Только демон ночью (Часть 1)

В столовой нас угостили контрабадной гусятинкой, запеченной в глине. Мясцо оказалось нежным и ароматным. История гусиной охоты - романтичной и разбойной.

Птиц в округе наблюдалось много, очень много, тысячи. Только раньше было больше, до прибытия неголодного, но истосковавшегося по вкусненькому, здорового пожрать воинства. Правда гуси находились под мощной охраной местного населения, да и сами были созданиями крупными, способными за себя постоять. Первые схватки окончились позорным бегством солдатиков под совместным напором цивильных граждан и свирепо шипящих гусей.

Гуси отчаянно щипались, а казахи кидались первым, что попадалось под руки. Иногда попадались кизяки, иногда - камни и палки. В первом случае здорово пахло, во втором здорово болело. Надо отдать должное победителям, ни гуси ни казахи не жаловались на солдатиков начальству. По причине не способности изъясняться на великом и могучем русском языке.

Победив в первых сражениях местные жители зазнались и перестали обращать внимание на пришлых разбойничков. Как оказалось - зря. Русский солдат - самый непобедимый солдат в мире, а его сноровка и настойчивость в достижении поставленной цели навечно вошла в скрижали мирового военного-кухонного искусства. Как-то - "Солдат и из топора суп сварит", "Солдат и из табуретки самогон нагонит", а уж из гуся...

На кухне в автобате служил Алик, армянин из Карабаха. Великий кухонный кудесник. Даже из казенного припаса умудрялся готовить так, что все ели с удовольствием да похваливали. Алик повадился набирать в карманы камешков-голышей и идти себе, в телогреечке нараспашку, посвистывая тихонько армянскую народную песенку, вечерком мимо гусей. Гуси его конечно в упор не замечали, игнорировали, не уважали вобщем, посему горько расплачивались за грубый просчет. Подойдя на растояние прямого броска Алик резким, неуловимым движением бросал камень в голову ближайшего общипанного гордеца. Если бросок оказывался удачным, то гусек испускал короткий стон, обреченно закатывал глаза и брякался наземь. После чего скрывался под телогреечкой.

Гусь пойман. Все тихо. На месте преступления ни крови ни перьев. Это хорошо. Но как ощипать тушку? Где спрятать следы убийства? И тут советский солдат находит единственно возможное, правильное решение - закатывает гуська в глину, которой везде навалом, и жарит в костре не гусика а этакую славную глинянную чурку. Как только глиняная корочка зарумянится, глина раскалывается и отходит вместе с перьями. Деликатесс готов к немедленному употреблению.

Дегустировали гуська в избранном обществе комбата, замполита и зампотеха под водочку, дымя душанбинским "Беломором", неведомо как забредшим в глушь Тургайских степей, под музыку, льющуюся из зеленого чрева армейского переносного приемника, выставленного местным замполитом на стол в качестве посильного вклада в застолье.

Комбат и его боевые замы глушили водку под безутешные причитания наступают, мол, последние их денечки. Плакала их премия, а после прибытия комиссии, ждет их всех капитальный втык. Полетят бедные-несчастные, с целины словно те гуси, с выговорами в клювиках, это - верняк. А самое страшное слетят у кой кого и звездочки с погон.

- Пагарян, зараза, проверяет технику как на смотру. Все ему беленькие ободки подавай, черненькие скаты, красочку гладенькую, колодочки целенькие, чистенькие, грибочки, повязочки, а где мы ему гаду найдем целенькие, да чистенькие? У нас все больше грязненькие да битенькие, да бойцы расхристанные и пьяненькие. Капец нам приходит.

- Да ведь два дня впереди, - удивился наш командир, - хорошо взяться, так можно подготовиться, проскочить проверку на ура, со свистом. Ну залейте комиссии глаза водярой, запудрите мозги показателями, вотрите очки наглядной агитацией, на худой конец. Объявите бойцам отпуск не после возвращения в часть, а сразу после проверки, скажем по одному из взвода, кто проскочит без замечаний, можно и по два для верности, а там видно будет. Сколько у вас побитых машин?

- Да штук пятнадцать с помятыми кабинами, крыльями, с побитыми бортами.

- Так поставь их на колодки в задних рядах, а в первых - те что на ходу, целые. Посыпь песком дорожки. Разведи мел - намалюй белые ободки на скатах, хэбе бойцов в бензинчике простирни, самих в баню - вот и порядок. Дай ножницы - они сами себя без парикмахера постригут.

- Ты, что полковника не знаешь? Он с заднего ряда начнет смотреть, еще больший втык даст. - Грустно промолвил зампотех.

- Слушай, что ты нам ставишь, если проскочишь проверку? - спросил я.

- Если проскочим, - ставлю ящик пива, трех жареных гусей и показываю райский уголок для пикника - озеро, чистое как слеза, трава, роща. На пол-пути между Аркалыком и Тургаем. Мало кто знает. Заповедные места.

- Годится капитан, заметано. Замполит, тащи сюда весь ватман, клей, ножницы, а ты, зампотех выбери по одной абсолютно целой машине каждой марки, ну там "ГАЗ-66", "ЗИЛ-130" , что там у тебя еще побито. Поставь солдатиков тщательно их вымыть. Затем растащи тягачом, если не на ходу, своих битых инвалидов в центр парка - будем их лечить. Тащи сюда изоленту, краску, кисти...

- Знаешь, ведь у нас краскопульт есть, - оживился зампотех.

- Давай, давай, - поддержали меня пилоты, поняв гениальность идеи. Таким образом я чинил желающим автолюбителям "Жигули", ввиду абсолютного отсутствия запасных кузовных деталей.

Через час нас торжественно пригласили к первым отмытым жертвам дорог. В основном это были "Шестьдесят-шестые" газоны, с вмятинами на крышах, крыльях и кабинах. Рядом стоял, блестя краской, отдраенный и высушенный образец - целехонький, на удивление ухоженный автомобиль, лобовое стекло которого украшала алая звездочка отличника жатвы. Водитель был под стать авто, в хорошо подогнанной по фигуре форме, с подшитым подворотничком, в начищенных сапогах, с комсомольским значком на груди. Парень разительно отличался от остальной солдатской массы, облаченной в замызганное обмундирование, с грязными, забывшими о щетке сапогами. Я назначил бравого молодца помощником. И не ошибся, сибиряк из Усть-Катава оказался на редкость старательным, аккуратным и понятливым человеком. Да к тому же женатым и страстно желающим смотаться домой в отпуск.

Вдвоем мы осматривали очередного инвалида и определяли наиболее побитое место, а затем, брали лист ватмана, мочили в корытце с водой и плотно прикладывали к соответствующей чистой и целой поверхности образцового автомобиля. Разглаживая плавными движениями, заставляли влажный ватман принимать форму крыла или двери. Затем закрепляли и оставляли сохнуть

Под казахстанским солнцем, на легком ветерочке, ватман сох быстро. Сухую деталь снимали и устанавливали поверх вмятины на битом инвалиде, закрепляя по краю изолентой. На последнем этапе вся кабина, включая изоленту и ватман, задувалось краской из краскопульта. После успешного восстановления первого газона, скептики и бурчалы оказались посрамлены и поверили в успех предприятия.

Солдатики разбились на бригады. Одни домкратами поднимали несчастные машины на чурбаки - так любимы полковником подставки. Другие творили бумажные крылья и другие кузовные "детали", третьи приклеивали сотворенное, четвертые красили, пятые - наводили марафет, черня скаты солдатским вонючим гуталином, нанося разведенным мелом белые, ласкающие начальственный глаз ободки на колеса....

Через три дня батальон получил переходящее знамя. Воспрянувшее духом начальство - благодарность и премию. Наш экипаж пил пиво и ел гусятину на берегу дивного оазиса. Командир разрешил мне выпить только полбутылки пивка. Сказал, что предстоит ответственная работа.

Обратно неторопливо летели над шоссе, служившим отличным ориентиром. Мне выпало, в виде поощрения, самое любимое дело - сидел в кокпите на месте командира и вел вертушку, наблюдая сверху за серой лентой, бесконечной и унылой, изредка оживляемой ползущими караванами армейских грузовиков с зерном.

Дело в том, что поступал я в военное училище летчиков, но только успел проучиться первый семестр, как училище в кутерьме хрущевских преобразований оказалось спешно реорганизованно в вертолетное. Старшие курсы распределили по другим летным училищам, а оставшихся начали спешно переучивать управлять вертолетами, довольно экзотическими летательными аппаратами в то время. Едва успели курсанты совершить по несколько полетов с инструктором, как оказалось, что для обслуживания новой техники в войсках нет специалистов. Прошла очередная реорганизация и мы стали уже не пилотами, а борттехниками. Учебные вертолеты превратились в наглядные пособия, а сами курсанты вместо того, чтобы летать на винтокрылых машинах в небе, стали ползать под ними на земле. Стоит ли упоминать, что нашего желания учиться на технарей никто не спрашивал. Присягу приняли? Приняли. Родине нужны специалисты? Нужны. Вопросы есть? Вопросов нет.

Попав в вертолетный отряд я немного хулиганил. В пределах допустимого. Не переходя границ дозволенного. Так, рулил иногда потихоньку, под видом опробывания тормозов, проверки гидравлики, регулировки движка. Но уж, прямо невмочь, хотелось летать самому.

Будучи в нормальных отношениях с командиром отряда, долго летая его борттехником, проговорился о том, что несколько раз поднимал вертолет в училище, летал с инструктором. Попросил его добро на рулежку после обслуживания. Командир дал добро, а однажды, прийдя к машине в свободное от полетов время, предложил попробывать подвзлететь. Зависнуть. Получилось. Прошли по кругу. Сели. Командир подстраховывал, учил. Брал на себя ответственность. Время от времени командир проводил со мной урок, другой. Объяснял технику пилотирования. Давал изучать наставления, инструкции. Оправдывал нелегальные занятия говоря, что в жизни все может пригодится.

В небе целины контроль за полетами ослабел. Вот почему в тот день именно я вел машину, а командир отдыхал в кресле второго пилота. Погода выдалась превосходная. Ориентир - надежный. Второй пилот сидел за нашими спинами травя анекдоты и догрызая между делом огромную гусиную ногу.

Прямо по курсу обозначился приткнувшийся к обочине мотоцикл и рядом отчаянно машущая руками фигурка.

- Гражданский поломался. - высказал свое мнение второй пилот. Прийдется мужику крепко попотеть, или тряхнуть мошной - до города полста кэмэ.

- Это не мужик, а тетка, - поправил его командир.

Действительно, фигурка сняла красный мотошлем, рассыпав ворох белокурых волос и принялась размахивать шлемом словно стоп-сигналом перед очередной автоколонной. Но машины шли не останавливаясь. Водители знали о зверствующей в области комиссии и никому не светило попасться за нарушении приказа о движении колонн. Расправа с нарушителями была проста, неотвратна и происходила прямо на месте преступления - водительские права пробивались монтировкой. Это было жестоко, но действенно. Большинство водителей только и умело в жизни, что крутить баранку, а права служили единственным документом для получении работы на гражданке.

- Нет, - заупрямился второй пилот, - мужик с длинными волосами, хиппи называется.

- А вот и не мужик, - настаивал командир, взял управление на себя и закладывая вираж облетел мотоцикл по кругу. - Ставлю бутылку, тетка!

- Давайте сядем, - предложил я, подводя черту, - и все выясним.

- Садись, согласился командир, - ты сегодня у нас водила.

Колонна прошла. Выбрав подходящее место на обочине, сбросил газ и довольно прилично совершил посадку, коснувшись земли необыкновенно мягко, без тычка и прокатки, словно сам командир. Второй пилот радостно осклабился и в знак одобрения поднял большой палец.

Ротор еще продолжал по инерции вращаться, когда к машине, пригибаясь под струей воздуха, треплющего пряди чуть вьющихся белокурых волос, подбежала стройная девушка одетая в черную кожанку и темные обтягивающие брюки.

- Ребята, спасайте! - вскинула к кабине карие глаза, сияющие на загорелом лице, под неожиданными у блондинки темными бровями. Обращалась мотоциклистка ко мне, сидящему на пилотском кресле, приняв за старшего, молитвенно сложив руки, перед грудью. Командир подмигнул, мол принимай игру на себя.

- В чем дело девушка? - строгим голосом прокричал в ответ через форточку кабины, нахмурив брови, стараясь придать грозное выражение лицу. Почему нарушаем правила дорожного движения, препятствуем прохождению воинских автоколонн с секретным стратегическим грузом, следующим в закрома Родины?

Девушка не приняла игры, радость на лице мгновенно сменилась расстерянностью, скорее обреченностью. Она повернулась к нам спиной, как бы собираясь уходить, сделала один неверный шажок, другой, остановилась и зарыдала. Дело явно выходило за предполагаемые, дозволенные приличием, рамки армейской шутки, этакого легкого авиационного флирта и принимало серьезный оборот.

Командир легонько толкнул в плечо, мол пойди успокой и разберись. Делать нечего, протиснулся в кабину, откатил дверку и выскочил на обочину шоссе.

Девушка плакала, уткнувшись лицом в ладони, плечи ее кожанки ходили ходуном от несдерживаемых, горьких рыданий.

- Извините, девушка, я не хотел Вас напугать или обидеть. Просто решил подшутить. Прошу прощения если шутка вышла неудачной. Конечно же мы Вам поможем. Не волнуйтесь, все плохое - позади. - произнес, постаравшись придать своему голосу интонации моей детсадовской воспитательницы. Не помогло - рыдания не прекратились. Плечи по прежнему вздрагивали, а вся понурая девичья фигурка представляла собой воистину мировую скорбь.

- Ну, в чем дело, рассказывайте. - Взял девицу за плечи и тихонько развернул к себе. Знал бы я, что делаю!

Девушка оторвала лицо от ладошек и подняла на меня глаза, полные тоски и невыразимой печали. Глаза нездешние, какие-то древние, восточные, резко, но прекрасно контрастирующие с белокурыми волосами и загорелым, юным лицом. Взгляд этих прекрасных глаз вошел в меня раскаленной иглой. Пронзил сверху донизу, пришпилил как жука на картонку юнната, раз и навсегда. Задохнулся сладким комком восторга, не в силах произнести больше ни одного звука. Голову, грудь, легкие, желудок - все мое существо вдруг заполнило радостное тепло, неведомая истома. Ноги стали ватными. Голова - закружилась.

До сих пор я только думал, что бывал влюблен. Это происходило довольно часто и быстро, безболезненно проходило. Теперь ощутил, что все ранее испытанное не имело ничего общего с любовью. Любовь пришла здесь, сейчас, неожиданно настигла в этой дикой Тургайской степи и стало страшно, насколько сильным оказалось это чувство. Стоял остолбенелый, не в силах пошевилиться. А девушка все смотрела не отрываясь мне в лицо и слезы текли, оставляя светлые дорожки на запыленных шеках.

