Тень виселицы

Глава 3. Отчаянная игра

Хотя английские аристократы по-прежнему садились за стол в четыре часа, в последнее время вошло в моду обедать позднее, и Джорджина назначила обед на половину пятого. Одеваясь, Роджер придумал, как посрамить русского; время для подготовки у него было.

Войдя в большую гостиную, где Джорджина обычно принимала гостей, Роджер открыл бюро орехового дерева. Он знал, что там, в футляре марокканской кожи, лежали карты для фаро. Шесть колод, все с одинаковыми рубашками, но карты в колодах имели достоинство не ниже десятки. Четыре колоды, содержавшие восемьдесят карт, использовали для игры, а оставшиеся две – для пасьянсов. Из этих двух Роджер вытащил два туза, два короля и две дамы и спрятал их: тузов и королей – в манжеты, а дам – в расположенный достаточно низко на левом бедре внутренний карман камзола.

Он предвидел, что после обеда непременно будут играть в карты, скорее всего в фаро – это была модная игра, и Джорджина ее очень любила. Роджер никогда не жульничал, но сейчас для достижения своей цели решил сделать исключение и никаких угрызений совести не испытывал.

Минут десять Роджер стоял в одиночестве у камина, потом к нему присоединился полковник Терсби. Вскоре и остальные гости стали спускаться вниз. Последней вышла Джорджина и, сделав вид, будто сожалеет об опоздании, принесла свои извинения – появляться последней было эффектно.

На Джорджине было белое платье, и ее полные обнаженные плечи – плечи смуглой Венеры – словно выплывали из пены белого шелка. Но Роджер, любуясь ею, подумал, что есть цвета, которые оттеняют ее чувственную красоту гораздо лучше. Видимо, предположил Роджер, Джорджина выбрала этот девственный цвет, чтобы заинтриговать искушенного русского.

Как только Джорджина появилась, дворецкий распахнул двустворчатую дверь и объявил, что обед для ее милости и гостей подан.

Полковник Терсби, как хозяин, подал руку леди Амелии. За ними последовали граф Воронцов с миссис Армистед. Тогда Друпи Нед поклонился мистеру Фоксу, который, в свою очередь, поклонился Джорджу Селвину как старшему из них, но, получив ответный поклон, все же отступил на шаг, подчеркнув тем самым, что среди оставшихся мужчин первым должен идти к столу младший сын маркиза Эймсбери. Замыкала шествие Джорджина с наиболее именитым своим гостем, грузным герцогом.

Почти все собравшиеся за столом считали хороший разговор не менее важной принадлежностью высшего общества, чем хорошая одежда. Остроумный ответ был возведен в ранг искусства, и люди высшего света стремились превзойти друг друга в остроумии. Из уважения к Воронцову разговор шел в основном по-французски, но даже если бы графа не было, французский все равно звучал бы – это считалось модным; то и дело слышались и латинские цитаты, но никто не произносил их, чтобы покрасоваться, и никто не трудился переводить – все их знали.

Почти два часа ели устриц, омаров, форель, лосося, молочного поросенка, седло барашка, каплуна, утку, пирожные, безе, бланманже и тепличные фрукты, обильно запивая все это шабли, рейнским, кларетом или шампанским, – в те времена хороший аппетит вошел в привычку как у мужчин, так и у женщин. Наконец Джорджина поймала взгляд леди Амелии, и дамы поднялись из-за стола, оставив мужчин рыгать в свое удовольствие и попивать более крепкие напитки.

Вскоре Фокс принялся за неприличные анекдоты, сопровождаемые взрывами хохота. Селвин, Воронцов, Друпи Нед и Роджер добавили кое-что от себя. Полковник Терсби, как хороший хозяин, не давал разговору угаснуть, то и дело вставляя колкие замечания. Только герцог угрюмо молчал. Похоже, у него отсутствовало чувство юмора, но, может быть, и он по-своему был доволен; как только дамы покинули комнату, он тут же вытащил длинную курительную трубку и теперь посасывал ее, так что вскоре его окутало облако дыма, такое же плотное, как те клубы, которые извергали трубы одного из его новых заводов. Остальные приложили немало усилий, чтобы втянуть его в веселье, но в ответ на смех и шутки он лишь слегка подмигивал одним глазом.

Когда остроумные французские стихи вызвали настоящий шквал веселья – Друпи Нед потешал ими компанию, – Воронцов поднялся и, едва заметно поклонившись полковнику Терсби, покинул комнату через главную дверь, ведущую в прихожую. Полковник сосредоточил свое внимание на Селвине, который стал читать такие же забавные куплеты, но поймал взгляд Роджера и сделал ему едва заметный знак.

Роджер сразу догадался, о чем думал полковник. В противоположном углу комнаты была еще одна дверь, за которой помещалось недавно установленное чудо – ватерклозет; все успели воспользоваться им за последний час. Так что посол покинул комнату вовсе не по этой причине. Опасаясь, что Воронцов внезапно почувствовал себя дурно, полковник тем не менее не мог оставить Селвина. Это было бы невежливо. Поэтому он хотел, чтобы Роджер, лучше остальных гостей ориентировавшийся в доме, последовал за Воронцовым и выяснил, что его обеспокоило.

Поднявшись, Роджер поспешил за русским и догнал его уже в дальнем конце прихожей.

– Полковник Терсби отправил меня за вашим превосходительством, – сказал Роджер, поклонившись, – чтобы спросить, почему вы нас покинули. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

Граф улыбнулся и ответил с такой же любезностью:

– Благодарю вас, конечно да. В стране, из которой я приехал, трон занимает женщина. У нас мужчины тоже любят сидеть после обеда за вином, но моя августейшая повелительница склонна немного раздражаться, если ей приходится слишком долго оставаться в обществе своих дам. Стало обычаем одному из нас покидать сотоварищей, чтобы предоставить себя в ее распоряжение. Я считаю, что это приятная обязанность, и сейчас решил навестить леди Джорджину.

– Ах вот как! – сухо произнес Роджер. – В таком случае не смею больше задерживать ваше превосходительство.

