Рассказывают, что в первую же зиму, когда был воздвигнут ленинский мавзолей, в ту пору ещё деревянный, из-за морозов прорвало канализационные трубы. Помещение отмыли, а запашок долго держался. Патриарх Тихон по сему поводу заметил: "По мощам и миро". Запах, то есть. Большевики это ему очень скоро попомнили, чем, собственно, лишний раз подтвердили правоту патриаршьего слова.
Валерий Васильевич Лавров, всезнающий симферопольский краевед, знакомя нас с памятными местами своего города, показал в сторону зеленого скверика вблизи нынешней площади Карла Либкнехта:
— Раньше тут стоял прекрасный, богатейший храм Святого Александра Невского, построенный на деньги нескольких поколений русских царей. В 1932 году храм снесли, на его месте построили общественный туалет…
Видимо, была в этой замене некая осознанная устремленность. Иначе почти за десять лет до того не вложил бы Сергей Есенин в уста персонажа "Страны негодяев" такие провидческие строки:
Я ругаюсь и буду упорно
Проклинать вас хоть тысячи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы божие…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие.
Сбылось! В ещё более категоричном варианте. Не перестроили — разрушили до основанья, а затем…
Все-таки замечательна любовь советской власти к учреждениям гигиены: снесли храм Христа Спасителя — соорудили плавательный бассейн, снесли храм Александра Невского — поставили туалет (кстати, и этот храм собираются восстанавливать, хотя и непонятно, на какие деньги)…
Когда-то режиссер Владимир Мотыль, у которого я провел с неделю на съемках "Звезды пленительного счастья" в Иркутске, сказал мне, вернувшись из экспедиции: "Жаль, вы не задержались у нас ещё на пару дней. Нам устроили прекрасную экскурсию в городскую тюрьму. В умывальной комнате охраны почти над самым рукомойником там висит замечательный плакат: "У чекиста должны быть пламенное сердце, холодная голова и чистые руки. Дзержинский".
Возвращение церкви былой её собственности, увы, тоже не обошлось без печальных инцидентов. Вот и диакон Андрей Кураев корит журналиста Якова Кротова за строки: "Община пошла на самозахват части помещений, учинив акт вандализма — разбив все туалеты в техникуме". "Унитазы, кстати, — замечает Кураев, — стояли в алтаре. Но "актом вандализма" оказалось не устройство туалета в алтаре, а то, что верующие прекратили его функционирование…" На мой, увы, сугубо мирской взгляд, вандализм и то и другое. Кто знает, может, и унитазы, хоть на какое-то, ну, скажем, потребное для восстановительного ремонта время, могли бы пригодиться. Но, видно, ничего уж тут не поделаешь. Таков уж темперамент нации: из крайности — в крайность, и каждый раз все с той же нетерпимостью: "До основанья, а затем…"
Этот случай рассказал Аркадий Кольцатый в видеоинтервью, снятом Мариной Голдовской1 в начале 90-х в Лос-Анджелесе. Кольцатый — классик, один из первых кинематографистов, удостоенных ордена Ленина, оператор многих фильмов, и в частности снятого в сталинские годы "Великого гражданина", призывавшего к непримиримой борьбе с классовым врагом. Из его послевоенных работ более всего известна "Карнавальная ночь".
Так вот, где-то в начале 30-х работали они с Владимиром Вайнштоком (позднее они вместе снимут "Детей капитана Гранта") в Беловежской пуще. Зима. Холод. Теплый туалет — один на всю округу. В местном НКВД. Ребята общительные, прихватили пол-литровую, зашли к начальнику, поставили на стол, познакомились, поговорили, ну, естественно, и освидетельствовали местные достопримечательности. Потом не раз снова заходили, по-прежнему с бутылкой. Начальник сразу понял, почему киношники так полюбили его общество, но не обиделся и даже как-то пошутил на этот счет. Мол, надо бы ещё один стакан поставить — для унитаза. Он тоже вроде как член компании.
Спустя несколько лет Кольцатый встретил того начальника на улице в Питере — оказалось, его перевели сюда на работу. Постояли, покурили, поговорили. На прощание тот сказал:
— Знаешь, мне тут часто списки на подпись приносят. Ну, я людей-то не знаю — я и подписываю. А вас-то я знаю. Увидел — обоих вычеркнул.
В общем, повезло ребятам. Что в Беловежской пуще был теплый туалет. Единственный. В НКВД. И нам тоже повезло. А то не было бы в нашем детстве ни "Острова сокровищ", ни "Детей капитана Гранта", замечательных, романтических, полных веры в победу правды и справедливости.
"В 30-е годы Сталин озаботился созданием положительного образа первого в мире социалистического государства. Для этого, в частности, по распоряжению вождя был приглашен французский писатель Андре Жид. Принимали его по высшему разряду, показывали самое лучшее. После путешествия по СССР он, как и ожидалось, восхищенно описал увиденные достижения советского строя. Не понравились ему только туалеты, о чем он тоже сообщил. Француза поразила даже не отвратительная грязь советских туалетов, но то, как они устроены. Сталин в СССР издавать книгу запретил, и отнюдь не из-за мелочи. Заграничный писатель обнародовал тайное тайных: то, что наравне с организованным голодом и лагерями составляло один из механизмов подавления личности. Тоталитарный строй основан на унижении людей, на их психологическом подавлении, чему как раз и было подчинено устройство советских туалетов.
В СССР воспоминания А.Жида опубликовали только после сталинской смерти".
Из статьи А.Букина
"Унижение двумя нулями"
(Алфавит. 2000. № 28).
В дневниках великого нашего ученого Владимира Ивановича Вернадского (засев за его труды и книги о нем и его наследии, понимаю, какого поистине леонардовского масштаба эта фигура) подробно описано его пребывание, к счастью недолгое — два дня 14–15 июля 1921 года, — в застенке ЧК на Шпалерной.
"В тюрьме попадаю — в темноте — в камеру 245; ватерклозетный запах, три постели, где спят, один предложил примоститься рядом на скамье и табуретках; решил сидеть до 8 (было, должно быть, около 4-х), когда утром один из арестованных обещал освободить койку. Впечатление пытки. Прикорнул, вынул подушку. Тяжелый запах клозета. Окно открыто, но воздуху недостаточно. Это уже настоящее не только моральное, но и физическое истязание. К утру начал писать бумагу в ЧК обо всем этом, настаивая на допросе… Но оказалось, нельзя писать по начальству до среды, а я был арестован в четверг, решил писать старосте, вызвал доктора, решившись требовать перевода из клозета.
Но в 6 часов меня вызвали к допросу. Следователь Куликов явно дал понять свое благожелательное отношение… Рассказал ему о моих попытках и необходимости уехать для окончания моей работы, причем я вовсе не хочу эмигрировать, сказал я, конечно, если вы не станете ставить меня в такое положение, как сейчас…
Он заявил, что меня выпустят, вероятно, завтра, но я попросил, чтобы он постарался выпустить меня раньше: в моем возрасте и при моем здоровье сидеть в клозете мучительно. Он обещал и исполнил свое обещание. Прощаясь, он сказал: "Советская власть должна перед вами извиниться за этот арест". Что-то вроде того, что они сознают мое значение как умственной силы и как нужного специалиста.
Через два часа меня вызвали к освобождению — такая быстрота была совсем необычной, и тюремщики удивлялись…"
Кто знает, может быть, пережитое в тот день спустя годы помогло Вернадскому сформулировать один из основополагающих, универсальных законов биосферы, впрямую относящийся к теме нашей книги: ни один биологический вид не может существовать в среде, образованной отходами его жизнедеятельности. К человеку это относится в максимальной степени: позднее профессор МГУ В.А. Ковда подсчитает, что человечество производит отходов органического происхождения в 2000 раз больше, чем вся остальная Природа. Еще раз повторяю: что бы мы делали без сортиров?!
Что же касается самого случившегося, то, как оно ни безобразно, в сравнении с тем, что творилось в этих местах ежечасно и как там обращались с теми, кто был менее известен, за кого не хлопотали напрямую перед Лениным, рассказ выглядит почти святочным…
Гадильбек Шалахметов, тележурналист, председатель Межгосударственной телерадиокомпании «Мир», ссылается в своей книге "Мир приносит счастье" на детские воспоминания своего друга Тимура Сулейменова, ныне председателя Союза дизайнеров Казахстана:
"Какое детство было у моего друга Тимура Сулейменова, родившегося близ Долинки, страшного лагеря для политических, в семье выпущенных на поселение зеков! Какими были его первые жизненные уроки! Никогда не забуду его рассказ о том, как в мартовскую морозную ночь он шел в лагерь со стенгазетой, которую ему доверили разрисовывать, и среди снежного поля прямо на него вылетела собачья свадьба — свора одичавших ошалевших кобелей во главе с распаленной сукой. Взрослого они, наверное, просто бы разорвали в клочья, а мальчику повезло. Сука остановилась, обнюхала его, замершего от ужаса, но не тронула, а лишь, присев, обдала струей горячей зловонной мочи. Следом и кобели, один за другим, повторили то же: до лагеря он дошел промокший, провонявший, обледеневший, оцепеневший от ужаса…"
Из автобиографической книги писателя, многолетнего сидельца ГУЛАГа Олега Волкова "Погружение во тьму":
"…Надзиратель стоял надо мной и орал во весь голос:
— Вставай, интеллигент моржовый, не то пну ногой и угодишь в очко — в дерьмо головой! Открыл мне тут заседание… Все давно оправились, а он расселся, профессор говеный…
Я отчаянно цепляюсь за стену, ищу, за что ухватиться, другой рукой опираюсь в икру, в грязную доску стульчака, хочу подняться, лишь бы смолк крик, и продолжаю раскорякой сидеть перед расходившимся вахтером, ещё ниже опускаю голову. Жду, что толкнет, ударит. От страха растерял последние силы. Наконец, наскучив криком, дежурный зовет уборщика, тот помогает мне подняться и проводит в камеру".
В интервью для фильма "Власть соловецкая" (в окончательный монтаж оно не вошло) Олег Волков рассказывал о том, как паханы, верховодившие в соловецких казематах, всю грязную работу взваливали на политических — ну и, естественно, обязанность выносить парашу. Как-то зимой доходяга-политический, поскользнувшись, не удержал парашу, пролил, и немалую толику на себя. Обратно в камеру уголовники его не пустили — чтоб не вонял. А на дворе — мороз. Утром парня нашли уже окоченевшим…
Инна Генс, коллега моя по киноведческому цеху, японистка, ныне волею семейных обстоятельств душеприказчица архива Лили Брик. Родилась и выросла она в Таллинне, в 40-м году вместе со всей Эстонией, а заодно Литвой и Латвией, под ликование масс влившемся в состав СССР. С началом войны семья её оказалась перед необходимостью эвакуации. Ехать предстояло в неведомые края, что, конечно же, было страшно. Оставаться было ещё страшнее — об отношении нацистов к евреям все было известно.
Дядя Герман сказал: "Не поеду я в эту страну, где нет уборных". Что в основном действительности соответствовало.
Отец забрал Инну и поехал. Годы, проведенные в Ташкенте, и, среди прочего, знакомство с местными туалетными достопримечательностями не убили в девушке природного оптимизма и даже, в каком-то смысле, закалили характер.
А дядю Германа немцы повесили…
Сергей Параджанов памятен всем и своими ошеломляющими фильмами — "Тени забытых предков", «Саят-Нова», "Легенда о Сурамской крепости", и своим скандальным неуемным характером. Срок он отбывал по гомосексуальной статье, хотя на деле зеком был политическим: язык у него был без костей, и товарищу Щербицкому, секретарю украинского ЦК, речи его были поперек горла. Было это уже в середине 70-х, но ГУЛАГ — во все времена ГУЛАГ. В одном из параджановских писем из зоны красочно описан лагерный сортир:
"Представь в углу двора деревянный сортир, весь в цветных сталактитах и сталагмитах. Это зеки сикали на морозе, все замерзло и все разноцветное: у кого нефрит — моча зеленоватая, у кого отбили почки — красная, кто пьет чифирь — оранжевая… Все сверкает на солнце, красота неописуемая — "Грот Венеры"!"
Просто говно и говно хамское
Перелистывая старые подшивки газеты «Правда», увидел заголовок "Мальбрук в походе" (1918. 4 июня. № 35). Каких там врагов молодой советской республики обличала статейка, толком и не разобрал, но направленность была ясна с полувзгляда — заголовок обращен к фольклорному слою, с детства знакомому в отечестве каждому.
Мальбрук в поход собрался,
Наелся кислых щей.
В походе обосрался,
И умер в тот же день.
Его похоронили
В уборной на толчке
И надпись написали
"Погиб герой в говне".
Жена его Елена
Сидела на печи
И жалобно пердела,
Ломая кирпичи.
Вот та "забавная песенка", как называет её автор статейки, которая посвящена некогда славному рыцарю (если покуриваете «Мальборо», то это та самая фамилия) и которая века уже живет в российском народе. Ее, покручивая шарманку, ещё Ноздрев напевал Павлу Ивановичу Чичикову.
Да, сортирная поэзия — вечно могучее оружие агитпропа.
Как патриотично воспитующи стихи:
Хорошо в краю родном!
Пахнет сеном и говном.
Выйдешь в поле, сядешь срать
Далеко вокруг видать!
И что ещё может так поднять в соратниках боевой дух и презрение к врагу! Когда в детстве мы распевали (на мотив популярной песенки Чаплина из фильма "Новые времена") стишки об одном американце, который куда-то засунул палец и то ли вытащил оттуда чего-то там четыре пуда, то ли думает, что он заводит патефон, мы, конечно же, преисполнялись чувства собственного национального превосходства. Точно так же, когда наделяли некоего мифического финна фамилией Многопуккала-Малокаккала. И во время войны уж твердо знали, что "когда наши — на Прут, немец — на Серет".
Не скроем, говняное оружие обоюдоострое: легко может быть направлено против того, кто любит им пользоваться. Скажем, в стишках
Шел хохол
Насрал на пол.
Шел кацап
Зубами цап общедоступно и образно отражена вечно непростая ситуация российско-украинских отношений.