Не зная что делать дальше в подобных случаях, поднял тяжелую, непослушную руку и неуклюже погладил белокурую головку. Вспомнил о наличии в заднем кармане брюк носового, редко употребляемого платка, вытянул его за уголок и промокнул сначала один, а затем второй глазик.

- Я больше не буду плакать, - пообещала девушка, улыбнувшись, странной, немного ассиметричной, кажущейся от этого иронической полу-улыбкой. Взяла из моих рук платок, скептически оценила его стерильность, однако решилась и вытерла лицо. На секундочку задумалась, высморкала аккуратный, с едва заметной горбинкой носик и машинально сунула платок в боковой карман куртки.

- Так в чем беда? - спросил я, приходя понемногу в себя и любуясь ею, ее движениями, гордой линией шеи, стройной фигурой.

- У меня сломался мотоцикл, а до поселка где живу, больше пятидесяти километров. Мотор заглох и не заводится. Машины на шоссе не останавливаются. Сама не в силах ничего исправить. А тут еще вы начали сразу обвинять, - глаза стали опять наполняться слезами и еще более темнеть.

- Да шутил я, шутил! Не думал, что поймете превратно - начал заикаясь оправдываться. - Сейчас посмотрю в чем дело.

- Быстро сюда! - Донеслось от машины. - Командир сидел уже на своем месте, нахлобучив на голову шлемофон и махал в форточку рукой.

- Взлетаем, опергруппа срочно требует вертолет. - прокричал он, запуская двигатель.

- Что же делать? - пронеслось у меня в голове, - я не могу ее, доверившуюся мне, бросить просто так среди степи. Я оказывается люблю ее.

- Командир, девушку нельзя оставить в степи! У нее сломался мотоцикл и ее преследуют, - прокричал, сложив ладони рупором, первое, что пришло на ум. Сам не знал тогда, как близок к истине оказался.

- Кто преследует? - удивился командир, сбрасывая обороты двигателя.

- Какие-то подонки из спецпереселенцев, - вдохновенно врал я, вспомнив байки о затерянных вокруг Амангельды аулах то-ли чеченцев, то-ли крымских татар, высланных после войны из родных краев за какие-то грехи и рьяно с тех пор ненавидящих русских вообще, а военных в особенности.

- Вот как! Что же ты решил? - Спросил подполковник.

- Жду приказаний, но оставлять ее здесь нельзя. Разрешите взглянуть на мотоцикл.

- Действуй, только алюр три креста.

Подбежал к мотоциклу и проверил бензобак - почти полон. Порядок.

- Масло доливала?

- Обязательно!

- Аккумулятор?

- Новый, заряженный.

- Свечи?

.....

Свечи оказались закопченные. Следовательно проблема в зажигании. Дело известное. Бегом к вертолету.

- Командир, отказало магнето. На починку нужно полчаса, час.

- Такого времени у меня нет!

- Командир! Вы летите, а я возьму сумку с инструментом и останусь ремонтировать. Как освободитесь заберете меня отсюда.

- Ты, что дурак? А если через три дня освободимся? Так здесь и будешь куковать? Ладно, идея неплоха, в принципе. Бери сумку, бортпаек. Ремонтируй не торопясь, надежно. Садитесь на мотоцикл и гоните к ней в поселок. Жди нас там.

- Девушка! - позвал командир.

Девушка медленно подошла к машине, понимая, что произошло нечто непредвиденное и сейчас решится ее судьба.

- У Вас есть документы? - спросил командир. - Покажите старшему лейтенанту.

Она подала мне красные корочки водительского удостоверения.

- Где вы живете? - снова задал вопрос командир.

- Совхоз Московский. Улица Целинников, дом 1, работаю в школе преподавателем иностранных языков... По распределению, - добавила она после секундной паузы.

Командир повторил, а второй пилот записал координаты. Мы хорошо знали это село, основанное первоцелинниками из Московской области.

- Значит, так. Мы оставляем Вам нашего товарища с инструментами и бортпайком. Он ремонтирует Вашего коня и Вы везете его к себе... гм... в поселок. Мы не можем ждать - срочное задание. После выполнения, прилетаем в поселок и забираем своего товарища. Согласны?

- Ой, большое спасибо, товарищ летчик!

Командир нетерпеливым взмахом руки прервал ее и вновь подозвал меня. - Все понял?

- Так точно, товарищ подполковник!

- Действуй!... И не особо торопись, парень. - Подмигнул командир.

Второй пилот передал мне через дверь сумку с ремнабором и инструментами, коробку с пайком. Подхватив все и отбежал в сторону от винта. Дверь захлопнулась, ротор набрал обороты и машина пошла на взлет, но неожиданно опять сбросила обороты, слегка присела на амортизаторах, дверь открылась, на землю тяжело плюхнулась свернутая в комок летная куртка. Недоумевающе поднял глаза на командира. Тот лишь сунул в форточку кулак и улетел окончательно.

Подняв куртку, я понял смысл его жестов. В куртку оказался завернут пистолет в кобуре с двумя обоймами патронов.

Оружие, предназначенное для предотвращения угона вертолета, командир возил в опечатанном личной печатью и закрытом на замок железном ящике. Видимо, поверив легенде о злом чечене, решил вооружить нас, остающихся в ночной степи. Добрая душа. Подполковник страшно рисковал и грозя кулаком просил помнить об этом. Стало очень стыдно, первый раз в жизни солгал командиру. До сих пор, даже в малом не лгал. Молчал, если не хотел говорить правду. Вот.... Солгал... Получилось... Поверили... Вышло все на удивление просто и естественно.

Но дело сделано. Надел кобуру на поясной ремень. Накинул куртку. Подхватил поклажу и пошел к мотоциклу.

- Вероника. - подала ладошку девушка. - Впрочем, вы выяснили это из моих документов. Надеюсь, теперь я могу забрать их обратно?

- Ох, простите. - Чувствуя как краснею, вынул из кармана брюк сунутые впопыхах водительские права в которых так и не смог прочитать ни строчки сквозь застилавший глаза колдовской туман любовного огня.

Вероника, протянула маленькую загорелую кисть с округлой ладошкой, длинными красивыми пальцами, взяла права и опустила в карман куртки.

- Еще пригодятся. Вижу - теперь мы вооружены, - кивнула в сторону пистолета.

- Да так, на всякий случай. Вдруг нападут разбойники и прийдется Вас спасать.

- Уже напали, - еле слышно сказала Вероника, - только пистолет Ваш против этих врагов вряд ли поможет. - Глаза ее опять потемнели.

Сколько раз потом я вспоминал эту ее чудную особенность. Прекрасные глаза могли удивительным образом темнеть от гнева или печали, становясь непроницаемо бездонными, вбирающими весь окружающий свет и не выпускающий ни одной частицы наружу.

- Посмотрим, - выхватил из кабуры пистолет и принял самую воинственную позу. Девушка вздохнула и отвернулась. Рассмешить ее мне не удалось. Чувствовалось, существовала некая тайна, что-то Вероника не договаривала. Боялась, видимо, не только одинокой ночевки в степи.

- Ладно лейтенант, выполняйте приказ полковника - принимайтесь-ка за ремонт мотоцикла.

- Слушаюсь, гражданин начальник! - Стал по стойке смирно, отдал честь, бросив чертом руку к козырьку фуражки.

- Вольно! Действуйте.

Мотоцикл - довольно новая "Панония", стоял приподнятый на подножке, грустно свесив на бок блестящую хромированную фару словно печальную, повинную в остановке, морду. Полчаса в полном молчании я возился с магнето, проводами. Затем зачистил и прокалил свечу. Проверил систему тестером. Поставил на место.

Никогда не ремонтировал мотоциклы, но двигатель есть двигатель, а в своем знании движков я никогда не сомневался.

- Заводи. - Приказал Веронике. Неловко было признаться девушке, что никогда не запускал мотоциклов.

- Есть, лейтенант! - весело откликнулась Вероника. Выжала сцепление, резко рванула педаль магнето и мотоцикл бодро затрещал возрожденным из паралича двигателем.

- Ура! Спасибо, лейтенант!

- Не за что, гражданин начальник!

- Быстро вытирайте руки тряпкой, собирайте инструменты, приторачивайте сумки на багажник и поехали. Нужно торопиться, дорога не близкая.

Выполнив приказание, уселся за спиной водительницы и мы рванули. Мне не приходилось раннее иметь дело с мотоциклами, вот почему первое знакомство едва не стало последним. Только чудом, едва не вывихнув все суставы и позвонки, в последний момент, успел обхватить Веронику за талию. Девушка повернула ко мне счастливое лицо в обрамлении алого шлема и улыбнулась. Держитесь крепче, лейтенант. Не стесняйтесь.

Легко обнял ее талию и прижался к кожаной спине. Мои колени коснулись девичьих ног и сквозь тонкую ткань почувствовали тепло ее тела. Мы неслись по пустому степному шоссе. Вероника пела странную песню без слов, песню степную, бешенную, страстную. Ее сладкие волосы, выбиваясь из под шлема, нежно щекотали мне лицо, шею, грудь под распахнутой ветром курткой.

Быстро, словно театральный занавес, не тратя времени на вечерние сумерки, упала ночь. Вероника включила фару и пятно желтого света заплясало по дороге, иногда полоская обочину, иногда упираясь в близкое небо конусом рассеяного света. Ночная жизнь степи выгоняла на шоссе, вобравшее дневное тепло в свое черное асфальтовое тело, разную живность, собиравшую рассыпанное с машин зерно, сверкавшую время от времени изумрудами глаз в световом потоке. Заметался, взбрыкнул, одним прыжком исчез в темноте неосторожный сайгак, ширкнул из под колеса вспугнутый заяц, замахав метровыми крыльями, тяжело пошел на взлет жировавший на теплом асфальте гусь.

Ночь была дика и безлюдна. О цивилизации напоминали только телеграфные столбы с провисшими от дневного жара проводами.

Ветер, врывающийся под куртку уже не освежал, а холодил тело, мерзли руки, лицо. Затянул змейку реглана и мысленно вновь поблагодарил командира за куртку.

Иногда от шоссе сворачивали в сторону проселки, редко с указателями, а чаще - безымянные. Как Вероника ориентировалась в этом безлюдье - было просто удивительно, но она увереннно, не сбавляя скорости, вела мотоцикл. Для вертолета полста кэмэ - не расстояние. Привыкший к другим масштабам я считал, что мотоцикл мчится целую вечность с огромной скоростью. Но взглянув из-за спины Вероники на спидометр, с удивлением обнаружил, что скорость всего - сорок пять километров в час. Выпростал из под рукава куртки часы и светящиеся стрелки заверили, что едем часа полтора.

Появился очередной съезд на проселок и Вероника, сбросив скорость, плавно вписала двухколесную машину в поворот. Мотоцикл запрыгал по разъезженному грузовиками щебеночному покрытию. Через пятнадцать минут замигали редкие огоньки поселка. Вероника убрала свет, сбросила газ. Медленно проехала по темной деревенской улице с одиночными, тускло светящимися окнами, затормозила мотоцикл перед выкрашенными зеленой краской воротами.

- Приехали. - Сообщила водительница. - Слазьте и отворите ворота, загоним мотоцикл во двор. Нечего нам здесь светиться.

Откинув щеколду, я развел створки ворот настолько, чтобы Веронике удалось проехать во двор. Закатив мотоцикл, она откинула подножку и заглушила мотор. Войдя в роль и соблюдая конспирацию, стараясь не производить лишних звуков, затворил за протиснувшимся в щель мотоциклом ворота и провернул щеколду.

- Ну, отдыхай, предатель, - пошлепала Вероника ласково "Панонию" по темному крутому боку.

Повинуясь приглашающему жесту руки я проследовал за хозяйкой в дом, не забыв прихватить сумку с инструментом и бортпаёк.

Вероника легко взбежала на крыльцо, на секунду приостановилась отпирая ключем замок, распахнула дверь и вошла в комнату. Не зажигая света ловко двигалась в темноте от окна к окну. По звукам определил, что хозяюшка открывает форточки и задергивает тяжелые шторы. Когда с окнами было поконченно девушка щелкнула выключателем.

Комната осветилась мягким светом, струившимся из зеленого стекляного, узорчатого шара, служившего люстрой. Темнозеленые, плотные шторы ниспадая тяжелыми складками от карнизов закрывали окна. Белые с золотом обои на стенах. Шкаф забитый книгами. Такая же горка с хрустальными бокалами. Ничего себе сельская изба! Чистый, лоснящийся свежей, жирной краской, дощатый пол покрыт домотканным ковриком. Стол под зеленой люстрой - скатертью. В углу на тумбочке чудо двадцатого века магнитофон "Днепр" и стопка касет. У другой стены - аккуратно застеленная и тоже явно не сельская кровать. На стене - репродукции Гогена и редких тогда в Союзе импрессионистов.

Не профессионально, чисто интуитивно я всегда интересовался живописью. Во время отпусков посещал музеи, выставки. Нравилось рассматривать полотна старых мастеров, мысленно оживлять, продолжать действие сюжетов, запечатленных на картинах.

По мере возможности собирал альбомы живописи, благо в Забайкальских гарнизонных военторгах на них мало находилось любителей, зато выбор превосходен. Мне нравились плотные, солидные страницы, красочная печать, добротные иллюстрации пахнущие типографской краской, умные статьи искусствоведов, которые с удовольствием прочитывал, не многое, правда, из прочитанного понимая.

Так-же рьяно как другие покупали сервизы, холодильники, бутылки, я покупал книги до которых был изрядный любитель. Это, кстати, была одна из причин по которой долго оставался в Забайкалье, отказываясь заменяться в более цивилизованные места. Когда неожиданно получил приличную комнату в теплом Блюхеровском доме, то забил все стены полками с книгами и альбомами, ограничившись казенными кроватью и тумбочками вместо мебели...

- Вот мы и дома, - сказала Вероника. - Теперь - мыться, потом кушать и спать. Я моюсь первой, а вы, лейтенант, следом.

Вообще-то я уже дохаживал свой срок в старших лейтенантах, но вряд ли эта разница имела значение для хозяйки. Поэтому решил не уточнять. Лейтенант и лейтенант. Во время ремонта, естественно, представился, назвал свое имя, но Вероника, погруженная в неведомые мне думы, только кивнула головой в ответ. Видимо ей нравилось называть меня лейтенантом, ну и слава Богу. Командир тоже чаще всего отбрасывал "старшего" обращаясь ко мне при отсутствии посторонних. Так короче.