Говорил русский правду или только что придумал объяснение, Роджер не знал, но по английским традициям покинуть хозяина, чтобы первым войти к дамам, считалось верхом невоспитанности. Роджер снова поклонился и, уходя, с досадой подумал, что этим ловким ходом Воронцов выиграл самое меньшее час и теперь без помех сможет возобновить свои ухаживания за Джорджиной. Однако он не видел, каким образом можно этому помешать, и, посылая к дьяволу всех иностранцев, вернулся в столовую.

За время его недолгого отсутствия разговор перешел на политику. Друпи Нед в своей обычной ленивой манере блестяще защищал точку зрения Питта, считавшего, что не страна, а Ост-Индская компания должна была нести расходы по отправке четырех дополнительных полков в Индию во время восстания прошлым летом.

Этот вопрос настойчиво и неоднократно поднимался в парламенте – как новый повод обнаружить различные взгляды на реформирование правительства Индии – и на протяжении последних нескольких лет отнимал большую часть времени на заседаниях.

Фокс весьма красноречиво пытался своим мелодичным голосом изложить самые убедительные аргументы, которыми пользовался в свое время в споре с правительством. Но поколебать сутулого близорукого молодого лорда ему не удалось.

– Когда мы сможем приветствовать вас на заседаниях парламента, милорд? Для молодых сыновей пэров, как заметили мы с мистером Питтом, это обычное дело. Ваша логика и педантичность сослужат вам хорошую службу.

– Вы льстите мне, сэр, – поклонился через стол Друпи Нед. – Будь я даже в силах занять такое место, я не стал бы жертвовать теми занятиями, которые сейчас отнимают большую часть моего времени.

– Каковы же они? – спросил герцог, вдруг очнувшись после долгого молчания.

– Я… м-м-м… экспериментирую с разными редкими зельями и собираю античные украшения.

– Античные! – проворчал герцог. – Пустая трата времени и денег. Когда я был молод и меня возили в Рим, мой учитель, дурак, уговорил меня купить несколько мраморных статуй. Его, кажется, звали Вудом. Эти статуи где-то так и стоят в ящиках. У меня все нет времени распаковать их, и сомневаюсь, что оно когда-нибудь появится.

Нед поднял свой искрящийся бокал.

– Могу поспорить, – заметил он не без ехидства, – среди этих статуй найдутся изображения римских богов. Раз уж вы, ваша светлость, решили прятать их от глаз смертных на протяжении чуть ли не тридцати лет, от меня не дождетесь сочувствия, потому что изучение древних религий – мое третье занятие.

– Ну уж нет! – отрубил герцог с резкостью доктора Джонсона (на которого, как считали некоторые, он очень походил). – Эти занятия не только бесполезны, но и опасны. Все языческие религии – порождение дьявола.

Роджер не очень внимательно следил за разговором – его мысли были заняты Воронцовым и Джорджиной. Удалось ли русскому увести Джорджину от дам под каким-нибудь предлогом, например попросив ее показать ему коллекцию серебряных безделушек в дальней гостиной? Может быть, в эту минуту он нашептывает ей там на ушко сладкие слова? Однако сейчас надо было поспешить на выручку другу.

– Надеюсь, ваша светлость не станет смешивать верования древних греков и римлян с поклонением дьяволу в примитивных культах?

– Нет, сэр, стану! – последовал резкий ответ. – Потому что первое развилось непосредственно из второго.

– Позвольте с вами не согласиться, – живо возразил Нед. – Я провел немало времени, занимаясь этим вопросом.

– Если вас, милорд, интересуют ритуалы сатанистов, обратитесь к Джорджу Селвину, – со смехом сказал Фокс. – Пусть расскажет, как он однажды вызывал дьявола.

Все взоры немедленно обратились на величественное, как у архиепископа, лицо старого повесы, который с грустной улыбкой заговорил:

– Кажется, я так и не дождусь, пока люди забудут, что я когда-то состоял в клубе Адского Огня, хотя это было очень давно. Его расцвет пришелся на конец пятидесятых – начало шестидесятых годов. Как раз в шестьдесят втором Дэшвуд, унаследовав титул баронета, стал канцлером казначейства и закрыл клуб. Это случилось, когда некоторых из вас еще не было на свете, так что, пожалуйста, давайте оставим этот предмет.

– Нет-нет! – вскричал полковник Терсби. – Все знают: вы играли там одну из главных ролей, и я не раз хотел расспросить вас о том, что там происходило.

Все, исключая герцога, опять скрывшегося за своей дымовой завесой, поддержали полковника, и Селвин, на которого напали со всех сторон, после некоторого колебания начал:

– Ну раз вы настаиваете, расскажу вам в общих чертах. Идея родилась у сэра Фрэнсиса Дэшвуда однажды вечером в Уайт-клубе. Милорд Сэндвич, Чарльз Черчилль, Бубб-Доддингтон, Пол Уайтхед, Роберт Ллойд и я вызывали тогда духов. Мы все un peu biasés[3] успехом у дам общества и артисток итальянской оперы и теперь иска ли новый выход своим амурным наклонностям. Дэшвуд подал мысль устроить некую игру – с переодеваниями и утехами с незнакомыми дамами. Он предложил нам создать новый орден святого Франциска, но, в отличие от старого, поклоняться Венере, а все церемонии и ритуалы заканчивать вакханалиями.

Сценой для этих забав – а все начиналось именно как забава – Дэшвуд выбрал полуразрушенное аббатство в Медменхеме. Это остров на Темзе между Марлоу и Хенли – чудесное место. Позднее мы стали собираться там каждое лето недели на две. Часть строений была обжита, кладовые и подвалы мы набили всем необходимым, а хорошо известная нам мадам привезла десяток строго отобранных нимф. Мы носили монашеские одеяния и женщин тоже нарядили в соответствующие наряды. Обедали мы в трапезной, а потом, отремонтировав старую церковь, танцевали там. Как вы можете себе представить, вино текло рекой, и часто по ночам мы устраивали веселую преисподнюю.