Не зря так обиходно привычны выражения "смешать с говном", "посадить в говно" и пр. А угроза заставить жрать собственное дерьмо! Такими угрозами просто так не бросаются, даже если и реализуют их не впрямую, а каким-то принципиально отличным образом.
Герой одной из новелл Виктории Токаревой некогда был секретарем у старика-миллионера. Тот пообещал ему подарить фабрику шариковых авторучек, а за это попросил… Дальше слово самому герою:
"— Чтобы я съел говно. Не икру. А говно. И я съел. И получил фабрику".
Это ещё замечательно благополучный вариант.
Историями о том, как провинившихся и даже вовсе не провинившихся (а так, в порядке науки жизни) солдат занаряживали чистить сортиры, никого не удивишь. Одна из них красочно и в точных подробностях описана в повести Сергея Каледина «Стройбат» ("Возле развороченного туалета в ослепительном свете пятисотваттной лампы колупался с лопатой в руках… Константин Карамычев. Костя нагружал тачку отдолбленным дерьмом"). Это работа малоприятная, грязная, но поскольку необходимая и неизбежная, то и более или менее переносимая.
Иное дело, когда говном хотят человека унизить, подавить, заставить поверить в свою ничтожность и бессилие. В подтверждение воспользуемся описанием (из мемуаров современника) расправы над крепостным парнем, пытавшимся бежать с девушкой из помещичьего гарема:
"Явилось несколько человек с плетьми, и тут же на дворе началась страшная экзекуция. Кошкарев (помещик), стоя у окна, поощрял экзекуторов криками: "Валяй его, валяй сильней!", что продолжалось очень долго, и несчастный сначала страшно кричал и стонал, а потом начал притихать и совершенно притих, а наказывавшие остановились. Кошкарев закричал: "Что ж стали? Валяй его!" — "Нельзя, — отвечали те, — умирает". Но и это не могло остановить ярость Кошкарева гнева. Он закричал: "Эй, малый, принеси лопату!" Один из секших тотчас побежал на конюшню и принес лопату. "Возьми говна на лопату!", — закричал Кошкарев… При слове: "возьми говна на лопату" державший её зацепил тотчас кучу лошадиного кала. "Брось его в рожу мерзавцу и отведи прочь!"…"
Да, очень точное выражение "смешать с говном". И тогда, когда оно некая метафора (скажем, у Леонида Мартынова: "Вот и палят по человеку, чтоб превратить его в калеку, в обрубок, если не в навоз"), и тогда, когда никакого образного смысла — только наипрямейший…
Не хочется дальше писать, но и не написать не могу. Как рассказывают, Николай Иванович Вавилов, слава русской науки, человек, своими сортами пшеницы спасший Россию от голода, до последних дней мужественно переносил все, что пришлось испытать в сталинском застенке. Не терял веру в то, что выстоит, выйдет на свободу. Сломался тогда, когда следователь Хват нассал ему в лицо. После этого воли жить не осталось…
Ощущение, будто это происходит сейчас, на моих глазах… И я бессилен остановить хама, ссущего в лицо гению…
Говно и политика. Что лучше?
(продолжение)
Приведенная ниже история случилась с великим нашим хореографом Игорем Александровичем Моисеевым. Рассказал её он сам, я при сем присутствовал. Было это в Спас-Клепиках, на съемках фильма Сергея Павловича Урусевского "Пой песню, поэт" ("Сергей Есенин"). В какой-то свободный вечер Урусевский, Моисеев, приехавший со своим ансамблем поучаствовать в съемках, и Сергей Никоненко, снимавшийся в главной роли, замечательно разговорились, и почему-то все больше о сортирах. Остальным выпала роль завороженных слушателей.
Всего, что было говорено, уж и не помню (как-никак 30 лет прошло), но наиболее примечательное пытаюсь восстановить.
Итак, с началом войны Игорь Моисеев посадил свой ансамбль в поезд и начал колесить с ним по стране, держа перед собой единственную цель сохранить людей, ансамбль — дело своей жизни. Ехали, куда приглашали выступать, но при этом главных, как ныне говорят, приоритетов было два. Первый — ехали не туда, где заплатят (деньги немного стоили), а туда, где отоварят продуктами. То есть накормят и дадут еды в запас. И второй — туда, где в городе был чистый сортир. Объяснять, почему самочувствие, настроение и пр. у людей лучше после чистого сортира, не буду — читатель, полагаю, имеет на сей счет свое мнение и жизненный опыт.
На разведку всегда высылался директор труппы, еврей с библейской бородой по фамилии Бир — он и определял, исходя из этих, никем и никогда не оспаривавшихся установок, ехать или не ехать.
В одну из этих бесконечных поездок добрались до Дальнего Востока, на самом рассвете въехали в город Свободный. Отличительная особенность города была в том, что колючая проволока начиналась прямо при въезде в него, а кончалась при выезде. Поезд остановился. Моисеев вышел, осмотрелся по сторонам, на пригорке у железнодорожной насыпи увидел крепко срубленный, достаточно новый сортир. Вид у него был, в общем, располагающий: Моисеев отправился в его сторону. Одет он был по военному времени в ватную телогрейку и в ватные же штаны. Ну, были сверх того беретка и шарфик — два хилых островка интеллигентности на обезличенном сером фоне.
Не успел классик хореографии присесть над очком и задуматься о благе уединенности, как за стеной раздался шум, дверь открылась и помещение наполнилось людьми. И все в таких же ватниках и таких же ватных штанах. Береток и шарфиков, правда, ни у кого не было. Тут Моисеева прошиб холодный пот: он понял, что произошло. А произошло то, что конвоир пригнал в сортир зеков и запустил их по счету, не заглянув внутрь: ну кто там мог быть в такую рань! А это значит, что ничего не стоит этим ребятам (судя по физиономиям, отбывали они явно не по 58-й) прихватить с собой Моисеева, уже без беретки и шарфика (в остальном его костюм ничем не отличался), и оставить кого-то из своих — скажем, для попытки побега. И дальше пойдет руководитель любимого народом и Иосифом Виссарионовичем ансамбля колупать ломом на стройках социализма в городе Свободный!
Что делать? Моисеев высунулся в сортирное оконце и — о счастье! увидел Бира, с развевающейся бородой, движущегося вверх по пригорку все в том же направлении — к сортиру. Крича и размахивая руками, Моисеев, как мог, обрисовал ужас сложившейся ситуации; Бир понял и, сменив направление, побежал в вокзальное отделение НКВД. И уже силами представителей этой могучей организации вызволил будущего ленинского лауреата из чреватой не лучшими вариантами ситуации…
В ответ на это и на рассказ Урусевского (он приведен в начале книги) Сережа Никоненко поведал сюжет юношески-лирический — без всяких там политических или натуралистических кошмариков.
Товарищ его по ВГИКу Саша Бенкендорф, в бытность свою пионером, приехал в лагерь. Пока шла торжественная линейка по случаю открытия, Саша отправился по малой нужде в сторону соответствующего заведения. Заведение было новехонькое, только что поставленное, чистое, просторное, никем ещё не пользованное. Саша был мальчик любознательный, спустился в траншею и стал прогуливаться по ней, поглядывая вверх на круглые отверстия, из которых струился дневной свет. Траншея была на обе части заведения, Саша очень скоро оказался на несвойственной ему женской половине и, взглянув вверх, увидел… удивленно глядящую на него через прорезанный круг пионервожатую. Что дальше? Дальше Саша, как и положено юному ленинцу, отдал вожатой пионерский салют — она, как и ей то положено, ответила ему салютом…
Я представляю эту картину кинематографически; струящийся свет, острые ракурсы снизу вверх, сверху вниз, алые галстуки (с красным знаменем цвета одного), лица пионера и пионервожатой, застывших в статуарных позах…
Неважно, в конце концов, было это или не было. Байки ведь! И я пересказываю их только как байки. Треплемся, в общем.
Погружаясь в сортирную тему, думаю: а надо ли? Не ерундой ли занимаюсь? Впрочем, тут же вспоминаю давний разговор с Резо Габриадзе, прекрасным грузинским сценаристом, впоследствии создателем неповторимого театра кукол (было это перед показом его фильма «Чудаки» на Ташкентском кинофестивале: очень замечательная картина, очень её люблю).
— Заниматься надо хуйней, — сказал Габриадзе. — Как только захочешь сказать что-то очень важное, полезешь на трибуну — тебе пиздец.
Оказывается, небожители, стоявшие в дни народных торжеств на трибуне мавзолея и приветственно махавшие нам оттуда своими партийными ручками, тоже не избавлены были от необходимости время от времени справлять нужду. Эту тайну раскрыл кинематографистам на одном из перестроечных пленумов тогдашний председатель киносоюза Элем Климов. Как-то, ещё в молодые годы, снимая документальный фильм, он оказался на той же трибуне и не без удивления увидел, как, спустившись на несколько ступенек по лестнице (невидимой трудящимся), вожди запросто, не обращая внимания на украшавшую трибуну Екатерину Андреевну, делали это в ведро! Ну прямо как Филипп Нуаре во вспомянутом уже фильме "Да здравствует праздник".
Да, не додумал тут архитектор Щусев! А может быть, он и прав. Вожди как-нибудь устроятся с этим нехитрым делом. Но нельзя же опошлять усыпальницу "самого человечного" каким-то слишком уж человеческим сортиром.
Из воспоминаний члена Политбюро, первого секретаря ЦК КП Украины Петра Шелеста:
"21 августа 1968 года. К вечеру я встретился с Биляком. Мы условились, что в 20.00 он заходит в общественный туалет, там должен появиться и я, и он мне через работника КГБ Савченко передаст письмо. Так и было. Мы встретились «случайно» в туалете, и Савченко незаметно, из рук в руки, передал мне конверт, в котором было долгожданное письмо. В нем излагалась обстановка в КПЧ и в стране, разгул правых элементов, политический и моральный террор против коммунистов, стоящих на правильных позициях. Завоевания социализма находятся под угрозой… В письме высказывалась просьба, чтобы мы в случае надобности вмешались и преградили путь контрреволюции, не допустили гражданской войны и кровопролития".
Когда Шелест передал это письмо Брежневу, тот взял письмо трясущимися руками, бледный, растерянный, потрясенный: "Спасибо тебе, Петро. Мы этого не забудем".
Мы тоже не забудем случившегося вследствие этой сортирной встречи 21 августа 1968 года и того говна и позора, которому обязаны Пете с Леней (отдельное спасибо Васе — лидеру словацких коммунистов Василю Биляку). До сих пор не отмывшись ходим. Не зря, как видно, ключевой момент этой постыдной страницы русской истории состоялся в сортире. Памятка для туристов: туалет, о котором речь, — в отеле «Интурист» на окраине Братиславы. Будете в Словакии, не премините заглянуть: место, достойное исторической памяти, не менее, чем Карлхорст или Ливадийский дворец.
Небольшой фрагмент из книги Марины Голдовской (пока неопубликованной) "Женщина с киноаппаратом":
"…Через несколько месяцев ко мне подошел наш секретарь парторганизации:
— Нам дали разверстку на прием трех человек в партию. Хотим предложить тебя.
— В партию? Я же совсем ещё молодая. Мне двадцать пять всего.
— Вот и хорошо. Сейчас идет омоложение рядов партии, нужны свежие кадры. Подумай. Шаг серьезный. Это большой почет. Надумаешь — скажи.
— А меня примут?
— Примут. Твою кандидатуру я уже обсудил с секретарем парторганизации Гостелерадио.
— Я, конечно, подумаю и, наверное, подам заявление…
Прихожу домой, говорю:
— Папа, знаешь, мне предложили вступить в партию.
— Ну и что ты сказала?
— Сказала, что подумаю, но в общем-то согласна.
— Зачем тебе в это говно вступать?
— Что ты говоришь, папа? Почему говно? — искренне удивилась я, ещё полная счастливых надежд хрущевской «оттепели», когда казалось, что именно партия способна дать людям нормальную человеческую жизнь.
— Ты, что, не понимаешь, что это говно? — и рассказал мне анекдот:
— Рабинович, вы вступили в партию?
— Где? — спрашивает Рабинович, разглядывая, не налипло ли что на подметки".
Многие в те годы так вступали, твердо зная, во что вступают.
Какое отношение имеет говно к высокой политике? Случается, самое непосредственное.
Во время визита нашего генсека Леонида Ильича Брежнева во Францию вероломные французы подставили к нему в апартамент "шпионский унитаз", посредством которого уловили высочайшую какашку, каковую тут же подвергли скрупулезнейшему анализу и через то выяснили, чем хворает руководитель советского государства, как его лечат, а соответственно — долго ли протянет. А значит, когда ждать смену власти. Вот как! Это не выдумки. Примерно в те годы журнал «Ньюсуик» писал: "Как и в темные времена Сталина и Мао, здоровье Брежнева — один из самых охраняемых в мире секретов". А вы говорите говно! Какашка-то — объект государственной тайны…
Небольшой сюжет на тему "говно и цензура". Почерпнут опять же из книги М.Голдовской.
"Перед тем как выдать "Архангельского мужика" в эфир, Кравченко вызвал меня, поинтересовался, какова реакция первого секретаря обкома. Я не могла утаить, что тот звонит, требует, чтобы картину мы показали ему до эфира. Но, думаю, Кравченко знал, что в тот момент политическим намерением центральной партийной власти было указать обкомовским секретарям их место, заставить проводить политику центра, а не навязывать свою. Обкомовские угрозы его не испугали, картину он поставил в эфир. Единственное, о чем он попросил за день до эфира, — убрать слово «говно»: мой герой говорил "говно хлебать".
— Знаешь, — сказал Кравченко, — мне и так достанется за эту картину. Убери ты это слово.
— Леонид Петрович, — пыталась отбиваться я, — но это ж сельскохозяйственный термин…
— Термин термином, а наши зрители этого не перенесут. Меня просто совсем заклюют…
Господи! Глядя на сегодняшний телеэкран, я с умилением вспоминаю времена, когда вполне невинное «говно» могло вызывать зрительское возмущение и начальственные страхи…
Мне дали на час монтажную, и я перекрыла непотребное слово шумом тракторного мотора".