Хозяйка скрылась в коридорчике, а я подошел к книгам. Большинство из них оказалось или на английском языке, или учебниками английского языка. Остальное место занимали художественные альбомы по искусству - Рембрант, Рубенс, Эрмитаж, Третьяковка, Врубель...

Врубель - всегда увлекал меня своей сказачной недосказанностью, своей таинственной, чарующей полутенью, оставляющей широкое поле для воображения. Сказочные богатыри... Демоны... Глаза его демона были наполненны слезами, непроходящей мукой и неразделенной любовью... Сирень - пробуждала в памяти настолько реальный запах, что хотелось зарыться в букет темных, тяжелых, махровых гроздей...

В проеме двери показалась Вероника с еще влажными после купания волосами покрытыми махровым полотенцем, сменившая мальчишеский мотоциклетный наряд на пестрый ситцевый халат. В руке она держала еще одно полотенце, сложенное в несколько раз.

- С легким паром, хозяйка, - встретил я ее радостной улыбкой. Она была такой женственной, такой светлой.

- Спасибо, лейтенант. Особого пара нет, но теплой воды вполне достаточно. Перед поездкой я наполнила бак на крыше. Днем вода хорошо прогрелась - теперь можно принимать душ. Только поторопись, пока вода опять не остыла.

- Душ!? - вырвалось у меня.

- Душ, душ, почти настоящий. Правда нельзя регулировать температуру воды. Да и пользоваться можно только летом. Но и это благо. Это мой папа сделал, со своими студентами. Как и все остальное, - Вероника окинула потеплевшим взглядом комнату. - Он меня очень любит. Когда получила распределение в эту дыру и решилась ехать чтобы не стать притчей во языцах на факультете, ... да и проверить себя захотелось, ... он чуть не получил инфаркт.

- Приехала, мне дали этот учительский домишко. Весь страшненький, ободранный. Я конечно ужасно расстроилась. Приехал папа. Оказалось, что рядом работает стройотряд его студентов - строит дома для совхозов. Ну, папа договорился с кем-то, ребята все отремонтировали, втащили на крышу бак, сделали душ, удобства, починили забор. Папочка, любитель сюрпризов,

пока я была в школе расставил заранее привезенную мебель, повесил шторы, даже доставил все мои любимые книги. Я у него одна, и он меня страшно любит. И балует.

- И мотоцикл папа купил?

- Ну уж нет! Он просто пришел в ужас когда я приготовила ему свой сюрприз - прикатила домой на побывку на мотоцикле. Чуть не вывалился с балкона. Это после первой же поездки местным автобусом в Аркалык - здешний центр цивилизации, решила, будь что будет, но куплю мотоцикл и выучусь ездить сама. Даже домой, в Целиноград, ездила.

- Попросила бы у папочки сразу машину, - Поддел ее. А сам подумал ну должно быть и фрукт ее папочка, подпольный миллионер.

- Зря Вы так, - Обиделась Вероника. - Чтобы отремонтировать и обставить этот домик, папа продал наш старенький "Москвич", влез в долги. Он простой преподаватель в техникуме. Правда очень хороший, студенты его побаиваются, но любят и уважают. Иначе и за деньги ничего бы не делали.

- Ну, хватит болтать - берите полотенце и в душ. Да, в полотенце завернуто чистое белье. Это отца. Оно еще не ношенное - оставлено здесь на всякий случай. Как пользоваться душем - разберетесь, это легче чем чинить мотоцикл. В коридор и направо, марш.

Душ оказался маленьким, обитым светлым пластиком, закутком, за крохотной, но чистой кухонькой, отделенный от нее только голубой непромокаемой занавеской, скользящей на кольцах по натянутой проволоке. Зайдя внутрь, пустил теплую воду, стал под неспешный мелкий теплый дождик, смывающий с усталого тела пыль дорог целинной казахстанской страды.

Помывшись и надев свежее белье, постарался привести в относительный порядок изрядно помятые форменные брюки и рубашку. Затем пригладил волосы и пошел на мягкий зеленый свет люстры, проникавший в коридор через неплотно прикрытую дверь.

В комнате был накрыт немудренный стол. На никелированной подставке кипел блестящий электрочайник, стояла баночка варенья, масленка и полбуханки белого пышного хлеба.

- С легким паром, лейтенант! Садитесь к столу, будем ужинать.

- Не густо, однако. Разрешите внести свою долю, авиационным пайком.

Отогнув край скатерти, поставил коробку на стол, вскрыл картонку ножом, как обычно пристегнутым в кожанном чехольчике к брючному ремню рядом с кобурой.

- А в душе вы пистолет отстегивали, или так и купались? - Поддела меня Вероника. - Сейчас его точно можно снять. Дверь закрыта на замок. В добавок я набросила крюк.

- С ним купался, - Обижено буркнул я, снимая кабуру и кладя пистолет на тумбочку.

- Разбирайте теперь содержимое пайка сами. Хозяйка Вы, или не хозяйка. - Отпассовал ей.

- Пока хозяйка, - Неожиданно грустно вздохнула Вероника и, не вдаваясь в подробности начала вынимать и раскладывать на скатерти дары ВВС.

- Шоколад! Шоколад! Шоколад! - Звонко захлопала в ладошки девушка, но быстро взяла себя в руки и скромно положила брус пайкового шоколада на стол. Больше в пайке ее уже ничего не интересовало.

- Это Вам, - галантно пододвинул я плитку в ее сторону.

- Ну, что Вы, мы поделим ее честно, пополам.

- Да здесь и делить-то, право, нечего. Мы ведь ежедневно на завтрак и обед по такой плитке съедаем - рацион. Надоело... Раньше и на ужин давали, но врачи запретили, стали плохо спать. Сны разные-всякие снились, невысыпались...Подначивал я. Вероника недоверчиво посмотрела на меня, но не уловив подвоха с удовольствием вгрызлась зубками в шоколад.

От шоколада я бы тоже, пожалуй, не отказался, но приходилось теперь держать марку и не показывать виду. В моем распоряжении, впрочем, оказался изрядный кусок сухой копченой колбасы. Так мы чаевничали. Вероника запивала чаем шоколад, а я колбасу. Все были довольны.

- Хорошо живут ВВС, - Улыбнулась она перемазанными шоколадом, алыми как у ребенка губами. Перехватила мой взгляд и облизнула, слизала шоколадные крошки красным, острым язычком. - Теперь - лучше?

- Теперь - чудно, - не удержался я, любуясь. Если и бывает любовь с первого взгляда, то происходящее со мной именно к такому состоянию души и относилось. Влюбился по уши. Мне нравилось смотреть как она по детски откровенно наслаждается шоколадом, как облизывает губы, как дует на чай, остужая его. Все вызывало во мне трепет и какое-то чисто щенячье умиление.

Закончив чаепитие Вероника, - как мне нравилось ее имя, неземной музыкой звучало оно в моем влюбленном сердце, - надела фартушек, легонько вздохнула и унесла посуду в кухоньку. Пока мылась посуда, я собрал остатки пайка, сложил в коробку и отнес ей.

- Возьмите, разложите по полкам. Кто знает сколько еще прийдется меня кормить. Предложил свою помощь в мытье посуды, но был немедленно отослан обратно.

Вернулся в комнату. Взял с полки своего любимого Врубеля и подсел с альбомом к столу.

- Вы любите искусство? - Вероника вошла, села на соседний стул, по детски поджав под себя ногу .

- Мне нравится рассматривать картины. К сожалению, слабо разбираюсь в живописи как искусстве изображения, композиции, светопередачи. Очень поверхностно. Обязательно читаю сопроводительные статьи, аннотации, но честно говоря, не очень ясно понимаю что к чему. Меня больше занимают сюжеты, лица людей, обстановка. Признаюсь вам первой, Вероника, что часто стараюсь представить себя в ситуации изображенной на картине. Иногда на месте участника действия, другой раз - как стороннего зрителя. Если это пейзаж - войти в него, пройти по лесной тропе, присесть у ручейка... Смешно, правда? Друзьям этого не скажешь, они и так считают мое увлечение дурацкой тратой денег.

Девушка сидела, уперев локти в стол, подперев подбородок переплетенными пальцами рук и внимательно, не перебивая слушала.

- У меня в Забайкалье отдельная комната. Хорошая. Теплая. Светлая. В старом добротном доме с толстенными стенами. Поэтому есть возможность покупать и хранить книги, альбомы. Вероятно разумнее купить мебель, холодильник, телевизор, тарелки всякие... Но я обхожусь казенным инвентарем. А вот книги... Без них не могу. Это - как окно в мир.

- Странный Вы, лейтенант, не типичный. Точнее, не укладывающийся в мое представление, или, если угодно, образ, имидж нормального лейтенанта. Собираете альбомы, книги, мечтаете возле картин. Не спрашивая о водке, запиваете колбасу чаем. Даже не едите пайковый шоколад! - Вероника рассмеялась, но вдруг сбилась, скомкала смех, замолчала, словно припомнив нечто неприятное, угнетающее, от чего совсем ненадолго забылась, отвлеклась под уютным зеленым светом лампы. Но вспомнила, застыла, не сводя немигающего взгляда с одной далекой точки в пространстве...

- Вы любите фантастику? - Попробывал разорвать я тягостное, непонятное молчание. Вероника вздрогнула, посмотрела на меня, благодарно улыбнулась своей странной полуулыбкой.

- Извините, лейтенант. Это - слабость. Вы спрашиваете о фантастике?

- Я честно пробовала читать наших авторов, но кроме "Трудно быть богом" Стругацких не смогла ничего осилить. Остальное - либо горячечный бред свихнувшегося изобретателя с добавлением светлой коммунистической бутафории, или суконный корявый слог. Лучше обстоит дело с зарубежной фантастикой. Обожаю Гаррисона.

- Тут я с Вами заодно! А "Саргасы в космосе"?

- Класс! Чистый вестерн! Мне иногда попадаются неадаптированные книги на английском языке. Присылают друзья отца из Москвы, Ленинграда. Стараюсь побольше читать в подлиннике. Во-первых, совершенствую язык, во-вторых, знакомлюсь поближе с чужой жизнью, не вымаранной цензурой.

- А я и не знал, что продаются такие книги. Никогда не видел. Хотя в Военторге бывают превосходные переводные вещи современных англоязычных авторов. Правда в основном с военной тематикой. Чего стоит только "Уловка 22", "Нагие и мертвые", " Однажды один орел".

- Ну и как Вам "Уловка 22", понравилась?

- Чуть не порвал живот от смеха. Правда когда дал почитать друзьям, большинство не разделило моих эмоций. Не нашли ничего смешного. Максимум сделали вывод, что американцы ни черта не воевали и, вообще, полные идиоты. Парторг бился в истерике и орал, что эта книга определенно должна быть уничтожена, как подрывающая престиж ВВС. Мол какая разница - наши вооруженные силы, американские. Вообще-то он если и не понял, то почуял что-то не то. Типажи ведь до ужаса схожи.

Невольно засмеялся вспомнив обрушенный на меня парторгом и замполитом праведный партийный гнев. - Дело обошлось без последствий только благодаря тому, что издание-то - воениздатовское, официальное.

- Ну ты даешь, лейтенант, - Вероника смотрела широко открытыми глазами. - Понять "Уловку 22" и продолжать служить...

- А причем здесь одно к другому? Не вижу связи... Служба есть служба. Служу-то я Родине, а идиотов - этого добра везде хватает. Сие есть явление наднациональное.

- Интересная мысль..., а главное свежая! - Рассмеялась Вероника, закинув голову, разметав по плечам волосы, рассыпав серебрянные колокольчики. Не зря народный шоколад едите! Теперь понятно, почему Вы лейтенант, а не полковник.

- Армия зря ничего не ест, это во-первых! - Буркнул изрядно обидевшись, уж больно прозрачен был намек. - И давно уже старший лейтенант, между прочим, через год, может даже раньше, капитана получу, если все будет нормально, это во-вторых. А вот полковника - врядли, тут Вы правы. Образования не хватает.

Что-то в разговоре меня тревожило. Дабы закрыть скользкую тему снова уткнулся носом в альбом Врубеля.

Через тонкое полотно форменной рубашки моего тело коснулась теплая волна. Легким, мягким касанием кончиков пальцев Вероника ласково погладила мне плечо. Я застыл, окаменев, боясь пошевельнуться и спугнуть нежные пальцы. Вероника поднялась и легонько коснулась губами моей щеки.

- Извините, ... старший лейтенант. Не хотела Вас обидеть. Я извиняюсь. И в качестве извинения прошу принять предложение выпить на брудершафт. Не водку, ее у меня нет, венгерское "Токайское". Она подошла к тумбочке, присела, прихватив рукой полы разлетевшегося было халатика, открыла дверку, вынула высокую, темного стекла бутылку. Осторожно поставила на стол. Подошла к горке, достала хрустальные бокалы на тонких высоких ножках. Один пододвинула мне, другой принялась прокручивать в тонких пальцах.

- Будем дуться или будем открывать вино? Неудобно заставлять женщину открывать бутылку ... если в доме есть мужчина.

Вино оказалось запечатано не с полиэтиленовой, а нормальной, обернутой золотой бумагой и скрепленной номерным ярлычком пробкой. Настоящее венгерское токайское, каким ему и полагалось быть.

- Подожди, - попросила Вероника. Она встала, сняла с книжного шкафа декоративную витую свечу в медном, под старину подсвечнике и зажигалку. Аккуратно запалила фитиль. Выключила свет. В колеблющемся, желтом овале свечи остались наши лица и руки с бокалами, трепещущего, рубинового вина.

Повинуясь движению кисти девушки, тяжелое, густое, почти черное вино неторопливо струилось по стенке бакала, обволакивая их стекало на прозрачное дно. Достигая дна жидкость начинала закручиваться крохотными водоворотиками, плавно поднимаясь вверх по тонкому хрусталю, затеняя его, переливаясь благородными оттенками багрового, алого, розового. Вино вспыхивало искрами в гранях хрусталя, дробя и умножая огонек свечи.

- За тебя, лейтенант, за то, чтобы даже став полковникам, всегда оставался лейтенантом, способным мечтать у полотен художников, читать фантастику и понимать сущность расставляемых жизнью уловок.

- За тебя, Вероника!

Мы клятвенно сплели руки, выпили не отрываясь вино и коснулись губами друг друга. Чуть-чуть.

Вино не ударило в голову, а ласковым теплом вошло в тело, согрев щеки, пальцы, прояснив мысли и чувства.