– Ну перестаньте, Джордж, – заметил Друпи Нед, – наверное, там было не простое бражничество, если, как утверждает мистер Фокс, вы вызывали дьявола.

Селвин как-то рассеянно поглядел на него:

– Верно, с некоторых пор наши намерения несколько изменились. Облачения, которые мы носили, и атмосфера самого места толкали нас на безрассудные забавы. Все мы были убежденными протестантами, и, хотя я признаю, что это дурной вкус, нам тем не менее иногда казалось, что таким образом мы зло пародируем католические ритуалы.

Все подумали, уж не о черной ли мессе говорит Селвин, но никому не хотелось его об этом спрашивать.

– Тут, однако, ничего нового нет, – заметил Нед. – Я много читал, но мне было бы интересно поговорить с человеком, который видел Сатану собственными глазами. Он и правда появлялся по вашей просьбе?

– Не по моей, по просьбе другого человека.

– Но вы его видели?

– Да, один раз. Если не его, то, по крайней мере, его образ.

– И как же он выглядел?

– Он был пониже меня ростом, но шире в плечах и вообще атлетического сложения. Смуглый, волосатый, с плоским черепом и красными глазами, горящими как угли.

– Господи! – воскликнул полковник. – Как вы не умерли во страху?

– Чуть не умерли. У меня до сих пор волосы встают дыбом при одном воспоминании об этом. Половина нашей компании бросилась бежать и добежала до Марлоу. Те, кто похрабрее, остались, чтобы защитить женщин, лежавших в обмороке. И наша храбрость была вознаграждена.

– Каким образом? – спросил Нед.

– Наш гость оказался весьма дружелюбным и просто хотел отужинать с нами, – улыбнулся Селвин.

– Джордж, вы рассказываете небылицы, – рассмеялся Нед. – Я вам не верю.

– Это правда. Даю вам слово. При ближайшем рас смотрении он оказался взятым из цирка ручным шимпанзе. В нашей компании был непревзойденный шутник Джон Уилкс. Накануне он привез обезьяну и спрятал ее в ящик под алтарем. Потом, когда Дэшвуд в роли высшего жреца обратился к Венере, Уилкс нажал на пружину, и зверь выскочил.

Могучее тело Фокса сотрясалось от смеха, на глазах выступили слезы.

– Разрази меня гром! Я отдал бы все, что заработал в прошлом году на бирже, только бы посмотреть на лицо бедного Дэшвуда в этот момент.

– Ну да, теперь это кажется смешным, – серьезно возразил Селвин. – Но полученный урок мы запомнили на всю жизнь; тут и распался наш клуб Адского Огня. Обезьяна Уилкса слишком уж напоминала черта, чтобы продолжать по ночам игры в монахов и монашек на развалинах аббатства.

– Ну и тип этот Уилкс! – воскликнул полковник. – За последние полвека никто в Англии не наделал столько шума, как он.

– Уилкс десятерых стоит! – вскричал Фокс. – Разразившиеся после его статьи в «Норт Бритон» скандалы, его изгнание из парламента и арест чуть не привели к революции. Выборщики Миддлсекса на протяжении двенадцати лет отказывались быть представленными в парламенте каким-либо другим кандидатом и постоянно пытались заставить членов парламента снова принять его. Вместо того чтобы дебатировать войну с Америкой, мы большую часть времени бесновались от ярости, которую вызывал у нас Джон Уилкс очередным своим поступком.

– Удивляюсь, Чарльз, как вы можете об этом говорить не краснея, – улыбнулся Селвин, – особенно если учесть, что ваша тогдашняя роль – вы ведь травили Уилкса и боролись за ограничение свободы прессы – никак не вяжется с вашими нынешними принципами.

Старый искушенный политик только пожал плечами:

– Времена меняются, Джордж. Тогда мне, молодому здоровому аристократу, не было дела до нужд простых людей. Как ни странно, в свое время я горячо поддерживал короля и защищал привилегии знати, а сейчас Фермер Джордж[4] ни одного подданного во всем королевстве не ненавидит больше, чем меня.

– Вы поменялись местами с Уилксом, сэр, – рассмеялся Роджер. – Когда-то король считал его своим злейшим врагом, а недавно я слышал, будто его величество весьма лестно отозвался об Уилксе, когда тому, как лорд-мэру Лондона, пришлось подавать петицию.

– Это правда, – признал Фокс. – И вы только посмотрите, какие чудеса творит магия времени в делах людских! Кто бы мог подумать, что после непристойных «Заметок о женщинах», опубликованных Уилксом, отцы города, известные своими пуританскими взглядами, выберут его главой городского магистрата или что он, некогда член клуба Адского Огня, проведет свои преклонные годы в мрачной роли городского канцлера!

– Память людей досадно коротка, – заметил полковник Терсби. – Огромная популярность давно затмила все его прежние грехи – никто из того поколения не сделал больше, чем он, для расширения гражданских свобод.

– «Уилкс и свобода!» – кивнул Фокс. – Одним этим призывом можно было поднять толпу. Никогда не забуду, как однажды после моей речи против него люди напали на мою карету и изваляли меня в грязи; не забуду я и ликующую толпу, которая тащила Уилкса на Людгейт-Хилл, когда его выпустили из тюрьмы. В последние же годы, увы, глубокая апатия охватила народные умы, и мои надежды на реформы не встречают понимания, да и нет больше того могучего духа противостояния дурным действиям кабинета министров, какой был в те времена, когда Уилкс осмелился бросить вызов королю.

– Причину этого не надо искать далеко, сэр, – заметил Друпи Нед. – Бесчинства разбушевавшихся толп во время восстаний Гордона заставили правительство принять жесткие меры против этого тысячеголового монстра, который использовал проект смягчения участи католиков как повод для удовлетворения своего зверского аппетита. Все, кто видел объятые пожаром кварталы Лондона, навсегда разуверились в благих целях массовых народных выступлений. Один лишь король не потерял тогда головы и приказал ввести в город войска для усмирения орд пьяных мародеров – ничего удивительного, что в глазах законопослушных граждан он стал спасителем отечества.