Делаю вывод: когда дела говно, то и цензура прицепляется к говну. Перечитал и подумал: не слишком ли глубоко копаю? Уф-ф…
В первые минуты августовского путча в одном из кооперативных московских сортиров, первых хилых росточков выползшего из тени российского бизнеса, были, по свидетельству очевидца, произнесены следующие примечательные слова:
— Все, — сказал довольный посетитель. — Кончилась ваша лафа. Завтра будем ссать бесплатно.
Ошибся товарищ посетитель. Ссым за деньги. Кажется, это уже надолго. Хотя кто ему мешает верить в «завтра»? (Редкие исключения тоже бывают: недавно автор увидел на гостеприимно открытой двери общественного сортира близ Савеловского вокзала душевную табличку: "Муниципальный туалет. Пользование бесплатно". Ура Лужкову!)
Политический обзор эпохи из оконца сортира был бы неполон, если бы мы обошли стороной годы торжества демократии на пространстве бывшего СССР. Делать этого никак нельзя, не потому как зюгановцы-анпиловцы со свойственным им остроумием обогатили постсоветский новояз термином «дерьмократы» (угадайте, о ком бы это?), но и из более широких соображений.
Дадим лишь небольшие штрихи нынешнего времени, для начала воспользовавшись почерпнутым из книги С.Муратова "ТВ — эволюция нетерпимости" свидетельством некой жительницы Якутии. Волею случая она оказалась пассажиркой поезда, застрявшего на путях, перекрытых многодневным шахтерским пикетом в Анжеро-Судженске:
"Все пути на километры забиты пассажирскими и грузовыми составами. Купить что-либо поесть негде — базарчики, киоски, магазины закрыты. Проводники пояснили, что все боятся шахтеров, которые забирают продукты для своего пикета. Нестерпимая вонь от человеческих испражнений… Палатки, костры, крики, ругань…"
А вспомним толпы митингующих, запрудивших городские площади, ну, к примеру, во время противостояния политических кланов в Карачаево-Черкесии. В телевизионном сюжете мелькнул нехитрый милицейский подсчет: за день такая толпа сбрасывает на прилегающие кустики и газончики 30 тонн мочи. Да-с… Вот вам и экология.
Кажется, я рано кричал: "Ура Лужкову!" После разговора со сведущими в сортирном деле людьми удостоверился, что по этой части в Москве обстоит хуже некуда (раньше по своему опыту тоже кой о чем догадывался, но как-то не хотелось обобщать). На весь город — 257 общественных заведений, бесплатных и платных. Большая их часть была оборудована к Олимпиаде 1980 года и с тех пор не ремонтировалась. Вместо стационаров — даже в самом центре, на Манежной площади — биотуалетные кабинки, какие в странах цивилизованных используют как времянки на стройках или по случаю разных шествий и митингов. Законов практически нет, но и те, что есть, не соблюдаются. Скажем, в санитарных правилах, утвержденных ещё в 1972 году, записано: "Общественные уборные должны быть обеспечены мылом, электрополотенцами или бумажными полотенцами, туалетной бумагой. В кабинах должны быть крючки для верхней одежды, полки для личных вещей посетителей, урны или бачки для бумаги, ваты и других отходов". Ну, урны, может быть, ещё и встречаются, а уж обо всем остальном, особливо о туалетной бумаге, полотенцах и мыле, забудьте: мало ли кто что в правилах понапишет! По тем же правилам полагается в местах с повышенным скоплением людей (на площадях, улицах с большим пешеходным движением, в парках, на стадионах, рынках, вокзалах и около них и пр.) на каждые пятьсот человек одно очко общественного туалета (разъяснение: 1 очко = 1 унитазу или 2 писсуарам так в правилах и записано) и чтоб туалеты располагались друг от друга не далее пятисот-семисот метров. Прикиньте с калькулятором: сколько заведений потребно на двенадцать миллионов жителей (да прибавьте ещё три с половиной миллиона гостей)? Вывод печален: демократической власти так же насрать (за терминологию не извиняюсь — она здесь на самом месте) на народ, как и коммунистической. Народ в долгу не остается, отвечает власти адекватно.
И опять я поторопился с выводами. Думает, думает о нас наша московская власть! Не успел 13 июля 2001 года Олимпийский комитет принять решение о Пекинской олимпиаде-2008, не успел на следующий день Путин намекнуть о желании России принять в Москве Игры-2012, как уже менее чем через месяц (а точнее, 7 августа 2001 года) Юрий Михайлович подписал постановление "О состоянии и дальнейшем развитии сети городских общественных туалетов в городе Москве". Самые радужные горизонты отныне открываются перед нами!
Прежде всего мэр признал, что дело обстоит неблагополучно: "За последние годы число общественных туалетов стало сокращаться, что снижает эстетическую и санитарно-эпидемиологическую обстановку в городе". Вот же, не забыли отцы города и об "эстетической обстановке"! Хотят не допустить дальнейшего её «снижения». Постановление предусматривает проектирование новых туалетов не только "с учетом их типа, мощности", но и "современных международных требований". Начиная с 2002 года планируются капитальные вложения на реализацию программы "проектирования, реконструкции и строительства городских общественных туалетов". Установлено, что "в предприятиях торговли, общественного питания, сферы услуг, в учреждениях, где проводятся культурно-зрелищные и спортивно-массовые мероприятия", пользование туалетами должно быть бесплатным, "за исключением отдельных случаев при взымании платы за предоставление дополнительных услуг".
Может, и вправду что-то сдвинется? Впрочем, ещё за четыре года до того было постановлено "дополнительно к существующим построить около 400 единиц стационарных общественных туалетов, в том числе в Центральном административном округе — 94 единицы". И все это должны быть "общественные туалеты нового поколения". Ау! Где вы, родимые, ну хоть бы и старого поколения? А так хорошо все выглядело на бумаге! Тут и "создание сети уличных автоматизированных «антивандальных» туалетов". И закупка "на конкурсной основе 40 автоматических туалетов, в том числе 10 для обслуживания инвалидов". О судьбе одного из тогда закупленных автоматических здесь уже вспоминалось, а вот об инвалидных даже не слыхивалось.
Сегодня власти уже не делают ставки на слабоватый для российских условий импорт — будем развивать собственное производство. Дизайном бахвалиться не будем, а по части надежности — будьте уверены. Московское правительство приняло постановление "О производстве и развитии сети общественных автоматизированных «антивандальных» туалетов", где дается положительная оценка экспериментальным образцам, изготовленным ОАО «Энергопромстрой», указывается на необходимость их скорейшей доработки, сертификации и первоочередной установки первых 30 единиц в местах, согласованных с префектами административных округов.
Общественность окрылена надеждой. Откликнулась пресса: "Новый московский туалет можно разрушить только бомбой". "Новая модель туалета, выполненная из бетона с аксессуарами из нержавеющей стали, будет обладать поистине фантастической сопротивляемостью к хулиганским действиям. Человек, не вооруженный спецсредствами, например автогеном, не сможет в нем ничего сломать". А что, если мы опять недооценим российского умельца?
Джинны, аллигаторы, говновые…
Туалет — место по определению нечистое, а потому и нечистой силе там самое место. На этот счет есть своя разнообразная мифология. Скажем, по мнению исламских теологов, в туалетах водятся джинны. Как объясняют педагоги медресе «Мухаммадия», джинны, что значит «невидимые», "скрытые", это существа из другого мира, отличные от людей и ангелов. И у джиннов, и у людей, при всем различии их сущностей, есть воля и возможность выбора между добром и злом. Джинны обитают в безлюдных местах, на помойках, кладбищах в развалинах, в банях и, повторим, в туалетах. Живут и там, где много грешат, например на базарах. Случается, живут и в домах. Джинн, отдалившийся от милости Аллаха, — это шайтан. Во главе шайтанов стоит Иблис, Сатана. Его цель — завести людей в ад. Чего джинны решительно не выносят — так это азана (призыва к молитве). А посему не забывай, выйдя из туалета и совершив положенное, обратить свое сердце к Аллаху.
Насколько знаю, священнослужители христианские ничего не говорят о чертях в туалете, но сознание обыденное прочно связывает их с дерьмом и, более того, сам ад представляет гигантской клоакой. Давний уже анекдот рисует именно такую картину:
Ад. Грешники стоят по подбородок, по самый рот в говне. Открывается дверь, заталкивают новенького. Он сопротивляется, кричит: "Не пойду!", размахивает руками.
Голос из задних рядов:
— Ну кто там ещё волну пускает!..
Светский вариант сортирно-клоачной мифологии рисует канализацию как подобие ада, который удобно населить всякой нечистью. Множество сплетен, слухов, заметок в бульварных и даже серьезных газетах, литературные произведения и кинобоевики питаются этой мифологией и сами её творят. Особо привлекательны для профессиональных и непрофессиональных сочинителей клоаки нью-йоркская и парижская. Газета «Фигаро» как-то даже привела целый перечень парижской канализационной фауны: пауки, тараканы, крысы — это как бы в порядке вещей. Но есть ещё и раки, огромные, мясистые, сбежавшие от варки, и дикие кошки, нападающие на малышей, и тропические москиты. А полусатирическая газета "Жур де Пари" со всей серьезностью рассказала, что крокодил Бернар, родившийся на Гайане и после трех лет жизни в парижской квартире брошенный хозяевами, стал звездой парижских клоак, любимцем туристов.
Нью-йоркских собратьев Бернара завезли с Флориды — на отдыхе покупали там в подарок детишкам милых славных малышек, селили дома в ванных, а потом, когда они надоедали, без жалости спускали в унитаз. Оказавшись в вечном мраке канализации кайманы ослепли, выцвели, озлобились, стали питаться чем ни попадя, пожирать крыс. Некоторые даже сделались каннибалами, потому как крыс уже не осталось. И, что самое худшее, кайманы-альбиносы стали беспричинно нападать на городских сантехников. Журналист из "Нью-Йорк таймс" Роберт Дали даже написал книгу "Мир под городом" (1959), где действие разворачивается в нью-йоркской канализации и целая глава посвящена кайманам. Другой автор, Томас Пинчон, в нашумевшем романе «V» (1963) обогатил миф о канализационных чудищах "антикайманным патрулем", специально созданным, чтобы прочесывать глубины и закоулки подземной клоаки в поисках ужасных тварей.
Еще из той же серии мифов: в нью-йоркской канализации произрастает отличная марихуана, "нью-йоркская белая". Конопля попала туда в эпоху облав на наркоманов — её сбрасывали в унитаз, но она прижилась и в канализации. Одно мешает её там собирать — угроза встречи с кровожадными аллигаторами. Говорят даже, что маленькие кайманчики, накурившись марихуаны, устраивают в говенном царстве жуткие оргии — дым идет коромыслом.
Легенда о крокодилах породила триллер «Аллигатор» (1980), главный герой которого, выброшенный в канализацию и заразившийся там гормональными отходами химических лабораторий, превратился в чудовище и, всплывая на поверхность, убивал в Манхэттене всех, кто на пути попадался. Здесь кинематографисты отдали дань передовой экологической тематике: чудищ порождают сами люди, их жестокость и бездушие к живой среде нашего обитания.
Автор, воспитанный в материалистической традиции, призывает читателей не верить в джиннов и накурившихся опиума кайманов. Всему есть разумное, не требующее потусторонних сил объяснение. В подтверждение чему привожу ниже подлинную историю, художественно изложенную молодым писателем Сергеем Ефуни в замечательной, хотя пока и не нашедшей издателя повести "Женщины Лакруа":
"Как обычно, с наступлением лета в Раздорах закипели строительные работы. Соседская дача была выкуплена жизнерадостным генералом, обладателем прехорошенькой дочки, хозяйственной супруги и темно-синего «мерседеса». На объект были пригнаны солдаты из ближайшей части, завезена фура стройматериалов, и закипела работа.
Генеральша Екатерина Васильевна, женщина простая и незлобная, быстро познакомилась с соседями. Вслед за ритуальными обменами солью и спичками общение приобрело более сердечный характер. За вечерним чаем или на воскресных променадах Екатерине Васильевне рассказали мрачные предания здешних мест, впечатляя историями о призраках неправедно загубленных душ… Генеральша, женщина бывалая и храбрая, следовавшая за мужем и в Афганистан, и в Анголу, здесь проявляла неожиданную чувствительность и признавалась в неодолимом страхе перед потусторонними силами…
Пока папа укреплял обороноспособность страны, а дочка праздно поедала мороженое на терраске, рачительная генеральша руководила благоустройством. Под её бдительным надзором два белобрысых воина принялись копать огромный септик, призванный принимать и накапливать все отходы прожорливой генеральской фамилии. Вскоре яма была выкопана и забетонирована. В её жерло был вставлен люк, окруженный деревянной кабинкой, дабы славные бойцы Красной Армии могли справлять естественные надобности в относительном уединении. А далее случилось непредвиденное…
День шагал к вечеру. Долгие тени сосен полосатой зеброй разлиновали нашу и соседскую лужайку. Солнце игристо подмигивало через сизые верхушки леса, ослепляя, но уже не обжигая. Строители, завершив трудовой день, готовились к отбытию. Один из них, чубатый рядовой, не привыкший ещё к грубой солдатской пище, почувствовал, видимо, настойчивый позыв плоти и надолго угнездился в фанерной будке, выстроенной над выгребной ямой. Любое полезное дело надо совершать не спеша. Так и бравый солдат, расположившись поудобнее, решил закурить. Взял сигарету, достал из кармана зажигалку, нет — настоящую драгоценность, американский шедевр «Зиппо» в медном корпусе с серебряными гравировками и набойками в виде пикирующего клювастого орла, обнимающего своими крыльями холеное розовое тело чудесного огнива. Зажигалка была подарена любимой за два дня до ухода в армию и, наверное, была единственной ценной вещью, которой владел начинающий воин. Трудно сказать, как такое могло случиться. Возможно, руки, не привыкшие ещё к тяжкому ратному труду на генеральской даче, самопроизвольно разжались. Или вспотевшие пальцы не удержали скользкое металлическое чудо. Коварно выпрыгнув из ладоней, зажигалка глумливо звякнула о дощатый настил и со слабым хлюпом рухнула в черную мглу ямы.