Не зажигая свет мы долго говорили о Рубенсе и Гойе, о Рембранте и Куинджи, о Бредбери и Шекли и темы не исчерпываясь плавно переходили одна в другую продолжая и развивая предыдущую. Казалось, разговор велся уже не вербально - словами, но чувствами, мыслями. Вопросы читались по зрачкам глаз, ответы - по губам.

Так прошла наша первая ночь.

Глава 5. Менты.

Легли спать под утро. Вероника - на кровати. Я на полу, на кожушке, накрывшись курткой, с фуражкой под головой, обхватив голову руками, закрыв уши, стараясь не слушать - и все-же слыша шорох ее халатика, шелест простыней, скрип пружин, еще какие-то ночные, женские звуки, доносящиеся от кровати. Я страшно желал ее. Возможно, что она и не оттолкнула бы меня. Но если оттолкнула... не мог даже представить и не смог бы пережить такой позор. Это оказался бы крах любви. Поэтому тихо лежал на жестком ложе, боясь пошевилиться, разбудить Веронику, спугнуть ее сон. Лежал, мечтая как приведу женой в свою комнату, как купим мебель... и заснул.

Проснулся мгновенно от необъяснимой тревоги. Вскочил на ноги и обомлел. Вероника, проснувшаяся раньше, решила видимо из женского любопытства познакомиться с пистолетом. Закусив губу она старалась оттянуть в заднее положение затвор. Это не получалось. Девушка крутила пистолет, заглядывала в отверстие ствола, жала на курок. К счастью пистолет стоял на предохранителе, и ее усилия потерпели неудачу.

Не дожидаясь пока она сообразит перевести предохранитель или случайно наткнется на него, в прыжке подскочил и, отведя ствол в сторону, забрал оружие.

- Это не игрушка. Здесь, - Показал пальцем на черную дырку ствола, Сидит чья-то смерть. К счастью, не твоя и не моя.

Выщелкнул из рукоятки обойму и сунул в карман. Спустил предохранитель, передернул затвор, убедился в отсутствии патрона, не удержался и спустил курок. Пистолет звонко щелкнул.

- Это нарушение, - Назидательно сказал Веронике, - Так делать нельзя. Портится боек, подвижные части. Но один раз, только для тебя, можно. Пойми, если бы ты сняла оружие с предохранителя - пистолет мог выстрелить и влепить пулю в глупую головку. Пришлось бы самому застрелиться. Не могу же я жить не выполнив приказ полковника охранять красивую девушку от злодеев. Вот вышла бы славная картинка. Прилетают ребята, заходят к тебе голодные, ожидая чего вкусного поесть, а находят два молодых красивых трупа.

- Ну красивый, положим, нашли только один... - По обыкновению поддела Вероника.

- Эх, характер у тебя, хозяйка, - вылетело у меня, - на зуб не попадайся.

- Мой характер - ангельский. Так папа сказал, а я ему верю.

- Ну, если папа, тогда конечно, спору нет...

В ожидании вертолета прошел день. Вероника, почему-то не ходила на работу в школу. Перебирала книги. Большую часть ставила на место. Некоторые откладывала стопкой на полу рядом со шкафом. Разбирала вещи. Была молчалива и задумчива. Казалось, мое присутсвие доставляет ей неудобство, стесняет. Стараясь не мозолить ей глаза поплелся во двор. Выяснил как подается вода в бак. Накачал его ручным насосом. Собрался поправить ворота, но вышедшая во двор хозяйка махнула рукой, - Не надо. Какая-то недосказанность, тревога висела в воздухе.

Прочитав на моем лице полную гамму чувств, Вероника улыбнулась и ласково потрепала меня по щеке.

- Ты не виноват, дорогой мой лейтенант. Не в тебе причина. Не примеривай чужое горе и не расстраивайся зря. Прилетят ребята и заберут в родное солнечное Забайкалье... Там хорошо и спокойно. Будешь вспоминать, как с девушкой разговоры говорил, тары-бары разводил.... Будешь, - совсем не весело шутила она, - похваляться друзьям. Ну, сам знаешь чем.... - Шутила, а глаза оставались печальные-печальные.

Я подошел, положил руки на плечи стараясь помочь, утешить, взять печаль на себя, но она вывернулась, тряхнула головой, перебросив волосы со стороны на сторону и, заскочив на ступеньки, показала мне язык.

- Пойду готовить ребятам борщ. Хлопцы украинский борщ любят?

- Хлопцы все любят, если с салом та с горилкой.

- С салом, чесночком, сметанкой, а вместо горилки - попьют токайское, мы такие выпивохи, почти ничего и не выпили. По полбокальчика.

- Мне и так было хорошо, без вина.

- Сказать правду? Мне тоже... Но на смену волшебнице ночи, приходит прожженый реалист день, сматывает сказочный реквизит в пыльные рулоны, гасит свечи и поднимает шторы.... Мыши разбегаются, тыква раскалывается, а волшебная туфелька оказывается натянута совсем на другую ножку.

Вероника скрылась в доме. Через несколько минут, докурив папиросу, прошел на кухню. Забрал из маленькой ручки нож. Стал чистить картошку, аккуратно пуская спираль кожуры.

- Совсем как папа. Мама так не умеет. Как впрочем и я.

Не знаю как мама, но дочечька просто срезала пласты, превращая картофелины в маленькие белые кубики. Покрошил капусту, буряк. Порезал лук. Начистил чеснок. Нашлось сало. Скоро по дому разлилось борщевое благоухание.

- Ребята почуют - на форсаже прилетят.

Сидя на ступеньках мы впустую прождали вертолет до наступления сумерек. Я чувствовал, физически ощущал, как наростало час от часу нервное напряжение Вероники и не находил этому разумного объяснения. Стемнело, мы вернулись в дом, молча съели борщ, убрали со стола. Разговор не клеился.

Вероника подошла ко мне. Легким поцелуем дотронулась до щеки. Отвела обратно за спину, мои, рванувшиеся было обнять руки. Прихлопнула их для верности ладошками. - Спать, лейтенант. ... Спокойной ночи...

Так прошла вторая наша ночь.

Хмурый рассвет втянулся в дом через форточки сырой, не летней прохладой, и в его неверном свете все виделось серым и грустным. Тело казалось покрыто влажной липкой пленкой, одежда и обувь отсырели, липли и студили кожу. Входная дверь, пропитанная за ночь влагой разбухла, стонала и сипела когда открывал ее, выходя на крыльцо выкурить первую утреннюю папиросу.

Все предыдущие дни я сдерживался, старался меньше курить, особенно в присутствии удивительной Вероники. Не хотел забивать нежный домашний аромат ее кожи, тела, волос резким запахом дешевого "Беломора". Теперь, видимо, терять больше нечего, девушка ясно намекнула, что отношения наши чисто дружеские и не имеют шансов на развитие. Возможно у нее имелась на то веская причина.

Вероника тихо вышла и села рядом. Вытащила из кармана моей куртки пачку папирос, выудила одну, пережала муштук двумя пальцами и прикурила. Затянулась, откинула голову и медленно выпустила дым через резко очерченные розовые ноздри.

- Ты куришь?

- Не курила больше года. Пообещала папе. Теперь... сорвалась.

- Брось.

- А, ... теперь все равно.

- Что-то ты темнишь, паря.

- Не хочу впутывать посторонних в свои дела.

- Какие у тебя могут быть дела? Так - делишки...

- Знал бы, не говорил.

- Обещаю помочь.

- Все. Закрыли тему. Скажи лучше, когда же, наконец, прилетят ребята?

- Торопишься?

- А ты разве нет? Живешь с бабой под одной крышей, страдаешь, а толку... Полетишь в Аркалык, найдешь себе красивую, добрую девушку. Она тебя пожалеет... облегчит ... страдания... юного Вертера.

- Не волнуйся, уже нашел самую хорошую и красивую. Только вот как ей об этом сообщить на третий день знакомства. Может не поверить.

- Может и поверить. Это как скажешь. Только не мне. Со мной - пустой номер.

- У тебя есть... человек... которого... ты... любишь?

- Появился, да он в это не верит... И сказать ему не могу, не имею права.

- Извини. Если ты любишь и мне нет места, то все ясно.

- Эх, было бы ясно! Ясно, что ничего не ясно...

Очень даже ясно... Вопросов больше не будет. Встал, отряхнул брюки, еще раз глянул на низкое набухшее влагой темно-серое небо, закурил с горя новую папиросу и вышел за ворота. Село словно обезлюдело, будто вымерло. Старики в поселке целинников еще не появились. Все остальные работали в поле, на ферме, были при деле одним словом. От нечего делать прошел к сельповскому магазинчику.

В маленьком помещении сельского магазинчика постарались скопировать все секции и отделы городского универмага. Имелись в наличии гантели и волейбольный мяч, телевизор и попарно связанные гнутые стулья, поставленный на попа диван-кровать и пузатая бочка с селедкой; на полках расположились вино, сахар, сигареты, на стеллаже - книги, на вешалке - полушубок, женское пальто с норковым воротником... Постоял у книжного развала. "Справочник тракториста-механизатора", "Как закалялась сталь", "Материалы Съезда...", и рядом мемуары адмирала Кузнецова. Это интересно. Взял книгу, перелистал, подошел к молодой или скорее, молодящейся продавщице, рассматривающей незнакомого покупателя из-за прилавка со счетами, вольготно устроившись прямо под полкой с водкой и вином.

- Здравствуйте, девушка.

- Здравствуйте.

Перевернул обложку, посмотрел цену, отсчитал деньги.

- Вы не член нашей потребительской кооперации. Прийдется доплатить тридцать копеек.

- Возьмите. А хорошие сигареты у Вас найдутся, - спрсил у продавщицы без особой надежды на успех.

- Хорошие - это "Прима", - ехидно прищурилась продавщица.

- Хорошие - это с фильтром, - назидательно сказал я.

- Это для Вас они хорошие, а для наших мужиков хороша "Прима". Но я то понимаю, что к чему. Для Вас, персонально, найдется "БТ". Блок возьмете?

- Ну и село у Вас! - Вырвалось у меня непроизвольно. - Избы с душем, девушки на мотоциклах, сигареты "БТ" - блоками! Конечно, возьму.

Заплатил за купленное, но продавщица не спешила убрать с бумажной белой коробки руку, унизанную перстнями. Она внимательно изучала меня своими голубыми глазками под выщипанными, тонкими бровками. Головку украшали химические кудряшки перманента. Губки подмазаны розовой помадой, глаза подведены голубыми тенями.

Моя летная куртка без погон, офицерские брюки с голубыми кантами давали даме за прилавком почву для размышлений, но не более того. В свою очередь, я тоже мог предположить, что девушка из тех добрых и отзывчивых созданий к которым прийдется, по мнению Вероники, обратиться за помощью после обвального фиаско с ней самой.

- Ну, теперь понятно, - Прищурилась продавщица. - Приехали Веронику увозить. То-то девка все распродала. Я у нее хрусталь купила - хорошую цену между прочим дала, все книги - оптом, Томка - посуду забрала, кастрюли там, чайник электрический, Машка - тряпки. Тоня - мебель. Мотоцикл - Василий позже, из Целинограда, возьмет. У нее пожалуй и чемодана добра теперь не наберется. Со школой рассчиталась. А жаль, дети ее любили. Хорошая учительница оказалась, первая которая по настоящему, без глупостей, иностранному языку учила. ... Два года уже. Только-только к ней привыкли, полюбили... Нате вам, увозят.

Это была для меня интересная новость. Но не подал виду, надеясь узнать дополнительную информацию.

- У меня-то детей нет пока, а вот приходила к соседке, у той двое в школе, так они взахлеб - какая мол хорошая, такая мол умная. На пианино играет, песни по-английски разучивает, пиески на английском языке ставит... Да зачем, скажи на милость, это детям нашим нужно? В Лондон завтра поедут? Коров на англицкий манер доить будут? Пахать по-американски? ... Ну дети малые, глупые... А все равно жалко, что уезжает.... Ты ей муж будешь или... пока друг?

- Пока ... друг, - Не стал вдаваться в подробности. Вытянул из под руки продавщицы сигареты и выскочил из магазина. Книжку сунул в один карман куртки, блок сигарет - в другой. Раскрывать его и закуривать "благородный" табачок расхотелось. Достал папиросу, она покрепче, закурил. Вкус табака показался полынно-горьким.

Выяснилось, что спешить оказалось некуда и незачем. Обратно шел нетопливо, пиная попадавшиеся на пути комья грязи, слетевшие с тракторного прицепа, початки желтой, перестоявшей кукурузы. Ветер постепенно разогнал тучи. Появился шанс, что сегодня за мной прилетят. Дальше тянуть стало просто невыносимо.

Подойдя к дому, неожиданно для себя, обнаружил присутствие посторонних. На крыльце, прислонясь к столбу, курил незнакомый парень в мятом сером костюме, клетчатой кавбойке и цветастом коротком галстуке. Сочетание настолько не вязавшеся с обликом Вероники, с ее утонченным вкусом, что я даже рассмеялся.

- Чего лыбишься? - подняв ногу и уперев подошву в стояк двери незнакомец преградил мне дорогу.

- Потом скажу. Дай пройти.

- Нехер тебе там делать. Вали, если не хочешь ба-альших неприятностей.

- Во-первых, повежлевей с незнакомыми, во-вторых, мне нужно забрать свои вещи.

- В-третьих, ты принес мне сигареты. - Наглец выхватил блок из кармана куртки и растопыренной пятерней спихнул меня с крыльца. Посчитав, что дело сделано и, видимо, привыкший к полной безнаказанности, парень повернулся к двери, собираясь зайти в дом. Фатальное заблуждение. Одним прыжком заскочил обратно и слегка помог ему, врезав со всего размаха кантом казенного ботинка в кобчик.

Короткий вскрик, перешедший в мат, грохот падения. Я вошел следом.

- Стоять! Руки! - в лоб мне смотрело дуло пистолета.

Пистолет держал мужик лет тридцати - тридцати пяти, среднего роста, с неприятно красивым лицом провинциального героя-любовника, набриолиненными, на косой пробор зачесанными русыми волосами. Губы слюнявые, влажные, с белыми комочками в уголках. Противные губы. Одет человек был в темный костюм, белую нейлоновую рубашку, перетянутую к плечу желтым ремешком с кобурой. Пиджак висел на одном из стульев.

- Значит, пистолет не мой, - пронеслось в голове.

На полу завозился, пытаясь подняться, подбитый наглец. Стеная сквозь стиснутые зубы и держась руками за ушибленное место, он поднимался, медленно распрямляясь, не соображая от боли, что к чему и непроизвольно закрывая меня от пистолета слюнявого. Грех было не воспользоваться этим. Зимой я ходил к другу в разведбат, где тот служил начальником физподготовки. Подготовка у них, естественно, была специфическая, и дружок, балуясь, пару раз применил на мне некоторые приемы. Понравилось, попросил его подучить немного. Постепенно вошел во вкус и кое-чему действительно выучился. К сожалению, далеко не всему.