Роджер не переставал думать о Джорджине и с беспокойством ждал, когда наконец мужчины присоединятся к дамам, – тогда он сможет по-настоящему взяться за русского. Но сейчас он вступил в разговор:

– Вполне вероятно, что недолгий террор, так напугавший всех в июне восьмидесятого года, спас нас от больших бед. Недовольство старым укладом довольно часто наблюдается в разных странах. Особенно во Франции, откуда я вернулся прошлым летом, прожив там четыре года. В этой стране средний класс объединился с народом и требует положить конец привилегиям; даже аристократия считает революцию неизбежной.

– Вы правы, говоря о лондонском простонародье, Роджер, – кивнул ему Нед. – Увидев своими глазами, на что способна разъяренная толпа, правители теперь поостерегутся дать повод к новым выступлениям.

– Все это разумно, – согласился Фокс, – и раз уж речь зашла о Франции, я не стану опровергать утверждение мистера Брука, что там грядут большие беспорядки. Страдания жителей этой великой страны от злоупотреблений властью и притеснений правительства вызывают сочувствие всех честных людей. Людовик Шестнадцатый слишком слаб и нерешителен, чтобы долго продержаться у власти. Еще несколько веков назад следовало разогнать присосавшихся к трону паразитов. Под этими словами я первый готов подписаться. Из-за собственной близорукости и мотовства монархия стоит на краю пропасти, и если взрыв потрясет ее до основания, тем лучше для страны. Посрамление парочки мотов, царствующей в Версале, непременно отзовется и в Виндзоре.

– Нет, нет, сэр! – вскричал полковник Терсби. – Я протестую. У вас эмоции взяли верх над рассудком. У короля Георга и королевы Шарлотты много грехов, но в мотовстве их никто не может упрекнуть. Всему миру известно, что они устраивают приемы не чаще раза в неделю, а еда у них до того скудная, что даже самые бедные министры стараются уклониться от приглашения к ним на обед.

– Это верно, – рассмеялся Нед. – А вы не слышали о последнем нововведении королевы по части экономии? Говорят, всю неделю она собирает с королевского стола крошки, а по субботам к чаю подают присыпанные этими крошками печеные яблоки, и это называется пирог шарлотка.

Еще с полчаса они продолжали беседовать, затрагивая и веселые и невеселые темы, пока полковник, взглянув на часы, не сказал:

– Господа, уже восемь, уверен, многие из вас хоте ли бы сесть за карточный стол, так что предлагаю при соединиться к дамам.

В гостиной все было так, как и предполагал Роджер. Леди Амелия привезла свое шитье и, сидя у камина, объясняла вежливой и скромной миссис Армистед, как делаются разные хитрые стежки, а в самом дальнем конце комнаты Джорджина внимала речам посла.

Когда вошли мужчины и она поднялась, чтобы сделать реверанс в ответ на их поклоны, раздались возгласы изумления и восхищения. Джорджина была уже не в белом шелковом платье, а в пестром русском костюме, подаренном ей Воронцовым. Едва покинув столовую, она с помощью двух служанок переоделась.

Яркие вышивки и полукруглый головной убор подчеркивали ее красоту, а в сочетании сапожек и юбок длиной чуть ниже колена все нашли какую-то особую прелесть. Вооружившись лорнетами, мужчины окружили Джорджину, как пчелы улей, и даже его светлость герцог Бриджуотерский не удержался от восклицания:

– Чертовски пикантный костюм! Разрази меня гром, не понимаю, почему бы женщинам не носить такие коротенькие юбочки?

Когда волнение улеглось, Джорджина вызвала звонком двух лакеев, велела им принести ломберный стол и стала считать, сколько человек собираются играть в карты. Полковник и его светлость отказались, сославшись на дела, и удалились в библиотеку. Леди Амелия заявила, что никогда в руки не брала карты и будет вполне довольна, если ей позволят и дальше заниматься шитьем. Фокс, Селвин, Воронцов, Нед и миссис Армистед изъявили желание сыграть с Джорджиной в фаро. Оставался Роджер.

Джорджина знала, что он не может себе позволить игру на деньги даже при самых скромных ставках, и, чтобы не создавать неловкости, бросила на него лишь небрежный взгляд, предлагая тем самым Роджеру составить компанию старой деве, как того требовала вежливость.

Однако Роджер не поддался на уловку и, к удивлению Джорджины, как ни в чем не бывало заявил:

– Рад услужить вам, мадам, и с удовольствием сыграю.

Они всемером разместились вокруг большого карточного стола и раздали инкрустированные перламутром фишки разной формы. Договорились, что круглые будут представлять кроны, квадратные – полугинеи, прямоугольные – гинеи, а восьмиугольники – пятифунтовые банкноты. Пять фунтов решили считать максимальной первой ставкой; игрокам разрешалось повышать ставки не более чем вдвое за раз и не более чем пять раз подряд. Ради Роджера Джорджина держала ставки по возможности низкими, сознавая в то же время, что Фоксу, например, подобные суммы покажутся пустяковыми, – тот за ночь у Брука или Альмака мог проиграть или выиграть до десяти тысяч фунтов.

– Боюсь, Чарльз, – сказала она ему с улыбкой, – наша игра вам покажется детской забавой. Но, я полагаю, вы нам простите нашу деревенскую скромность.

– Дорогая моя, – весело рассмеялся Фокс, – это вы мне оказываете услугу, потому как девять раз из десяти я непременно проигрываю.

Сдавать первый раз выпало Воронцову, который сразу же принялся тасовать карты.

Очень простая сама по себе игра в фаро не требовала особого умения. Сдающий выкладывал перед собой в ряд туза, короля, даму, валета и десятку, и играющие делали на них свои ставки. Потом из колоды, в которой находились старшие карты из четырех обычных колод, он раскладывал карты лицом вверх, по очереди то направо, то налево. Перед этим сдающий объявлял, какие карты – правые или левые – будет оплачивать он; соответственно деньги за карты с противоположной стороны причитались ему. При предъявлении каждой карты он либо выигрывал, либо проигрывал столько денег, сколько было поставлено на данную карту, – таким образом сдавалась вся колода, после чего обязанности банкомета переходили к его соседу слева и игра начиналась снова.