Надо сказать, в столь раннем возрасте молодые люди не склонны предаваться ни долгим раздумьям, ни тяжким переживаниям. Будучи, видимо, человеком действия, храбрый воин стремительно разработал и реализовал план спасения утраченного шедевра. Облачившись в раздобытый в части противохимический костюм, он погрузился в смрадную черноту колодца с твердым намерением найти зажигалку. Толстая резина и противогаз надежно изолировали от ядовитых испарений. Движения, однако, были скованы и неловки, а потому поиски затягивались. Но худшее было впереди. Скоро выяснилось, что несчастный искатель не может выбраться из ямы самостоятельно.
Заметим, что канализация в доме ещё не была закончена, и потому фанерное заведение, помимо строителей, использовалось всей семьей. Несмотря на справедливый гнев генеральши, объятый демократизмом муж счел нецелесообразным усеивать участок сортирами для нижних чинов.
"Ничего, не графья, неделю-другую на улице погадите", — распорядился он. В результате кабинка блистала чистотой, обзавелась дезодорантами и туалетной бумагой, а снаружи к ней был прибит реликтовый рукомойник.
В этот день, когда розовые сумерки опоясали землю, ничто не предвещало появления зловещих сил тьмы. Екатерина Васильевна, бодро напевая строевой марш, двинулась к фанерным удобствам с очевидной целью воспользоваться ими по прямому назначению. Комфортно расположившись на специальной мягкой подстилочке и побрызгав вокруг персиковым дезодорантом, она углубилась в прихваченную по случаю газету. В этот миг внимание её привлек странный звук из ямы. Генеральша была хорошей хозяйкой, поэтому, на случай аварийного отключения электричества, в сортире висел армейский фонарик. В нем можно было менять стеклышки с красного на зеленый или синий, чтобы давать тайные сигналы своим или же путать неприятеля. Осталось неизвестным, чья недобрая рука переключила в тот день обычный свет на синий. Из глубины колодца на Екатерину Васильевну смотрело нечеловеческое лицо, светящееся цианистым неоном, с выпуклыми круглыми фарами вместо глаз и длинным ребристым хоботом в области носа. При виде генеральши чудище, по грудь в черной жиже, глухо забубнило и протянуло к ней свои осклизлые щупальца.
Крик замерз в горле Екатерины Васильевны. Мелькнуло: "Вот оно, началось…" Она нашла в себе силы вырваться наружу, буквально выпав из фанерного склепа. Здесь силы вернулись к ней. "Говновой, говновой!.." гремел набат её командного баса, по тревоге поднимая окрестности.
Вид Екатерины Васильевны, с заголенным нижним бюстом и выпученными глазами, подымающей клубы пыли под окнами собственного дома, изрядно озадачил мирных граждан, оказавшихся неподалеку. Случилось, что именно в этот момент на дачу прибыл генерал в сопровождении нескольких боевых товарищей. Запланированным шашлыкам не суждено было случиться. Пока сконфуженная дочь приводила в порядок растрепанную маму, подоспевшие соседи и бойцы помогали несостоявшемуся привидению выбраться из дерьмового плена. Наконец, это удалось с помощью лебедки и троса. Призрак тяжко пыхтел и пытался жаловаться на превратности фортуны. К счастью, побелевший от злости муж потерпевшей не прихватил с собой табельного оружия и, таким образом, не исполнил первого естественного порыва — пристрелить нашкодившего недотепу. Бить его не стали, так как сильно брезговали. Вечное дежурство по кухне отпало по санитарным соображениям. В итоге возобладала гуманная позиция, и неудачливый отрок был отправлен в госпиталь. Долгое сидение в вонючей яме не прошло даром, юноша начал отчетливо зеленеть, что просматривалось даже под толстой коркой нечистот.
В дальнейшем судьба его сложилась вполне заурядно. Генерал был гневлив, но отходчив, а выпив водки, при упоминании о событиях того несчастного дня начинал ржать как полковой жеребец, вгоняя обычно уравновешенную супругу в состояние темной ярости. Злокозненный искатель в госпитале окреп, отъелся и позднее благополучно завершил службу ефрейтором, став отличником боевой и политической подготовки. История же о говновом, поселившемся в местной канализации, ещё долго будоражила умы, пополнив копилку местных сказаний".
Вот так. В доме — домовой, в лесу — леший, в воде — водяной, в говне говновой. Наше языческое подсознание требует картины мира объяснимой и цельной. Так и жить легче, и мир как-то роднее.
Концептуальные писсуары
Не удержусь от пространной цитаты из научного сочинения.
"Марсель Дюшан, которого художники поп-арта считают одним из основоположников своего направления, в 1917 г. выставил в Нью-Йорке нашумевшее произведение «Фонтан», представлявшее собой стандартный фаянсовый писсуар. Единственное прикосновение художника к этой фабричной продукции заключалось в том, что он поставил на ней подпись "Р.Матт". Как предполагают, такова была фамилия инженера-сантехника, автора бессмертного оригинала. Автор книги «Поп» Саймон Уилсон пишет, что эта работа "предназначалась для восприятия не в качестве эстетического объекта, но в качестве декларации идеи" — идеи «редимейд», готовых изделий, предметов, взятых из живой реальности и способных выполнять функцию произведений искусства. Характерно, однако, что выбран был писсуар, предмет, появление которого на художественной выставке было обречено на скандал…"
Извини, уважаемый читатель, но автор этих строк — ваш покорный слуга, в свое время занявшийся исследованием аттракционов и получивший докторскую степень за сочинение "Проблемы художественного воздействия: принцип аттракциона". Так вот указанным примером автор, то есть я, имел цель утвердить непреложный факт, что надежнейший способ привлечь внимание публики — шокировать её. А что для этой цели подходит лучше? То, что находится за гранью приличия. В данном случае неизвестный мне иными своими творениями Дюшан обратился к писсуару. Концепция целого направления в искусстве обрела свое выражение в этом великом предмете.
Выведенные автором, то есть мною, теоретические закономерности подтверждены многими фактами как прошлых, так и нынешних времен. Скажем, недавно в Барселоне разразился культурный скандал. Зрители, пришедшие в театр Gran Teatre del Liceu, на премьеру, приуроченную к столетию смерти Верди, увидели после поднятия занавеса декорации общественной уборной и певиц, которые, приступая к исполнению партий, застегиваясь, вставали с унитазов. Постановщик этого шоу Каликсто Биейто позднее объяснил, что просто хотел снять с оперы "хрестоматийный глянец" и подчеркнуть важность проходящей через спектакль темы власти. Барселонские театралы не оценили глубины его замысла. Постановка показалась им чересчур авангардной: они негодовали, шикали, топали ногами, кричали: "Позор!" Но эффект-то был достигнут. Сколько было на той же сцене постановок, о которых мы и вовсе не слыхали. А об этой ведь узнали!
Еще одно недавнее сообщение. Англичанин Стив Гилк отправился в путешествие на самодельном унитазе, который, в отличие от обычных, снабжен колесами и мотоциклетным мотором. Гилк намерен преодолеть расстояние от крайней западной точки Великобритании, именуемой Лэндз Энд, до города Джон О'Грейтс. При скорости этого необычного движущегося средства 4 мили в час (6,4 км/час) для завершения «похода» потребуется месяц. Цель предприятия весьма гуманна: таким способом Гилк предполагает собрать около 10 тысяч фунтов на нужды хосписа. Надеюсь, путешествие уже завершено, и успешно, деньги собраны и преданы на благое дело. Но не случайно ведь многомудрый англичанин отправился в поход на унитазе. Много бы он насобирал, если б поехал, ну, скажем, в "мерседесе"?!
В утешение желающим прославиться скажу: неважно, в конце концов, чем прославиться — талантом или бездарностью, музыкальной одаренностью или незатейливой готовностью скакать по сцене и мочиться на пианино (как то, скажем, в свое время делал ныне знаменитый Найк Борзов, выступая с группой "Инфекция"), получить приз за лучшее произведение (фильм, песню, книгу) или худшее. Всякие есть призы. Есть уже и фестивали самых бездарных фильмов.
Это пускай интеллигенты типа привыкшего к высокой музыкальной классике и консерваторской публике Николая Петрова возмущаются телепередачами, где "вокруг унитаза пляшут непонятного пола существа". Чего тушеваться! Пипл хавает. Для рейтинга такие передачи — самый кайф.
А вот и свежий пример: на "Русском Радио" появилась программа "Золотой унитаз"; первый выпуск вышел в октябре 2000-го, ведущий — Андрей Чижов. Это, так сказать, антихит-парад. Программа составляется по откликам радиослушателей из песен, вызвавших их возмущение. Так что не теряйте надежды. Может, и вы сподобитесь оказаться героем "Золотого унитаза" или какого-то другого не менее престижного (золотой ведь!) конкурса. А если уж вы прорвались в заветные кущи ТВ или радио, то можете и попользоваться апробированным рецептом восхождения к славе, успеху, бабкам.
Эх, кино, ах, кино…
Посвятим эту главу взаимосвязи сортира с искусством. Более всего, конечно, — с кинематографом. Не потому, что кино — важнейшее из искусств (это уже в прошлом), а унитаз — важнейшее из удобств (это и в настоящем, и в будущем). Просто так уж сложилась биография автора.
Поправка к истории отечественного кинематографа.
Известно, что первые съемки Льва Николаевича Толстого произвел шустрый петербургский кинопредприниматель Алексей Дранков (он же потом вошел в историю как создатель первой отечественной игровой ленты "Стенька Разин, или Понизовая вольница"), что Лев Николаевич сниматься не хотел, и Дранков снимал его тайно. Как? Ну, видимо, прячась в саду за деревьями. Так объясняли нам вгиковские педагоги.
Витя Листов со слов старейшего оператора Лемберга, памятного тем, что снимал Ленина, дополнил отечественную киноисторию необходимыми коррективами.
Так вот, как-то Дранков, мучимый безденежьем и неудачами в делах, призадумался, на чем бы таком заработать. И тут его осенило: ведь 1908 год! Грядет восьмидесятилетие Льва Николаевича Толстого!
Схватив кинокамеру, французское изобретение, Дранков помчался в Ясную Поляну и, естественно, направился прямиком к Софье Андреевне за разрешением запечатлеть для кинематографических живых картин её великого супруга.
— Ни о каких съемках не может быть и речи, — ответила Софья Андреевна и попросила нахрапистого гостя покинуть яснополянские пределы.
Другой бы в подобном случае именно так и поступил бы: ну не вышло, что уж тут поделаешь! Но Дранков был иной закваски. Он вышел в парк и, произведя быструю рекогносцировку, отметил глазом дощатый скворечник сортира, куда и засел вместе с камерой.
Ждать пришлось несколько часов кряду. Но сидел Дранков не напрасно. Толстой, наконец, появился и направился по тропинке прямиком к невидимому Дранкову. Тот тут же начал вертеть рукоятку камеры. Толстой дошел до будки, попробовал рукой дверцу — не открылась. Не став ждать, Толстой повернулся и пошел назад. Тут Дранков снова закрутил рукоятку и теперь уже со спины снял классика, удаляющегося от камеры.
Помчавшись в Москву, дабы не тратиться на путь до Питера, Дранков проявил пленку, напечатал копию и буквально через день вновь предстал перед Софьей Андреевной.
— Молодой человек, я же сказала вам, что ни о каких съемках не может быть и речи!
— Мадам! Я приехал не снимать Толстого. Я приехал показать вам Толстого.
Софья Андреевна удивилась: посмотреть на своего великого супруга ей, никуда не денешься, было интересно. Она нашла какую-то мятую простыню, Дранков её приспособил в качестве экрана, наладил свою проекционную машину и начал крутить рукоятку. На простыне появился Толстой, идущий на камеру, затем он же — от камеры удаляющийся.
Софье Андреевне топография яснополянского парка была до боли знакома, она вмиг поняла, откуда съемки производились, и не смогла сдержать смеха. Ну а раз рассмеялась, то к Дранкову как бы и расположилась — далее съемке уже не противилась…
Так в 1908 году отечественное документальное кино, возрастом без году неделя, впервые использовало метод скрытой камеры, вновь изобретенный уже где-то в 60-е.
Из рабочих тетрадей Григория Козинцева:
"Во время войны на объединенной студии в Алма-Ате шли съемки "Ивана Грозного". Помещения слабо отапливались, уборные были вконец испорчены, вонь стояла нестерпимая. Актеры в парче, в мехах, вышивках из бисера, задирая парчевые наряды, пробирались мимо гор скомканных бумажек.
Эйзенштейн снимал ночами (днем не было электричества). Он порос густой щетиной, был давно не стрижен. На нем был грязный ватник. Он орал, оскорблял помощников.
Так снималась "самая красивая картина из всех когда-либо снимавшихся в кино" (Чарли Чаплин)".
Вынужден повиниться перед читателем за то, что привожу эту запись не по авторской рукописи, а по публикации в "Советском экране" (1973. № 19), подприглаженной, подцензурированной редактором. То есть, увы, мною самим. У Григория Михайловича было все описано точнее и жестче, не забыты, в частности, были горы не только мятых бумажек, но и кое-чего еще, описываемому месту свойственного. Но во всех нас сидел внутренний цензор, а если бы не сидел, то цензор внешний тут же о себе бы напомнил. Не судите строго…
Сергей Михайлович Эйзенштейн, создатель великих эпических полотен, известен был также как любитель виртуозного русского слова и сам внес памятный вклад в его обогащение: ему мы обязаны живым новообразованием с шестью согласными подряд — взбзднуть.
А в 30-е годы, как рассказывают, по причине напряженных отношений с кинематографическим наркомом (министром) Борисом Шумяцким, Эйзенштейн не отказал себе в удовольствии наклеить его фотографию на дно унитаза. Кстати, когда Шумяцкий предложил Эйзенштейну снять что-нибудь из классики, тот с готовностью согласился. Сказал, есть замечательное произведение, запрещенное проклятой царской цензурой — называется «Лука». Прекрасный может получиться фильм. Шумяцкий тут же велел запросить «Луку» из Ленинской библиотеки… Когда наркому объяснили, что это за произведение, как оно полностью называется и по какой такой причине было запрещено, улучшению его отношений с Эйзенштейном это не поспособствовало.