Резко присев толкнул страдальца вперед, а сам уходя влево рубанул слюнявого ногой по голени. Он выматерился, заорал, рука, державшая пистолет, дернулась и тот пальнул в потолок. Пуля прошла в милиметре над головой моего невежливого собеседника. Тот громко испортил воздух и свалился на напарника, локтем выбив из руки пистолет.

Пока они матерясь и стеная возились на полу я кинулся к тумбочке где хранил свое оружие. Вырвал пистолет из кобуры, засадил в рукоятку обойму и снял оружие с предохранителя.

Тут я увидел Веронику. Она поднималась с пола, придерживая разодранное от груди до подола платье. Сквозь прореху виднелась грудь с багровыми царапинами - следом ногтей, живот...

Горло перехватило, глаза застлало темной пеленой, под черепом полыхнуло и вздулось темное и злое, мир стал двухцветным, серо-белым. Так случалось со мной во время редких драк в школьные, а позже курсантские времена, когда бешенство брало верх над разумом и ни боль, ни удары, ни увещевания, не могли остановить до полной победы над врагом. Я чертовски боялся этого состояния, потому старательно избегал ввязываться в драку. Но если приходилось - бился.

- Убью, гады, - прохрипел, не узнав свой голос и ринулся на врагов. Но Вероника оказалась проворнее. Пока я огибал стол, она прыжком достигла стоящего на четвереньках слюнявого. В руке ее взметнулась бутылка токайского. Удар и слюнявый успокоился на полу в очень неудобной для отдыха позе. Бутылка опустилась второй раз и столкнувший меня с крыльца наглец прилег рядом с подельщиком.

- Кто эти бандиты? Ты их знаешь? Надо бы связать и сообщить в сельсовет, вызвать милицию.

- М-и-л-и-ц-и-ю? - Протянула Вероника. Наклонилась к пиджаку и бросила на стол красную книжицу - удостоверение офицера МВД.

Дело принимало неожиданный и весьма серьезный оборот. Отступать было поздно. Наклонившись к поверженным Вероникой милиционерам проверил дыхание. Вроде дышали. Крови не видно. Набриолиненные волосы на темечке старшего развалились в разные стороны слипшимися прядями, демонстрируя приличную шишку, на втором видимых повреждений не было. Носком ботинка откинул пистолет слюнявого подальше от мильтонов - под стол.

Чтобы спокойно разобраться в обстановке, пришлось связать обоих посудными полотенцами, принесенными Вероникой с кухоньки. Еще по полотенцу засунул каждому в рот, завязав концами на затылке. Хоть оказались они ментами, людьми государственными, но чувства сострадания к себе не вызывали. Армейцы вобще-то во все времена милицейских, да полицейских не жаловали, а в данной ситуации - особо. Парочка ментов распростертая на полу иных чувств кроме презрения да ненависти не вызывала. Хотя ясно понимал, что все происшедшее нам сулит.

Ладно, что сделано, то сделано. Поднял с пола блок, разорвал, вытащил одну пачку, сорвал целофан, раскрыл и не глядя протянул Веронике. Давай, рассказывай все как на духу. Без купюр. Раз уж втянула меня в это дело, то скрывать нечего.

- Сейчас, только приведу себя в порядок.

- Только быстро. Времени нет. - Отвернулся.

За спиной раздалось шуршание, шорох стаскиваемой и одеваемой одежды.

- Можешь повернуться. Все в порядке.

Она вновь предстала в той же одежде, что при первой встрече на дороге. Взяла зажигалку. Прикурила сигарету. - Барские.... Никак в сельпо был?

- Ближе к делу.

- Ладно. Начну с того, что после второго года работы в здешней школе у меня появились некоторые интересные идеи о преподавании иностранного языка. Результаты оказались отличные, дети занимались с удовольствием, вот и пришла в голову шальная мысль об аспирантуре. Это так занятно придумывать новые методы обучения, экспериментировать...

На полу завозились, замычали, приходя в себя мильтоны.

- Ну, им-то это слушать совершенно необязательно. - Резко оборвала рассказ Вероника.

- Погреб или чулан есть?

- Есть сарайчик, прежний хозяин свиней держал. Сойдет?

- Если свиней, то сойдет.

- Подъем! - я ткнул пистолетом в рожу белобрысого.

Он мотнул головой, попытался промекать что-то сквозь полотенце, но я не стал вступать с ним в дискуссию. Пхнул стволом под ребро второго. Оба неловко поднялись на ноги. Указал им пистолетом на дверь.

- В сарай. И не проявлять героизм - пристрелю.

Менты согласно закивали головами и прошли на крыльцо, где еще недавно наглел, чувствуя всесилие своей власти, один из них. Обошли домик. К задней стене приткнулся дощатый сарайчик. Щелястая дверь оказалась приперта ручкой ржавой штыковой лопаты. Замка не было. Отодвинул лопату и радушно пригласил незваных гостей пройти внутрь аппартаментов. Не дожидаясь пока разберуться на новом месте, затворил дверь и снова подпер лопатой. Для надежности вогнал металлическое острие поглубже в землю.

Вернувшись в комнату застал Веронику всё в той же позе, сидящей за столом и курящей частыми затяжками догоревшую почти до фильтра сигарету.

- Продолжай.

- Во время каникул поехала подавать документы в аспирантуру. Лучше бы этого не делала. Попалась на глаза одному молодому прохиндею из бывших комсомольских работничков, решившего делать карьеру по педагогической части. Он мне популярно объяснил, что шансов у меня практически нет, никаких. ... Это с моим-то дипломом! Единственная возможность - быть послушной девочкой, а для начала съездить к нему на дачу. - Вероника глубоко затянулась и закашлялась, глотнув дым от затлевшего фильтра. На глазах выступили слезы. То-ли от дыма, то-ли от перенесенной обиды.

- Его толстая морда прямо лоснилась от предвкушения предстоящего сеанса любви. Он казался похож на жирного, ленивого кота перед блюдцем сметаны. Глазами меня уже раздел. В моем согласии не сомневался.

Понимаешь ... я не ханжа. Ну, как тебе сказать... Допускаю, что ради достижения цели, если нет иного выхода, можно чем-то пожертвовать. - Она замолкла. Закрыла глаза. - Во всяком случае он не был бы у меня первым...

- Этот... ученый... объяснил, разжевал до мельчайших подробностей, опираясь на анкетные данные, почему у меня нет никаких шансов. Будь я даже семи пядей во лбу - прямого хода в науку не было. Пусть мои идеи интересные и перспективные, а мой английский - безупречный, это бесполезно. Он цинично заявил, что у меня есть только одна перспектива в педагогике - сгнить в сельской дыре. Или идти в парикмахерши, если хочу работать в городе.

- Понимая всю дубовую силу предъявленных доводов, осознала, что единственный шанс войти в науку через его постель. В конце концов так начинается карьера большинства актрис. Чем я лучше этих девчонок? Великий педагог четко понимал расклад сил и не сомневался в успехе. Жертве некуда было деться. Уж очень хотелось попробывать себя в науке. Мы сели в его "Жигули" и поехали.

- Эта мразь, - Она прикурила новую сигарету, - эта жирная короткопалая мразь, как мужчина оказался несостоятельным. Он мучил и унижал меня. Делать было нечего, терпела. Он старался возбудить себя и требовал от меня страсти. Я честно пыталась изобразить страсть. ... Наконец ... Смех и грех... Толстяк очень старался, но успел только запачкать мне ляжки...

- Не знаю почему рассказываю это, почему расскрываю, выворачиваю душу? Наверное, чтобы ты понял и простил. Я увидела, что с тобой делается еще в поле. Тогда это казалось только смешно. Хотя... Хотя должно было быть не до смеха. Потом, когда мы ехали на мотоцикле и ты меня так неловко и одновременно нежно, обнимал, боясь невзначай обидеть .... Решила для себя, что отблагодарю лейтенанта. В конце концов, мне самой этого хотелось.

- Но после ночного разговора... не смогла. Видимо для меня ты стал нечто большим чем случайное ночное приключение. Но "вернемся к нашим баранам". Облегчившись, потенциальный благодетель засопел, стал совсем квелым и намекнул, что больше в сексуальных услугах не нуждается. Коротко объяснил как выйти на автобусную остановку. Порекомендовал поспешить, дабы не опоздать на последний рейс. Есть у меня деньги, нет - его уже не интересовало. Он свое получил.

- Когда заикнулась, что оставляю ему документы для поступления в аспирантуру, подонок страшно развеселился. Он вскочил как был голышом, зашелся визгливым с подвыванием смехом. Его жиры прямо заходили волнами по телу. - Ты, что, шуток не понимаешь? Да на тебе клеймо и никуда тебе от него не деться. Сиди и не рыпайся. А о сегодняшнем - молчи в тряпочку. Не позорься. Все равно никто не поверит ... Знаешь, ... я, пожалуй, передумал. Давай, оставайся на ночь.

- Педагог так развесилися, что почувствовал новый прилив желания и двинулся ко мне, расстопырив ручки с короткопалыми ладонями. К счастью я успела одеться и со всей силы врезала ему по причинному месту лодочкой на шпильке. Схватила портфель набитый документами и заметками об проведенных в школе экспериментах, распахнула дверь настежь и выскочила на улицу.

- Пока ехала в автобусе, сгорала от стыда и все думала, думала. Как жить дальше. Самоубийство? Умереть, валяться в морге, а эта гнусь будет жировать? Убить его? Но я сознательно пошла к нему. Убить и сесть в тюрьму? Да, пошел он... слизняк недоношенный. Возвращаться в деревню и жить как определено мне такими-же негодяями?

- Пришла домой к родителям за полночь. Мать спала, натянув на голову ночной колпак, ничего не видя и не слыша. Она никогда не желала ничего в жизни превышающего необходимый для существования минимум. Предпочитала не знать ничего лишнего - так спокойнее. Дверь открыл отец. Он еще не ложился, казался чем-то взволнован и явно расстроен. Причина крылась явно не во мне. Так-как приехав в город не на мотоцикле, а автобусом, шедшим из Аркалыка, я пошла сразу на кафедру. Боялась опоздать, дура. Не опоздала...

- У отца сидел очень поздний гость, его давний, еще довоенный друг, с которым они вместе учились в одной школе, а затем техникуме. Оба были выходцами из далекого маленького городка на Днепре. Они были даже чем-то неуловимо похожи, оба гордились, что переплывали Днепр туда и обратно, оба - прошли войну, отделавшись ранениями и контузиями. Отец правда дошел до Берлина, воевал в Венгрии, Австрии, Болгарии... Друг - после ранения валялся по госпиталями и побывать в логове врага ему не пришлось.

- Ты понимаешь... Такое дело... Он уезжает... - Торопливо зашептал отец на ухо в прихожей. - Уезжает насовсем...

- В Кременчуг? - Устало бросила в ответ.

Жаль, что уезжают хорошие знакомые, друзья, но на душе было муторно от своих собственных дел и не оставалось места для проблем остальной части человечества. Не расслышав ответа, торопилась протиснуться бочком в свою комнату, снять с себя обгаженные тряпки, взять чистое белье и быстрее пройти в душ - смыть с себя засохшую слизь мерзкого толстяка.

- Они получили вызов и едут... Туда... - Зашептал опять отец, не отпуская меня. - На постоянное место жительства... Им разрешили... Уже все распродали... Вот, пришел прощаться... Но не бойся, он осторожно, он проверялся - за ним не следят. Ты же знаешь, Боря воевал в разведке.

- Не бойся, девочка, - Повторил выходя из кухни Боря, - Я действительно был хорошим разведчиком. К вам хвоста не привел. Живите спокойно. Не поминайте лихом и простите, что не ставили в известность о своем решении. Не знали чем все обернется в итоге.

- Он сдал ордена и военный билет! - Сообщил срывающимся шепотом отец.

- Ничего страшного, остались шрамы и осколок в ноге. Хотел их отдать отказались принять, - Невесело пошутил Боря. - Ну, занимайся Владя дочкой. Я пошел.

- Подождите, дядя Боря! - Неожиданно в голове прояснилось. Вот оно, решение.

- Пошли обратно на кухню. - Я потащила обоих приятелей к светлому пятну в конце коридора.

- Садитесь и все попорядку рассказывайте. Буду записывать. Вероника тихонько вздохнула.

- Вынула из портфеля общую тетрадь, вырвала к чертовой матери, материалы несостоявшейся диссертации и развернула остаток на новой чистой странице.

- Что записывать? - Испуганно переглянулись мужики.

- Подробно - что и как надо делать, куда писать, к кому обращаться. Мы уезжаем тоже.

- Я не спрашивала куда они едут, знала только, что уезжают из этой страны. Навсегда обрывают тянушиеся от них и к ним нити добра и зла, крови и слез, нежности и горя. Едут на чужбину, в неизвестность. Но для меня даже эта неизвестность оказалась теперь единственным выходом, после мерзости, что по доброте душевной раскрыл простой советский доцент, ученый, педагог, коммунист. Открыл истину, Не пожалел для использованной дурочки драгоценного знания, просветил. Услуга за услугу. Спасибо...

- Мы сидели до утра, мужчины курили, а я исписывала страницу за страницей подробной инструкцией как торить тропу, по которой прошел до нас бывший фронтовой разведчик дядя Боря. Отец пытался вставить слово. Понять, что произошло. Чем вызвано такое неожиданное решение. Но всмотревшись в мое лицо, бросил бесплодные попытки, сидел, слушал, подперев голову ладонями, курил.

- Записала, как заказывать вызов, какими путями передавать данные о себе за границу. Куда нести документы если прийдет заветный конверт. Где сдавать награды. Как увольняться с работы, чтобы избежать позорного бичевания сослуживцами. Как заказывать билеты на самолет из Москвы до Вены. Как отправлять багаж... Массу полезного узнала и записала в тетрадь. Боря обещал выслать вызов сразу же как окажется по другую сторону границы....

- Слушай! - прервал я Веронику, - Ты, что, решила эмигрировать? Предать Родину?

- Не перебивай, пожалуйста, лейтенант! - потребовала девушка, прямо, не отводя глаз выдержала мой взгляд. Глянула в лицо бездонными темными зрачками.

- Вернулась дорабатывать в школу. Вызов все не шел и не шел. Когда уже устала от бесплодного ожидания, ко мне нагрянул отец. Он плотно прикрыл дверь в комнату, положил на стол запечатанный длинный заграничный конверт с цветастой маркой и закрытым прозрачной пленкой окошечком с адресом.