Поскольку карты находились у банкомета, у игрока была единственная возможность смошенничать – когда он сам оказывался в этой роли. Получив банк, опытный человек мог распорядиться колодой так, чтобы большая часть карт, на которые сделаны высокие ставки, выпала на его сторону. Роджер не был искушен в таких делах и тем более не собирался обыгрывать Джорджину и ее друзей столь жульническим способом. Когда придет его очередь сдавать, он вытащит ту из спрятанных карт, на которую поставит Воронцов, и сдаст ее себе, позволив при этом русскому поймать его на мошенничестве.

Одеваясь, Роджер ломал голову над тем, как бы законным образом выдворить русского со своей, как он считал, территории; но все, что он смог придумать, – это принудить Воронцова к дуэли. Роджер, высоко ценя Джорджину, был уверен, что, как бы ни старался соперник, она не поддастся русскому в первый же вечер его пребывания в усадьбе. Но впереди суббота и воскресенье, и если под давлением Фокса Джорджина согласится сыграть свою роль в интересах оппозиции, то еще до окончания уик-энда Воронцов добьется того, к чему так упорно стремится. Она несколько раз встречалась с ним в Лондоне, что, согласно свободным нравам времени, не выходило за рамки приличия.

Поэтому, убеждал себя Роджер, если в ближайшие двенадцать часов удастся вывести русского из игры, цель будет достигнута. Его не пугала дуэль – он уже сражался на трех и считал себя искусным фехтовальщиком. Дуэли в Англии были запрещены, но и это не смущало молодого человека – наказания на дуэлянтов налагались редко, только в том случае, если один из них погибал, а Роджер хотел лишь ранить соперника. Главное – заставить Воронцова принять вызов сегодня, чтобы завтра с утра уже драться.

Тут были свои трудности. Затеять ссору не составляло труда, но, будучи гостем Джорджины, Роджер не осмеливался оскорбить русского в открытую. Джорджина может так возмутиться, что никогда больше не пожелает его видеть, а он не хотел рисковать. Вот он и подумал, что лучше спровоцировать графа на оскорбление. В такой маленькой компании никто не ждет жульничества, но если пострадавшим окажется человек значительный и неробкий, он сразу заметит обман и объявит об этом. Тогда тот, кто жульничал, может либо признаться в своем неблаговидном поступке и обратить все в шутку, компенсировав проигрыш, либо, сочтя себя оскорбленным, потребовать сатисфакции. Роджер знал, что его не считают плутом, и, если действовать осторожно, никому, кроме Воронцова, и в голову не придет, что он передергивает. А значит, вызов на дуэль будет выглядеть совершенно естественно.

Роджеру с его планами выгоднее было не выигрывать, а проигрывать; с другой стороны, он никак не мог позволить себе проиграть мало-мальски значительную сумму. Поэтому во время первого банка он выставил пятишиллинговые фишки и, выиграв, распределял деньги так, чтобы, когда удача отвернется от него на втором, третьем и четвертом кругу, всем показалось, что он в большом проигрыше, хотя на самом деле он потерял только свою первую ставку. В обычном случае при соблюдении этой тактики Роджер проиграл бы пять-шесть фунтов, но сейчас ему везло – дважды его ставка поднималась до установленного пятикратного предела, и ему приходилось убирать лишние деньги; оба раза его пять шиллингов превратились в восемь фунтов. Таким образом, к тому моменту, когда настала его очередь сдавать, он выиграл тринадцать фунтов.

Так как любой игрок мог по желанию ограничить ставку, крупный проигрыш был возможен только в одном случае – когда держишь банк, потому что банкующий играл против всех и должен был принимать все ставки – и самые большие, и совсем мелкие. С лимитом в пять фунтов, если будет сделана большая ставка, да еще и удвоена пять раз, банкующий мог бы проиграть сто шестьдесят фунтов одному игроку. Вполне вероятно, что большую часть этого проигрыша он отыграет у остальных, но все же риск оставался, и немалый. Желающие могли пасовать или даже продать очередь – правила это разрешали. Миссис Армистед только что за двадцать фунтов продала свою очередь Фоксу, а Джорджина объявила пас. Зная денежные обстоятельства Роджера, она надеялась, что и он сделает то же самое, поэтому очень удивилась и слегка обеспокоилась, видя, что он собирает карты со стола в колоду с явным намерением сдавать их.

– Думаю, все же я возьму банк, – сказала она. – Вы продадите мне, сэр? Даю двадцать фунтов.

Роджер был тронут ее предложением. Она, наверное, решила, что, выиграв деньги, он хочет дать партнерам возможность отыграться, и, движимая благородством, захотела помочь Роджеру избежать риска проиграть больше, чем он мог себе позволить. Но Роджер в ответ улыбнулся и покачал головой:

– Благодарю вас, мадам. Кажется, мне сегодня везет, так что я буду сдавать сам.

Они играли уже почти час, и Роджер решил, что настал удобный момент привести свой план в исполнение. Фокс и Воронцов все время играли на максимальных ставках, Селвин, Нед и Джорджина ставили по гинее и лишь иногда, предчувствуя выигрыш, побольше. Миссис Армистед, как и Роджер, ограничивалась самой маленькой ставкой. Сначала банк ложился почти ровно, потом Фокс трижды удвоил ставки, и Роджер потерял сорок фунтов. Вскоре Воронцов удвоил ставку на туза – опять до сорока фунтов, и Роджер снова проиграл.

Этого-то он и ждал. Он положил карты, чтобы достать носовой платок и высморкаться, а убирая платок назад, вытащил из рукава туза и, прикрыв его ладонью, положил на верх колоды, которую снова взял в руки. Сдав этого туза себе, он отыграл у Воронцова сорок фунтов.