Еще одна кинематографическая история. Слышал её от Люции Людвиковны Охрименко, одного из лучших вторых режиссеров «Мосфильма» в золотые его времена. Передаю её рассказ, увы, с неизбежной потерей роскошных красочных деталей — слишком уж давно это слышано.
Итак, работала она с Юткевичем на фильме "Ленин в Польше". Снимали, соответственно, в Польше. Как-то во время съемки Штраух, игравший Ленина, захотел писать. Ну захотел и захотел — дело обычное. Но снимали на летном поле аэродрома. Вокруг — ни кустика. Укрыться негде. К тому же сильнющий ветер. Все предлагавшиеся простодушные варианты Штраух отвергал. То ли стеснялся (в группе полно женщин), то ли слишком глубоко вошел в великий образ. Тем более он в полном гриме и костюме, а грим сложный и долгий — так что заниматься этим нецарским делом все-таки предстояло в полном обличье великого вождя.
Наконец, придумали. Посадили Штрауха (а с ним и Юткевича) в машину и повезли к одинокому дому, километра за полтора. Послали администратора переговорить с жильцами. Тот поднялся на второй этаж, объяснил владелице квартиры деликатность и ответственность момента, попросил для актера разрешения воспользоваться удобствами и ещё очень, очень попросил: пусть, когда Штраух будет входить и выходить, никто из комнат не выглядывает чтоб не подпортить творческого самочувствия актера перед ответственной съемкой. Все было позволено и обещано.
Штраух поднялся в квартиру. Действительно, все её обитатели попрятались, и актер как бы никем не видимый прошествовал в туалет. Но уже когда он выходил, из всех дверей торчали головы, а на лестнице из всех квартир вывалили жильцы и, свесившись сверху, задрав шеи снизу, в безмолвной тишине провожали его взглядами.
— Ну чего они не видели? — сказал Штраух, садясь в машину. — Ну, человек захотел пописать…
— Памятники не писают, — глядя через непроницаемо темные очки, бесстрастно ответил Юткевич.
Ох, сколько в нашем кино было этих неписающих памятников!
Юткевич остался в памяти современников (за потомков не ручаюсь) ещё и своими культурными контактами с Францией. После приезда в СССР Ива Монтана, о пребывании которого Юткевич снял фильм, по Москве ходила в списках сатирическая поэма за подписью Иоанн Московский, свидетельствовавшая о неприятии рядовым обывателем завезенных из Франции сортирных новаций. Вот соответствующие строки:
В семье Юткевича волненье
В сортир проводят синий свет.
И домработница на кошку
Кричит: "Не писай на паркет!"
Видите, до чего дошло! И свет синий. И на паркет писать не надо.
Владимир Наумов описывает в своих воспоминаниях драматические коллизии, вершившиеся в момент встречи руководителей ПиПа (Партии и Правительства) во главе с Хрущевым и творческой интеллигенции страны в Доме приемов на Ленинских горах. В те судьбоносные дни стоял вопрос о слиянии Союза кинематографистов с другими союзами, то есть практически о его уничтожении. Пырьев, председатель киносоюза, нюхом чувствовал, что эта встреча — шанс спасти союз. Надо только улучить момент — по-свойски переговорить с Никитой. За время обеда попытка завести разговор не удалась. Но наступил перерыв…
"Поскольку обед длился долго, в перерыве все отправились справлять естественные потребности. Общий большой туалет (условно назову его демократическим) располагался ниже этажом (насколько память мне не изменяет). А прямо у выхода из дверей президиума для самого высокого начальства был маленький туалетик, по солдатской терминологии, на три «очка».
Пырьев был завсегдатай таких правительственных мест. Мы-то с Аловым впервые туда попали, а он, как царь и бог, знал все тонкости этикета и протокола. Знал и то, что этот крошечный туалетик не для простых смертных, но, видимо, желая наказать меня за нерасторопность в выполнении его поручения (занять место за столом поближе к Хрущеву), решил сделать «подлянку». Говорит: "Ссать хотите? Идите сюда". И подвел нас с Аловым к правительственному туалету.
Мы зашли. У каждого писсуара — широкая спина в пиджаке покроя Совета министров и ЦК партии. За каждой — небольшая очередь из высшего начальства. Довольно странное зрелище: портреты, которые носят на демонстрациях и развешивают по большим праздникам, стоят в очереди к писсуарам. В одну очередь встал я, в другую — Алов. Очередь от силы три человека, не то что внизу. Когда подошла моя очередь, слышу какой-то шорох. Обернулся, через плечо вижу: вкатился Хрущев. Алов находился у писсуара, ближайшего к двери, и Хрущев двинулся именно туда. В секунду очередь исчезла — как корова языком слизнула. Остался один Алов, уже приступивший к действию. Хрущев смущенно-покровительственно улыбнулся и встал за ним. А далее произошло форс-мажорное обстоятельство, которое невозможно было ни предвидеть, ни объяснить с научной точки зрения.
Что может произойти с человеком, в момент освобождения своего организма внезапно подвергшегося нервному шоку? Скорее всего, естественная реакция организма на потрясение (от близости к вождю) — зажим. Но, вопреки логике и законам биологии, организм Алова среагировал неожиданным образом начал неостановимо вырабатывать мочу. Минута, вторая, третья. Одна очередь прошла, вторая — Хрущев и Алов все стояли, и Алов все никак не мог завершить бесконечный процесс. Сначала Никита Сергеевич насторожился. Потом стал бегать глазками по сторонам, видимо подозревая провокацию, и, наконец, принял единственно правильное решение — перебрался в другую очередь и немедленно был пропущен к «очку».
Под осуждающие взгляды высших руководителей страны мы выскользнули из туалета и тут же наткнулись на Ивана Александровича. Он стоял в странном напряжении, интуитивно понимая: что-то произошло, и именно с нами. Мы рассказали ему о случившемся, он в отчаянии замотал головой: "Дураки! Какие болваны! Такого удобного случая больше не представится…" И, обращаясь к Алову, добавил: "Ты же был рядом. Мог все сделать! В этот момент человек находится в состоянии расслабленности. Ты должен был бросить все свои дела, повернуться к нему лицом и сказать: "Никита Сергеевич, надо сохранить Союз кинематографистов!" И он бы тебе не отказал. Неужели не понимаешь: в такой ситуации не отказал бы! Это все равно что вы выпили на брудершафт. Вы теперь как близкие друзья! Он бы тебе никогда не отказал!"
…Момент интимной близости был пропущен. Далее Пырьев спасал союз уже без участия Алова и Наумова…
Туалет Союза кинематографистов. Чувствую немощь своего пера перед величием хранимых им тайн. Будущие корифеи десятой музы отсиживались в нем, чтобы попасть на показы вожделенных заграничных фильмов — редкий дефицит тех времен, доступный лишь малой толике избранных. Корифеи здравствовавшие, народные артисты, секретари союза прятались, запершись в кабинках, от оргсекретаря, тщетно искавшего их, чтобы подсунуть на подпись какую-нибудь очередную пакость типа писем в поддержку родного ЦК, мудро поспешившего с братской интернациональной помощью чехословацкому народу.
Братья мои по перу, коллеги-киноведы! Поройтесь в памяти, не поленитесь записать вспомянутое, в давние годы виденное или слышанное. Не обездольте потомков неведением славного (равно и бесславного) прошлого нашего кинематографического цеха.
Сергей Параджанов спросил у московских кинематографистов (среди них был и Витя Демин, рассказавший мне этот сюжет), приехавших на пленум в Киев.
— А что, правда, в Москве мужчины такие сильные?
— ???
— Ну, я на «Мосфильме» зашел в туалет, а там кафель до потолка.
Альфреду Хичкоку принадлежит основополагающая эстетическая формула: "Продолжительность фильма определяется вместимостью мочевого пузыря зрителя".
Отару Иоселиани принадлежит другая эстетическая формула, столь же основополагающая и столь же, на мой взгляд, бесспорная: "Искусство есть экскремент от прожитой жизни".
Взаимосвязь духовной и телесной сфер нашей жизни, осуществляемую посредством посещения туалета, отметил уже самый первый теоретик отечественного телевидения — Вл. Саппак в книге "Телевидение и мы":
"Полтора — два — пять — десять — двадцать миллионов людей, не видя и не ведая друг друга, точно по чьей-то команде, одновременно смеются, одновременно бранятся, одновременно отпускают одни и те же остроты. Пустеют улицы. Театры. Читальные залы. В городе падает потребление воды: люди перестают даже — сообщает статистика — посещать уборную, с тем чтобы потом разом, тоже всем одновременно, устремиться туда". Замечание сопровождено сноской: "О существовании прямой и вполне выраженной связи между работой городского телевизионного вещания и городского водопровода, обо всех этих падениях и взлетах в потреблении воды я прочитал в одном из иностранных журналов".
Где-то в начале 70-х бригада советских писателей приехала на сибирский бумкомбинат. Выступая перед рабочими, писатели призывали их увеличить выпуск столь необходимой народу продукции.
— В ваших руках судьба наших книг!
Писатели не знали, что выступают в цеху, недавно пущенном специально для выпуска туалетной бумаги. Да и сама эта продукция в ту пору была дефицитной новинкой. В Москве за ней стояли большие очереди. Даже большие, чем за самыми ходовыми книгами…
После мхатовской премьеры Горбачев позвонил Ефремову.
— Ну, как вам, Михал Сергеевич?
— Пердуха, — сказал Горбачев.
— Как, как?
— Пир духа, — уверенно повторил генсек.
Ефремов широко эту историю рассказывал: с тех пор слово «пердуха» прочно вошло в искусствоведческий лексикон. Содержательное наполнение его разное — от высокой степени восхищения до некоторого иронического сомнения в достоинствах произведения.
О связи унитаза с поэзией. Ну, стихи, настенные и печатные — это само собой. Но не только. Вскоре после начала гайдаровских реформ в магазине «Поэзия» на Самотеке появились унитазы. Объявленная свобода торговли открыла путь творческой фантазии масс. Всем торговали всюду. Почему бы и не унитазами в «Поэзии»?
На обратном пути из зарубежной турпоездки с киноактрисой С. случился предосаднейший случай: наводя красоту в туалете, она сняла золотое кольцо, и то, по случайности, укатилось в отверстие умывальника. Актриса плакала, все ей сочувствовали. Аэрофлотовские начальники обещали помочь: при сливе фекалий из бака колечко непременно выловить. Актриса благодарила, осталась ждать, пока произведут фекально-фильтрационную операцию… Что было дальше, никто из её попутчиков (в том числе и знакомая, которую я встречал) не знал — все торопились домой…
Окончание истории я узнал спустя несколько лет. Не было никакого потерянного кольца. Где-то там за бугром оно и осталось, то ли проданное, то ли на что-то ченьжанутое (будущие историки, запомните это слово «ченьж», по-ихнему — "мена"). Но оно было записано в декларации. Актриса замечательно сыграла свою сцену, таможенники не уступили ей в актерском мастерстве. Этот номер они уже проходили и наперед знали результат…
Очень печальная история. Не потому, что актриса свой талант переоценила, а потому, что вынуждена была тратить его не по делу. Проще бы нормально пойти в банк и обменять свои рубли на сотню баксов для подарков семье и знакомым. Но в ту пору для этого требовалось разрешение на таких верхах — лучше не затеваться…
Эх, кино, ах, кино,
Кинематография!
На экране — говно,
В зале — порнография.
Во время кинофестиваля "Золотой Дюк" в Одессе прорвало канализацию и выплеснуло содержимое городских труб в море со всеми вытекающими (подмывает написать "вытекшими") для купающихся последствиями. Фестиваль пел:
Шаланды, полные фекалий,
В Одессу Костя приводил…
С Миколой Гнисюком в пору нашей совместной работы в "Советском экране" (он — фотокорреспондент, я — просто корреспондент) мы всерьез разговорились и узнали друг друга в Ялте, на съемках "Ты и я" Ларисы Шепитько. Накануне моего отъезда, после очень теплых, даже чрез край теплых посиделок в компании Ларисы, Микола излил душу:
— Я женщин всегда так любил, так к ним относился! А они — такие мелкие, завистливые… И, что хуже всего, ещё и в туалет ходят!
Тут я с Миколой солидарен. Этого им, нашим ангелам, простить никак нельзя.
Счастливые начала
Вляпаться в говно… Умыться говном… Ничего, конечно, приятного, но с кем не случалось? Не будем терять оптимизма. Как сказал русский классик, "неволя заставит пройти через грязь — купаться в ней свиньи лишь могут". Посему для приободрения читателя — два подлинных случая из жизни людей разных профессий, почерпнутые из книг их воспоминаний (пока не опубликованных).
Первый — кинематографист. Режиссер Сергей Соловьев:
"…На съемки в Ялту первым делом отправился директор, который на месте должен был все организовать. Следом за ним поехали оператор и художник — готовить декорацию. И, наконец, как и положено, выехали главные действующие лица — актеры и я, режиссер.
Мы с Тихоновым прилетели в один день, правда, разными рейсами. Тихонов уже тогда был Тихонов, снявшийся в "Войне и мире", народный, прославленный, уважаемый и любимый.
Схожу с самолета — никто меня не встречает. Где группа, где директор неизвестно. Матерясь вслух и про себя, еду в Ялту, начинаю ходить из гостиницы в гостиницу. Спрашиваю везде про благородного старца по фамилии Залбштейн. Не знают, не видели, не слыхали. Наконец, добрался до какой-то гостиницы где-то высоко, на самой горе.
— Залбштейн? Да, есть такой. С «Мосфильма». Живет внизу.
Стучу в номер — никто не открывает. Стучу ещё и еще.
Наконец, дверь открывается — Залбштейн. Легкие седые волосы всклокочены, на лице — румянец, штаны опущены…
— Дмитрий Иосифович, — кричу я, — мать вашу так!..
