнаружили ее в ванной, в отверстии стока, куда ее снесла вода.

— Может быть, утопили, а потом имитировали? — Васьков посмотрел на доктора, кивком головы отпуская участкового.

— Кто его знает, — неопределенно пожал плечами доктор. — Легкие чистые…. Но все равно подождем, что покажет вскрытие.

Затем, протягивая Васькову руку, добавил: «Ну, будь здоров, сыщик. Дерзай…. а мне пора. Результаты вскрытия получишь завтра».

Васьков кивнул доктору и, выхватив взглядом в открытом проеме двери старшего лейтенанта Климова, крикнул: «Толя, давай сюда!». Но, покосившись на стоявших рядом соседей потерпевшего, которых только что опрашивал, остановил того жестом, и сам шагнул в квартиру.

— Давай, Толя, рассказывай, что получили, — спросил он, покосившись на стоящего у серванта сотрудника прокуратуры. Другие сотрудники Васькова, Томилин и Мосинцев, ходили по этажам и опрашивали соседей.

— Нашли письмо, — коротко сообщил тот, оглядываясь на сотрудника прокуратуры, — посмертное…

— Так чего молчишь? Где оно?! — вскинулся Васьков.

. -А его вон тот, лысый, забрал, — кивнул Климов в сторону сотрудника прокуратуры.

— Все понятно, — глухо кашлянув, кивнул Васьков, — это Мохов…. Ни хрена не поделаешь, «прокуратура»…

Неожиданно в дверях появился Мосинцев.

— Он подошел к Васькову и, покосившись на Мохова, тихо сказал: «Товарищ майор, тут одна соседка говорит, что видела, как ночью из квартиры потерпевшего выходил какой-то мужчина. Она решила, что это потерпевший, и удивилась, куда это он на ночь глядя. Еще обратила внимание, что одет он был, в какой-то темный плащ с капюшоном, который раньше никогда не видела.

— Лицо его видела?

— Нет. На голову был наброшен капюшон. То, что мужчина был в плаще, она не удивилась. На улице шел дождь.

— В какое время он выходил?

— Говорит около двух ночи…

— Да? Интересно…. Давай, Дима, веди меня к ней, я сам с ней переговорю. А ты, Толя, будь здесь, жди нас. И ни слова о том, что слышал мужикам из прокуратуры. Я уже вижу, как Мохов косится в нашу сторону.

Соседка, которую звали Ангелина Васильевна, жила напротив квартиры потерпевшего. Это была, невысокого роста женщина, лет шестидесяти пяти, с пухлым лицом и родинкой на правой щеке. Она недовольно посмотрела на вошедших и, пробормотав, что- то, типа, — вот, попробуй рассказать что-то, так сразу никакого покоя.

Рассказала она то же самое, что сообщила Мосинцеву: Из-за постоянно мучающей ее бессонницы, ночью спит очень плохо. Вышла в туалет. Когда возвращалась, послышалась какая-то возня на лестничной площадке. Посмотрела в глазок, увидела какого-то мужчину, который возился с дверным замком. Мужчина был в плаще, с капюшоном, который был наброшен на голову. Нет, лица она не разглядела. А по времени это было ровно час. Она, когда вставала с постели, посмотрела на свои ходики…

Когда вернулись в квартиру потерпевшего, Васьков обратил внимание на отсутствие сотрудников прокуратуры. На его немой вопрос, Климов виновато пробормотал: «А они ушли. Тот, что лысый, просил передать, что с вами свяжется сам. А когда, не сказал».

Васьков решил еще раз осмотреть квартиру потерпевшего. Квартира была двухкомнатной и роскошью не блистала. Это была обыкновенная «хрущоба» на третьем этаже пятиэтажного дома. И было это простым совпадением, или нет, этот дом находился в одном дворе с девятиэтажной, где совсем недавно проживал покойный Петров. Он и в мыслях не мог допустить, что это дело, войдет в дело этого Петрова. А пока…. Пока он только внимательно осматривал скромное убранство квартиры.

Спальная, как спальная. Кровать, прикроватная тумбочка, шифоньер. Чуть больше мебели в горнице, современной мебелью в которой, пожалуй, был только один журнальный столик, да стоящий в углу на тумбочке, телевизор «Тошиба». Ящики шифоньера были выдвинуты, дверцы раскрыты. Книги из книжного шкафа лежали стопками на столе, — результат работы оперативной группы.

На полу лежал потертый ковер, пожалуй, единственная на полу вещь, до которой не добралась вода из ванной. На выступе серванта стояла небольшая, в рамочке фотография. На ней был изображен хозяин квартиры, а рядом, если внимательно присмотреться, мужчина чем-то похожий на потерпевшего.

— Похоже, брат, — подумал Васьков и, повернувшись к Томилину, коротко бросил:

— приобщи к материалам.

Выдвижной ящик стола был полон каких-то бумаг, книг и журналов.