Роджер не был карточным шулером, и задача, которую он себе поставил, оказалась непростой. Ему совсем не хотелось, чтобы в жульничестве его обвинил не Воронцов, а кто-нибудь другой, поэтому он не отваживался передергивать в открытую. Расчет его заключался в том, что обычные игроки обращают внимание только на собственный проигрыш, так что если Воронцов несколько раз проиграет, сидя рядом с банкующим, то начнет наблюдать за сдачей карт более бдительно и заметит подтасовку, тогда как другие ничего не заподозрят.

К концу игры Роджер высморкался еще раз и ухитрился вытащить из-за обшлага короля. Русский удвоил ставку на короля, и Роджер выпотрошил его еще на двадцать фунтов. Воронцов ничего не сказал собирающему фишки Роджеру, только пристально посмотрел на него, и Роджер остался доволен, что во время своего первого банка сумел посеять в душе соперника подозрения.

Выигранные Фоксом сорок фунтов подорвали банк, и, если бы не деньги русского, Роджер проиграл бы двадцать шесть фунтов. А так, включая и честный выигрыш в тринадцать фунтов, у него стало сорок восемь. Однако Роджер считал шестьдесят фунтов Воронцова долговым обязательством. Если бы игра велась честно, русский мог бы выиграть в два раза больше или, наоборот, все потерять, так что Роджер решил, что, выведя своего противника из строя, он обязан вернуть ему деньги. Таким образом, подведя баланс, он сказал себе, что проиграл двенадцать фунтов.

Во время следующего банка Роджер ставил только кроны, но ему везло по-прежнему: он отыграл восемь фунтов. С какой стороны ни посмотри, он весьма преуспел. Когда снова настала его очередь держать банк, перед ним лежала горка фишек на сумму более шести-десяти фунтов. Ничего не подозревавшая Джорджина уже не пыталась спасти Роджера от Фортуны, с которой он явно решил помериться силами.

Его банк пошел хорошо для него: за пять минут он выиграл тридцать фунтов. Потом Селвин отыграл у него шестнадцать, а Джорджина – двенадцать, так что две трети этой игры прошли ровно. Но Роджера беспокоило, что Воронцов все время ставил на десятку, а сам он, подумав, что не стоит брать слишком много карт из запасных колод, десятку припрятал. Поставив несколько раз на десятку без всякого видимого успеха, русский неожиданно поставил на короля; ставка начала расти. Когда она достигла сорока фунтов, Роджер как бы невзначай поинтересовался, который теперь час. Все, кроме Воронцова, оглянулись на часы, стоявшие на каминной полке, и, когда Роджер вытащил из-за обшлага второго короля, несколько игроков произнесли:

– Ровно десять.

Роджер открыл короля, уверенный, что его жертва заметила, как он сунул лишнюю карту на верх колоды. Протягивая руку, чтобы забрать выигрыш, он каждую секунду ожидал, что Воронцов разоблачит его, но, к его изумлению, русский, не протестуя, позволил ему собрать со стола все фишки, а глянув на него, Роджер поймал едва заметную мрачную улыбку; в темных восточных глазах мелькнула искра понимания.

В тот момент Роджер обогатился еще на сорок фунтов, но на этом его везение кончилось. Друпи Нед неожиданно удвоил ставку на трех тузов, которые выпали один за другим, и выиграл тридцать два фунта, Селвин тоже ставил на туза и выиграл десять фунтов, а на самой последней карте, даме, Фокс взял двадцать. Перед Роджером по-прежнему лежала изрядная кучка фишек, но, подсчитав, он встревожился, так как оказалось, что он проиграл еще и шестьдесят фунтов личных денег, кроме взятых им «в долг» у Воронцова.

Теперь он понял, как сглупил, рассчитывая с помощью карт добраться до русского посла. Роджер совершенно забыл о том, что, независимо от выигрыша у противника, он ничем не застрахован от удачи других игроков.

Роджер тешил себя надеждой добиться своего, когда снова станет сдавать. Взгляд русского, который удалось поймать Роджеру, недвусмысленно говорил, что Воронцов обо всем догадался и теперь только ждет случая, чтобы разоблачить шулера. Остальные ничего не подозревали. Роджер понял – сейчас надо употребить все свое мастерство; Воронцов караулил его, как рысь, и, заметив, как Роджер вытаскивает очередную карту из рукава, мог уличить его, прежде чем карта будет выложена на стол.

Банк шел по кругу, а Роджер мрачнел, и небольшие выигрыши не очень его веселили. Он подумал, что, должно быть, совсем сошел с ума, если решился на такой риск. Обдумай он все хорошенько, ни за что не пошел бы на это. Когда он одевался к обеду, вся затея казалась простой, но теперь Роджер понял, что ревность и упрямство ослепили его и он действовал под влиянием порыва. Между тем, чтобы выполнить эту бесчестную задачу, требовался навык настоящего шулера. Однако не в правилах Роджера было отступать от принятого решения, и то, что он зашел слишком далеко, лишь прибавило ему твердости.

Джорджина, заметив, как много он проиграл, когда в последний раз сдавал, сделала еще одну попытку спасти его, пока, казалось, у него оставалось еще кое-что от предыдущих выигрышей. Когда банк метал третий от Роджера игрок, она зевнула и произнесла:

– Для такой деревенской простушки, как я, уже весьма поздно. Что скажете, если мы закончим игру, сдав еще один раз?

– Но ведь нет еще и одиннадцати, – удивился Фокс, а Воронцов добавил с галантным поклоном:

– Мадам, только невежа может отнимать мгновения отдыха у такой прелестной женщины. И все же, если еще двадцать минут не отразятся на вашем завтрашнем самочувствии, молю вас позволить нам доиграть третий круг – мистер Брук выиграл у меня почти сотню, и мне хотелось бы отыграться.