— Сегежа, у меня понос…
После таких слов спрашивать благородного старца, почему меня никто не встретил, уже бессмысленно.
— Ладно, где мы жить будем? — спрашиваю я, понимая, что дело уже идет к вечеру.
— Сегежа, все готово. Сейчас вы увидите. Это такой номег! Пгямо у бегега могя!
Пошли к берегу моря, в гостиницу «Южная». Заходим в номер на первом этаже. Окна — прямо в сад, в номере — две кровати, на них — мои товарищи, художник Леня Перцев, оператор Рома Веселер. Сначала я подумал, что Залбштейн завел меня просто с ними поздороваться. Но он сказал:
— Пойду пгинесу гаскладушку.
Я понял, что раскладушка предназначается мне. Но дорога, беготня по гостиницам уже настолько меня вымотали, что как-то за себя бороться никаких сил уже не было. Внутренне я махнул на все рукой.
В погребальной тишине Залбштейн принес раскладушку, начал её раскладывать, но целиком она никак в комнату не влезала.
— Сегежа, — сказал Залбштейн, — часть гаскладушки будет на балконе. Скажите, как вы хотите быть на балконе — головой или ногами?
Кто-то из моих товарищей подал голос:
— Дмитрий Иосифович, вы что, охренели, что ли? Это же режиссер!
— Что значит гежиссег? Тгудно с номегами. Это Ялта. Я же говогил: Ялта — тяжелые условия для жизни, давайте снимать дгугой гогод. А он — Ялта да Ялта. Вот, пожалуйста: все, что я говогил — все есть. Тгудно с номегами. Пусть живет, как есть.
— Ребята, закончили разговоры, — сказал я, — дико хочется спать.
Я улегся головой на улицу, ногами в комнату и тут же мертвецки заснул. Потом уже я узнал, что произошло дальше. Через полчаса приехал Тихонов, спросил: "Где режиссер, мне надо с ним поговорить, у нас завтра съемки". С Тихоновым мы к тому времени были едва знакомы, виделись только на пробах.
— Он в номере, уже спит, — ответил Залбштейн.
Было только семь вечера, завтра в восемь утра съемка, ничего ещё не оговорено — Тихонов настоял, чтобы его отвели ко мне. Войдя в номер, народный артист увидел мои ноги, торчащие из балкона.
— Что это?!
— Вячеслав Васильевич, я же говогил, Ялта — тгудный гогод…
— Это что, режиссер? Так он у вас спит?
— Он хогошо спит, свежий воздух, сейчас тепло, Ялта — тгудный гогод, ноги в тепле, он не пгостудится…
— Дмитрий Иосифович, вы с ума сошли! Это режиссер вашей картины!..
— Нужно что-то пгедпгинять, — сказал Залбштейн. И, посмотрев на Рому Веселера, добавил: — Вы с ним поменяетесь.
Не знаю, что Тихонов сделал с Залбштейном, но на следующий день я уже жил в люксе. Правда, по случаю всех этих бытовых огорчений мы страшно напились (съемки, естественно, никакой не было — Залбштейна опять откуда-то очень далеко послали). Тихонов жил в другой гостинице, он выпил с нами немного портвейна и пошел к себе отдыхать. А мы, уже без него, пустились во все тяжкие. С веселым хохотом купались, держась за колышек, в горной реке, впадающей в море — наутро поняли, что это слив городских нечистот. Пропили до копейки (буквально — осталась на троих одна копейка) все, нашли каких-то сомнительных девчушек, обещавших угостить нас портвейном, за что в ответ мы должны были рассказывать интересные истории и всячески их забавлять. Ни о каких неуставных отношениях речи не возникало, да и какие могут быть неуставные отношения с мужиками, вынырнувшими из нечистот. Два часа мы ублажали их всяческими занимательными байками, обещанного портвейна в ответ так и не получив. Наутро, проснувшись в коре засохшего дерьма, пошли со своей единственной копейкой к автомату, до капли сцедили стакан газировки, выпили по три глоточка и поняли, что без Залбштейна нам не спастись.
Дмитрий Иосифович, отгоняя рукой амбре, которым от нас тянуло, сказал, что денег у него нет и ничем помочь он не может. Мы поняли про себя, какая это гнусная тварь, но все же сделали ещё пару попыток растрясти его загашники. В ответ он начал рассказывать истории, к делу никак не относящиеся, врать с три короба: "Вот у меня был дедушка, контг-адмигал…" После «контг-адмигала» говорить о деньгах было бессмысленно, мы гордо удалились и в гостиничном холле увидели Махмуда Эсамбаева в его бессменной папахе, размеренными шагами направлявшегося к лифту. Единственный для нас выход, поняли мы, — это подойти к нему и попросить милостыню (у Тихонова занимать было нельзя, это выпадало из норм режиссерской этики — брать деньги у актера накануне первой съемки). Кинули морского — кому идти, выпало мне.
Сковыривая с себя засохшее дерьмо, я объяснил прославленному танцору, что я молодой режиссер, у нас здесь съемки, но мы оказались в затруднительном положении и потому не мог ли бы он дать некоторую сумму, которую мы, конечно же, непременно вернем.
— Сколько? — спросил Эсамбаев.
Я ответил убийственной фразой всех мерзавцев и нищих планеты:
— Сколько сможете.
Он дал нам сто рублей, на которые мы помылись и привели себя в человеческий вид, чтобы на следующий день приступить к съемочному периоду".
Приведенный фрагмент относится к самой первой киноработе Соловьева. К его дебюту — двухчастевке "От нечего делать" по Чехову. Может быть, будущая судьба режиссера так замечательно состоялась именно потому, что в дерьме он выкупался ещё до съемок. Позднее подобное случалось (уже в переносном смысле, не без помощи моих собратьев — журналистов и критиков), но уже не до, а после — по выходе фильмов на экран, после премьер спектаклей. Скажем прямо, режиссером это переносилось с заметно меньшим оптимизмом. И на здоровье тоже сказывалось существенно хуже.
Второй пример — из таможенной жизни. Рассказывает таможенный генерал Валерий Драганов:
"Первое мое выявление контрабанды произошло в начале июля 1973 года на сомалийском судне «Арамис». Судно было огромное, водоизмещением семь тысяч тонн, перевозило ферроникелевую руду из Албании в Чехословакию: на транзите в Измаиле руду перегружали на баржи, которые и транспортировали её по реке. Обычно иностранные суда не досматриваются, но тут вдруг поступило указание тщательно досмотреть.
Судно было в антисанитарном состоянии, без внутренних коммуникаций, команда — без паспортов. Один из членов команды, чернокожий моряк, находился в тяжелом состоянии, просил у медиков помощи. Тем не менее я вошел в его каюту, начал досмотр и обнаружил, извиняюсь за малоэстетичную подробность, в ведре с фекалиями золотую россыпь и несколько камней. Позднее в ходе расследования было установлено, что моряк болезнь симулировал, это был лишь отвлекающий маневр… Этот момент жизни стал для меня поворотным: я оказался героем дня, чувствовал себя окрыленным, жил сознанием, что спас страну от экономического порабощения…"
Таможенникам по долгу службы, увы, случается иметь дело с дерьмом (здесь речь о самом прямом смысле слова). Сколько раз показывали по телевидению кадры полиэтиленовых контейнеров с героином, вперемешку с дерьмом извлеченных из желудков наркокурьеров! Что поделаешь! Служба есть служба. О том, что приходится то и дело обыскивать сортиры в поездах и на пароходах, писано уже тысячу раз — разная попадается контрабанда: и сигареты, и кофе, и всякая мелочь, и кое-что серьезное. Недавно иркутские таможенники потрясли мир настоящей сенсацией: в туалете одного из вагонов поезда «Пекин-Москва» среди прочих бесхозных предметов были найдены три окаменелости размером примерно 13 на 5 сантиметров. Не сумев определить, что это, таможенная служба отправила находку в один из институтов Сибирского отделения РАН. Оказалось, это яйца динозавра эпохи мезозоя, пролежавшие в земле 150–170 миллионов лет. Теперь осталось выяснить, какому виду динозавров они принадлежат: экспертиза будет продолжена в Москве. Предполагают, что динозаврьи яйца были найдены в пустыне Гоби: подобные им уже были обнаружены в 70-е годы в Монголии. Стоимость находки оценивается в миллион долларов. Ради такого улова не грех пошарить и по сортиру! Да и не в миллионе дело: то, что мы видели в "Парке Юрского периода", кажется, скоро станет доподлиннейшей реальностью.
Возвращаюсь к Драганову. Его карьера, как и у Соловьева, тоже замечательно состоялась: он поднялся до высшего таможенного поста в стране — стал министром. Ныне — депутат Государственной думы, возглавляет Фонд таможенной политики. Глядя на его молодое, всегда свежевыбритое лицо, спортивную фигуру, с иголочки костюм, никто и не помыслит его ковыряющимся в ведре с нечистотами. Главное: прошел весь путь с незамаранным мундиром. А потому — выше голову, товарищ! Говно — это, может быть, даже и к счастью!
Кстати, как рассказывают люди, не понаслышке знавшие Сергея Павловича Королева, имел он обыкновение перед запуском ракеты, в которую верил, поссать (здесь этот глагол наиболее точен) на свое детище. Счастливая примета ни разу не подвела — осечек не было.
Анекдоты
Я и прежде, мой уважаемый читатель, вспоминал здесь по случаю анекдоты на всякого рода говеные темы! Ну как же без них обойтись?! Ясное дело, никак нельзя. Извините, опять вернусь к ним — на этот раз в отдельном разделе. Качество у анекдотов, естественно, разное, бывает и средненькое, бывает и вполне говеное, но без них наш научный труд будет явно не полон. А кроме того, есть тут, поверьте, и перлы жанра. Классика! Тема тому очень способствует. А способствует как раз потому, что, как мы уже говорили, «говно» само по себе есть точка отсчета, уровень, мерило.
Человек приходит к директору цирка:
— Хочу предложить вам номер оригинального жанра.
— Что вам для него нужно?
— Два больших резиновых мешка, пистолет и белый жилет.
— Так. Ну а в чем состоит номер?
— В мешки наливают до верха говно, подвешивают под куполом, я выхожу на арену в белом жилете, гаснет свет, барабан бьет дробь, вспыхивают прожектора, я стреляю… Все в говне, а я весь в белом!
Объявили конкурс живописи на тему «Голод». Первый приз получил художник, изобразивший жопу, заросшую паутиной.
Барышня на балу танцует с драгуном. Замечает у него на шпоре коричневое пятнышко.
— Что это у вас?
— Это? Говно-с.
Барышня падает в обморок.
Ее приводят в чувство. Следующий танец она танцует с гусаром.
— Вы знаете, я тут танцевала с драгуном и он мне такое сказал, что просто нельзя повторить.
— Грубый народ-с. Коз ебут-с.
Офицер, проснувшись после тяжкой попойки, пытается сохранить лицо перед денщиком.
— Этот поручик Ржевский напился вчера как свинья и весь мундир мне облевал.
— Осмелюсь доложить, ваше благородие, он вам ещё и в штаны насрал.
XIX век. Россия. Поезд "Москва — Петербург". Вагон. Купе. На третьей полке дрыхнет денщик. На первой — боевой генерал, весь в медалях, на второй — поп, напротив — попадья с дочкой.
Грохот, треск. Сверзается вниз денщик:
— Господин генерал, разрешите поссать.
— Иди.
Кряхтя спускается поп.
— Ну как ему не стыдно! Вот вы, боевой генерал, грудь медалями украшена, кровь за родину проливали, а он при вас — поссать. Я святой отец, за дела ваши грешные молюся, лысину учением нажил, а он при мне — поссать. Жена моя, честная женщина, девушкой за меня вышла, не изменяла ни разу, дочь родила, а он при ней — поссать. Дочь моя, голубица непорочная, греха не знающая, а он при ней — поссать.
— Ну успокойся, папаша, внушение сделаю.
Грохот, треск. Врывается денщик.
— Господин генерал, разрешите доложить — поссал!
Генерал, со строгим видом:
— Ах ты, еб твою мать, пиздоглазое мудоебище! Я тебе кто, боевой генерал или хер собачий? Кровь за родину проливал, грудь медалями расхуячена, а ты при мне — поссать. Это тебе что, конская залупа на солнце блестит или лысина отца святого, за дела наши блядские лоб расшибшего? А ты при ем что — поссать! Это тебе кто, блядь подзаборная или жена отца святого, пизду соседу не дававшая, дочь невесть как породившая, а ты при ей — поссать… Это, по-твоему, кто, потаскуха малолетняя или дочь отца святого, греха не знающая, хуя во рту не державшая, а ты при ей что поссать!.. Марш на третью полку и не ссать до самого Петербурга!
Подавали попу мало на храм. Ну и решил он прихожан загипнотизировать, чтобы больше подавали. Перед службой протопил печь хорошенько. Читает медленно, монотонно. Часами на цепочке перед глазами паствы покачивает. Прихожане притомились, все уже в трансе.
— Все вы добрые и щедрые люди, — говорит поп. — Подойдите к ящику для подаяний и положите все деньги, какие у вас есть с собой…
И — о чудо — прихожане выложили все деньги…
На следующей службе поп решил повторить то же. Загипнотизировал, но ученые уже прихожане пришли без денег!
— Ну и засранцы же вы! — в сердцах ругнулся батюшка…
Целую неделю приход отмывал…
Анекдот революционных лет. Кажется, основан на чем-то, действительно имевшем место.
Революционный патруль производит проверку документов в поезде. У пассажира документов нет, но есть справка из поликлиники — анализ мочи. Протягивает. Проверяющий читает:
— Анализ' Мо'чи. Итальянец, значит. Белков нет, сахара — нет… Можете ехать, гражданин, дальше…
Московский старожил, университетский профессор, любил захаживать в общественный сортир на Петровке. Там у него была знакомая старушка-смотрительница, она давала ему бумагу и салфеточки, он ей монетки на чай — в общем, были свои люди. И вдруг она исчезла. Как, куда неизвестно.
А через пару лет он неожиданно встретил её снова, опять в сортире, но уже на окраине, где-то за Преображенской заставой.