- Я не открывал его. Если вскроем конверт - это будет означать, что обратного пути нет. Решать тебе. Мы с мамой живем ради тебя и для тебя, доченька. Если ты считаешь наше, - Он подчеркнул, - Наше решение, единственно возможным и оправданным - мы едем. Не знаю, что произошло с тобой, но догадываюсь, нечто очень серьезное.

- Папа, мне объяснили убедительно и весьма доказательно, что для меня здесь тупик. Жизни, движения, развития мне здесь нет. Нет и не будет. Объяснили популярно, на твоем, кстати, примере, чего, в лучшем случае я могу достичь, если прийму правила игры и не буду рыпаться. Ты, столько лет преподаешь в техникуме, ты с твоим опытом, выучивший стольких начальничков, как пришел так и остался простым преподавателем...

- Мне нравиться работа преподавателя ...

- Возможно. Но терпят тебя на ней не потому, что ты лучший, а потому, что ветеран войны, орденоносец... Попробуй заикнись о повышении, о диссертации...о книге... сразу обнаружится тупик. Тебе наверняка не объяснят правду так быстро и жестоко как мне, но результат будет тот же.

Отец задумался и покачал головой. - Я воевал за эту страну. Это моя Родина и другой мне не надо.... Но ты у меня одна. Если это нужно для тебя - мы едем. Рассчитывайся в школе, а я в городе подготовлю все необходимые документы для оформления выезда. Продавай все лишние вещи и возвращайся домой.

Отец не стал задерживаться, отказался перекусить, отдохнуть, только грустно провел пальцем по корешкам альбомов.

- Все это прийдется оставить, - вздохнул он.

- Купим все заново, еще лучше. Не волнуйся. Я сниму мотоцикл с учета, но не продам пока. Прийдется много мотаться. А продать - в два счета, желающих полно.

- Тебе виднее. Делай как знаешь.

- Довезла отца до Аркалыка, вернулась в село и подала в школе на рассчет. Учебный год еще не начался, а так как уже отработала положенное по распределению, меня только попробовали уговорить, но не смогли удержать. Все начиная с директора и кончая уборщицей казались искренне опечалены моим уходом. Хорошие, нормальные люди, сохранившие человеческие чувства. Только по окраинам наверно такие и остались.

- Довольно быстро удалось договорится с сельчанами и распродать накопившееся за время работы добро. Все в этом доме уже чужое, но проданное с условием, что люди прийдут и заберут купленное только после моего отъезда, а деньги заплатят сразу. Покупатели согласились. Тем более. что и я не торговалась. В тот злосчастный день когда мы так романтично встретились, я с утра помчалась в Аркалык сделать последнее оставшееся незавершенным дело снять мотоцикл с учета в милиции.

- Сначала все шло нормально. Никто не задавал мне вопросов, так... рутина. Осталась последняя подпись у начальника, простая формальность. Когда я постучала в дверь начальник не глядя бурнул - "Заходи".

- За столом восседал этот, - она кивнула в сторону пиджака, сиротливо обвисшего на спинке стула. Взял бумагу и собрался также неглядя подмахнуть. Но неожиданно прочитал фамилию и отложив ручку поднял на меня свои глазенки.

- Что же это, решили нас покинуть? С чего бы это мы должны лишаться таких кадров? - Елейно загукал слюнявым ртом. Вот ведь вроде и красивое лицо, а какое-то противное, отталкивающее. Красота - фальшивая, не настоящая, не исренняя.

- Ты знаешь, Вероника, я это даже под дулом его пушки сразу заметил.

- А ведь бабы на нем так и виснут. О нем тут легенды ходят. Знаменитая личность - майор Половников. Другому бы уже давно за аморалку звездочки посшибали, а этому все сходит, как с гуся вода. Молчат о нем бабы здешние, терпят. Почему его фальшивость другим не видна?

- Они Рембрантов не смотрели, красоте не обучены, люди простые темные. - Пошутил я.

- Возможно, ты прав, - серьезно сказала Вероника. - В этом их беда. Рыночный лубок с лебедями - вот вершина искусства. Ну да, ладно, пошли дальше. Сказала начальнику, мол возвращаюсь в свой город, к родителям.

- К родителям... Папочке и мамочке... А папочка и мамочка, - Сюсюкал он улыбаясь подлой, змеящейся по тонким мокрым губкам усмешкой, - В это время вещички распродают, билетики на Вену покупают...

- За бугор собрались, сволочи! - Заорал вдруг майор диким голосом, Родину предавать!

Испугавшись ора я отпрянула от стола к двери, но начальник оказался быстрее и преградил путь к отступлению.

- Они думают, что тихонько-тихонько соберут свои бэбихи и зададут деру. Нет уж. - Ткнул в меня пальцем. - Мы все про вашего брата знаем. Вот она оперативочка, еще вчера пришла. Ты только вещички собирала, а бумажечка тебя уже здесь лежала - поджидала, - Захихикал он каламбуря. И закончил спокойно, Так просто отсюда не уйдешь, мамина дочечка. Я лично устрою твой отъезд в теплые края.

- Тут он осмотрел меня с ног до головы. Перевел взгляд на часы и с сожалением заявил, - Можно было бы и в кабинете начать, но - совещание. Не успеем порезвиться. Вечером жди. Приеду на ночь. И пока не сочту нужным, не отпущу из области. Пока не надоешь. Тогда получишь под зад и свободна...

"На мотоцикл и прямиком домой, не заезжая в село", - промелькнуло в голове.

- Э, нет! Не пройдет! - засмеялся начальник. - Без финтов со мной. Хуже будет. Здесь я хозяин. - Защелкам тумблерами селекторной связи и передал на все посты ГАИ, на вокзал и аэропорт мои данные и словесный портрет, а от себя добавил - Она подозревается в совершении особо тяжкого преступления... Выключил селектор и продолжил. - А преступление тебе организуем. Это не проблема. Например, собъешь свои мотоциклом детишек маленьких, детдомовских на прогулке, скроешься с места преступления не оказав маленьким страдальцам помощь. - Он ерничая смахнул с глаза воображаемую слезинку. Детишек, конечно жалко, но для такой красивой девушки - не очень. Жди вечером. - Жестко закончил он.

- В голове метались не мысли, но какие-то обрывки, - Господи, разве это со мной происходит? Как хоть отстрочить его визит, что же придумать?

- Сегодня не получиться, - месячные у меня, - Брякнула начальнику первое пришедшее в голову. Правда, ... может Вы ко всему и вампир...

- Тьфу, черт, - Стукнул тот по столу кулаком, - Чуть вечер не просрал зря. Ладно, трех дней тебе хватит. Через три дня буду. И не дергайся. Нарвешься на неприятности. Будешь паинькой - поладим. А теперь двигай отсюда, папенькина дочечька.

- Дальше ты знаешь сам. Этот нетерпеливый хмырь, приперся на день раньше. Я не смогла ничего придумать. Ты не успел улететь. Влипли. Я то думала, за тобой прилетят ни сегодня - завтра. ... Так нехорошо все получилось. Извини, лейтенант.

Вероника закурила новую сигарету.

- Он зашел неожиданно, дверь оставалась открытой. - Дай - говорит, проверю, лично, не врешь-ли насчет красной гостьи. Полез ... Я пыталась отбиться, да куда там. Разорвал платье, сорвал все... Вошел ты... Увидела пистолет, испугалась. Тут бутылка под руку попалась. ... Но я не раскаиваюсь. Жалею только, что сразу не порешила - сил не хватило, а может головы крепкие. Пусть пока сидят в сарае. Ты улетишь, я их спалю к чертям собачим, мразей. Мне все равно теперь.

Над выгоном, куда выходили окна комнаты, раздалось знакомое завывание винтов идущего на посадку вертолета. Раздвинул шторы и сразу узнал родной борт. Командир выбирал место посуше и поближе. Особо близко не получалось, по низинке протекал небольшой ручеек с полузасыпанной бетонной трубой вместо мостика.

- Вещи сложены?

- Сложены. Что ты задумал?

Подхватил со служившего временным ложем кожушка фуражку, пристроил на ремень кабуру с пистолетом. Закинул на одно плечо инструментальную сумку, сунув туда предварительно остатки пайка, сигареты и книжку мемуаров. Прошелся по комнате, проверяя не остались ли какиеникакие следы присутствия ВВС. Подхватил на другое плечо заранее уложенный Вероникой коричневый кожанный чемодан. Она стояла готовая к движению, сжимая в руке набитый портфель и закинув на плечи зеленый туристический рюкзак, с выпирающими сквозь тонкий брезент уголками книг и альбомов. В потолке виднелась дырка от пули, где то валялась стрелянная гильза. Но выстрел был произведен из ментовского оружия и это в конечном счете их, а не мои проблемы.

- Готова? Пошли.

- А, что с этими? - она дернула плечом в сторону сарайчика.

- Прийдут соседи за добром - выпустят. В крайнем случае можно позвонить из города в сельсовет. Посидят, ничего не случится. Немного поголодают да остынут. Пистолет я их не трогал, так на полу и валяется. Думаю шум поднимать не станут - не в их интересах. В другой области слюнявый такой силы не имеет. Да и выглядит мильтон в этой ситуации как последний дурак. Все обойдется. Только мотоцикл...

- Бог с ним. Василий заберет, по полям гасать, ни регистрации, ни номеров особо не надо. Пусть ездит.

- Деньги? Документы?

- Все взяла.

- Порядок. Двинули.

Мы пошли быстрым шагом к приземлившемуся за ручейком вертолету. Около машины уже топтался, в ожидании командира, второй пилот. Вместо обычной куртки на нем был китель, в руках, известное дело, бутылка. Ребята настроились на теплый прием и отдых в женской компании. Прийдется их немного разочаровать. Мне совсем не хотелось, чтобы состоялось знакомство экипажа с подбитыми ментами.

Не успели мы пройти и половину расстояния до вертолета как позади раздался истошный вопль - "Стой! Гады!" и хлопнул выстрел "Макарова".

- К вертолету! - скомандывал я Веронике, и сунул ей в свободную руку чемодан. - Бегом!

- А ты?

- Я за тобой! - А сам повернулся назад, вытаскивая на ходу пистолет.

От дома Вероники за нами бежали трое. Один из них размахивал пистолетом - начальник. Около сараюшки стоял уазик с брезентовым верхом. Следовательно, третий был шофер. Не дождавшись начальства - решил проверить где они, а может выпить захотелось. Подъехал задами, те услыхали движок, подняли шум. Вероника говорила о пистолете, а я, раззява, не догодался обыскать второго. Черт. Начальник на бегу выстрелил навскидку. За спиной раздался шлепок и вскрик Вероники. .

- Попали! - пронеслось в голове. Обернулся к вертолету. Вероника, согнувшись под тяжестью вещей, продолжала ковылять к машине. Застыв как столб, с удивлением наблюдал за происходящим второй пилот.

- Запускай, - заорал я, что было силы. Менты пульнули еще раз и пуля чмокнулась во влажную землю у моих ног. Макаров не то оружие, чтобы нетренированный или слабо тренированный человек мог на бегу попасть в цель на таком расстоянии. Главный мильтон явно не был снайпером. Но преследователи уже сократили расстояние примерно вдвое. Убивать их я не собирался, но остановить было необходимо. Кинув сумки на землю, стал поустойчивее, обхватил для упора кисть правой руки с пистолетом пальцами левой, взял прицел чуть повыше голов и открыл огонь. Не жалея патронов, спалил сразу пол обоймы. Пусть пульки посвистят над дурной башкой - это хорошо остужает.

Вроде действительно остудило. Не ожидали отпора. Бросились на землю и на карачках поспешили обратно к домам, ища укрытия. За моей спиной зашлепали шаги и рядом остановился взволнованный командир тоже с пистолетом в руке.

- Жив?

- Порядок, товарищ подполковник!

- Чечены?

Нападавшие были в гражданском, лица и масть неопределенная. На таком расстоянии разглядеть подробности сложно. Пусть будут чечены.

- Похоже, они. На таком расстоянии трудно сказать наверняка ...

- Надо сообщить в МВД. Но сначала лучше отсюда убраться.

Вдвоем подхватили брошенную поклажу и побежали к вертолету. Пару раз оглянулись. Однако преследования не было.

- Как Вероника? Не ранена? Слышал она вскрикнула... - Спросил я на бегу.

- Пуля угодила в рюкзак набитый книгами. В музее видел Островского с застрявшей немецкой пулей, а здесь - Рембранта подстрелили. Смех, а она плачет. Нервы. Сейчас выйдем на связь с МВД, пусть возьмут гадов с поличным, совсем распустились.

- Пустое товарищ подполковник, здесь дело в том... Украсть невесту решили. Обычай у них такой. А она не захотела. Да и я помешал. - Вдохновенно врал, не смущаясь.

- А оружие? А стрельба? Наконец, как я отчитаюсь за отстрелянные патроны? - Последние слова командир произнес уже в вертолете. Заскочив следом, я по привычке втянул трапик и закрыл дверку.

- За патроны не волнуйтесь, найдем, - Вмешался второй пилот. - У меня есть маленько.

Все знали, что капитан страстный охотник. Он сам набивал охотничьи патроны, не доверяя покупным. Сам отливал пули. Мастерил прицелы. Имел хорошие отношения с вооруженцами и артмастерами всех частей гарнизона. Его частенько приглашали пристреливать оружие. Патроны у него водились. Это все знали. Из-за них произошло даже столкновение с особистом. Капитан одолжил контрику на охоте патроны для карабина, а тот, естественно, в благодарность его же и заложил. Пришлось откупиться бутылкой коньяка да пригоршней патронов, врученными тому же гаду-контрику. Но видать отдал не все и сейчас лучился довольной улыбкой.

- Ты сколько спалил? Обойму?

- Меньше, штук пять.

- Получи, - Капитан отсчитал и протянул мне на ладони пять новеньких патронов. - Не забудь только пистолет почистить после пальбы, ковбой.

- Зачем ты эту контрабанду с собой возишь, - Недовольно поморщился командир, собираясь пройти на свое место в кокпите.

- Пороха здесь не достать, а сайгачатину все любят. Особенно шашлыки и особенно начальство, - Уточнил капитан. Он и всегда таскал с собой в вертолете охотничье ружье, снабжал нас сайгачатиной. А патроны, естественно, набивал сам, какой-то страшной гремучей смесью, заменяющей дефицитный охотничий порох.

Говорили о патронах, отодвигая неприятный разговор о Веронике. Девушка на борту военного вертолета, попавшая сюда под аккомпанемент выстрелов - это ЧП. Сама виновница происшедшего сидела на скамейке в десантном, временно пассажирском отсеке, зажав в руках альбом Рембрандта с развороченными девятимиллиметровой пулей страницами и тихонько плакала. По щекам неспешно катились, догоняя одна другую крупные слезинки.

- Ладно, такси подано. Куда летим? - Спросил командир, обращаясь к девушке. Вероника тихонько всхлипнула вместо ответа.

- Вообще-то мы идем в Целиноград за запчастями, - Уточнил маршрут капитан.

Целина есть целина и наша машина, прикрепленная к руководству опергруппы, зачастую действительно моталась по области словно воздушное такси, сообщая о маршруте задним числом. Нас знали, и диспетчеры не волновались, замечая незапланированные отклонения от маршрута. Начальство позволяло себе и поохотиться, и порыбачить, и выпить. Под эту лавочку мы тоже иногда дозволяли себе отдохнуть. Могли сесть в этом селе по дороге в Целинноград, например.

- В Целинноград? Ура! Это же мой родной город! Я туда и собиралась. Возьмите меня с собой, пожалуйста...

- Житья ей здесь не стало от чеченов, - перебил я радостное излияние Вероники, дабы она ненароком не проговорилась о действительном положении дел. Жениться хотят. Пришлось все продать, все вещи, мотоцикл, рассчитаться со школой. Хорошо, что Вы велели мне охранять Веронику, а то они бы ее выкрали и увезли в свой аул. Там уже жених ждет. - Выдал я на одном дыхании подробности легенды, не столько для ребят, сколько для Вероники.

Вероника только всхлипывала, не прерывая моих разглагольствований о ее страшной участи.

- Отвезем ее к родителям, раз все равно по пути, - Согласился командир.- Остановит ВАИ, скажем, - Он подмигнул мне, - Невеста лейтенанта.

- Старшего лейтенанта, - Поправила его Вероника, входя в роль невесты.

- Конечно, старшего, извините девушка. Ну невеста у тебя - класс. Сразу горой встает на защиту. Не понижай, мол, в чине. Ну ты асс, старшой, украл у чеченов невесту!

- Если бы, - подумал я. - А может и так, чем черт не шутит. Вдруг согласится. Бросит свою дурь насчет отъезда. Отвезу ее к родителям в Харьков. Потом поедем домой, мебель купим, люстру. Обклеим комнату обоями...

- Ладно, полетели. - Решительно сказал командир, - А ты, - Ткнул в меня пальцем, - Оставайся в салоне. Обойдемся без тебя, ...пока. Успокаивай невесту. Утирай слезы. Но без глупостей в воздухе, - Покачал пальцем перед моим носом. - Для глупостей вам предоставляется земля.

Да уж, чего-чего, а глупостей на земле мы наворотили изрядно. Правда, не тех, что имел в виду командир.

Все время полета я держал напряженное тело Вероники в своих объятиях, грел ее руки, гладил волосы, пытался унять сотрясавшее ее тело нервную дрожь. Разговора не получалось, да и что за разговор в гуле двигателей и вибрации корпуса военного вертолета на полной скорости режущего свистящими винтами воздух над степью.

Мы подошли к Целиннограду под вечер, сели в сумерках, зарулили на стоянку в сгущающейся темноте. Совершая обычный посадочный ритуал, я откатил дверку и навесил трап. Затем вынес вещи и подал руку Веронике.

- Дома. Наконец дома! Не верится в это чудо. - Она повернулась к командиру, обняла его и крепко поцеловала. - Спасибо, командир! Спасибо, товарищ полковник!

- Подполковник, - Поправил он. - И никогда полным не стану если буду идти на поводу у сумасшедших девчонок и влюбленных лейтенантов.

- Спасибо, капитан, - Подала руку и поцеловала в щеку второго пилота.

- А мы ведь так и не познакомились... - Начал было капитан, галантно поцеловав ручку и задержав ее в своей ладони.

- Это не убежит. - Командир прервал изъявление любезностей. Познакомимся поближе в нормальной обстановке. Еще успеем надоесть друг другу в гарнизоне. А сейчас - домой. Видишь - она вся дрожит. Старшой - до утра свободен. В десять ноль ноль - около диспетчера. Да, накинь куртку, прохладно.

- Спасибо. Это нервное. Перенапряжение последних дней выходит. Еще раз спасибо. До свидания, - Улыбнулась ребятам Вероника.

До свидания не получилось. Получилось расставание.

Глава 6. Последняя ночь.

И наступила наша последняя ночь. На подвернувшемся частнике поехали в город. Вероника назвала водителю адрес. Ехали молча. Я думал, что везу Веронику к родителям. Было интересно познакомиться с ее удивительным отцом. Понять, что он за человек, вдвоем уговорить Веронику одуматься, переменить свое решение, остаться на Родине. Подыскивал слова, которыми попрошу у родителей руки Вероники. Пообещаю стать хорошим мужем.

Вероника сидела откинувшись на спинку сидения, закрыв глаза, бессильно бросив на колени безвольные руки. Сегодняшний день дался ей нелегко. Нервное напряжение спало, уступив место апатии.

Машина затормозила около серой типовой пятиэтажки. Приехали.

Расплатившись с водителем и подхватив вещи я поднялся вслед за Вероникой на третий этаж. После звонка дверь отворилась, но вместо родителей на площадку вышла молодая миловидная женщина, радостно кинувшаяся на шею Веронике. Расцеловавшись с подругой, удивленно посмотрела на меня и снова перевела взгляд на Веронику.

- Проходите, пожалуйста в комнату, нечего стоять в дверях. Пригласила нас хозяйка.

Зашли, поставили в коридоре вещи, сняли куртки, повесили на вешалку.

- Покури на кухне, - Попросила Вероника, а сама потянула подругу в глубь квартиры. Они о чем-то минут десять шептались. Вышли заплаканные, грустные. Подруга на ходу натягивала плащ и прятала в сумочку скомканный носовой платок.

- Располагайтесь. Извините, но мне срочно надо уйти. Спокойной ночи. До свидания, - Произнесла подруга сбивчивой скороговоркой. Вероника закрыла за ней дверь на ключ и накинула зазвеневшую в тишине цепочку.

- Ну вот и все.

- Где же родители?

- Это квартира моей единственной и очень близкой подруги. Дружим с ней чуть ли не с ясель. Извини, но я специально не представила тебя. Так для вас обоих спокойнее. Прости, но к родителям решила тебя не везти . Не хочу лишних треволнений и героических описаний нашей эскапады. Не хочу вселять зряшные надежды. Не изменю принятого решения, не хочу лишних разговоров об этом с отцом. Все, что произошло, еще раз подтверждает - мне здесь, в этой стране делать нечего. Жаль, если я разрушила сокровенные планы. - Вероника нежно улыбнулась, провела рукой по моей небритой щеке. - У тебя в машине было такое открытое счастливое лицо, на нем все тайные задумки сияли большими печатными буквами. Их легко было прочесть...

- Когда это ты успела прочитать, что я люблю тебя, если ехала с закрытыми глазами? - Промямлил, ошарашенный ее напором.

- Женщины, страшные создания. Они через одну - ведьмы. А ведьмам - что темнота, что закрытые глаза - все непочем, любимый. - Вероника обхватила мою голову теплыми мягкими ладонями, пригнула к себе, впервые крепко и сладко поцеловала в губы. Целовала жарко, долго, прижавшись всем телом, не отпуская мою голову, не давая отвести лица, сказать хотя бы одно слово.

- Не говори мне о Родине. Ты, другое дело, связан присягой, здесь твоя жизнь, твой путь, счастье. Ты счастлив в Армии, с друзьями, в небе... Это совсем другое, иные отношения между людьми. Узы братства, корпоративности наконец. Вы оторваны от земной жизни в своем вертолете, гарнизоне на краю света... Будет ужасно, если жизнь разорвет эти зыбкие стены и ворвется в ваш мир, как она разрушила мой дом и ворвалась в мою жизнь. Не дай бог вам этого. Летай, служи и будь счастлив. Но это потом. Сегодня - у нас свадьба, медовый месяц и ... супружеская жизнь до самого утра. Я беру тебя замуж мой герой, мой суженый, мой любимый...

Она не выдержала и разрыдалась.

Мы любили ... Мы не выпускали друг друга из объятий всю ночь. Распухшие губы щипала соль слез, но они были сладки от счастья. И волосы ее источали мед. ... Глаза сверкали словно черные агаты... Ее кожа была нежна как атлас... Под утро бархатная ночь сменилась мутным тусклым рассветом.

- Не спи, ну не засыпай. Уже светает. Еще несколько часов и ты уйдешь навсегда, мой муж.

И плакал я от бессилия удержать счастье. А её глаза были сухи и не внимала она моим доводам. Доводам рассудка.

- Увольняйся из Армии. Я пришлю тебе вызов и ты приедешь ко мне. Я буду ждать тебя всю жизнь, муж мой. Ты приедишь и я научу тебя языку, ты будишь учиться, а я работать. Потом ты станешь летчиком и будешь летать, а я ждать тебя с детьми в нашем доме. Ведь у нас будут дети. Столько сколько ты захочешь. Мы объездим весь мир. Побываем в музеях всего света. Лувре, Ватикане, Венеции, Лондоне... Будем купаться на Гавайях, Ривьере... Обещай мне, любимый...

Она заплакала и лицо ее стало мокрым от безнадежных слез расставания, и доводы ее сердца разбивались о панцырь моего долга. Высохли мои слезы, но не прекращалась наша любовь, рвущая на части сердца, сминающая чувства. И никто не мог уступить. Долг и любовь, вера и разочарование , честь и безверие...

На улице рассвело и свет прогнал по углам комнаты остатки ночного таинственного ведовства.

- Ты уходишь, - сказала Вероника. - Пойди прийми душ, освежись немного.

В коридоре меня догнал ее отчаянный крик - Постой! Вернись!

Я вбежал обратно. Вероника нагая, с растрепанными волосами, распухшими, широкими, раплющенными поцелуями губами, зареванными, полными слез несчастными глазами бросилась мне на грудь.

- Нет, не сегодня. Пусть сегодня на твоем теле остаются следы моих рук, моих поцелуев, моего тела,... мой запах. И я сохраню тебя... хотя-бы еще на день. Она отодвинулась от меня, отстранила от себя, не дала приблизиться вновь. - Тебе пора. Одевайся и уходи.

Жена смотрела как я одеваюсь и впитывала меня глазами. Было неловко, жутко от ее взгляда. Я путался в одежде, торопился. А она смотрела и смотрела, зажав рукой рот, не отрываясь, не скрывая своей наготы. Вставшее в полный рост степное казахстанское солнце, разогнавшее болотную мороку предрассветной дымки освещало ее фигуру, сушило слезы, золотило нежную кожу с незагоревшими полосками.

- Ты прекрасна, жена моя! Моя любимая, мое чудо.

- Я люблю тебя, мой муж!

- Я люблю тебя, Вероника, жена моя.

Нагая, она подошла ко мне, взяла за руку и повела ко входной двери. Распахнула ее настежь, не стесняясь и не боясь ни черта, ни бога, ни людей.

- Иди, не искушай моих сил, лейтенант. Вперед!

Я сделал шаг за порог и переступил его.

Вероника стояла в проеме двери словно невиданной красоты статуя античной богини.

- Постой, я сейчас... - Она метнулась назад, присела перед стоящим в прихожей продырявленным пулей рюкзаком, развязала одним рывком шнур, вырвала и протянула мне простреленного Рембрандта. - Помни меня!

Я лихорадочно зашарил по карманам. В боковом обнаружил то, что искал - конверт из плотной черной бумаги. В нем начальник штаба вернул лишнюю, забракованную фотографию, одну из нескольких принесенных для вкладыша в личное дело. В последний день перед отлетом на целину, в спешке и суете, я умудрился получить отпечатки в фотоателье и занести майору в кабинет.

Выхватил черный конвертик и подал Вероники, одновременно принимая из ее напряженных пальцев Рембрандта.

- Постой! - Хотелось кричать, но горькие пересохшие губы смогли только прошептать. - Не надо!

На лестнице раздались торопливые шаги. Люди шли на работу. Вероника стояла и не отрываясь смотрела на меня. Слезы высохли в ее глазах. Я закрыл дверь, прикрывая ее от нескромных взглядов. Щелкнул, захлопываясь дверной автоматический жестокий английский замок.

Люди прошли вниз удивленно поглядывая на меня, спустились на пролет ниже, постепенно уменьшаясь в размере, скрываясь в пустоте лестницы. По колено, по грудь, по плечи... Я кинулся к двери. Толкнул ее. Замок не открывался. Надо было что-то делать, решать, находить новые слова. Но ничего разумного не приходило в голову. Достал из кармана начатую пачку сигарет. Почему-то зажигалку Вероники. Сел на ступеньку лестницы ведущей вниз. Закурил. Взглянул на часы. Докурил сигарету. Вмял бычок в шершавую бетонную поверхность. Еще раз пнул ногой дверь. Тишина. Взял под мышку том Рембрандта и пошел вниз...

У домика диспетчерской службы меня встретил командир. Взглянул. Покачал неодобрительно головой, вздохнул. Я сел на скамейку возле входа. Закурил. Голова была пуста. Ни одной самой паршивой мысли не вилось в башке. Только в ушах то нарастал, то спадал гул. Солнце пригревало. Глаза слипались. Веки становились просто неподъемными.

На плечо опустилась ладонь командира.

- Пора. Пошли.

Кое-как доплелся к вертолету. Машина была уже загружена и готова к вылету. Поднялись на борт. Машинально, на автопилоте проделал все положенное при взлете. После запуска двигателей, командир протянув руку указал мне на салон. Кивнул капитану. Тот достал полбутылки водки, шлепком ладони по донцу выбил пробку.

- Пей! Это лекарство, - протянул мне, - до дна.

Выпил водку не ощущая вкуса, не чувствуя крепости. Но стало вдруг проще и теплее. Начало спадать нервное напряжение последних дней. На смену душевной опустошенности навалилась обычная физическая усталость.

Капитан забрал пустую бутылку. Спрятал в сумке, приткнутой в углу.

- Ложись на чехлы, накрывайся куртками, брезентом и спи. - Приказал Командир.

Мой мозг повиновался, автоматически, безропотно.

Машина взлетела и взяла курс на Аркалык. Шли, огибая по дуге запретные зоны, где стояли, затаясь среди красной, насыщенной железом земли, укутанные в металлические, противоударные, противопожарные, герметические коконы мертвые до времени стратегические ракеты и приставленные к ним, живые до того же самого момента, ракетчики. Но нам не было дела до них, как и им до нас.

Лежа на чехлах напрасно пытался заснуть. То есть, я страшно хотел спать, но только удавалось провалиться в омут сна, только смыкалось над головой его тихая болотная ряска, как приходил слюнявый мильтон и утыкал пистолет мне в грудь, кривил рот, орал, брызгая слюной...забирал от меня Веронику. Просыпаясь в полубреду, пытался притянуть жену к себе. Но тут же понимал, что ушла,... нету. Прижимал к себе книгу. Старался вдохнуть ее запах, но натыкался только на смесь водочной вони и своего пота. Бессильно откидывался на спину, ворочался на брезенте, сминал под себя жесткими рубцами, свивал жгутом, поджимал ноги, бессознательно принимая позу зародыша в утробе матери, инстинктивно считая такое положение за самое безопасное, ограждающее от внешнего мерзкого мира. Противно и пусто в душе. Но ничего нельзя уже переиначить...

Словно в бреду понеслись вскачь пустые серые дни, перемежающиеся холодными осенними дождями. Экипаж сидел нахохлившись словно подмокшие вороны в дежурке оперативной группы, докуривал болгарские сигареты, через силу пересказывал старые анекдоты. Дождь оставлял на стеклах жирные, медленно сползающие вниз капли. Дороги заволакивало, затягивало мерзкой сизой грязью. Целинная командировка заканчивалась.

Командир не спрашивал, что и как вышло у меня с Вероникой. Он понял, дело с женитьбой пошло наперекосяк, но не зная подробностей не лез зря в душу. Пить больше не разрешал, да и не лежала у меня тогда душа к выпивке. Сохранялась ешё на донышке души надежда.

- Летим в Целинноград. Сообщил командир заходя в дежурку, Последний, заключительный рейс. Потом - сдаем технику и первым бортом домой.

- Твой последний шанс, - Понизил голос и наклонился ко мне. - Найди ее, попроси прощения. Она того стоит.

- За что прощение? - ошалел я от неожиданности.

- А ни за что. Разве поймешь женщин? Молодой еще, не знаешь всех тонкостей обращения со слабым полом. Ты мог не заметить, сказать, пусть невольно, нечто для нее обидное, выходит оскорбил ненароком. Вот. А женщины существа нервные, живут высокими страстями, ранимые очень... Так что, лучше извинись, не вникая в подробности, не пытаясь анализировать. Уверен получится. Если согласится - дам сразу отпуск по семейным обстоятельствам. Женись. Хватай в охапку. Не давай опомниться, волоки в ЗАГС, потом - домой в гарнизон. Там легче будет - все свои. Поможем.

Видимо командир все время обдумывал как мне помочь. Виду не подавал, но план разработал. Другое дело, что сама предпосылка решения была неверной. Не мог он понять всю грустную подоплеку. Знал только мое изложение событий. Видел - девушка красивая, умная, образованная, много видимо натерпевшаяся, лейтенант от неё без ума, совсем покоя лишился, вот и решил помочь. Добрая душа.

Логике вопреки, командиру удалось вновь зажечь во мне искру надежды. К счастью намертво запомнил адрес подруги, который Вероника назвала водителю. Повторял его будто монах молитву. Только бы подруга оказалась дома.

Под улюлюканье капитана, едва остановился винт, я выскочил на поле и понесся в сторону аэровокзала, за которым распологалась стоянка такси. Возле выхода из здания стояла бабка продавая за какие-то безумные деньги букеты желтых осенних цветов. Не торгуясь купил два букета, заскочил в подошедшее такси и назвал заветный адрес.

Торопясь проскакивал пролеты лестницы. Вот эта дверь. Перекинул букеты в одну руку. Постучал. За дверью раздались осторожные, легкие шаги.

- Кто там?

- Знакомый, был у Вас с Вероникой. Вы вспомните. Откройте пожалуйста.

Свет в дверном глазке изчез. Я сделал шаг назад, демонстрируя свой китель, букеты.

- Не бойтесь. Я летчик, старший лейтенант, жених Вероники.

Дверь приоткрылась, показалась обнаженная женская рука, втянула меня в коридор.

- Тише, Вы. Чего раскричались... Жених..., - бурчала женщина зябко натягивая на руки сбившиеся на плечи рукава байкового теплого халата.

- Это - Вам. - Я протянул ей один букет.

- Если второй Веронике, то можете вручить его мне тоже. -Жестко сказала женщина. - Опоздали. Нет ее здесь. Дожали их, друзья-товарищи. Не выдержала. Распродали все за гроши и уехали. Прозевал ты ее, женишок.

Протянутый ей букет вывалился из разжавшихся пальцев на пол.

- Цветы нипричем. Поставлю-ка их в воду. - Она выхватила из моих ослабших рук оставшиеся цветы, подняла свой букет с пола и унесла на кухню.

Я прошел за ней и сел на стул у кухонного стола.

- Курите. - Она придвинула ко мне блюдце со следами погашенных сигарет. - Кстати никогда не дарите любимой женщине желтые цветы. Плохая примета, к разлуке.

- Извините, впервые слышу. Да и не было других в аэропорту. Вы знаете адрес? Куда они поехали?

- Не кудакайте вслед, дороги не будет. А дорога бедолагам предстоит долгая и тяжелая. Выезд из страны семье запретили. ... Не вдаваясь в подробности. С работы они все поувольнялись. Проходу козлы идейные им не давали... собаки. Поняла Вероника, что в этом городе жизни не будет. Собрались побыстрому и уехали на Украину, на родину отца. Кажется в Кременчуг. Адрес обещала прислать как только устроятся. Плакала. Один день - что не должна была тебя отпускать. Другой день - все правильно сделала, не имела права ломать жизнь любимого человека. Такие вот дела. Пишите.

Она взяла с полки школьную тетрадь, шариковую ручку, записала свой адрес и вырвав лист вручила его мне.

- Одно только, - Женщина замялась. - Муж у меня ревнивец, трус и ничтожество. Но, к сожалению, вот такой и другого не предвидится. Сейчас он в командировке. Узнать-то про Веронику он узнает наверняка, а как прореагирует непредсказуемо. Может, лучше если Вы запишите свой адрес и я сама вам напишу. Или это... неудобно?

На следующем листе тетради записал свой адрес и оставил тетрадь на столе.

Глава 7. Офицерская девятка.

Мы вернулись в свой гарнизон. Потянулись обычные нудные будни армейской жизни, скрашенные ожиданием чуда. Но чудо запаздывало. Терпение мое иссякло после первого месяца ожидания и я решился написать письмо в Целиноград.

Ответ не задержался.

Высоким, патетическим тоном анонимный автор предлогал не ронять чести советского воина и не мараться общением с семьей изменников нашей Родины. Сам он, автор, обнаружив в почте письмо от мерзкой предательницы, неблагодарной и аморальной Вероники, не расскрывая и не читая вражеское послание, разорвал на мелкие кусочки и выкинул в помойное ведро. Где этому письму и место. Как место на помойке всем тем, кто... и так далее на двух страницах. Видимо писал муж, выдавив из жены признание или найдя мой адрес в тетрадке на кухне.

Разорвалась последняя нить, связывающая с Вероникой. Сделал еще одну безнадежную попытку срастить разорванные концы. Взял полагающиеся после целины десять суток отпуска и полетел в Кременчуг. Ходил по городу. Спрашивал людей. Наводил справки в адрессном бюро. Все без толку. Исчезла Вероника... Закончилась моя любовь.... Прошла за одну неполную ночь вся семейная жизнь - от медового месяца до расставания.

До этой командировки на целину, будь она неладна, наш экипаж отличался примерным поведением и трезвостью. У командира была семья. У нас с капитаном - находилось чем и без водки заполнить вечера. Он конструировал охотничье снаряжение, заготавливал необходимые припасы к очередной охоте, возился с инструкциями и наставлениями по стрелковому делу. Меня ждали книги, живопись, мир высокого искусства.

Теперь все пошло на перекосяк, в разнос.

На отшибе, за деревьями парка, между госпитальным забором и "Домом Быта" желтело трехэтажное, в неряшливых подтеках, здание офицерского общежития. Не гостиницы - именно, общежития. Гостиница была чистенькой и ухоженной. Недаром называлась "Гостиницей Военного Совета". Жили там люди солидные, временные в нашем гарнизоне. Правда, по традиции проживали здесь и проворовавшиеся, уволенные из Армии и ожидающие суда стройбатовские начальнички. Прибывали они своим ходом, а вот обратно часто убывали под конвоем. Но это - особая статья.

В общежитии превесело обитал холостой офицерский молодняк. По четыре в комнате. Разобравшись, растассовавшись и вновь собравшись приятными, устоявшимися компаниями, они неплохо, но весьма шумно резвились в свободное от службы время. Из-за фанерных дверей комнат орали магнитофоны. По мере движения вдоль коридора от входной лестницы к туалетам и сушилке Битлы сменяли Высоцкого, того в свою очередь Пугачева. Аллу давил "Одноногий король".

Завершала музыкальное соревнование "Печальная подлодка", идущая из глубины домой. Как она прижилась в безводной забайкальской степи - Бог знает. Но если не все пытались эту песню петь, то уж слушали ее все без исключения, обязательно. Только одинокая звезда Анны Герман могла с ней конкурировать в тот год. Чем эти песни трогали души, какие струны сердца отзывались на их слова и музыку?

Раньше я не ходил в общежитие, избегал шумных компаний с обязательным преферансом, коньяком, заумными, пьяными разговорами, с воздухом, синим от сигаретного дыма. Теперь не мог усидеть в своей тихой комнате, не лезло в голову прочитанное в книгах. Тянуло в пахнущее вогкой одеждой, дешевыми сигаретами, водкой, хлопающее фанерными дверями развеселое нутро общаги. Только здесь, среди таких же одиноких сердец, прикрытых одинаковыми защитными рубахами, растегнутыми гимнастерками и распахнутыми кителями, в серо-зеленой однородной массе, терялась моя стонущая боль, уходила как под наркозом в глубь одурманенного сигаретным дымом и коньяком, мозга. Душевная скорбь забивалась под череп, вдавливалась под глазницы, вспыхивала иногда, но постепенно сдавалась, замещаясь утром мутной похмельной головной болью. Простая, привычная и понятная физическая боль ломала и душила боль душевную, ясную, горькую, безысходную. И не было другого лекарства от нее.

Чужие, не родные, не нежные, руки, обнимали мои плечи, ерошили волосы, тянули к себе....

Наш гарнизон отличался не только наличием парка и блюхеровскими домами, но своеобразием торговли винно-водочными товарами. Генерал - начальник гарнизона говорил - "Офицер пьет только коньяк и шампанское. Шампанское исключительно на Новый Год". И не только твердил, но претворял слова в действительность. В магазинах Военторга водки не продавали, как не продовали ничего кроме появляющегося регулярно перед праздниками коньяка и перед Новым Годом - шампанского. Попадалось иногда сухое вино, но продавали его исключительно женщинам, одну бутылку в руки.

Редкие гражданские люди, обитавшие в пристанционном "Кильдыме", перебивались одеколоном, закупая в том-же Военторге "Тройной" картонными упаковками. Люди они были простые, судьбой не избалованные, потомки семеновских и унгерновских казаков, высланных после поражения в боях и отсидки в лагерях. Существовали и другие категории жителей, но всех их так или иначе объединяла связь с казенным домом. Если не сто, то девяносто процентов либо сами отсидели, или родители свое хлебнули.

На землях Забайкальского казачьего войска станишников вывели за годы Советской власти подчистую. Те же кто уцелел не распространялись о своей родословной. Потом, во времена Великой дружбы, жили здесь китайцы, пахали склоны сопок, сеяли чумизу, растили овощи. Границы-то тогда считай и не было так, редкие заставы. Во главе - хорошо если старшина-сверхсрочник. Десяток бойцов на сотню километров. В одну непохожую ночь времен Великой Культурной Революции пришли с той стороны за местными китайцами молодые, воодушевленные идеями Великого Кормчего, ясноглазые, розовощекие, уверенные в правоте своего дела, горящие революционным огнем хунвейбины. Помахали перед раскосыми глазами красными книжечками и увели за собой, словно крысолов увел дудкой крыс. Рассказывали потом, будто уведенных на той стороне передушили словно бешенных, зараженных чужой идеологией крыс. Потом, ясное дело, перебили и ставших ненужными слишком пылких хунвейбинов.

После исхода китайцев остались дома. В одних находили прощальные, жалостные письма, записки к русским друзьям, аккуратно скатанные в рулончики советские деньги, облигации. В других - экскременты на полах, порубленные двери, побитые окна, заложенные в потайные места тухлые куриные яйца, годами источавшие невыносимую вонь. Но печальный конец у всех оказался одинаковый. Мао и своим-то гражданам не больно доверял, а о выходцах из страны советских ревизионистов и речи не шло.

Дома, постепенно заселяемые кильдымским сбродом, быстро пришли в запустение, поля и огороды вымерзли и пропали за первую зиму. Попробывали местные власти завозить переселенцев. Строили им дома, давали свиней, коров, деньги. Не помогало, не приживались. Скот - съедали, деньги - пропивали, сами сбегали.

Только кильдымским и военным бежать оказалось некуда.

Офицеры, в кого коньяк не лез, или денег на него не хватало, за горючим ездили, если случалась оказия, в ближайшее сельцо. Недалеко, однако, километрах в пятидесяти. Сельцо ничего себе, специфическое. Образовалось вокруг сумасшедшего дома куда свозили страждущих со всей Маньжурки. Так и жили они одной большой семьей - врачи, санитарки и пациенты. Где кто порой и не разберешь.

Водкой правда там тоже не торговали. Зачем? Баловство одно. Продавали "Питьевой спирт". Дешево и сердито. А ежели, кто особо нежный, или скажем женщина беременная, на сносях - то и разбавить спирт до водки - "эт-то запросто, эт-то всегда пожалста".

Проявляя торговую удаль заскакивали порой в гарнизон кооператоры на автолавках, забитых под крышу одним видом товаров - водкой. Если везло распродавали товар ящиками за считанные минуты. Сдачи не давали, да ее и не просили ибо риск был велик и за него приходилось доплачивать. Согласно приказу коменданта, патрули, встречая остановившуюся в предалах гарнизона автолавку, обязаны были прокалывать штык-ножами, а в крайнем случае даже простреливать из пистолета, как минимум три ската машины из четырех. Потом караулить обезноженного торговца до прибытия представителя военной прокуратуры и особиста. Те уже разбирались дотошно кто и откуда, да как проехал, да какими тропами. Если же заставали на месте преступления, в разгар торговли, то били безжалостно бутылки. Под горестный вой шофера-экспедитора и жалостливые вздохи окружающей толпы. О жестокости генерала поставщики водки знали и обычно старались объезжать наш гарнизон десятой дорогой.