На это мог быть только один ответ, так что игра продолжалась, и пришла очередь Роджера в третий раз сдавать карты. У него остались только две дамы и туз, его возможности были ограничены всего двумя картами из пяти, а Воронцов, к досаде Роджера, опять поставил на десятку. Играли последний раз, и все, кроме Джорджины и миссис Армистед, держали высокие ставки. Примерно на трети колоды проигрыши и выигрыши уравновесились; потом Фоксу и Неду не повезло – оба потеряли по пять фунтов, поставленных на туза, но Воронцов взял сорок фунтов на десятке, сократив тем самым выигрыш Роджера со ста фунтов до шестидесяти. Если вычесть долг Воронцову, у Роджера денег оставалось всего ничего.

Собрав выигранные фишки, Воронцов снова вступил в игру; теперь он поставил на даму. В колоде оставалось не более двадцати карт, но в восьми сданных оказалось три дамы, и все легли в проигрыш Роджера.

Он понял – сейчас или никогда. Если бы удалось достать из рукава даму и положить ее на верх колоды так, чтобы никто, кроме русского, этого не заметил, его нелепая затея увенчалась бы успехом. Но Роджер чувствовал, что все глаза, горящие обычным возбуждением, сопровождающим конец игры, устремлены на него. Он не мог прерваться – ему приходилось сдавать карты все в том же темпе и с тем же показным спокойствием.

Следующая проигрышная для него карта опять оказалась дамой. Он придвинул фишки Воронцову, выигрыш которого увеличился с сорока фунтов до восьмидесяти; в горле у Роджера пересохло, на лбу выступили бисеринки пота.

Он ожидал, что русский заберет жетоны, но тот и не подумал это сделать, и Роджер пришел в замешательство. Выросшая ставка давала Роджеру еще один шанс: либо попытаться отыграться, либо рискнуть и подкинуть в колоду даму. Но если ему не удастся сделать ни то ни другое, вместо восьмидесяти фунтов он потеряет сто шестьдесят, а так как, согласно правилам, удваивать ставку можно не более пяти раз, Воронцову придется забрать ее, тем самым лишив Роджера возможности вернуть потерянное.

На Роджера были устремлены шесть пар глаз, и он не отважился мошенничать. Облизнув губы, он перевернул карту – король, потом туз; следующая пара – туз и десятка, потом – валет и дама.

Над столом прошелестели сдавленные вздохи. Роджер опять проиграл. Он равнодушно пожал плечами, как и положено игроку, умеющему проигрывать, и вытащил из резервной груды фишек шестнадцать пятифунтовых восьмиугольников, чтобы расплатиться с послом.

Но русский снова не забрал фишки, а поставил все на даму.

– Может быть, среди оставшихся карт найдется еще одна дама, – негромко произнес он. – Если месье Брук согласен поднять лимит, я дам ему возможность испытать судьбу.

Глаза Джорджины молили Роджера бросить игру, но он даже не взглянул на нее. Оставить все как есть значило проиграть гораздо больше, чем он сможет заплатить, а русский провоцирует его идти еще дальше или отказаться. Раз уж Роджер затеял это безумие – что ж, двум смертям не бывать.

– С удовольствием, ваша светлость, – натянуто улыбнувшись, ответил он Воронцову.

Теперь Роджер и не думал о том, чтобы сжульничать, но его руки так вспотели, что, когда хотел перевернуть следующую карту, она прилипла к пальцам и, вместо того чтобы лечь справа от него, отскочила к краю стола и слетела на пол. Наклонившись за ней, Роджер подумал, что судьба посылает ему еще один шанс. Он быстрым движением вытащил даму из внутреннего кармана, спрятал в кружевной манжете и, пробормотав извинения, передал карты Фоксу.

– Сэр, – сказал Роджер, – перетасуйте карты вместо меня.

Фокс выполнил просьбу Роджера и вернул ему карты. Роджер накрыл их манжетой и скользящим движением отправил даму на верх колоды. Пятеро из шести игроков ничего не подозревали, и никому из них и в голову не пришло, что Роджер уронил карту намеренно и потому так неловко взял колоду у Фокса. Но тот, кто его заподозрил, наблюдал за каждым его движением.

Роджеру показалось, что время остановилось. Он ожидал, что русский сейчас схватит его за руку и во всеуслышание обвинит в мошенничестве. Следующей картой оказалась дама – что ж, это лишь прибавит веса обвинениям, но не явится доказательством. Тогда у Роджера будут все основания вызвать Воронцова на дуэль. Снова мелькнула мысль, что нелегко будет выплатить противнику сумму, которую Роджер должен ему. Но сейчас это его почти не занимало. Роджер напряженно ждал, и предчувствие близкой победы согревало сердце – то, что еще несколько мгновений назад казалось совершенно невозможным, обретало реальность.

Однако восторг его мало-помалу угас. Воронцов ничего не говорил и не делал. Наконец Фокс сказал:

– Сдавайте, сэр. Чего вы ждете?

Роджер, напряженно улыбаясь, взял карты. Он уже почти перевернул даму, чтобы положить ее на свою сторону, когда Воронцов его остановил.

Сердце Роджера застучало. О деньгах он не думал, с нетерпением ожидая разоблачения, чтобы бросить сопернику вызов. «Слава Богу, – подумал он. – Наконец-то».

– Поскольку мы превысили лимит, – как ни в чем не бывало произнес русский, – я перетасую карты еще раз. Не возражаете?

Роджер побледнел, но с поклоном ответил:

– Не возражаю, ваше превосходительство.

Ловкими движениями опытного игрока Воронцов перетасовал совсем тонкую колоду и, шлепнув ее о стол, положил перед Роджером.

Роджер взял карты и с мрачным видом начал переворачивать их одну за другой, думая о том, что его дама теперь похоронена где-то в середине этой пачки. Раскладывая карты направо и налево, Роджер принимал и выплачивал фишки по небольшим ставкам. Наконец осталось всего две карты. Одна оказалась десяткой, последняя – дамой.

Роджер понял, что угодил в яму, которую рыл другому. Вместо того чтобы уличить его в жульничестве, Воронцов дождался удобного случая и, будучи опытным шулером, на глазах у всех ловко перетасовал колоду, перекинув даму на самый низ.