— Как! Вы теперь здесь! Какими судьбами?
— Интриги…
Старичок-профессор по рассеянности заходит в женский туалет:
— Ничего-ничего, сидите!..
Умер Иванов и попал в рай. Ходит, тренькает на арфе: ни баб, ни выпить, ни закусить — скучища!
Но есть окошечко, через которое можно заглянуть в ад. А там грешники в компании чертей пьют и гуляют, бабы у них на коленях сидят — словом, жизнь!
Не выдержал Иванов, побежал стучаться в ад. Пустите!
— Ну раз ты так решил, ладно. Тащите ему мешок!
— Какой мешок?
— С говном!
— Как?! Я ж видел, у вас вино, женщины!
— А это у нас агитпункт.
Поспорили двое, кто быстрее съест стакан дерьма. Один уже свой доедает, а другой остановился на половине.
— Ты что?!
— Там волос. Я брезгую.
В Америке объявили конкурс на лучший рассказ из двухсот слов. Пришел автор с рассказом: "Рядовой Смит вышел из сортира, пряча завернутую в газету ножовку. Вскоре в сортир вошел сержант Джонс… Раздался треск проломившихся под ним досок".
— Да, но в вашем рассказе всего 22 слова.
— Остальные 178 успел произнести сержант Джонс, пока летел вниз.
Во время любовного свидания к мадам Коти возвращается муж. Любовник прячется в шкафу. Наконец, муж уходит, мадам бросается открывать шкаф. Возлюбленный вываливается наружу, с трудом шевеля губами:
— Мадам, умоляю: кусочек говна!
Есть такая народная примета: нельзя смотреть в зеркало, когда ешь, счастье свое проешь. И пить перед зеркалом нельзя — пропьешь. А в туалете зеркало лучше вообще не вешать.
Милиционер подходит к пьяному, отливающему возле бронзового коня на Аничковом мосту.
— Заплатите штраф!
— За что! Видишь написано: "Ваял и отливал барон Клодт". Ему можно, а мне?!
Мужик отливает возле музея. Торопливо проходящий мимо человек вежливо спрашивает:
— Простите, не подскажете, где тут вход в музей?
— На хрен тебе музей! Ссы здесь!
Милиционер пытается увещевать пьяного, пускающего струю на улице.
— Ты что, не видишь: вон же туалет, на той стороне?!
— А у меня шланг, что ли?
Из милицейского протокола: "21 июня с.г. в 18.35 вечера гр. Иванов В.В. публично нарушал постановление Моссовета № 14/238 на стену. Несмотря на мое предупреждение, выводов не сделал и продолжал нарушать постановление Моссовета № 14/238 на ту же стену. Только после третьего КАТЕГОРИЧЕСКОГО предупреждения он, наконец, прекратил нарушать постановление Моссовета № 14/238 на стену. Но не потому что осознал, а потому что иссяк".
На зеленом газончике у Тверской среди бела дня негр справляет большую нужду.
— Ну что же вы, господин негр, — увещевает его милиционер, — вы же видите — вон туалет, совсем рядом.
— Я очень хотел туда ходить. Но там два белый джентльмен пьют вино.
Мальчик бежит за женщиной:
— Тетенька, вы мне нужны как женщина!
— Ты что, мальчик? Ты ещё маленький!
— Тетенька, вы мне нужны как женщина! У меня мячик в женский туалет закатился.
Человек добежал до сортира, рванул ручку двери — занято.
— Товарищ! Товарищ!! Товарищ!!! Эх, товарищ…
Из еврейской серии.
Три еврея пришли креститься. Как и положено, при крещении батюшка дает каждому христианское имя:
— Ты, Мойша, будешь Миша. Это и похоже, и одно и то же. Ты, Хаим, будешь Ефим. Это и похоже, и одно и то же. А ты, Сруль… Ты будешь Акакий. Это не похоже, но одно и то же.
Пляжный анекдот.
— Рабинович, почему вы не купаетесь?
— Во-первых, я не умею плавать, а во-вторых, мне не хочется писать.
— Хаим, откуда у тебя этот шрам?
— Моча в голову ударила… Вместе с посудой.
Из раритетной серии первых советских антисоветских анекдотов.
Встречаются два еврея.
— Хаим, ты видел новые советские деньги?
— Да, только я не понял, что значат буквы — РСФСР.
— РСФСР — это Рваный Сраный Фальшивый Советский Рубль.
Анекдот от Андрея Битова.
Американский стратегический бомбардировщик летит над Россией. Штурман следит за картой.
— Пролетаем над деревней "Большие говнищи".
— О, это есть очень важный стратегический объект. Переходим в режим ядерного бомбометания.
Пилот нажимает спусковую рукоять. Пошла бомба… Жжж… Псс… Бульк…
Всегда так: как оргазм — так во сне, а как понос — так наяву.
Сельская лирика.
Ваня играет на гармошке, Маня сидит положив голову ему на плечо. Ваня вздыхает.
— Скучно, Мань!
— Скучно, Вань!
Играет снова. Опять вздыхает.
— Скучно, Мань!
— Скучно, Вань!
Играет опять…
— Вань!
— Ну?
— Ты в лесу сегодня был?
— Был.
— В-о-от такую кучу под старым деревом видел?
— Видел.
— Это я насрала.
— Ух ты, моя кокеточка!
Детский.
— А у меня кукла есть!
— А у меня паровозик есть!
— А у меня мячик есть!
— А у меня пистолет есть!
— А у меня зайка есть!
— А ты… а ты зато на стенку ссыкнуть не можешь!
В детскому саду воспитательница спрашивает:
— Детки, расскажите, как вы хотите нарядиться на елку.
— Я оденусь Снегурочкой.
— Я — зайчиком.
— Я — снежинкой.
— А я оденусь какашкой, лягу под елкой и испорчу вам праздник.
Аптекарь попросил знакомого постоять за прилавком, пока он ненадолго отлучится. Возвращается.
— Ну как, приходил кто-нибудь?
— Был один. Просил чего-нибудь от кашля.
— И что ты ему дал?
— Касторку.
— Как?!
— А ты посмотри, вон он стоит. Ноги винтом, кашлянуть боится.
Ветеринар учит помощника, как надо лошади давать слабительное:
— Берешь вот эту трубку, засовываешь ей наполовину в рот, закладываешь таблетку пургена и дуешь… Понял? Иди, сделай…
Через час, пошатываясь, появляется помощник.
— Ну что, дал?
— Не успел — лошадь дунула первой…
Дегустатору подсунули на дегустацию стакан мочи.
Начинает дегустировать.
— Цвет… Определенно, это цвет мочи… Запах… запах тоже мочи… На вкус… Да, похоже, что это моча…
Допил до середины:
— Кажется, это и в самом деле моча.
Допил весь стакан:
— А все-таки это была моча.
Лето. Рассветный час. Из соседних изб на крылечки выходят мужики. Потягиваются. Неспешно справляют малую нужду. Беседуют.
— Утро ужо.
— Скотину на пастбище выгонять надо.
— Навоз вывозить.
— А у меня ещё жена не ебана!
Тиха украинская ночь… За плетнем слышится густое журчанье струи.
— Кто там ссыт, как полковая лошадь?
— Это я, мамо.
— Писай, Дуню, писай, моя мармулеточка…
Человек, вбегая в поликлинику:
— Где тут сдают говно на анализ кала?
Встречаются говно городское и говно деревенское. Делятся тяготами жизни.
— Слушай, — говорит говно деревенское, — хоть у тебя и унитаз беленький, и вода журчит, все же перебирайся-ка ты лучше к нам в деревню. Чего тебе каждый раз шмякаться с двенадцатого этажа! У нас тебя положат под кустиком, накроют лопушком…
Два приятеля живут в том же доме, один на 8-м этаже, другой — на 1-м. У обоих нелады с произнесением букв, у первого с «з», у в второго — с «б». Как-то беседуют:
— Я с высоты своего этажа всю Москву обсираю.
— А мне запор мешает.
Скотленд-Ярд выяснил, что в Лондоне скрывается русский шпион. Поймать никак не могут, пришлось звать Шерлока Холмса.
— Ладно, — говорит Холмс, — но для этого мне нужно 728 агентов.
Выхода нет, дают агентов. На следующий день шпион пойман.
— Как вам удалось?
— Все очень просто. В Лондоне 728 общественных туалетов. Я поставил у каждого по человеку и приказал задерживать любого, кто, выходя, будет застегивать ширинку.
Анекдот середины 60-х. Один из начинавшейся тогда анекдотной «Ленинианы» — народный ответ на «лениниану» госзаказовскую.
Владимир Ильич заходит в кабинет. Посреди письменного стола — огромная непотребная куча.
— Надюша!.. Кто у меня в кабинете был?
— Да никого, Володенька не было. А… нет, погоди, вот Марфуша говорит, что Лев Толстой приходили.
— А, батеньки мои! Какая глыба!.. Какой матерый человечище!
Анекдот времен конца брежневского застоя.
Человек приходит к врачу:
— Доктор, не пойму, что с моим желудком. Ем черную икру, хожу черной икрой. Ем красную — хожу красной. Ем сервелат — хожу сервелатом…
— А вы ешьте, как все, говно. Говном и ходить будете.
Еще анекдот все тех же времен.
Идет заседание Политбюро. Брежнев говорит:
— Товарищи! Совершенно распоясались вражеские «Голоса». Не успеем мы чего-нибудь обсудить в своем узком закрытом кругу, как они уже передают об этом со своими злобными комментариями. Поэтому сегодня, пока не кончим заседание, не выходит никто.
Через час подперло Косыгина:
— Леня, пусти. Сил нет терпеть.
— Сиди, а то если утечка случится, на тебя подумают.
Еще через час:
— Все! Больше никак не могу. Леня выпусти!
— Сиди!
Осторожный стук в дверь.
— Кто там?
— Это я, тетя Дуня. Тут Би-би-си передало, что Алексей Николаичу писать очень хочется, а Леонид Ильич его не пускают. Так я ведро принесла.
Пришел Петров к любовнице, а тут муж вернулся. Сидит голый на балконе, а муж никак не уходит. Холодно. Зубы лязгают. Видит: черт невесть откуда взялся, предлагает:
— Хочешь спасу?
— Спаси!
— Спасу. Нет, душа твоя мне не нужна. Ты только перни погромче.
Пернул.
— Не годится. Давай громче!
Пернул громче.
— Слабо! Давай ещё громче…
— … Товарищ Петров! Если вы уж спите на партсобрании, то хотя бы не портьте воздух.
— Доктор, жить невозможно стало. Хоть вешайся!
— Та-ак… Расскажите поподробнее.
— Жена блядь, дети сволочи, и по ночам писаюсь.
— Вешаться не надо. Пейте седуксен.
— И что, поможет?
— Непременно.
Повторный визит через неделю.
— Доктор! Все замечательно!
— Ну, рассказывайте.
— Жена блядь. А у кого не блядь? Дети сволочи. А у кого не сволочи? И по ночам писаюсь. Но к утру ж просыхаю!
— Доктор, не знаю, что делать! Все время по ночам писаюсь!
— Так. Расскажите, как это происходит.
— Не успею я заснуть, как появляется маленький человечек и говорит: "Давай пописаем!", начинает писать, и я за ним.
— Понял. Все очень просто. Когда он скажет: "Давай пописаем!", вы ответьте: "А я уже!"
Повторный визит через неделю.
— Ну как, помогло?
— Доктор, стало ещё хуже. Я сказал ему: "Я уже!", а он: "Тогда покакаем!"
Один ноль — студент.
Два нуля — сортир.
Три нуля — студент в сортире.
Четыре нуля — два студента в сортире.
Пять нулей — Олимпиада.
Шесть нулей — студент на Олимпиаде.
Семь нулей — два студента на Олимпиаде.
Восемь нулей — студент в сортире на Олимпиаде…
Плывет крокодил по реке, видит стоит рыбак в шляпе, удочку закинул, ждет.
Крокодил сожрал рыбака, сам стоит на берегу в шляпе и с удочкой.
Плывет другой крокодил, увидел сородича в шляпе и с удочкой.
— Ой, что это ты здесь делаешь?
— А ты плыви, плыви отсюда, говно зеленое!
— Товарищи призывники, что главное в танке?
— Пушка?
— Важная штука, но не она.
— Броня?
— Тоже дело, но не то. Еще варианты есть?
— Движок?
— Все не то. Главное в танке — не пердеть.
Кто изобрел чечетку? Негр, у которого было двенадцать детей и одна уборная.
— Когда закончится война в Чечне?
— Когда все чеченцы одновременно соберутся в сортире.
Ну как же можно обойтись без анекдота о чукчах? Напоследок и он:
Табличка в чукчанском сортире:
"Пописал — поставь струйку в угол".
Не собираюсь итожить. Тема бесконечна, всеохватна. Можно добавить анекдотов столько, ещё полстолько… В общем, сортир, и несть ему конца…
Писать на стенке туалета…
ЗАГАДКА: Какое слово из трех букв чаще всего пишут на стенах школьных туалетов?
ОТГАДКА: Сам ты хуй! Правильно — WWW!
Из книги Андрея Кончаловского "Низкие истины":
"И «Сибириада», и "Дворянское гнездо", и "Дядя Ваня" полны воспоминаний детства. Утром просыпаешься — пахнет медом, кофе и сдобными булками, которые пекла мама. Запах матери. Запах деда — он рано завтракал, пил кофе, к кофе были сдобные булки, сливочное масло и рокфор, хороший рокфор, ещё тех, сталинских времен. Запах детства.
Перед домом был двор, густо заросший пахучей гусиной травкой, с крохотными цветочками-ромашечками — гуси очень любили её щипать. Помню, паника во дворе, весь дом приник к окнам: голодный ястреб налетел на курицу, она ещё кудахчет, он одной лапой держит, другой — рвет на куски. "Сейчас, сейчас, погодите!" Дядя Миша зарядил шомпольное ружье, навел, спуск!.. И только пух от ястреба во все стороны.