Делать было нечего. Того, что осталось у Роджера, хватило, чтобы расплатиться со всеми, кроме графа, после чего у него осталось еще тридцать шиллингов. Поскольку Воронцов сжульничал, Роджер не собирался отдавать проигранные ему деньги. Но факт оставался фактом, он задолжал русскому триста двадцать фунтов – больше, чем его годовой доход.

Роджер понимал, что получил по заслугам, но от этого ему легче не стало. С приличествующей случаю любезностью он поклонился послу:

– Поздравляю, ваше превосходительство. У меня нет с собой требуемой суммы, надеюсь, вы примете от меня долговую расписку?

– С удовольствием, сударь, – поклонился в ответ Воронцов, сардонически улыбаясь.

Пока проигравшие небольшие суммы расплачивались с долгами, Роджер подошел к голландскому бюро в простенке между окон и написал долговое обязательство на триста двадцать фунтов.

По окончании игры Джорджина позвонила в стоявший на камине колокольчик. Через несколько минут слуга вкатил двухэтажную тележку, в которой наверху помещался чайный сервиз, а внизу – блюда с булочками и рогаликами. Пожилой слуга слегка прихрамывал и, в отличие от остальных слуг в напудренных париках, был облачен не в алую с золотом ливрею, а в простую синюю блузу и фартук.

Гости, не раз бывавшие в этом доме, не выказали ни малейшего удивления, зато Воронцов был так ошеломлен, что Джорджина не сдержала смех.

– В том, что касается слуг, у меня есть свои причуды. С девяти часов вечера они свободны и могут делать что хотят, а наши прихоти исполняет старый Барни. Днем он отдыхает, а на ночь садится в кресло в прихожей, следит за огнем в каминах и развлекается, начищая мои сапоги для верховой езды, – в детстве он учил меня ездить верхом; к тому же он замечательно управляется с кожаной обувью. – Она повернулась к старому слуге и, улыбаясь, спросила его по-английски: – Барни, как там мои сапоги от Лобба?

– Отлично, миледи, – ответил он, просияв. – Мне бы еще недельку, и вы сможете смотреться в них не хуже, чем в зеркальце.

Старик отошел в сторону.

– Отпускать слуг после обеда – весьма необычное нововведение, – заметил Воронцов. – Боюсь, мои слуги сошли бы с ума, попытайся я сделать что-либо подобное. Впрочем, это говорит о вашей доброте.

– Благодарю вас, сэр. А сейчас, пока чай еще не готов, мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на картину Каналетто, которую я купила в прошлом году в Италии. Она в малой гостиной. Вы не предложите мне руку?

Роджера с детства учили, что на людях следует сдерживать свои чувства, как бы тяжело тебе ни было, и сейчас, хотя это стоило немалых усилий, вел легкую беседу с гостями, словно и не проиграл солидную сумму. Воронцов с Джорджиной покинули комнату: проведенных вместе двенадцати часов им вполне хватило, чтобы стать друзьями. Роджер усилием воли прогнал эту мысль, а также мысль о проигрыше.

Через несколько минут Джорджина и Воронцов вернулись к гостям. Молодая женщина загадочно улыбалась. Старый Барни тем временем вкатил еще одну тележку со всевозможными напитками. Некоторые пили чай, другие – вино.

Джорджина подошла к окну и, задергивая тяжелые парчовые занавеси, выглянула наружу: ночь была ясная, звездная.

– Хорошо подышать воздухом перед сном, – обратилась она к Роджеру. – Вы знаете, где висит мой плащ. Прошу вас, принесите его и пойдемте прогуляемся.

Гадая, что бы все это значило, Роджер проводил ее до двери, сходил за плащом и догнал Джорджину уже на площадке лестницы, ведущей на террасу.

– Что на тебя сегодня нашло, Роджер? – спросила Джорджина, когда они стали спускаться. – Что за безумие?

Он пожал плечами:

– Дорогая, стоит ли выяснять? Да, я вел себя глупо, проигрался, но теперь уже ничего не поделаешь.

– Черт возьми! Такие траты тебе не по карману! Тебе ли тягаться с Фоксом, с Селвином или с послом? Где был твой здравый смысл? И с какой стати ты сел с ними за игорный стол?

– Все это верно, но мне и в голову не могло прийти, что я в пух и прах проиграюсь!

– Ты сам виноват, – сердито сказала она. – Это совсем на тебя непохоже, Роджер. Вот уж не думала, что ты способен потерять голову. Ты не игрок и вообще редко садишься за карты. Что тобой двигало, и вообразить не могу. Я всячески старалась умерить твой пыл, делала тебе знаки, но ты не обращал внимания и увязал все глубже и глубже.

– Так и есть. Но прошу тебя, избавь меня от упреков. Ведь мне придется выплатить больше, чем я получаю от отца за год, – тяжелейшее для меня наказание.

– А где ты собираешься достать эти деньги?

– У меня есть наличными почти двести фунтов. Еще я могу продать лошадь и кое-что из гардероба, все, что купил по возвращении из Франции. Потом уеду за границу и стану жить, полагаясь только на себя.

Джорджина остановилась и положила свою ладонь ему на плечо. Она решила, что хватит бранить его за безрассудство, и голос ее потеплел:

– Бедный Роджер! Не падай духом. Такие отчаянные меры не понадобятся. Долг уже оплачен или очень скоро будет оплачен.

– Что ты хочешь сказать? – воскликнул Роджер, резко повернувшись к ней.

Она вытащила из-за корсажа смятый листок и сунула ему в руку:

– Вот твоя расписка, мой дорогой, и больше не вспоминай о своем трехчасовом приступе безумия.

– Как… как она к тебе попала? – ошеломленно пробормотал Роджер, внезапно прозрев.

Джорджина рассмеялась:

– Я попросила Воронцова отдать ее, когда показы вала ему Каналетто, вот и все. Он вернул ее в обмен на привилегию нести мою свечу, когда мы отправимся спать, и посветить мне в спальне.