У деда есть картина "Окно поэта": свеча, столик, окно, за окном тот самый двор, только заваленный снегом. Не знаю, почему именно такое название. Но в доме все дышало Пушкиным, дед его обожал, знал всего наизусть.
На ночь вместе с дедом мы шли в туалет, один я ходить боялся: крапива, солнце заходит, сосны шумят. Дед усаживался в деревянной будке, я ждал его, отмахиваясь от комаров, он читал мне Пушкина:
Афедрон ты жирный свой
Подтираешь коленкором;
Я же грешную дыру
Не балую детской модой
И Хвостова жесткой одой,
Хоть и морщуся, да тру.
Это я помню с девяти лет.
Вся фанерная обшивка туалета была исписана автографами — какими автографами! Метнер, Прокофьев, Пастернак, Сергей Городецкий, Охлопков, граф Алексей Алексеевич Игнатьев, Мейерхольд.
Свой знаменитый портрет Мейерхольда с трубкой, на фоне ковра, дед писал, когда у того уже отняли театр. То есть, по сути, вместо портрета Сталина он писал портрет человека, над которым уже был подвешен топор, которого все чурались, от которого бегали. Думаю, в этом был политический вызов. Хотя диссидентство деду никак не было свойственно, человеком он был достаточно мягким, на принципы не напирал — просто это был в лучшем смысле этого слова русский художник, что само по себе системе уже ненавистно.
Коллекция автографов на фанере сортира росла ещё с конца 20-х. Были и рисунки, очень элегантные, без тени похабщины, этому роду настенного творчества свойственной. Были надписи на французском. Метнер написал: "Здесь падают в руины чудеса кухни". Если бы я в те годы понимал, какова истинная цена этой фанеры, я бы её из стены вырезал, никому ни за что бы не отдал!…"
Кончаловскому повезло. С детства его окружала возвышеная атмосфера душевности и интеллигентности. Даже в сортире. Нам же, родившимся в семьях сильно попроще, выпало и воспитываться настенными надписями сильно попроще. Я бы сказал, очень сильно попроще. Но не будем грустить: и эти надписи тоже кладезь. Зачерпнем из него. Если это занятие, уважаемый читатель, тебе не по душе, перемахни десяток-другой страниц. А мы для начала, как всегда, сделаем некий обобщающий экскурс.
Обыкновение писать что-либо непотребное на стенке туалета, как уже отмечалось, восходит к Древнему Риму. Полагаю даже, оно имело место и ранее, но тут оно уж точно документировано. Нынешние времена, естественно, вносят свои коррективы и нюансы в это древнее и вечно живое занятие.
Поразительное дело, но у сортирной стенки и Интернета великое множество точек соприкосновения. И тут и там можно высказаться полностью анонимно, а значит, до конца искренне, честно, во весь голос, как сказал бы Маяковский. (Историки гласности в отечестве пусть знают, что ещё хилая хрущевская «оттепель» в середине 50-х имела в числе первых своих росточков неподцензурную стенгазету в сортире МГУ, именовавшуюся "Серпом по яйцам".) И тут и там ты обращаешься к анонимному братству людей, которые тебя услышат, поймут крик твоей души, ответят на него своим криком. И тут и там ты входишь в некое пространство, душевно для тебя притягательное, обжитое, свое. Пространство, если хотите, сакральное. Ты становишься как бы одним из анонимных строителей храма, устремленного в вечность, украшаешь его стены своими фресками, своими или чужими, но ставшими уже ходовыми речениями, полными то народной мудрости, то народной языческой непочтительности ко всему сущему. И тут и там ты чувствуешь себя приобщенным к чему-то огромному, увековеченным, пусть и анонимно (а при желании и под полным своим именем и фамилией), оставившим на этой земле свой памятный след.
Не случайно в Интернете, думаю не только российском, столь велико число сайтов, являющих собой сборники сортирных надписей, призывающих анонимных друзей включиться в общее дело культуры — сохранить для человечества эти неистребимые негорящие тексты и, приобщившись к их собиранию, прославить собственное имя. Нижеприведенные сортирные перлы в подавляющей своей массе взяты именно из Интернета (особую ценность представляет научно обстоятельный сайт Сергея Полетаева — искренняя ему благодарность), в чем-то дополнены, в чем-то скорректированы по личным наблюдениям и воспоминаниям автора.
Хочешь понять душу современника — загляни в сортир. Там она предстает если и не во всей полноте, то уж точно во всей обнаженности сознания и подсознания, в многочисленных своих связях и с современным миром, и с миром вечным. Не зря же самые серьезные ученые изучают эти надписи, прикладывают к ним разные научные теории. Их рассматривают "как источник информации о социальной группе, как средство коммуникации молодежной субкультуры (Bushnell), как территориальные знаки, помечающие пространство (Ley, Cybriwsky), как феномен культуры постмодернизма (Kozlovska)" и т. п., а отечественный исследователь граффити (не только туалетных) Алексей Плуцер-Сарно, коему принадлежат процитированные слова, добавляет к сему ещё один подход — взгляд на настенные надписи как на магические тексты, заклинания. Когда-нибудь ко всему этому непременно прибавится ещё и подход исторический: по этим самым надписям, нецензурированным, нередактированным, неподкупным (кому ж и кого подкупать?), будут изучать истинную историю века, их породившего…
Современники же, чуткие к правде, почитают похвалу на сортирной стенке высшим одобрением. Так, Сергей Соловьев впервые почувствовал истинное признание народа, когда узнал, что в центральном «учебном» туалете высотного здания на Ленинских горах, где в ряд к стене прикручено, наверное, десятка четыре писсуаров, вдоль всех них на кафеле большими буквами, толстым несмываемым фломастером выведена была надпись: "Всем смотреть! "Чужая белая и рябой" — фильм века!" "Это меня несказанно обрадовало, — пишет он в своих воспоминаниях. — Это, черт возьми, думал я, преддверие славы".
Публикуемые ниже тексты в основном принадлежат стенам российских сортиров. За бугром, конечно, этот вид творчества тоже в ходу, но все же, думаю (точными данными не располагаю), не в таком, как у нас. Замечено также, что наш соотечественник вносит посильный вклад в духовное обогащение аналогичных зарубежных мест. Видимо, к этому относится замечание Владимира Высоцкого: "В парижских сортирах открылись дни славянской письменности", а также и стихи:
Проникновенье наше по планете
Особенно заметно вдалеке:
В общественном парижском туалете
Есть надписи на русском языке.
Русский человек, как известно, заходит в кабинку туалета, на ходу доставая шариковую ручку. Он по природе своей открыт и жаждет общения. И таковы же душевные качества всех народов евразийского пространства. Никогда не забуду строки, увиденные лет 30 назад на выбеленной глиняной стенке гостиничного туалета в таджикском городе Орджоникидзеабад: "Один женщина совсем дурак — ни разу не дадут". О как я понимаю крик души этого неведомого мне таджика!
Потому, уважаемый читатель, а особливо уважаемая читательница, не осуждай меня чрезмерно за грубость, охальность, кощунственность и прочие нехорошие качества приведенных ниже текстов. Мне самому они далеко не все кажутся умными или остроумными — иногда просто чистая гадость и непотребство. Но что делать, любовь к истине — превыше всего. Надписи таковы, каковы мы сами.
Краткая хрестоматия
(пособие для начинающих)
Туалетные писаки, вы не блещете умом,
Ваши рожи, ваши руки перепачканы говном.
Все настенные поэты
Скоро будут на хуй вздеты!
Да вырвет хуй тому Аллах,
Кто пишет гадость на стенах!
Я в рот ебал бы тех поэтов,
Что пишут здесь, а не в газетах.
Писать на стенке туалета,
Увы, друзья, — не мудрено!
Среди говна — вы все поэты,
Среди поэтов — вы говно!
Вы это зря сказали, право,
Хотя поэт поэту рознь,
Вы прокричать должны нам "Браво!",
Коль вы среди поэтов гость.
Ведь каждый знает, что не сразу
Талант рождается средь нас,
Потренируйся с унитазом,
Чтоб заслужить почтенье масс!
Хорошее место приятно украсить.
По Пушкину:
Я памятник себе воздвиг нерукотворный
Шестнадцать строк в общественной уборной.
Еще по Пушкину:
Товарищ, верь, взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Когда из списков этой части
Изчезнут наши имена! (в армейском сортире)
Еще по Пушкину:
Я вас любил…
Любовь еще, быть может,
В моих штанах завяла не совсем…
И ещё по Пушкину:
Сортир! Как много в этом месте
Из члена русского слилось!
Как много в нем отосралось!..
И опять, и опять по Пушкину:
Во глубине сортирных груд
Храните гордое терпенье.
Не пропадет ваш скорбный труд
По разгребанью удобренья.
Почти по Лермонтову:
В минуту жизни трудную,
Когда я срать хочу,
В сию обитель чудную
Я как стрела лечу.
По Некрасову:
Гляжу: поднимается медленно…
По Маяковскому:
Я достаю из широких штанин
Толстый, как консервная банка.
Смотрите, завидуйте, я — гражданин,
А не гражданка!
По Шекспиру:
Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о минете в туалете.
Усевшись на очко, видишь перед собой: "Посмотри направо".
Смотришь направо, написано: "Посмотри налево".
Смотришь налево, написано: "Посмотри назад".
Позади написано: "Посмотри наверх".
Наверху написано: "Сел срать, так не вертись!" (или, к примеру, "хули вертишься, пидарас!!!!").
Надпись в вокзальном толчке на двери при входе:
"Вытирайте ноги".
Над толчком маркером:
"Вытирайте жопу".
На двери при выходе чем-то подозрительно коричневым:
"После всей этой хуйни вытирайте руки".
Надпись на двери туалета (с внутренней стороны):
ОТКРЫТЬ?
Снизу пририсованы клавиши:
1. ОК
2. RETRY
3. CANCEL
На стене внизу: "Онанизм замедляет рост".
Вверху: "Все они врут, козлы!"
Два огромных следа от ботинок на потолке. Надпись: "Он улетел, но обещал вернуться".
Посмотри на себя! Ты же мудак! (надпись над зеркалом).
Другие не лучше! (надпись над зеркалом).
Окно в параллельный мир (надпись над унитазом).
Страна родников (надпись над писсуарами).
Ну и куча, воды не хватит (надпись на бачке).
Роберт Кох и его палочка (надпись около рисунка человека с висящим до земли членом).
Это вам, романтики! (надпись под рисунком, изображающим женский нижний бюст).
Товарищи, друзья, не срите на края!
Для этого есть яма — держите жопу прямо!
Лучше нет влагалища, чем очко товарища:
Хоть и пахнет хуже, зато входит туже.
Пока я здесь сидел и срал,
Мой хуй свернулся в интеграл…
Работа нам похуй, нам труд не товарищ,
Да здравствует хлюпанье влажных влагалищ!
Я здесь сидел и горько плакал,
Что много ел и мало какал.
Восьмое марта близко, близко
Расти, расти моя пиписка.
Если есть пизда и рот
Значит, баба — не урод.
Одесса — мать, Ростов — отец.
Кто сядет срать — тому пиздец!
Не стесняйтесь девки секса,
Хуй во рту вкуснее кекса.
Если насморк вас замучил,
То зайдите в туалет,
Уверяю вас, ребята,
Лучше средства просто нет!
У неё глаза синие-синие,
С поволокой от самых ресниц.
А у меня половое бессилие
И гангрена обоих яиц.
Если ты посрал, зараза,
Дерни ручку унитаза,
И большой поток воды
Унесет твои труды!
Если нету ручки той
Протолкни говно рукой.
По закону Ома
Нас ебут и тут и дома.
Не пей воду из крана — сантехником станешь!
Особи женского пола делятся на — девушек — женщин — старух.
Девушки делятся на — уже девушка — ещё девушка — девушка с ребенком.
Женщины делятся на — дам — не дам — дам не вам.
А старухи не делятся — они разлагаются!
Вытирая жопу,
Осторожней будь
Жесткая бумага
К травматизму путь!
Джентльмены! Не бросайте окурки в унитаз, они намокают и плохо раскуриваются!
Уважайте труд уборщиц! Не мойте головы в унитазах!
Если покурил бычок,
Не бросай его в толчок,
Потому что из толчка
Не достану я бычка…
Не пей воду с унитаза,
Там и бациллы и зараза.
Нажми на ручку, воду слей,
Пенку сдуй, а после пей.
3,1415…здец!!!
Пиздец подкрался незаметно, тихонько шевеля ушами.
"Не ссы, прорвемся!" Трубы.
Улыбнитесь, вас снимают скрытой камерой.
Ты единственный человек в этом вузе, кто точно знает, что он делает.
Мой конец — мое богатство.
Студент, ты держишь в руках свое будущее и будущее своей страны.
Аспирант, ты держишь в руках свое настоящее!
Профессор, ты держишь в руках свое прошлое.
Сколько ни дергай, сколько ни тряси — последняя капля попадет в трусы.
Мимо писсуаров не срать!
В писсуары не срать!!!
Свежо питание, да серится с трудом!
Ничего хорошего из тебя не выйдет.
Глоток Fanta заменяет одну ночь секса с банкой от нее! Но не надолго!
Не льсти себе, подойди поближе к писсуару. Твой предмет совсем не так длинен, как тебе это кажется.
Ты защитил свои яйца «Блендамедом»?
Чтобы яйца были крепче, здоровее и белей, чисть их щеткой каждый вечер,
"Блендамеду" не жалей!
Те, кто делают минет,
Очень любят «Блендамед».
Хуй — чрезвычайно полезный предмет:
Если он есть, то возможен минет!
Вот какое вышло дело:
Я хотел, она хотела…
Но судьба сказала: "НЕТ!"
Не нашли мы туалет.
Зубов бояться — в рот не давать!
Девчонке нашей очень мало лет,
Зато она отлично делает минет:
Вцепится присоской
Не отманишь соской.
"Не бери в рот
Минздрав предупреждает!"
По ногам текло, а в рот не попало.
Студентка-минетчица нам не подружка.
Да здравствует спермы литровая кружка.
Застегни ширинку, охламон,
За тобой следит шпион.
Ударим железным кулаком онанизма по блядству и педерастии.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги