Только демон ночью (Часть 1)

Приключались однако и весьма интересные истории. Обкатывали как-то рембатовцы после ремонта танк. Гоняли грохочущую железяку по полигону, устраняли недоделки, доводили до нормальной кондиции. Пока возились искурили весь запас сигарет. Ребята были все как на подбор - спокойные, с техническим средним образованием, хорошие специалисты. Особо их не контролировали, доверяли испытывать танки без присмотра офицера или прапорщика. От полигона до дурдома расстояние невелико.Понаслышке парни знали о наличии там магазина, вот и решили заскочить за куревом.

Не учли они, на свою беду, двух вполне очевидных вещей специфичности самоходного экипажа да особенностей местного населения.

Подъехали спокойненько на танке к магазину, затормозили перед крылечком с сидящим и стоящим на них в очереди народом, открыли люки, стали вылазить. Смотрят, что за чудеса - Люд местный с криками "Война! Война! Китайцы приехали! Спасайся кто может!" начал с крылечка удирать. Кто в кусты, кто по пластунски через улицу, кто через перильца в палисадник. Один герой, пуская радостные слюни выскочил на центр улицы, сорвал со стриженной неровными серыми ступеньками головы коричнивую замацанную кепчонку, рванул на груди ватник, обнажил скелетистую, нездорового бело-желтого цвета грудь, заорал, - Стреляй, Мао!, - и героически метнул в гусеницу танка бутылку. Впрочем, уже пустую.

Правда от таких подвигов описался малость, потому опустился на карачки и поскакал вдоль по улице, наддавая себе по тощему мокрому заду широкой костлявой ладонью.

Из магазинчика тоже народ потянулся - с поднятыми руками, в основном.Оказываясь на улице, перед танком со стоящими столбиками в люках, словно степные байбаки в норках, ошалевшими рембатовцами, покупатели прыскали без объяснений по сторонам, внося дополнительное смятение в коротко стриженные головы сержантов.

Крыльцо опустело, но ненадолго. Медленно приоткрылась дверь и в щели показался белый халат продавщицы. Пятясь вперед толстым ватным задом она пролезла сквозь дверной проем, таща за собой картонный тарный ящик из под консервов. Очутившись на крылечке, обхватила ящик руками, с натугой подняла перед собой на грудь и крича - "Жрите гады! ...Но не стреляйте,... родимые!", подтащила к танку, опасливо косясь на торчащую из башни пушку. Поставила свою ношу перед дульным срезом и бочком, бочком, быстренько удрала в ближайший проулок.

Оставленный ящик был полон ценной данью, выкупом от разрушений и порабощения. Половину ящика занимали бутылки со знаменитым питьевым спиртом. В другой половине были навалены дешевые сигареты, колбаса, банки консервов, буханка хлеба. Чем богаты - тем и рады. Не пожалела бабенка, весь дефицит преподнесла.

Рембатовцы выскочили за дарами и только теперь со стороны, оценили ситуацию. Проверяли они, кроме всего прочего, стабилизатор пушки, да и забыли его отключить. Вот пушечка, размером с телеграфный столб покачнулась при торможении и застыла, уставившись дыркой на крылечко.

Посетители кто были? ... Они же и пациенты. Нервишки слабенькие, головки тоже не больно смышленые. Радио однако во всех домах и палатах бесплатно галдит с перерывом на ночной сон о Мао, о Китае, о Даманском... Им много не надо. Все сразу сообразили. Дураки то дураки, да жить видать всем хочется. Как драпали, как драпали!

Врачи, до которых пациенты донесли радостную весть о войне, прибежали к магазинчику выяснять истину. Но кроме пустой коробки и следов гусениц, застали только надломленный гусеничным траком при развороте заборчик. Быстро все сообразили и позвонили в гарнизон.

Когда танк пьяно виляя пушкой доплелся вечерком к КПП, его уже ждали. Там знали как и чем встретить, мало сержантам не показалось. Содержимого коробки правда не нашли. Пикник у рембатовцев прошел хоть и не долгий, но запоминающийся. После выхода с губы они аккуратно отремонтировали и подкрасили дурдомовский заборчик. На том дело и закончилось.

***

В предверии Нового Года я очутился в знакомой комнате общаги, среди кинутых на пол зимних комбинезонов, полушубков, сапог, унтов, валенок , спешно меняемых на парадные шинели, выглаженные брюки, начищенные до зеркального блеска ботинки.

- Куда идещь встречать? - Крикнул начфин дивизионного медсанбата, холостяк одного со мной возраста.

- Куда пригласят, туда и пойду. Ни к кому еще не прибился.

- Что имеешь?

- Коньяк, канистру пива, благородные сигареты...

- У, голубая кость! Пиво! Всегда вы около пива первые. Ладно. Подходит. Пошли со мной. Компания класс. Будут сестрички из Борзинского госпиталя. Девицы приятные во всех отношениях. Погуляем!

Летчикам завидовали черной завистью. Пиво доставалось нам действительно чаще чем другим. Все было предельно просто. Наш КПП был ближе всех к повороту дороги по которому только и могла пройти цистерна с пивом. Завидя ее вертолетчики не скаредничали. Сразу скидывались и посылали за пивом прапорщика Дашука на автоцистерне ГАЗ-66. По другим делам ее и не гоняли, держали в чистоте и порядке, заправленной и готовой к решительному броску. Пиво закачивали прямо из автобочки, не торгуясь и не мелочась. Потом честно делили на всех. Я использовал под пиво хорошенькие аллюминивые канистры. Предпологалось хранить в них дисцилированную воду для электролита. Но для воды, вот она проза жизни, вполне подходили трехлитровые, закрытые полиэтиленовыми крышками, стекляные банки из под консервированных помидоров, получаемых в продпайке. Пиво было дефицитом наравне с водкой. Но в отличие от сорокаградусной за него не прокалывали шин и не устраивали скандалов. Пива просто на всех и всегда не хватало. Человека с пивом радушно принимали с распростертыми объятиями в любой компании.

Мы с начфином оделись и вышли в неожиданно тихую, ясную, новогоднюю ночь. Ветра не было, но мороз щипал щеки, пробирал до костей через франтовские ботиночки, носочки, приталенные шинелочки. Бодрой рысцой проскочили мы к старым домам офицерского состава, где поселяли теперь в основном вольнонаемных, двухгодичников и другую, не самую важную, публику. Заскочили в подъезд и на одном дыхании взлетели на второй последний этаж. Вовремя, еще минута и могли окончательно окоченеть.

Дверь открылась, выпустив облако пара, и мы рухнули в теплое, светлое, пахнущее запахами праздничной кухни нутро квартиры. Здесь нам были рады. В двухкомнатной квартире обитали медсестрички гарнизонного госпиталя и приехавшие к ним на праздники подружки из Борзи и Даурии.

Девушки, выпускницы медучилищ, нарядились в лучшие наряды. Яркие шелковые цветастые платья, туфли на шпильках, капроновые чулки. Завитые волосы и щедро накрашенные губы. Оживленные, раскрасневшиеся, хорошенькие, чем-то неуловимо похожие друг на дружку, они представлялись нам, перебивая и одергивая одна другую, хихикая, теребя и смущаяясь. От такого напора я не запомнил и половины имен. В голове перемешались Шуры, Вали, Нади, Гали, Наташи, Тамары. Кто есть кто, не разберешь.

- Не старайся запомнить. Они все на один лад. - Начфин явно был своим в этой компании. - Их задача проста - окольцевать нас. Наша еще проще перетрахать кого сможем и успеем.

- Так сразу? Мы ведь еще и не знакомы. Да и с виду совсем еще девчонки.

- А чего ты думаешь они сюда собрались? Общаться и стихи читать под елочкой? Зелен ты старшой. Они вылетели из под родительского крылышка и пустились в разгон, наверстывают упущенное. Да они тебе такую фору дадут... Сам увидешь.

Мы пришли первыми. Личного состава за обоими не числилось, за солдатиков не отвечали, день - праздничный, время не поджимало. Девушки заставили нас снять кителя и галстуки, повязали ситцевыми фартушками. Сначала помогали хозяйкам готовить винегреты, резать калбасу и хлеб, вскрывать консервные банки, чистить лук. Ох уж этот лук. Его прислали одной из девчонок аж из далекого Крыма. Тяжелые, темно-синие, чуть приплюснутые луковицы резались на ровные диски, распадающиеся в свою очередь на сочные, пахучие полукружия. От лука щипало глаза, наворачивались слезы.

Хозяйка гладила лакированную лучную шелуху, каждую луковицу отдельно, прежде чем передать ее нам для экзекуции. - Это крымский, болгарский лучок, это с нашего огорода. Это мамочка прислала.

Слезы текли из ее глаз, по уже недетскому, но еще и невзрослому простенькому личику с пухлыми, неумело накрашенными яркой помадой, кривящимися в улыбке губками. Было непонятно, плачет она из-за лука, или по луку, по маме, огородику, теплому Крыму, по невероятному распределению судьбы, занесшему ее беззащитную и тонкую в этот заледенелый от холода гарнизонный городок на краю света.

Мне стало ее жалко. Отложил нож, взял с гвоздика вафельное солдатское чистое еще полотенце, осторожно промокнул глаза и личико.

- Спасибо. Но вы не подумайте чего. Это просто лук злой такой. Я не плачу. С чего еще.

- Все в порядке. Просто лук злой, - Согласился я, - Это пройдет.

Начали подходить остальные кавалеры. В основном молоденькие лейтенанты-взводные из мотострелковых и танкового полков. Напряженные, в новеньких парадных мундирчиках, с тоской поглядывающие на часы. Им-то Новый Год прийдется встречать в казарме с личным составом, предотвращая чрезмерное потребление алкоголя, неуставные отношения и прочие сопровождающие праздники неприятные издержки.

- К столу, к столу, - захлопали в ладоши девчонки.

Мы тесно расселись по стульям и табуреткам перед составленными в один ряд столами, перекрытыми в промежутках листами фанеры. Лейтенанты торопливо и жадно набросились на еду, а наши женщины, жалостливо взыхая, подкладывали и подкладывали жующим то колбаски, то селедочки, то картошечки из немудреного праздничного пиршества.

- Внимание! - Встав с наполненным стаканом в руке, произнес начфин. Так-как наши молодые друзья спешат, то тост сейчас прийдется произнести мне. Пусть раньше чем положено, но будем считать, что сейчас без четверти двенадцать и время проводить Старый Год.

- Предлагаяю тост! Пусть все плохое останется в Старом Году, все хорошее ждет нас в Новом! Ура!

Все дружно выпили и застучали вилками, поддевая сало и колбасу, винегрет и оливье, селедку и вареную, крошенную крупными кусками, картошку в постном масле.

- Пора пить за Новый. - Не дав дожевать вскочил мой сосед. Наливайте, наливайте, нечего сачковать, девушки. За Новый Год - до дна.

- Но ведь еще не настоящий Новый Год... - Кокетливо улыбаясь и стреляя глазками, по украински мягко выговаривая слова, перебила его высокая кареглазая девушка.

- Отметаю попытки сачковать и отбояриваться! Считать Новый Год наступающим на два часа раньше.

- Считать! - Подхватил хор лейтенантов. - До дна! - Они явно торопились и не желали терять времени. - С Новым Годом! С Новым счастьем!

Меня вся эта шумиха не волновала. Думал о своем, о том где теперь справляет Новый Год Вероника. В каком краю света, с кем она поднимает бокал. В любом случае - мысленно желал ей счастья и удачи. Закрыл глаза, попытался представить ее рядом, на соседней армейского образца табуретке. Попытался, но не смог. Не вписывалась она, органически не совмещалась с этим интерьером. Машинально выпил свою порцию коньяка, закусил и осмотрелся.

Комната отражала жалкие попытки очередных временных обитателей придать своему жилью праздничный вид. Стены были свежепобелены, на них аккуратно, канцелярскими кнопочками пришпилены вырезанные из "Огонька" репродукции, фотографии в простеньких рамочках и без рамочек. Армейские, такие же как у меня в комнате, кровати застелены домашними одеялами с покрывалами, а не казенными, вот пожалуй и все отличие от моей холостяцкой обители. Над каждой, трикотажный коврик. У кого с лебедями, у кого с кошкой, с лубочным Русланом. Один на всех фанерчатый, лакированный шкаф в углу. Казарменные тумбочки покрытые вырезанными из бумаги узорчатыми салфетками. Окна плотно занавешены синими солдатскими суконными одеялами с тремя поперечными полосками.

Вспомнил комнату Вероники в казахстанской глубинке. Да, что и говорить, две большие разницы. Но сравнивать трудно - она постарше, образованнее, да и любящий безоглядно отец помогал. Здесь и родители за тридевять земель, да и уровень другой. Одно объединяет - их распределили, они безропотно поехали.

- В темпе, девушки, в темпе, - Кричал начфин, - Кавалеры есть хотят.

Бедные девчата только и успевали носиться на кухню и обратно к столу, поднося жаркое, холодец. Кадровая молодежь, предчувствуя, что сегодня по расположениям частей ожидается брожение несметной своры проверяющих всех рангов, налегала в основном на закуски, подливая коньяк и пиво дамам. Дамы в застольной метушне успевали выпить с кавалерами, уступая их мощному натиску, а вот закусывали на ходу, отщипнув то кусочек одного, то другого блюда. Они раскраснелись, глаза блестели, над губами проступили мелкие росиночки пота.

- Танцевать, танцевать, танцевать! Хорош жрать, однако. - Не выдержала лейтенантская братия. Выкарабкалась из-за стола и, подхватив девчат, гурьбой вломилась в соседнюю комнату.

- Пускай пообжимаются. Не будем мешать молодежи. Времени у них в обрез. - Начфин растегнул ворот, распустил пояс. - Хорошо! Пусть молодежь разогревает боевых подруг и сваливает. Нам торопиться некуда. Я правильно понимаю обстановку?

- Куда мне торопиться? Вертушку поздравлять с Новым годом?

- Ну, тогда выпьем по маленькой, спокойно, без гонки.

- Выпьем.

Под Пугачевского "Арлекина" несущегося из соседней комнаты мы неторопясь налили по рюмочке коньячку и выпили.

- Ни какой спешки, ни какой конкуренции. Хорошо! - Начфин окинул оценивающим взглядом стол, протянул руку и выбрал кусок лосося получше.

- Вот народ у нас! Дикий! Абсолютно не понимает истинной ценности вещей, или тех же продуктов. Дают на паек лосося малосольного. Ценнейшая рыба. Деликатессная. Дорогая. - Он говорил весомо, значимо, старательно отделяя розовое нежное мясо от костей, внимательно осматривая каждый кусочек перед тем как отправить в рот, обрамленный скобкой шелковистых черных усиков. - Что же требуют наши тетки у начпродов? Лосося? Нет! Чавычу? Опять - мимо? Гарбушу? Опять, нет! Не поверишь - камбалу в томате. Чуть не со слезами, чуть на колени не становятся. Надоела, мол, малосольная лососина до ужаса. Вот дуры, - Он покончил с рыбой и аккуратно промакнул рот платком.

- Послушай, что делаю я. Получаю паёк, но рыбу не ем, даю ей довялиться немного. Собираю десяток рыб, упаковываю в полиэтилен. Оформляю бандероль и шлю на запад, мамаше. Маманя у меня, чистое золото. Торговый работник. Маман горбушу загоняет с таким свистом и по такой цене, что ого-го. Навар - пополам. Минус, естественно, почтовые расходы. Бабки кладет на срочный вклад в сберкассу. Класс.

- Что они находят в камбале? - Он подцепил вилкой содержимое консервной банки и отправил в рот. Пожевал красную от томата плоть. Почмокал губами. - Дешевка.

Оглушительно орала музыка. Пугачеву сменил какой-то югослав. Того Фрэнк Синатра, Синатру - контрабандные Битлы. Раздавался смех и писк медсестричек.

Мы закурили, открыв форточку и впустив в комнату струю морозного ночного воздуха.

- Где же вы, господа офицеры пропали? Почему оставили дам и не приглашаете на танцы? - В комнату заглянуло кареглазое румяное личико высокой девицы, бывшей, судя по всему заводилой женской компании.

- Куда нам старикам угнаться за молодыми! Их там и так избыток. В комнате протолкнуться негде. Уж подождем пока станет посвободнее. Не боись, прийдет и наше время. Победа, как говаривал тов. Сталин, будет за нами. Будет и на нашей улице праздник.

- Ну, старики нашлись! Вы всегда такие серьезные?

- Нет, только когда голодные! А голодные мы - всегда!

Он плотоядно посмотрел на девушку, цокнул хищно зубами. - Вот возьму и съем!

- Все то вы хвастаетесь, товарищ начфин! Не сьедите, костлявая.

Начфин вскочил со стула, втащил девицу в комнату и начал дурачась проверять на предмет жирка на ребрах, филейных частях. Она запищала, со смехом крутанулась в его руках, вырвалась, показала уже в дверях розовый острый язычок меж белых блестящих зубов и исчезла.

Постепенно лейтенанты потянулись на выход, кряхтели, вздыхали, надевали шинели, натягивали поглубже шапки и исчезали за дверью. Стало потише. В соседней комнате выключили на полуслове магнитофон. Все оставшиеся вновь собрались у стола. Из мужчин, кроме нас двоих, присутствовали начпрод и начхим автобата. Им тоже не нужно было никого проверять. Начпродовские кладовщики были сплошь вольнонаемными, дородными женами прапорщиков и сверхсрочников, а штатных химиков в автобате отродясь не видали. Капитаны считались людьми самостоятельными, знали четко свои права, с командирами ладили. Вот на них лишнего и не навешивали.

За столом стало заметно просторнее.

- Они вернутся? - С затаенной надеждой спросила крымчаночка.

- Когда они вернутся, Новый Год Старым станет. Такова судьба зеленых ванек-взводных. Им пахать и пахать. Сначала прийдет проверять замполит. Потом привезут командира. Потом - начальника штаба. Следом припрется кто нибудь из политодела. Особист прошвырнется под утро. Каждый начнет оправдывать собственное существование, то бишь находить упущения по службе и ставить без разбору фитиля, - Хохотнул начхим. - Надо знать, девчата, какое училище выбирать. Самые умные, учтите, остались у стола, в тепле, холе, при корме и прекрасном поле.

- Тоже мне, умные. - Взвилась крымчанка. - Лейтенанты зато выйдут в командиры, а вы вечные замы, тыловые крысы. Летчиков это не касается. Или вы тоже по их части?

- Не по этой, - Захохотал начфин, - По железкам, движкам, вертолетам.

- А, технарь, - Разочарованно протянула девушка. - Тоже на командира не потянете.

- Летающий, борттехник командирского вертолета. - Защитил меня капитан. - Скоро, если не сопьется, капитана получит.

- Да ладно, тебе. Капитана, ... сопьется.

- После целины, совсем своим человеком стал. То все книжечки, альбомчики. Не офицер, а тургеневская барышня. Служба, да дом. Теперь, свой человек, не брезгует нашей необразованной компанией. - Он привстал и шутовски раскланялся передо мной. - Первый раз в компании Новый Год встречаешь?

- Ну почему первый, - Сбился я, - То командир приглашал, потом зампотех, еще с ребятами отмечали...

- Вот, вот - с командиром, ребятами... А тут, с друзьями, с нашими верными боевыми подругами. Или ты их раньше боялся? Так они не кусаются! А кусаются, так не больно! Так выпьем за наших боевых подруг!

Наливать по полной, пить - до дна.

Выпили за подруг. Только успели закусить - ответный тост, за Армию, за офицеров. Стоя выпили за Армию. Становилось все веселее и веселее. Появилась раскованность, хотелось петь, танцевать. Но наступал уже Новый Год и нужно было проводить Старый. Потом, под звуки Кремлевских курантов - выпили за Новый. Все немного кружилось перед глазами. Краски стали яркими. Комната жаркой. Девушки прекрасными. Я пытался вспомнить их имена, но сбился и плюнул на эту, непосильную моему несущемуся вскачь сознанию, работу.

- Мы пошли, танцевать, - Сообщила кареглазая заводила. - Нам весело! Мы совсем пьяные! Вы нас споили! - Она покачала пальцем и прищурилась. - С какой целью вы подпоили девушек? Отвечайте.

- Мы подпоили? - удивился начхим. - Да упаси бог. Вы даже и не глядитесь пьяной.

- Танцевать! Хватит разговоров!

Нас подхватили под руки, вновь стащили кителя, заставили снять галстуки и втолкнули во вторую комнату. Ее обстановка отличалась от первой только отсутствием столов и наличием елочки, редкого и очень дорогого гостя в наших безлесых краях, гордо стоящей в уголке на табуреточке. Основное убранство елочки составляла госпитальная вата, изображающая снег, подвешенные на ниточках китайские мандарины, самодельные раскрашенные карандашами мордочки из яичной скорлупы, да пара тройка настоящих стекляных елочных украшений. Елочка была реденькая, невысокого росточка. Но в жаркой комнатке аромат ели пробивался через запахи сьестного, разлитого по клеенке коньяка, пива, соленой рыбы, лука и человеческих тел. На ее веточках весело поблескивали огоньками, спаянные в самодельную гирлянду лампочки от карманного фонарика - шедевр рембатовских умельцев.

Взревел негритянским джазом запущенный на полную громкость магнитофон. Все затоптались, запрыгали, замахали руками, приседая и извиваясь в подобии ритульных плясок якутских шаманов. Казалось, так и должно танцевать настоящий твист, рок или черт его разберет, очень зарубежное и модное. По большому счету, танцевать из мужчин никто не умел. Девушки тоже не являлись большими мастерицами этого дела, но в силу молодости и особого, женского, интуитивного чутья к музыке, их движения были по-своему грациозны.

- Меняем партнерш, чтобы никому не было обидно! - Крикнула русоголовая, крепенькая, скуластенькая девчушка с обязательным перманентом на голове. Перманент - "шестимесячная" завивка являлась гвоздем сезона и пользовалась громадной популярностью среди гарнизонных дам. В парикмахерской появился удивительный тип - гражданский женский мастер, армянин, неведомыми ветрами судьбы заброшенный на Маньжурку и творивший за хорошие деньги шестимесячное чудо на голове у любой желающей.

Скуластенькая решительно отодвинула такую-же перманентную партнершу и принялась старательно извиваться в ритме музыки перед моим лицом.

- Э, та ты старший лейтенант совсем не умеешь танцевать. - Заявила он безаппеляционно. - Или, извините, желаете на Вы?

- "Ты" - меня вполне устраивает... Танцевал когда-то. В училище на вечерах. В школе. Но больше медленные танцы. Учился правда вальсу, танго...

- Будет вальс.

Рядом с магнитофоном на полу, уступив ему по старшинству тумбочку, стояла старая радиола с набором пластинок. Скуластенькая нахально нажала стоп-клавишу магнитофона, оборвав саксофон и дробь ударника. Поставила на коричневый бархатный диск радиолы пластинку с красной этикеткой Апрелевского завода и торжественно объявила - Вальс "Амурские волны". Белый танец.

Метнулась, опережая подружек, положила руку на плечо, заглянула в глаза, прошептала. - Дамы приглашают кавалеров.

Наиболее шустрые "дамы" расхватали немногочисленных "кавалеров". Оставшиеся ни с чем девушки уселись в углу на кровать, скромно сдвинув туго обтянутые подолами колени, сложив поверх руки с коротко обрезанными круглыми неманикюренными ноготками медсанбатовских сестричек.

Комната закружилась и пол под ногами накренился. Мы летели в вальсе. Ноги, моторной, подспудной памятью вспоминали забытые движения, талия партнерши была упруга и волшебно поддатлива. Опьянение вином и кружение вальса меняли ориентацию в пространстве и времени. Все неслось вскачь, сливаясь в сплошные летящие, кружащиеся, сливающиеся полосы.

Тонкая рука, неестественно вытянувшись, кончиками пальцев коснулась рычажка выключателя, погрузив комнату в полумрак. Живое простанство таинственно освещалось лишь слабенькими огоньками елочной гирлянды, пускающей по стенам фантастически изломанные тени людей, увеличенные многократно силуэты веточек елки, мандаринов, пучков ваты.

На второй стороне пластинки тоже оказался вальс - "На сопках Маньжурии". От его слов стало грустно. Жаль стало себя, окружающих, сами сопки, похороненных на их склонах безвестных солдатиков. Танцевать расхотелось. Слишком уж нехорошие ассоциации приходили на ум. Пластинка прошуршав последними дорожками диска несколько прощальных кругов остановилась, щелкнул автостоп. Публика потянулась обратно к столу.

- А пить-то нечего. - Обнаружил начфин. - Что, у вас девчата, ничего нет?

Девчата смутились, сбились в стайку, что-то зачирикали на ухо друг другу. Одни покраснели. Другие наоборот, побледнели.

- Есть, то есть, да не про вашу честь. Вино есть, но...

- В чем дело, докладывайте. Что таитесь. - Грозно гаркнул начхим.

- Мы привезли вино. - Начала скуластенькая. - В Борзю вагон вина грузины пригнали. Красного. В разлив продавали. За день все раскупили. Мы пригубили - крепкое какое-то, необычное... В голову здорово бьет. Может не стоит его даже и пробовать.

- Вино не пробыват. Вино пыт нада - С утрированным кавказким акцентом продекларировал начфин. - Тащите сюда ваше вино.

Смешно обхватив руками стекляные колбы девчонки притащили из чулана трехлитровые пузатые банки. Вино оказалось необыкновенно темным, практически черно-фиолетовым, чуть чуть отдававшим зловещим багрянцем.

- Чернила какие-то, - Пробурчал начфин наливая первый стакан. - А ну, начальник химической - проведи разведку боем и выдай нам эксперсс-анализ. Протянул капитану через стол полный стакан.

- Крепкое больно, забористое. Не похоже на грузинские вина. Сообщил свой вердикт начхим. - Пить, впрочем, можно. Тем более, что все равно, как ни крути, а ничего другого нам не остается. До утра далеко, а на столе пусто. В трюме сухо, а трубы уже горят. - Он допил стакан и сел закусывать остывшей, покрытой жиром, жареной пайковой бараниной.

- Раз химия разрешает - вперед. Разведка произведенна, теперь - на приступ без страха и сомнений!

Вино было разлито по стаканам и выпито. На дне своего стакана я обнаружил странные темные комочки, осадок. Вино было явно виноградным, но необъяснимо крепким, с каким то терпким привкусом.

- Осадок странный. Не находишь?

- Ты ждал, что грузины сюда "Цинандали" или "Твиши" привезут? Пригнали нечто виноградное, плохо очищенное. То, что в более цивилизованных краях у них бы за год ни раскупили, в нашей глуши торгаши распродали за день. Деньги в карманы, на самолет и домой. Деловые люди.

- Что делать будем?

- Погнали еще по одной.

- Не в таком темпе. Опять окажемся на мели.

- Ладно, заводи шарманку.

- Что ставить?

- Ставь медленное. Подлодку, прощальную звезду...

- Где же эта кассета?

В соседней комнате зашуршало, зазвучала музыка и певица запела об ожидании. Снова стало грустно, в груди росла и вываливалась наружу всемирная жалость к тем, кто ждет и кого ждут. Особенно, к тем кого, увы, не ждут. К себе бедному. Хотелось вечной любви, нежного ожидания, верной подруги. Не абстрактной, далекой, недосягаемой, а той что рядом, под боком, сейчас, здесь. Любовь росла, вбирая и поглащая самого меня, этих замечательных ребят, прекрасных, нежных, добрых, все понимающих девушек, жалкую комнату, призрачную елочку. Вино крутило в висках, выдавливало вместе с магнитофоном печальную, пьяную, сентиментальную слезу вселенской печали и безоглядной любви.

- Свет выключай! Давай... интим! - Заплетающимся языком провозгласила пьяненькая крымчаночка.

Снова по стенам поползли чудовищные тени. Страшные, угловатые, нереальные,... недобрые... Кто-то тянул за рукав, оттесняя партнершу, ее сменяла другая, третья. Все горячие, пахнущие потом, вином, соленой рыбой. Плотно прилегающие в танце, давящие твердыми чашками бюстгальтеров, резинками и поясами чулок, обвивающие шею горячими руками, шепчущие что-то неразборчивое, обдающие смесью табака, алкоголя, лука... Все одинаково чудные и дорогие. Отличающиеся только ростом и цветом перманента. Называющие имена. Боже, зачем им столько имен?

Рядом танцевал начфин. Он приблизил ко мне свое красное, распаленное лицо. - Говорил я тебе! Все наши! Теперь, не теряйся, выбирай! - И подмигнул, одновременно дернув щекой и скривив губы в мефистофельской усмешке.

- Ни-ни, ни-ни, ничего не выйдет, - Неожиданно вклинилась в разговор его партнерша. - Выбирают-то, женщины!

- Кто, женщины? Не вижу! Одни девчонки.

- Это мы - девчонки? Еще какие женщины!

Зажегся свет. Ударил по глазам, заставив зажмуриться, прикрыть веки ладонью. На недолгое мгновение даже протрезветь. Комнату слегка вело из стороны в сторону. Стало смешно и непривычно странно.

- Хватит этих танцев-шманцев, пищалок-обжималок! Тащи карты, давай играть в нашего дурака, - Предложила высокая.

- В дурака? Пошли.- Охотно согласился я. Пьяный и добрый, я готов был соглашаться с кем угодно и с чем угодно. Все ведь оказались такие хорошие, такие родные, такие замечательные... Моего мнения, впрочем никто не спрашивал.

- Нас восемь, да ребят четверо. Всего двенадцать. Четыре команды по три человека. Так девчонки?... Так!

- Начфин! - Подскочили две и усадили начфина между собой прямо на пол.

- Начхим! - Забрали начхима.

- Начпрод! - Утащили начпрода в свою кучку.

- Начальнички кончились, - Засмеялся кто-то.

- Нам и технарь подойдет. - Скуластенькая с крымчаночкой усадили меня между собой..

Мы сидели на полу образуя неровный квадрат. Тонкие руки тасовали карты неверными пальцами. Карты не слушались, выпадали из колоды, падали на пол. Картинками вверх. Рубашками вниз. Их подбирали. Смеясь, засовывали в глубь, между остальными. Было очень весело.

- Кто забыл правила? Напоминаю! За ход отвечает вся команда. Переход и пересдача запрещены. Карте - место. Ну и как обычно..., ха, ха, с проигравших - фант. Там решим какой.

- Нет, уж, решаем сейчас... Как в прошлый раз.

- Да. ... Как в прошлый. И не сачковать. Все - так все.

- Договорились. - Галдели вокруг женские голоса.

- О чем это они? - Поинтересовался у скуластенькой.

- Первый раз в нашего дурака играешь?

- Ну, играл в дурака... Что там за особенная премудрость? Дурак - он и есть дурак.

- То обычный дурак, а то наш, медицинский, армейский! - Девица нервно хихикнула. - Все дело в фантах.

- Под стол, что ли лезть? - Пьяно-благодушно поинтересовался я.

- Ну ты, старшой, даешь! Неужто не знаешь?

- Не-ет...

- Проигравшие снимают с себя одну часть туалета...

- Какого туалета?

- Ну рубашку, там, ...

- И...

- И до упора... Ох, ну ты меня прямо заставляешь краснеть... Неужели не знал?

- Не приходилось.

- Ничего, разберешься. Дело не хитрое.

Игра пошла. Пьяный - пьяный, но сообразил, что играем в одни ворота. Все старались закидать команду начфина. Он вяло отбивался, не желая стать первой жертвой, но безрезультатно. Пришлось начфину стащить рубашку, а его девицам платья. Женщины делали это обыденно, по- деловому, не смущаясь. Неровно ступая, показно расскованно, чуть пошатываясь дошли до шкафа и повесили платья на тремпеля. Оставшись в одних нижних нейлоновых кружевных рубашках и чулках, вернулись на пол. Уселись. Начфин неглядя просто зашвырнул рубашку за спину, оставшись в сереневой трикотажной казенной майке.

Теперь взялись за нас. Разгромили. Пришлось разоблачаться нашей команде. Снова принялись за начфина. Он лишился майки, а его напарницы рубашек.

- Может выключить свет. - Предложил начфин.

- А, что без света увидим? Не сачковать...

- Сдавай... Козыри... Подкидывай... Бей... Оп-па!

Очень скоро очередь дошла до бюстгальтеров, брюк, потом до трусов. Сатиновые казенные трусы с сопротивляющегося понарошку начфина девицы стащили под хихиканье и шуточки.

- А, вот почему он хотел выключить свет! Давай, давай - теперь ножку, вторую.

Оголенный начфин сначала смущенно прикрывался, а затем плюнул на все и вошел в раж, изо всех сил стараясь заставить и остальных очутиться в подобном положении.Однако вновь проиграл. Больше снимать было нечего. Пришлось оголяться девицам.

- Оп-па. - Они решительно освободились от всего.

Вскоре все сидели голые. Вся форменная одежда безликой грудой валялась на полу. Девки свои тряпки обязательно прятали в шкаф, как бы пьяны не казались. Может больше притворялись сильно захмелевшими?

В моменты отрезвления становилось очень противно. Где я? Зачем? Во рту ощущался металлический привкус, на полу было неуютно, от поддувающего иногда сквознячка кожа покрывалась противными пупырышками. Обилие женского тела не возбуждало, наоборот. Но мгновение проходило и все дурацкие вопросы исчезали. Вновь становилось хорошо и весело. Комната крутилась, меняя временами плоскость вращения. Нагота не смущала, наоборот, вызывала какое-то вольготное ощущуние дурашливой вседозволенности и доступности всего ранее скрытого, сокровенного.

- Добавим вина, а то мужички наши не в духе. Скромненькие такие.

Поднесли вина и заставили пить, закидывая голову, проливая на шею, грудь. Темные капли сползали по волосам, капали на живот, член. Темными слезами вино катилось по женским щекам, по ложбинкам между грудей, скатывалось с сосков, лилось по ляшкам...

- Погнали офицерскую девятку!

- Нас только восемь.

- Один хрен! Пусть будет восьмерка!

- Что еще? Просвятите, - Попросил я свою голую команду, стараясь как можно четче выговаривать отдельные слова и впервые за всю игру решившись наконец рассмотреть партнерш повнимательнее. Это требовало массы усилий, глаза не желали концентрироваться на столь близких предметах, фокус постоянно смещался, подробности тел расплывались розовыми жуткими кляксами. Словом, сплошной кошмар. Наконец, огромным усилием воли, удалось собраться, рассмотреть и оценить окружающее.

Девки реагировали на происходящее довольно своеобразно. Скуластенькая, сидела спокойно, раскованно, слегка улыбаясь чему-то своему, естественно и непренужденно, не скрывая демонстрировала свою наготу, подняв одно колено и опершись на него подбородком. Крымчаночка - напряженная словно струна, то бледнея, то заливая розовыми волнами румянца щеки, шею, грудь, плоский животик с ровным углублением пупка. Ее небольшие остренькие груди, плавно переходяшие в маленькие розовые конусы сосков, нервно дрожали, ноги были зажаты, скрывая лоно, оставляя на виду только узкую полоску пушистых темных волос.

- Мы об этом не договаривались... - Начала было она.

- Заткнись, малявка. - Грубо обрвала ее скуластенькая. - Как все так и ты. Нечего из себя строить святую невинность. Не хотела - сидела бы дома. Тоже мне, целка!

- Чего ты на нее набросилась, - Попробывал защитить я малышку. - Она сейчас расплачется...

- Вот она и рассчитывает, что только ее утешать все и кинутся...

- Ничего я не рассчитываю... И ни какая не целка. Всё ты врешь...

Все в комнате были скотски пьяны. Пахло диким, резким, животным потом, женским телом, дешевыми духами, пудрой, застывшим бараньим жиром, разлитым вином.

- Почему это я не могу ее утешить?

- Потому, что тогда меня некому станет утешать, - Просто, с пьяной откровенностью, заявила скуластенькая. Обхватила меня за шею и впилась в рот жадным поцелуем, лишая дыхания, раздвигая липким от вина языком зубы. Ее полные немного провисающие под собственной тяжестью груди с крупными темными сосками уперлись мне в руку...

- Эй, там! А ну давайте по правилам. Ты, Шурка, прекрати выначиваться!

- Вот, вот - меня обвиняет, а сама лезет вне очереди. - Заныла малявка.

- Да ладно вам, сцепились. Что за игра такая? Долго голышом сидеть? - Комната снова пошла кругами, завертелась и остановить это верчение удавалось очень ненадолго. Становилось интересно. Правда сидеть голым задом на грубошерстном кусачем половичке оказалось жестковато.

- Ты, что? Вправду не знаешь?

- Не крути, объясняй.

- Ну, понимаешь, мы станем.... Вы нам завяжите шарфиками глаза. Чтоб не подглядывали. А потом... По разу. Только, ха -ха, раз и два....

- Вынул-вставил, - Разъяснила скуластенькая. Сложила, для наглядности, указательный и большой пальцы и вставила в образовавшееся кольцо палец другой руки, блеснув колечком с красной рубиновой капелькой, - Вот так...

- Ну... мы должны стараться угадать, кто это. Не угадала, переходишь к следующей. Так всех восемь. Потом второй, третий, по очереди. Если девушка угадала кто в неё вошел, она его и получает... на всю ночь.

- А остальные - баиньки, - Опять, пьяно хихикнув, перебила скуластенькая.

- Нет, нет, - Предлагаю сегодня гэдээровский вариант, - Заплетающимся языком предложил начпрод, - Никаких шарфиков. Заменившиеся ребята рассказывали. Гараздо интереснее получается. Мы скидываемся по четвертачку. Каждый идет от первой до последней, по разику. Раз -два! Если удержишся, становишься на второй круг в очередь. Идет другой... Ну, а ваша задача, красавицы, за этот маленький, малюсенький разик сделать так,... ну выложиться, ну показать ... умение ... Кто лучше сделает, на ком не удержишься - той и бабки и мужик. Что она с ним будет делать - её дело. Все довольны, на одну меньше.

Дальнейшее слилось в кутерьму липких прикосновений, полос света и темени, тел без лиц, без имен, звериной, инстинктивной похоти. К устоявшемуся запаху комнаты прибавился новый острый животный плотский запах. Все в голове и вокруг крутилось, заваливалось на бок, летело в тар-тарары...

***

Ранним утром нового года, кое-как одетые, трезвеющие и приходящие в себя на злом рассветном холоде, возвращались мы с начфином по домам, поддерживая друг друга на скользящих, неверных, заплетающихся как наши мысли и языки ногах.

- Ну грузины, ну сволочи, подмешали для крепости в вино табак. Я сразу усек, да решил не говорить, посмотреть, что выйдет. - Поделился со мной начфин. Ему было плохо. Лицо приняло зеленоватый оттенок. Мое, судя по всему, выглядело ничуть не лучше.

Начфина стошнило. На сукне шинели застывали превращаясь в льдинки, синенькие, неперевареные кусочки крымского лука, белесые волокна бараньего мяса. Он выволок из под отворота шинели конец форменного шарфа, вытер лицо, губы, посмотрел мутно и заткнул серый кусок на место.

- Девки-то рассчитывали на большее, ха-ха-ха... В самом соку телки, пилиться хотят, страсть. Кажется, ого-го, такое количество мужиков в городке, только свистни, ан не тут-то было. - Продолжил утершись начфин.

- Солдатики отпадают. - Загнул палец в коричневой шерстяной перчатке. - Увольнения в гарнизон запрещены. Самоволки - при таком количестве патрулей, при часовых, караульных на КПП - сведены до минимума. Особенно после того как бдительный часовой в зенитном полку славно подстрелил одного ночного ходока. - Загнул следующий палец.

- Офицеры в ДОСах - за исключением, - Ткнул пальцем в грудь сначала меня, потом себя, - В основном женатики. В общежитии - молодняк, который из нарядов не вылазит. Ты же знаешь как у нас дрючат взводных, чтобы жизнь медом не казалась. В госпитале, в Борзе - врачи женатые, да еще и жены их там же вольнонаемными пристроены. Не погуляешь особо. Да и начальство госпитальное зверье на этот счет. У нас в санбате - не лучше, примерно такая же раскладка. Вот они и бесятся.

- Хотели на Новый Год подразвлечься. Лейтенантики, как и ожидалось разбежались, а тут еще это вино... Я лично имел ввиду Томку закадрить, поговорить, приглядеться, закончить все у себя в комнате,... по хорошему. Да видишь как все вышло. Скотство... Все в голове смешалось. Трещит башка. Во рту мерзость... Вот, не женился раньше.... А теперь как жениться? ... Какой бабе можно верить? Взять ту же Томку ... То она в белом халате. Затянута. Недотрога! И вот тебе... Эх жизнь собачья! А ты как?

Мне было очень паршиво, но я не собирался делиться ощущениями с начфином. Вообще не рисковал открыть рот опасаясь повторить его фокус с шинелью и шарфиком. Говорить не хотелось. Очень опасно было говорить... Да и холодно.

Не помнил я ни имен, ни лиц, ничего. Только вертящийся хоровод сплюснутых тел, чьи-то тонкие жалкие ляшки в пупырышках, ощущения случайных, неласковых прикосновений липкой кожи, запах чужой плоти и пота, судорожные, механические, ничего не значащие и не приносящие радости движения, заканчивающиеся чисто животным, физическим облегчением.

Мы дошли до детской площадки устроенной перед домом. В сером предрассветном полусвете, звеня промерзшими цепями раскачивались кожанные петли гигантских шагов.

- Покачаемся - протрезвимся, - Предложил начфин и полез неуклюже подбирая полы шинели в петлю. - Дуй на ту сторону, для баланса.

В тишине скрипели цепи и визжали успевшие приржаветь за зиму шарниры. Молча, зло отталкивались мы ногами от звенящей холодной земли и взлетали к серому небу с последними умирающими звездами. Нас рвало и остатки новогоднего ужина летели в стороны вместе со слизью и желчью. Столб шатало и выворачивало из промерзшей земли подобно содержимому наших желудков. Обессиленные, мы еле-еле остановили безостановочное верчение, но земля еще долго крутилась и уходила из под разъезжающихся, слабых, суставчатых ног. Мы путались в полах шинелей, падали, поднимались на четвереньки, вставали во весь рост, но нас опять гнуло к земле, валило на нее. Все неслось вокруг в неудержимом грозном ритме.

Не помню как добрался до своей комнаты, каким чудом удалось достать ключ и открыть неподдающийся замок. В темноте, не найдя выключателя, наощупь дотянулся к долгожданой родной койке. Полой шинели задел тумбочку и смахнул нечто на пол. Почему-то было очень важно поднять упавшее. Ощупывая стены удалось разыскать выключатель и зажечь висящую под потолком на шнуре лампочку. На полу валялся том Рембранта. Ударом носка ботинка, отправил его в угол, а сам, покачнувшись от того же удара, потреяв опору, упал поверх одеяла. Гасить свет и раздеваться не осталось сил и желания. Удалось только натянуть на голову подушку и отключился от поганой действительности.

Проснулся от того, что кто-то резко и невежливо содрал с моей бедной разваливающейся на части головушки спасительную подушку. Надо мной стоял командир.

Молча он приподнял меня одной рукой в кожанной перчатке за облеванные отвороты шинели, а другой врезал пару полновесных оплеух, мгновенно приведших мозги в относительный порядок.

- Товарищ подполковник...

- Молчать щенок! - Он еще раз, покрепче врезал мне жесткой широкой ладонью. - Ты что творишь! Ты - позоришь офицерскую честь! Дурью маешься? Свободного времени много? Темная кровь в голову бьет?

Так у меня для тебя лекарство найдется. Или решил за Совенко отправиться?

- Причем здесь Савенко? - ошалело спросил я.

Савенко, старший лейтенант из мотострелкового полка как и Кушинов считался местной достопримечательностью, законченным алкоголиком. Если Кушинов слыл алкоголиком тихим, то Савенко наоборот - буйным. Кушинов выглядел заморышем, Савенко - двухметрового роста, сутулящийся гигант с опущенными, достающими до колен как у гориллы длинными руками, нелепо, не в такт шагам, болтающимися на ходу, с маленькими злыми глазками, зыркающими по сторонам из под кустящихся в разные стороны жестких рыжих бровей. Он пропивал все свои деньги, деньги взятые взймы у тех, кто его еще не знал, попадающие к нему солдатские деньги. Живя в общежитии крал по ночам бельишко, рубашки, выбирая, что по лучше из сушилки, и пропивал всё похищенное у кильдымских молодцов.

- Кончился Савенко. Замерз нахрен в придорожном кювете. Шел пьяным из кильдыма, справлял как и ты с дружками Новый Год, попал в кювет, заснул и теперь отдыхает в морге.

Командир остановился, переводя дух, давая возможность представить голого Савенко на жестяном столе морга.

- Зашел поздравить тебя с Новым Годом. Что вижу? Застаю члена моего экипажа в четыре часа дня облеванного на кровати, в шинели, шарфе, ботинках. Хорошо, хоть не обоссался и не обосрался.

Честно говоря я сам не понимал как это мне удалось. Наверное молодой организм выручил.

- Не ожидал. Не верю своим глазам. Мне докладывал замполит, что ты стал завсегдаем в общаге, картишки, пивко, коньячок... Но решил, что это временное, бесишься после Вероники. Считал, тебе надо прийти в себя. Извиняюсь... Проворонил... Прийму меры.

- Чего Вам извиняться? Сам понимаю - виноват.

- Даю полчаса привести себя в порядок. Жду у себя.

- В кабинете? - Уныло уточнил я.

- Дома, - помягче уже сказал командир. - Сегодня всё же празник. Мы с женой приглашаем на обед. Покушаешь домашнего, горяченького. Я имел в виду позвать экипаж на Новый Год к себе, да нас пригласили к генералу. Вопрос отпал. Так... Через тридцать минут - как штык. - Он оглядел измятый завазюканый парадный мундир. - Гражданка есть?

- Есть.

- Вот в гражданке и приходи. Парадку - в химчистку. Успеешь вычистить. Она тебе еще долго не понадобится. - Командир повернулся на каблуках и вышел.

Химчистка была притчей во языцах. Они все принимали и все чистили. Но отсылали вещи аж в Читу, на фабрику, и сроки выполнения заказа оказывались непредсказуемыми.

Быстро стянул с сбя опаскуженное обмундирование. Натянул тренировочный костюм, взял умывальные принадлежности и вышел в общий на три комнаты коридор, ведущий к туалету.

- Здорово погуляли, соседушка, - Улыбнулась мне толстушка Катя, жена автобатовца из соседней комнаты. Была она толстая и добрая баба, мамаша двух шибутных пострелят.

- Ох, Катерина, и не говори!

- Командир уж очень сердитый вышел. Дверь то из комнаты, видать ты не запер, когда пришел. Я утром в коридор выглянула, смотрю - настежь. Так я прикрыла. И входную на ключ не закрыл, - Вздохнула Катерина. - Ночью Савенко буянил на детской плащадке. Все качели переломал, столб в гигантских шагах покривил, цепи позапутывал. Рембатовских сварщиков прислали чинить. Вот бугай. - Вздохнула Катерина, - Ничего его не берет. С лета никто на этих каруселях не катался - такой мороз. Задницу отморозишь. А этому - хоть бы хны.

Мне стало безумно стыдно.

- Помер Савенко. Командир только-что рассказал. Шел из кильдыма пьяный, свалился в кювет, заснул и замерз. В морге лежит.

Катя вздохнула. - Беспутный он был, да Бог ему судья. Пусть уж земля ему будет пухом.

Я представил себе ледяную, комковатую после ломов и кирок забайкальскую могилу Савенко. Врядли она будет пуховой.

- Ты извини, Катерина, командир на обед ждет.

Помывшись, побрившись и приведя себя в относительный порядок я облачился в редко одеваемый костюм, при рубашке и галстуке. Надел, впервые, купленную по случаю монгольскую дубленку. Теплую, не имеющую веса. Накинул на шею связанный матерью махеровый шарф, нахлобучил на голову купленную у охотника ондатровую шапку и пошел в гости.

Командир встретил меня в прихожей. Показал куда вешать дубленку и шапку. Отстранил. Оглядел оценивающе.

- Гм. Молодец хоть куда. И не поверишь, что полчаса назад гляделся словно из задницы вытянутый. Вот она, молодость. Головка не бо-бо? Поинтересовался.

- Так меня отрезвили, что и не поймешь "бо или не бо". - Попытался я отшутиться.

- Не извиняюсь. - Отрезал командир, - Лекарство может и не утвержденное Минздравом, но действенное. Для некоторых, самое радикальное и единственное средство. Как хирургическое немедленное вмешательство. Терапия еще впереди, - Пообещал.

- Значит вопрос еще не закрыт, - Подумал с грустью о близком будущем.

В коридор вышла супруга подполковника. Подала мне руку. Поздравили друг друга с Новым Годом.

- Какой Вы нарядный! Первый раз вижу Вас без формы. Скажу по секрету, Вы мне так даже больше нравитесь.

- Да, сегодня он не в форме, - Подтвердил командир.

- А, что это у вас за красные пятна на щеках? Уж не температура?

- Это старлей спал долго, об подушку натер. Давай мать без вопросов. Веди лучше гостя к столу.

Командир собрал на обед свой экипаж, не пригласив никого из командования отряда. Замполита он на дух не переносил за занудство, нравоучительные партийные долгие тосты, да и за многое другое, а пригласить всех кроме него одного - не мог. Слишком уж все становилось очевидно. Поэтому и ограничился только теми с кем летал. Ясно и не обидно.

Когда, покончив с едой и разговорами, собрались расходиться, командир велел мне задержаться. Пригласил к себе в домашний кабинет. Раньше здесь была комната сына. Теперь парень поступил в Лениградское ракетное училище и комната перешла в полное распоряжение отца.

- Это тебе. - Он пододвинул две аккуратно увязанные стопки книг. Здесь учебники и пособия для поступающих в вуз. Перед Новым Годом я звонил твоему отцу. Мы с ним поговорили о перспективах, о будущем. Решили, что нечего маяться дурью, страдать, пропадать в общаге с дурнями. За оставшееся время все это, - он указал на книги, - досконально прогоняешь и изучаешь. Еженедельно докладываешь лично мне результаты. Периодически буду проверять по учебнику. По каждому предмету заведи конспект. Каждую субботу - мне на стол. Задачи из сборников - решать подряд. Все без исключения. Не будут получаться - обращайся к двухгодичникам, они ребята хорошие, отзывчивые. Помогут. Летом получишь отпуск и полетишь поступать в ХАИ на заочное отделение. Отец пришлет все необходимые бумаги. Пока не поступишь, о капитане можешь не мечтать. Окончишь институт.... Я имею в виду, хорошо окончишь институт, - Уточнил он, - Пойдешь на бомберы. Отец с друзьями помогут устроить перевод. Уволишься в запас, сможешь летать в ГВФ, на лайнерах.

- А вертолеты?

- Вертолеты..., - Вдохнул командир. - Вертолеты хороши, конечно, спору нет. Но где работать? В селе поля опылять? Ты же не сельский, городской. Это мне подошло бы, да и то годков на десять раньше. .... А переучишься на бомберы, да с высшим техническим образованием. Ого-го! Потом в любом управлении гражданской авиации тебя с ногами и руками возьмут. Да и отец пока в силах помочь. Вот тебе и прямая дорога. Не в кювет же ты желаешь?

- Спасибо, командир. Я не забуду.

- Забудешь, не забудешь. Это время покажет. Иди, учись, начинай сегодня. Да, Рембранта, я с полу поднял. На полку поставил. Больше не роняй. Постарайся ее разыскать. Любит она тебя. И не разменивайся на... Иди. Свободен. Не забудь - в субботу докладываешь.

С легкой командирской руки я поступил и закончил ХАИ. Командир сдержал обещание и все время учебы жестко контролировал меня. Служба и учеба не оставаляли времени ни на что иное. В общагу больше не заглядывал. Иногда, попадая на обследование в медсанбат или госпиталь встречал крымчаночку, реже скуластенькую. Мы обменивались ничего не значащими фразами и расходились. Обе со временем вышли за муж за лейтенантов-двухгодичников и покинули наш гарнизон. Пусть они будут счастливы...

Глава 8. Бомберы.

Полковник Чудаев - маленького роста, поджарый, матово-смуглый, напряженный словно боевая пружина - командир полка стратегических бомбардировщиков. Я попал в его экипаж и к удивлению многих прижился на долго. Как поговаривали знающие командира офицеры, путь полковника в авиационные начальники представлял собой не прекращающуюся ни на минуту борьбу с самим собой, начальством, подчиненными, жизненными обстоятельствами. Надо отдать должное, из всех поединков маленький горец выходил победителем, чего бы это не стоило. Он всегда стремился вперед, от одной покоренной вершины к другой, и судьба до времени оказывалась благосклонна к счастливцу.

Рожденный фактически в ссылке, в неволе, он сумел, приложив потрясшую военкоматовских чинов настойчивость, быть допущенным к сдаче экзаменов в летное училище бомбардировочной авиации. Над потугами парня посмеивались в кулак, мол с такой анкетой и родословной, тебя горец и в стройбат-то не приймут. Поверь на слово, а хочешь - потрать время и деньги, поезжай, тыкайся, побейся головой о стенку. Останавливать - не остановим, проявим на деле советский интернационализм, при котором все народы и нации равны. Правда одни чуть-чуть равнее других. На самую малость, заметную только орлиным глазам начальника самого Первого, самого важного и потому обособленного отдела.

Готовясь к экзаменам будущий пилот не только читал учебники, стараясь понять написанное. Так делает большинство. Здесь этого недоставало. Нет, он учил напамять, зазубривая строчку за строчкой, страницу за страницей, вбивая, врубая новые знания в мозги как строки в гранитую плиту своего будущего памятника. Понимал, что должен стать не просто первым, не просто лучшим, но на голову лучше самого первого, самого лучшего из всех остальных.

Горец поступил в училище, стал курсантом. Учеба давалась тяжелым, изматывающим трудом, но только трудом. Ни разу не согнул шею, не подставил под холуйский хомут. Держался ровно в обращении с курсантами, не лебезил перед начальством. Не был розовощеким, прилизанным идеалом, примерным паймальчиком из прирученных нацменов, тех, что ласкали самозабвенным холуйством взгляд политруководителей всех рангов.

Там, где дело не касалось службы или учебы, будущий генерал вел себя как все - бегал в самоволки, лихо, безжалостно бился в городском парке с курсантами других училищ за право сводить с ума студенток местного медучилища. Закончив учебу получил желанное назначение в авиацию дальнего действия.

Лейтенант хотел стать пилотом мощной машины, покрывающей с немыслимой скоростью на огромной высоте необъятные пространства. Машины, послушной его тонким, изящным рукам. Стал сначала вторым пилотом, а затем, летая и учась, учась и летая, проводя каждую свободную минуту на тренажерах и в библиотеке первым пилотом, командиром экипажа. Пересев в камандирское кресло, не остановился передохнуть, пожать плоды так тяжело доставшейся победы. Взойдя на одну вершину и осмотревшись, увидал новые, еще более заманчивые и блистательные, еще более недоступные, а значит и сильнее манящие вершины Власти. Сначала власти, даваемой командирам...

Как командир он был суров и требователен к другим, но прежде всего оставался по прежнему требователен к себе. Ему, вообщем-то, было наплевать с присвистом, что думают подчиненные члены экипажа, да и думают ли они вобще о чем-то, не связанном со службой и посему бесполезном при покорении очередной лично его, командирской, высоты.

Самые разные люди приходили, выполняли определенные функции, и изчезали из его жизни, не задерживаясь, не становясь друзями, не оставляя следа в сердце. Полковник не мог позволить себе иметь друзей равно как и врагов. Ради неба и полетов, забыв веру отцов, стал сначала комсомольцем, а затем коммунистом. Являлся ли он истовым и верным членом партии? Наверняка - нет, но как во всем и всегда был старательным и исполнительным коммунистом, безукоризненно выполнявшим все внешние ритуалы партийной жизни. Также, как юношей выполнял непонятные ему ритуалы религии предков.

Сверхзадача, предназначение содержалось лишь в надлежащем контроле, постоянном понукании, подстегивании нерадивых, в бесконечном подъеме вверх и вперед по лестнице служебной карьеры. Экипажи маленького горца всегда оказывались лучшими. Лучшими сначала в эскадрилье, затем - в полку, дивизии, и, наконец, среди дальней авиации. Тем, кто не мог выдержать бешенную гонку во имя командирского роста, кто не соответствовал требованиям текущего момента, безопаснее было не попадать к нему под начало. Никакой резон не принимался во внимание. Не доставало знаний - учись. Не мог молодой офицер быстро влиться в коллектив - сам виноват. Недостаточное здоровье - закаляйся. Склонность к зеленому змию, желание сачкануть, вульгарная лень считались смертельным грехом и все замеченные хоть раз в чем-то подобном немедленно отторгались и безжалостно вышвыривались из экипажа, эскадрильи, полка. Часто беспощадно ломались судьбы, служебные карьеры, но у командира не оставалось времени и желания возиться с неудачниками.

Оказывалось ли это всегда однозначно жестоко и бесчеловечно? Не знаю. С точки зрения службы все выходило правильно. Но в результате, люди, как хорошие, так и плохие, покидали его вотчину с искренней радостью и облегчением. Полковника уважали, но любила и понимала только жена. Лишь одно его личное качество, качество не начальника, не пилота, но человека ценилось всеми - он не врал.

Командир делал быструю, блистательную карьеру. По мере подъема он мостил лестницу не телами, но душами, судьбами, благополучием своих подчиненых. Однако даже при всем этом, его карьера оказывалась на порядок честнее и благороднее сотен других, известных армейским людям, карьер армейских жополизов, угодников, генеральских и цековских детишек, зятьков, прочей шелупени.

Закончив заочно авиационный институт, я пришел на должность бортинженера его стратегического бомбардировщика не сопливым лейтенантом, а имея за душой тряские забайкальские вертушки и дальневосточные фронтовые бомберы. Переучивался зло, крепко ломая себя, засиживаясь за учебниками долгими забайкальскими ночами. С легкой командирской руки, возникло и не угасло желание летать на больших воздушных кораблях, а после увольнения в запас стать бортинженером на дальних трассах гражданской авиации. Учился имея перед собой ясную цель. Знаний и опыта накопил достаточно. От работы не отлынивал, наоборот, выбирал задания посложнее, поинтереснее.

Когда понял, что готов к переходу на тяжелые корабли, то задействовал в первый и последний раз старых друзей отца - рыцарей полярного неба, летчиков-североморцев, торпедоносцев и бомберов Великой войны, покрытых славой, опаленных вражеским огнем и холодом студенных морей.

Благородное братство суровых товарищей по оружию не стало бы слушать просьбу о дешевой поблажке, блате, доставании или выбивании чего-либо, пусть даже важного и нужного. Плюнуло, дружно послало бы подальше такого просителя. Слушать не стали бы старики, хоть на коленях моли, о продвижении по службе, об уходе с летной работы в штаб, поближе к цивилизации, но просьбу о переводе на родные бомберы, летчики поняли и приняли. После недолгой службы на фронтовых бомбардировщиках, попал к Чудаеву, в экипаж, с которым налетал много тысяч тревожных ночных километров.

Экипаж дальнего стратегического бомбардировщика совершенно особое воинское подразделение. Если остальные экипажи военной авиации только играют в войну, то стратегическая авиация ее ведет с самых первых дней своего рождения. Правда войну весьма своеобразную, войну нервов, войну

технологий. Военные действия ведутся по всем правилам и каждый вылет боевое задание с отнюдь не песком наполненными бомбами и ракетами. Баки заполняются под самые пробки и дозаправка производится не над родной территорией, а над нейтральными водами, под неусыпным наблюдением вероятных противников, ощупывающих самолеты всеми доступными видами электромагнитных излучений. В окружении чужих истрибителей, порой не только дистанционно пробующих на зуб прочность самолетов и экипажей.

Одинокие пары самолетов часами летят на огромной высоте, монотонно перемешивая гигантскими винтами морозный, разреженный воздух к ведомой только пилоту и штурману точке разворота, расположенной на условной разделительной линии, молчаливо принятой, по неписанным правилам игры, за безопасную границу дозволенного.

Дальше, через эту линию раздела войны и мира, можно перелететь только один раз - первый и последний раз в жизни. Подавляющее большинство нашего брата это понимает и принимает.

Пойдем дальше если приймет стрелок-радист условный, кодированный, внешне ничем не отличающийся от других, электромагнитный сигнал. Передаст командиру, тот выматерившись активизирует спящие до времени в недрах бортовой электронно-вычислительной машины "Пламя-М", электронные схемы. Немедленно плавное течение времени сменится цепочкой решительных и быстрых, отработанных до автоматизма на тренажерах, действий. Многотонная махина взревет запредельно двигателями, гробя лелеянные технарями подшипники, турбины, вкладыши, совершит немыслимые, непредсказуемые конструкторами и неизвестные врагам маневры. На грани разрушения металла моноплана и крыльев, рванется может к земле, возможно в высь неба, разрывая липкие щупальца вражеских настороженных радаров, почти безнадежно пытаясь отсрочить неминуемую смерть в оранжевом клубе разрыва зенитной ракеты или пестрой, переливающейся радостными красками и внешне такой безобидной трассы авиационной пушки "Вулкан" самолета-перехватчика.

После таких маневров бортинженеру, если выживет, останется только молиться. Все, что он может это дать командиру и операторам оружия добавочную, мизерную, секундную долю шанса, возможности завершить смертельное дело уничтожения неведомых людей, всего живого и неживого за невидимой страшной чертой.

Кто они, эти уничтожаемые тобой люди? Неважно. Вредно думать о пустом в последние доли секунды. О них, этих гипотетических объектах удара, даже не упоминается на инструктажах. На инструктажах говорится лишь о том, что закрутится смертельная петрушка только в случае неспровоцированного нападения и ответного удара. Но не пилотам, не экипажам решать где нападение, когда ответ. Наш удел повиноваться, служить спичками - поджигающими хворост войны, сгорающими первыми в огне его пламени. Безотказными, надежными спичками.

Те, что стерегут нас по другую сторону границы, наверняка слушают подобный инструктаж, на чужом, естественно, языке, в своих штабах. Для этих летчиков предполагаемые потери - не отвлеченные цифры , а живые люди, любимые и не очень, красивые и безобразные, знакомые и нет, спешащие по своим делам, любящие, страдающие, а главное, живущие на прекрасной земле. Земля эта, лежащая за условной чертой, для пилотов единственная в мире - прекрасная Родина. Стоя под её знаменами, они присягали стране на верность, торжественно клялись защищать и беречь.

Чужаки для них - мы, злобные, сидящие за дюраллевыми стенками серебристых фюзеляжей, крутящие головами в неуклюжих шлемах вслед их стремительно-хищным самолетам. Вот они - враги, подлежащие беспощадному и тотальному уничтожению. Разделяет самолеты прозрачный разреженный воздух. Мы летаем в одном небе, но по разные стороны невидимой, страшной черты.

Мир по ту сторону, богатый и устроенный. Таким знаем его по отрывкам и обрывкам фильмов и книг, что долетают, прорываются сквозь сеть гражданских, военных и партийных цензоров до наших городков. Чужд и неправдоподобен этот мир здесь, в реальной жизни. Иррационален. Непонятен. Страшен, враждебен в неподобии, неприятии.

Только наш мир есть настоящий, единственно материальный. Ведь мы здесь живем, существуем, только в нем можем обитать как рыбы в воде. Мир привычный, обжитой, пусть неухоженный, но родной и уютный. Какой уж ни есть, но близкий и понятный.

Нам четко объяснили почему необходимо защищать свое от тех, чужих что только ждут случая ворваться сквозь границу, разрушить с таким трудом созданное, возрожденное, нажитое, собранное по ниточке, по копеечке, забрать себе богатства полей, пашен, недр, лесов, морей, рек и океанов.

Летающие с другой стороны пилоты, озирая огромные, напичканные термоядерной смертью аэропланы, в свою очередь страшились, что полудикие скифы на грохочущих, экологически нечистых, неэкономичных, топорно сработанных бомбардировщиках лишь передовые орды полуголодного и полунищего народа, мечтающего дорваться до полных закромов счастливой богатой страны.

Как все были правы! ... Как дружно ошибались!

Вот так страшась и пугая друг друга, ненавидя и будучи ненавидимыми летали мы сутками под лиловым небом стратосферы одними и теми же проторенными маршрутами, являясь по существу, заложниками и первыми жертвами, жалкими и грозными пешками в непонятной и неведомой игре.

Летали мы над водами хоть и нейтральными, но отнюдь не дружественными. Пилоты разных наций, на разных машинах подлетали к нашим громадинам и любопытные глаза заглядывли в призрачные от огней приборов кокпиты, пытаясь разглядеть, сквозь бронестекла и щитки шлемов, лица этих страшных русских. Русскими для них являлись все кто внутри. И командир был для них русским. В полете он ругался русским матом. По русски посылал к матери, когда наглые зажравшиеся иностранцы блестя фарфоровыми улыбками прижимали истребители к тяжелому кораблю. Материл, скрежетал зубами, удерживая на курсе корабль в то время как истребители выделывали вокруг кульбиты высшего пилотажа, пытаясь сбить с курса и заставить повернуть назад. Совсем уж неприлично обходился с "великим и могучим" если спутной струей газов от турбин сбрасывали тяжелую громадину в опасный штопор. Полковник ругался по-русски на борту советского корабля, который для этих развеселых, сытых, хорошо эпикированных парней был просто русским. Это было естественно.

Невидимые дикторы, кто на ломанном, а кто и на прекрасном русском языке сопровождали экипаж в эфире с момента пересечения воздушной границы СССР. Без лишних эмоций сообщали о событиях в стране, армии, о семьях, называя по именам и должностям, на полном серьезе поздравляли с днями рождения и свадьбами друзей. Мы молчали, не отвечали, да и что мы могли ответить? Потом в эфире зазвучало слово Афганистан.

Глава 9. Груз 200.

Поначалу Афганистан был далек и неинтересен. Малоизвестная страна лежала в стороне от маршрутов, определенных стратегическим бомбардировщикам. В бортовые компьютеры оружия были заложены совсем другие координаты. Первое время в курилках летного состава дальней авиации это слово произносили редко. Особых эмоций Афган у летунов не вызывал, в отличие от остальных людей в погонах. Закрытый, огороженный колючей проволокой, необозначенный на карте, военный городок жил собственной, обособленной от остальной страны жизнью, обеспечиваемой спецснабжением, спецмероприятиями и спецрежимом.

Первая горькая весточка, первая кровавая отметина, пришлась на семью инженера по электронике, скромного, немолодого инженер-майора с академическим поплавком на всегда выглаженном, аккуратно подогнанном кителе. Сын электронщика, здоровенный двухметровый парняга с румянцем во все щеку, после окончания Воздушно-Десантного Рязанского училища попал в Афганистан. Перед тем как убыть к первому месту службы, молодой лейтенант заехал к родителям...

Воинский гарнизоный городок, это большая деревня, где все на виду, где о тебе знают больше, понимают лучше, чем ты сам себя понимаешь и знаешь. Гарнизон может любить, может ненавидеть, но не может просто игнорировать собственного жителя, наблюдая его ежедневно и ежечасно под увеличительным стеклом общественного мнения, перемывая косточки на лавочке возле подъезда, в курилке рядом с летным полем, на кухне офицерской коммунальной квартиры, в летной столовой, в магазинной очереди.

Семью майора в городке любили и уважали. Одним импонировала старого закала интеллигентность этих людей, естественная, а не наносная, не показушная, громкоголосая псевдообразованность. Другим нравилось скромное, спокойное, несколько старомодное поведение в быту коренных ленинградцев, все еще продолжающих называть себя питерцами. Третьих привлекала доброжелательность, умение выслушать не перебивая собеседника, готовность всегда прийти на помощь в беде. Супруги отличались ровным, без подобострастия отношением как к выше так и ниже стоящим, чистотой и аккуратностью в делах, одежде и помыслах, тщательностью, опрятностью плавной, несколько старомодной, но безупречной русской речи. Их приятно было просто слушать, разговорная речь блистала богатством давно позабытого культурного русского языка, она не восприняла слов новоделов, но не сделалась чуждой и непонятной окружающим. Этих прекрасных людей отличала бескорыстная способность к соучастию, к пониманию и сопереживанию.

Ощущение счастья и спокойствия шло от них, прогуливавшихся вечерами по тихой улице, застроенной типовыми пятиэтажками, засаженной вознесшимися под самые крыши тополями.

Родители заслуженно гордились единственным сыном, красавцем и умницей, предметом тайных девичьих грез и несбыточных мечтаний. Абсолютно как оказалось беспочвенных, ибо привез с собой из училища молодой лейтенант не только золото медали и погон, но и фиолетовый штампик в новеньком удостоверении личности о женитьбе на студентке местного педагогического вуза. Сама "комсомолка, студентка, красавица" сдавала в эти летнии дни последниие государственные экзамены и собиралась приехать в городок чтобы вместе с родителями ждать возвращения героя-мужа из далекого, непонятного Афганистана.

Вот ведь судьба! Мог лейтенант выбрать любую престижную часть за границей или уж, по крайней мере, в спокойном большом городе. Но нет, романтика военной службы, понятие чести и офицерского долга повелели попроситься в то единственное место куда, добровольно стремились лишь единицы. Которого избегали словно чумы. Некоторые сознательно, а большинство интуитивно, шестым чувством. Мало кто рвался в Афган. Попадали в основном по приказу или убегая от неустроенной жизни да от свинцовой, безысходной тоски.

Отгулял лейтенант свой месяц супружеской жизни. Проводила молодого мужа семья. Довольно скоро пришло первое письмо из Ташкента с описаниями местных привычек и достопримечательностей. Затем потянулись долгие месяцы ожидания.

По делам службы мне часто приходилось встречаться с майором. В беседах он делился своими тревогами, основанными на неясных смутных слухах, на редких заметках в открытой прессе, полных скрытых недоговоренностей и противоречий. Офицеры, и мы в их числе, не знали подробностей происходящего, но предполагали, что операции в Афганистане проводит в основном местная полиция, а Советские войска выполняют примерно такую же роль как в Польше, ГДР или Венгрии. Майор особо не волновался за сына, объясняя задержки почты военной цензурой, дикостью страны, отсутсвием современных дорог, доставкой почты с подвернувшейся оказией.

С оказией пришло не письмо, пришел груз "двести", доставленный на попутном военно-транспортном самолете угрюмыми, обожженными не нашинским коричневым с золотом, а афганским - черно-красным загаром, сослуживцами погибшего лейтенанта. Их было трое - капитан, прапорщик и сержант, в выбеленной солнцем полевой форме незнакомого образца, на удивление новеньких, необмятых, видимо одетых специально по такому случаю голубых беретах. Только эти береты да голубые выцветшие полосы тельняшек на груди выдавали причастность прилетевших к воздушной пехоте.

Не дожидаясь помощи, приезжие споро сгрузили запаянный цинковый гроб на подошедший под аппарель транспортного борта грузовик, помогли забраться отцу и сами пристроились на откидных дюралевых седениях. Без разрешения прикурили от одной зажигалки, не особо смущаясь ни наличием в кузове гроба, ни присутствием незнакомых старших офицеров.

Капитан молча протянул майору открытую пачку сигарет, но тот только покачал головой, внимательно рассматривая последнее пристанище сына.

- Может сядите в кабину, товарищ майор? - Предложил прапорщик.

- Нет, я с сыном..

- Ну, конечно. Такое, дело. Что-ж, теперь не воротишь, не поправишь.

- Закурите? - Передал капитан через сержанта сигарету мне.

- Спасибо, потом.

- Да, вы куритете, лейтенанту это уже не помешает.

Машину тряхнуло на выбоине бетонной дороги. От толчка гроб сместился с центра кузова и десантники придержали металлический ящик уперевшись в матовый цинк толстыми подошвами бутс.

- Вы уверены, что там мой сын? - спросил севшим голосом майор.

- Вас смущает размер? - Повернул голову капитан. Снова перевел взгляд вниз. - Да, маловат, но другого не было. Вы уж простите. Выпал тяжелый день, большие потери. Лейтенанта с огромным трудом вынесли к вертолету уже мертвым. Погиб он мгновенно, не мучался. Ребята его уважали, полюбили, поэтому вытащили сразу. - Сказал и отвел глаза. - Борт уходил с дальней площадки, не было времени даже сменить обмундирование. Командир велел задержать на полчаса вылет. На больше - не мог... Иначе... Всяко могло случиться... Могли и транспорт сжечь.

Майор рассеяно кивал головой в такт его словам, думая о своем.

На меня слова капитана произвели тягостное впечатление - что за чертовщина происходит в Афганистане? Десантные, элитные, войска несут большие потери. Солдатам едва удалось вынести с поля боя тело погибшего офицера. Бой идет настолько близко от аэродрома, что создается угроза не только боевым, но и военно-транспортным самолетам.

- Он не поместился бы здесь. - Неожиданно поизнес отец, твердо выговаривая слова. - Это ошибка. Там кто-то другой.

- Поворачивай к мастерским! - Прокричал в кабину водителю. - Сейчас вскроем гроб. Случилась дикая ошибка, здесь лежит совсем другой человек. Не мой сын.

Как молитву, как заговор повторял майор сухими бескровными губами одни и теже слова. - Не мой сын, не мой....

- Такое бывало на войне. Спутали. Ошиблись. Он в госпитале. Он жив. Сейчас сынок. Сейчас.

- Не стоит открывать. - Поморщился капитан. - Дело конечно, Ваше, но не стоит. Я ведь все это время был его командиром. Рядом находился. И в последнем деле рядом. В той-же машине. Сидел на броне, сверху. Меня взрывом отбросило в сторону. Лейтенант подменял механника-водителя - решил дать парню отдохнуть. Может просто поводить самому захотелось. Он ведь добрый был, да и БМД водил отлично, много лучше того солдата. Вот весь заряд мины им двоим и достался.

Капитан затянулся, выпустил дым и щелчком послал окурок в кювет.

- Не стоит смотреть, товарищ майор. Мина - мощная, итальянская, в пластмассовом корпусе. Такие только недавно стали попадаться. Кто мог знать? Как ее обнаружишь? В ущелье была засада. Духи наседали, шел тяжелый бой...

Но отец не слушал капитана, уже поверив в свою невероятную догадку. Возможно он представил как вихрем ворвется домой, закружит обмерших, заплаканных женщин, разыщет сына в далеком среднеазиатском госпитале. И, неважно, пусть ранненого, искалеченного, контуженного - любого, но единственно главное - живого, родного и теплого привезет, да нет на руках донесет, до дома, до родных стен. Не отойдет от него ни на минуту, пока не убедится, что действительно жив единственный ненаглядный сынок. Не отпустит больше никуда и никогда.

- Не надо открывать. - Безнадежно не сказал, а простонал сквозь стиснутые зубы капитан, в последний момент перед тем как изчезла последняя, тонкая перемычка между гробом и крышкой. - Прошу, Вас, не надо.

Безмолвно стоявшие рядом десантники отвернулись к окну едва технари, помогавшие вскрывать цинковый ящик, повинуясь движению майорской руки, сдернули крышку.

Дикий крик, полный боли и животного, нечеловеческого горя, завибрировал в замкнутом объеме гофрированного металлического ангара.

Солдат, помогавших майору в страшном отцовском деле, словно взрывом разметало в разные стороны и они застыли трагическими масками, с огромными, свинцовыми глазами на полотняных лицах. Зеленый, в необмятом обмундировании с голубыми ясными погонами солдатик, сложился пополам и скользя коленями по бетонному полу, дико захлебываясь и конвульсивно дергаясь всем телом, словно отбивая поклоны перед невидимым алтарем, зашелся в присупе безудержной рвоты.

Запахи пыли, масел, бензина, резины и железа - привычные мирные запахи ангаров и мастерских, заместились вырвавшейся из гроба вонью войны. Смесь запахов сгоревшей взрывчатки и паленого человеческого мяса, смешавшись с запахом блеватины, ударила присутствующих по мозгам, по нервам, завершив аппокалиптическую картину разверстого гроба.

Нет, не стоило открывать крышку, не надо было выпускать хранимого под ней духа войны в мирное бытие.

Военные люди, видившие и не раз, погибших и умерших по разным обстоятельствам службы, мы впервые узнали то жестокое и страшное, что называется современной войной. В гробу покоилась смесь человеческой запеченой плоти, перемешанная с обрывками заляпанного кровью комуфлированного комбенизона, полевых ремней и амуниции. На этом фоне из приварившейся, намертво спекшейся резины шлемофона, глядело заботливо оттертое чьей-то рукой от крови и копоти, нетронутое огнем лицо.

- Прости, отец, некому и негде было обмывать лейтенанта. Да и страшно поручать такое. Спасибо ребятам, что вынесли. Верь, другого могли бы и оставить. И ни кто не смог бы упрекнуть. Смертный был бой.

- Выйдите все, прошу Вас! - Сказал отец. - Оставте нас одних. Все сделаю сам и позову, не волнуйтесь, пожалуйста. ... Извините мою слабость.

Невольные свидетели молча вышли из склепа ангара на бетонку, под свежий ветер и голубое небо, под теплое солнце и рокот прогреваемых моторов стратегических бомбандировщиков.

- Такое дело, - Проговорил задумчиво капитан, - Война.

Странно, прозвучало это признание на военном аэродроме, заполненном военными же людьми, летчиками, регулярно, с периодичностью заведенного на веки веков часового механизма, вылетающими с полной боевой загрузкой на иммитацию войны, но не доводящими свои напряженные, загруженные под завязку смертью машины, до завершающего финального броска.

Офицеры стратегической, дальнебомбандировочной, мы предполагали, что все и всех превзошли в знании науки о войне. Ан нет. Оказывается, вот она война, совсем другая - близкая, страшная, незнакомая. И не мы привелигированные и секретные, а эти - обычные, молчаливые, обожженные солнцем и наполненные войной по самое по горло десантники и есть настоящие военные люди. Как солдатские, затянутые сукном, фляги - воду, хранят их души неведомые остальным, тайные, сокровенные знания воинской жизни. Непостижимые непосвещенным.

Кто же мы? - Думал жадно куря. - Мы, кто в серебряных, фаллосоподобных машинах, напрягают собственные и чужие нервы до последнего предела. Мы, служители высшего ранга великого бога войны. Мы - те кто доводит мир и прежде всего самих себя, до степени наивысшего нервного и психического возбуждения, но в последний момент в крутом развороте уходит от логического, воинского завершения начатого.

Прерывая самих себя день за днем, полет за полетом мы сдерживаем последний момент преодоленного напряжения, уносим обратно невыплеснутое в ночь смертельное семье. Такова наша судьба. Зверея, накапливаем в душах семена неосознанной ненависти к черной вагине недоступного ночного неба, прикрытой от зависших в пространстве и времени серебрянных фаллосов, невидимой девственной плевой излучений радаров. ...

Металлический лязг открываемой двери вернул с неба на землю.

Из ангара, вышел майор. Медленно стянул с головы за козырек фуражку с голубым околышем. Вытянул длинным движением кисти из кармана галифе белоснежный платок, вытер лицо, промокая то ли обильный пот, то ли слезы, то-ли и то и другое. Волосы майора, аккуратно подстриженные и разделенные четким пробором, стали сплошь седые, истонченные. Сквозь прическу просвечивала розоватая кожа черепа. Вся его фигура, недавно подтянутая, стройная, стянутая корсетом ежедневно тренируемых упругих мышц, враз оплыла, как теряющая форму догорающая свеча. Прямые плечи покато опустились, руки потерянно повисли, шевеля вразнобой пальцами. Руки стали враз мертвыми, словно две сломанные, но еще не засохшие ветви. Сильные, умелые, трудовые руки с красивыми, изящными кистями и длинными тонкими пальцами.

- Занесите, пожалуста, мальчика в машину.- Попросил майор, ни к кому конкретно не обращаясь, безжизненым, пыльным голосом. - Повезем домой.

Не знаю, какими доводами убедил отец женщин, но о том, чтобы открыть гроб для прощания, речь больше не заходила. Были рыдания, короткий сухой залп почетного караула, металлическая, по обычаю летающего братства, сделанная из авиационного дюраля временная пирамидка. Со звездой и выгравированной технарем-умельцем табличкой. Сыпались горсти серой, сухой, рассыпающейся в руке земли. Прошли поминки с горькой, злой водкой и словами раннего, до времени прощания.

Через несколько дней уехала домой покрытая темным платком, еще с красными от слез, но вновь аккуратно подведенными глазами молодая вдова. Скорый поезд, руками униформленной проводницы, втянул молодую женщину в зеленое членистое нутро и умчал в неведомую, бесконечно продолжаемую жизнь, размеченную полустанками потерь и расставаний.

На опустевшем перроне остались майор с женой. Супруги стояли, сутуло, болезненно жалко, по стариковски притулившись сгорбленными плечами, ища друг у друга тепла и защиты. И не находили искомого у такого же обездоленного существа, того - кто сам в этом больше всего на свете нуждался, кто и хотел бы, да не мог передать другому ни крохи, ни малости просимого, исчерпав себя до дна. Поезд ушел, а они стояли, проводив состав глазами, взмахнув прощально во след усталой рукой.

Сначала старики еще продолжали жить, соблюдая по инерции, проложенный годами ритуал. Командование предоставило майору отпуск, но уже через день он вернулся на службу, и ни кто не задал вопросов. Майор пытался отдаться работе полностью, но все валилось из рук и не удавались даже самые простые дела. Если раньше инженер по электронике был опорой и душой любого начинания, то теперь сослуживцы выполняли многое за него, опекали как могли. Погруженный в свои мысли, отрешенный от действительности, майор ничего не замечал.

Однажды, в начале слякотного перехода от осени к зиме, майору на службу позвонил сосед и попросил срочно приехать домой. Майор приехал, но жену уже забрали в госпиталь, из которого проводил в последний путь и уложил рядом с сыном. Молча похоронил жену. Отчужденно присутствовал на поминках. Коротко поблагодарил пришедших за участие, механически выпил стакан водки и сел, не произнеся больше ни слова.

После всего он не запил, как предпологали некоторые, видя бледное лицо, с шелушащейся, сухой, нездоровой, покрытой раздражением от ежедневного бритья кожей. Майор ежедневно приходил в свой кабинет и сидел, уставившись в одну точку пространства страшным, пустым, ничего не выражающим взглядом. Все, кто знал его и видел как он страдает, стремились чем-то помочь, проявить участие и заботу, отвлечь. Делали это - кто и как мог и умел, в силу наличия чувства такта и душевной глубины сопереживания. Но майор замкнулся в себе и невозможно оказлось вновь разбудить эту заледенелую, закапсулировавшуюся в роговую оболочку горя человеческую душу.

Его звали выпить - он вежливо отказывался. Парторг предлогал поехать в Афганистан - мстить. Майор посмотрел тому в глаза долгим, немигающим взглядом, и собеседник предпочел убраться не дожидаясь продолжения.

Прошла зима, наступила весна. Люди постепенно привыкли к новому облику майора, постепенно забылись похороны сына, приезд десантников, смерть жены. Всё случившееся утратило остроту, у людей появились новые проблемы, дела, надежды.

Весенним воскресным днем, когда многие наконец решились открыть рамы, вымыть окна, вытрусить после зимнего затворья подушки и проветрить одеяла , в квартире майора громыхнул взрыв. В комнате погибшего сына, предварительно загородив окно платяным шкафом, остерегаясь чтобы вылетевшие осколки стекла никого не дай Бог не поранили, майор лежа на кровати, приложил к налитой неубывающей болью голове гранату и выдернул чеку.

Комиссия долго не могла установить, как граната такого типа оказалась в гарнизоне и где смог ее раздобыть майор. Подобные гранаты стояли на вооружении десантников, воевавших в Афганистане, но никак не летчиков стратегической авиации. Даже в БАО и батальоне охраны такого оружия не водилось.

Тайна оказалась разгадана случайно. По решению комиссии, расследующей это происшествие, вскрыли на вский случай могилу сына и последний раз открыли гроб, потревожив сон павшего бойца. В обгорелых, тронутых тлением остатках полевой камуфлированой формы, среди обрывков снаряжения и планшета, нашли запал к подобной гранате, две нерастрелянные обоймы к пистолету и письмо, заклееное, но не отправленное при жизни. Видно отец нашел его первым, разорвал конверт, прочитал содержимое, но положил обратно не решаясь доверить прочитанное людям.

Содержание письма осталось тайной для всех кроме отца, сына и неведомого особиста. Возможно там были строки о любви, может о войне...

Далекая, чужая война вошла в наш гарнизон, в повседневность, словно внезапно обнаруженная злая болезнь в жизнь полного сил и надежд тела. Но видимо такова уж человеческая натура, специфическая, выроботанная веками истории порода - ко всему притерпеваемся, притираемся. Со всем, и хорошим и плохим быстро свыкаемся и принимаем, как это ни горько - словно должное. Болезнь так все болеют. Воруют - так всегда воровали. Воюют - так всегда с кем-то воевали. Погиб хороший человек - вечная ему память. Земля пусть будет пухом. Все раньше или позже умрем. Помянули. Забыли.

На поминках по майору, неофициально проведенных нами в том самом ангаре, присутсвовал и полковник Чудаев. Он молча сидел в конце стола, опустив глаза и, думая о чем-то своем, молча пил, не принимая участие в обычном в таких печальных случаях поминальном разговоре-воспоминании. Поступок майора он явно не одобрил, не понял и не принял. Но выводы, как оказалось, из всей этой грустной истории сделал.

Глава 10. Стальной нерест.

В один из последовавших за смертью майора дней, после окончания учебных занятий, бортинженеру, штурману и бомбандиру флагманской машины приказали зайти к командиру полка. Полковник, встретил, после доклада, предложил сесть, что уже само по себе указывало на долгий и серьезный разговор. Без вступления и подготовки, командир поделился идей использования тяжелых бомбандировщиков для подавления хорошо укрепленных, великолепно замаскированных среди складок горной местности, баз и тренировочных лагерей душманов.

Сам горец, полковник прекрасно понимал, насколько трудно подойти незамеченными даже отлично тренированным войскам, к скрытой в горах, под каменными многометровыми сводами пещер, закамуфлированой зеленью растений, вражеской базе. Змеиное гнездо тщательно охраняется дозорами, ограждено от незванных гостей настороженными растяжками мин, колючей проволокой, пулеметными гнездами и снайперами, прикрыто от вертолетов и штурмовиков многослойным огнем крупнокалиберных пулеметов и зенитных комплексов "Стингер".

Полковник, военный, профессионал, возможно и жалел слабо подготовленных к действиям в горах молодых солдат. Однако чувства свои не выражал, в разговоре делал упор на эффективности использования больших групп бомбандировщиков, на комбинированном применения тяжелых бомб разных калибров и различного боевого действия - бетоннобойных, фугасных, зажигательных, осколочных плюс боеприпасов объемного взрыва. Добиться наибольшего боевого успеха предполагалось используя все это добро в определенной последовательности, в ходе ночного, неожиданного удара, когда большинство душманов спокойно спит по норам.

Первая волна самолетов должна разбить пещеры, горные укрепленные пункты сверхтяжелыми, бетонобойными бомбами и фугасами. Такого добра полно оставалось на складах еще с прошлой войны и жалеть его не стоило. Наоборот, использование старья давало, по словам полковника существенную экономию средств, затрачиваемых сейчас на хранение и утилизацию устаревшего, но очень взрывоопасного хлама.

Вторая волна, - должна была обрушить на головы уцелевших град шариковых, кассетных и осколочных бомб. Третья - залить ущелья и разрушенные пещеры зажигательной смесью.

Завершалось все применением боеприпасов объемного взрыва, выжигающих воздух и добивающих в труху то, что еще не было взорвано и сожжено.

Такова оказалась, в общих чертах, идея каковую присутствующим узким специалистам, предстояло, не разглашая до времени, довести до кондиции, оснастить необходимыми рассчетами и числовыми выкладками. Командир в заключении приказал изобразить на картах и диаграмах полетное время, расход материалов и ресурсов, просчитать все возможные плюсы и минусы операции, обосновать ответы на предполагаемые вопросы вышестоящего начальства.

Задачу командир предложил интересную. С "духами" теперь у нас появились личные, особые счеты. Работа пошла споро. Вскоре во главе с полковником убыли с докладом сначала в штаб воздушной арми, а получив там добро - в Москву. Командиру предстояло докладывать аж в самом ЦК.

Московские старцы благосклонно выслушали доклад. Они вполне осознали первыми в какое болото залезли сами и затащили страну, а потому вовсю искали быстрейшие пути окончания Афганской авантюры.

Старцы однако оказались на удивление удалые. Практически все помнили Парад Победы, многие видели своими глазами победный поход Советской Армии на Запад. Естественно, единственный возможный и приемлемый ими вариант окончания войны состоял в скорейшей победе над душманами. Для достижения такого результата годились любые возможные средства. Весьма заманчиво показалось и предложение полковника использовать старые запасы бомб, которые так или иначе приходилось ликвидировать. Признали рациональным применить тяжелые бомбардировщики, не входящие в зону действия ПВО душманов, то есть гарантированные от потерь.

Стратегические бомбардировщики, рассуждали старцы, летают черт знает куда, и, честно говоря, черт знает зачем. Каждую ночь взлетают с атомными бомбами. Сжирают без толку, только ради престижа державы, массу топлива, материалов и просто денег. Хотя со времен Никиты Хрущева есть в стране на этот случай, "тьфу, тьфу, тьфу не дай бог", ракеты, а не древние, сравнительно тихоходные, турбовинтовые аэропланы-бомбовозы, слабо защищенные и вызывающие, по данным разведки, у летчиков американских "Фантомов" примерно такие же охотничьи чувства как ТБ-3 вызывали у летчиков немецких Мессершмитов.

Старики из ЦК несмотря на древность, а скорее благодаря ей, четко понимали опасность большой войны прежде всего для них самих и их семейств. Следовательно, само ЦК служило на деле большим гарантом мира, чем все аэропланы с ракетами вместе взятые. С другой стороны, партийные начальники явно не понимали, какого дьявола все в мире так возбуждены ограниченной войной у черта на куличках. Ведь лезли же американцы во Вьетнам, Камбоджу, Лаос, Гренаду и десятки других мест. Вперся маленький, кусачий Израиль - в Ливан. В конце-то концов, мы сами вступали с дружеской помощью в Венгрию и Чехословакию, а кубинцы - в Анголу. Все и всем как-то сходило с рук.

А тут такой шум из-за семейного, можно сказать дела! Ну упросили, уговорили, чуть не на коленях, умолили ЦК афганские товарищи о помощи. Помогли, не отказали, друзьям из отсталой мусульманской страны. Стоит ли из-за пустяков биться в истерике? Да и можно ли принимать всерьез вопли о том, что через Афган желает СССР выйти к теплым волнам Индийского океана? Ведь это бред! Выйти-то можно, господа, но зачем? Чтобы полюбоваться на ваши, авианосцы? Да если очень приспичило - пошли бы проторенной дорогой через Иран. Много короче, спокойнее, надежные старинные друзья в племенах, долгосрочные поставки оружия и техники. Вот и нефть заодно к рукам прибрали.

Но зачем СССР иранская нефть, пока свою только успеваем открывать да качать? Кому как ни вам, за зеленные доллары продаем, с того и живем неплохо. Тут дело скользкое, только успеешь положить глаз на иранскую нефть - все клиенты разбегутся в панике, попрятав тугие кошельки. Где таких снова найдешь, уговоришь торговать? Торговое дело не простое. Валюта-же нужна Партии, ну и зарубежным друзьям .... на движение за Мир... Да на то, да на се, на третье да десятое.... Есть куда потратить...

Война, в свою очередь, напрягала экономику, истончала веру в непобедимость Армии, в непререкаемую верность основополагающей, всепобеждающей Идеи. Такая непобедоносная, занудная война невыгодна и опасна для Державы. Конечно, прямо об этом не говорилось ни на каком уровне. Но советские человеки, давно уже научились понимать что к чему, вылавливая между строк крупицы истины из потоков серых газетных строчек.

Главного не суждено оказалось понять ни старцам, ни их оппонентам с другого конца света, да и мало кто понимал тогда, что балуясь, по дурочке, вскрыли в Афгане раковую флегмону. Дружно ткнули палками в гнездо гадюк да еще подпитали его молодняк со всех сторон, кто чем богат да горазд.

Не разумом, но шестым чувством чувствовало ЦК, необходимость заканчивать этот бардак побыстрее, любыми средствами. Если полковник, этот свой, прирученный и цивилизованный горец, мусульманин, знает как можно достичь победы, ну что-же тем лучше, пусть попробует.

Чем выше по чиновно-партийной лестнице продвигалась идея, обрастая плотью согласительных резолюций, тем реже приглашали докладывать "на ковер" всех причастных к её разработке. Все чаще присутствовал на совещениях и отвечал на вопросы начальства лично полковник. Всё было вполне справедливо и логично идея принадлежала командиру. Вскоре в столице мы стали лишними, особо о том не грустили и очень даже неплохо проведя время, отбыли обратно в часть.

Полковник вернулся в гарнизон с высочайшим одобрением операции. На аэродроме закипела работа. Тягачи забирали одни и подвозили другие боеприпасы. Экипажи заново изучали по ветхим наставлениям приемы боевой работы с допотопными образцами бомб. Техники проводили модификацию бомболюков и прицелов. Воздушные стрелки заново пристреливали пушечные турели, так как существовала, просчитанная аналитиками, некая минимальная теоретическая опасность противодействия со стороны пакистанцев, имевших в то время на вооружении пусть не самые современные, но вполне дееспособные американские истребители.

В первый боевой вылет экипаж полковника вел за собой клин самолетов дивизии. Словно идущие на нерест лососи, забитые под завязку чудовищной стальной икрой бомб и желеобразной молокой напалма, стремились в ночном воздухе серебряные тела воздушных кораблей, подминая темносерые поля туч и белоснежные пуховики облаков.

Для нас не существовало границ. Реки и горные хребты не служили более преградой. Скалы протягивали клыкастые челюсти сквозь марево в бессильной попытке добраться, вцепится, пропороть замасленные брюшка ночных рыб, выпотрошить, выгрызть из тесных отсеков мягкую, сладкую кровавую человеческую начинку. Раскидать ее, измятую и исковерканную, по разноцветным древним склонам горных ущелий, по белоснежным простыням ледников, по мягким зеленым шкурам альпийских лугов. Но не могли горы остановить несущиеся с огромной скоростью стаи рукотворных рыбин, как не могут речные пороги остановить идущие на нерест стада живых лососей.

Слева и справа, позади головной машины монотонно перемигивались невыключенными бортовыми огнями самолеты. Впервые за прошедшие после Вьетнама годы совершали дальние бомбандировщики массовый рейд согласно возрожденной советским полковником идее итальянского генерала Дуэ. На Вьетнам летали американцы, на Афган неслись русские.

Страна под самолетами, только-только выползающая из средневековья, даже не подозревала о существовании стальных птиц. Помолившись Аллаху, она спала и не слышала грозного рокота турбин, свиста распоротых консолями крыльев небес, не видела запутавшихся в изгибах элеронов комков туч, не замечала лоскутов облаков на гордо взметенных килях самолетов. И не нашлось у нас врагов в темном небе. Подойдя к цели, экипажи спокойно занялись делом которому учились всю сознательную жизнь.

Самолеты вышли в заданную, определенную разведкой и утвержденную штабами точку пространства и времени. Прильнули к обрезиненым окулярам радиолокационных и визуальных прицелов бомбардиры - операторы оружия. Замерли всматриваясь в пустое небо вокруг туррелей стрелки-радисты; слились с шлемофонами, дабы не пропустить команды ведущего, пилоты; бортинженеры откинулись на спинки сидушек не отрывая глаз от приборных панелей, следя за показателями датчиков бортовых систем...

Удерживаемая на курсе руками летчиков дрогнула и подвсплыла в небе, опорожнясь от бомбовой начинки, дюралевая рыбина нашего самолета, исторгая в темную вагину чужой ночи стальные крутящиеся капли разрушительного семени. Освобождалась от страшного бремени.

С воем и стоном ветра в конструкциях опростанных, распахнутых настежь над Гиндикушем гигантских бомбовых люков машины закончили дело и засеяв смертью землю, облегченные и умиротворенные, уходили, опуская напоследок к временной ночной наложнице, серябряные плавники крыльев.

Людям в самолетах казалось, что многотонные цилиндры бомб, зависая на мгновение, просто исчезали внизу без видимого эффекта, испарялись не касаясь земли, среди макетных выступов гор и змеиных провалов ущелий.

Отсоединив ремень, пуповиной соединяющий меня с парашютом и самолетом, я протиснулся к метеорологичекому плексиглазовому бластеру, покинув на время отведенную штатным расписанием выгородку за спиной пилотов.

Самолет, описывая красивую, правильную дугу, накренясь уходил с боевого курса, освобождая место ведомым. Внизу в медленных кругах разноцветного огня, беззвучно лопались горы, раскалялись докрасна ущелья. Долины вбирали в себя потоки плавящихся ледников, обломки и обрывки палаток, обоженные, с облезшей кожей и полопавшимися глазами тела людей, туши животных. Белоснежные ранее ледяные покровы земли, изодранные, запятнанные вонючей гарью, таяли не способные загасить пожар химического всепожирающего огня.

Стреляли, распадаясь огненными веерами, мириадами разноцветных огней, деревья. Лопались, распускаясь феерверком, раскаленные, превращающиеся в прах валуны и склады боеприпасов. Красивое оказалось зрелище.

Огонь стал малой частью пожара разгоревшегося, ворвавшегося в конце концов в наш дом и сжегшего дотла привычную и понятную жизнь. Да, мы мстили! Мы мстили за тебя и сына твоего, майор! Ты остался чистым! Ты не захотел и не стал мстить. Не смог. Мы стали твоими душеприказчиками и взяли этот груз на себя. И сделали это. Хотел ты, майор, сего или не хотел. Не спросив твоего разрешения и не получив на месть благословения, соединили в карающих руках весы судей и топор палача.

Глава 11. Отец.

Отец в распахнутом на седой волосатой груди парадном аэрофлотовском кителе сидел за кухонным столом, молча пил чай, согревая озябшие ладони боками большой фаянсовой чашки. Любимой чашки, подаренной матерью. За окнами серой с желтыми балконами панельной девятиэтажки крутились мутные струи дождя, гоня по блестящим асфальтовым тротуарам опавшие желтые листья, закрашивая в серый цвет яично-желтый радостный песок в песочницах детской площадки, лакируя разноцветные поверхности детских грибков, качелей, скамеечек возле парадного. Скамеечки обезлюдели, дождь загнал под крыши старушек-пенсионерок, постоянных их обитательниц, вечных собирательниц слухов.

Непривычно пуста казалась кухня без хлопотуньи матери, которую, необычно спокойную и тихую, проводили в последний путь, отпели, оплакали, помянули с друзьями, родственниками, знакомыми, сослуживцами. Приняли последние соболезнования и остались одни. Говорить было вообщем-то не о чем и незачем. Хорошее уже вспомянуто и осталось навечно в памяти. Все остальное, переоцененно и вышвырнуто как паршивый хлам, завалявшийся совершенно случайно на антрессолях жизни, среди действительно ценного и нужного.

Допив чай, всполоснув и поставив на место чашку, отец вышел ненадолго, а вернувшись поставил на стол старую картонную коробку. Снова привычно сел на свой стул, как садился всегда, с того момента когда получил после увольнения в запас эту изолированную трехкомнатную квартиру. Далась квартира не просто, с нервотрепкой. Но пробил, выхлопотал выслуженное ветеран, полковник, боевой летчик морской и дальней авиации, а ныне работник аэропорта. Самому отцу бюрократическая квартирная волокита быстро опротивела, стала в тягость. Не бросил тогда всё на пол-пути только ради жены.

Теперь отец сидел, положив на стол всё еще крепкие, сжатые в кулаки руки, прикрыв тяжелыми, набухшими веками, заплаканные, в красных прожилках глаза. В доме стояла необычная тишина, слышалось легкое журчание воды в трубах, постукивание часов в бывшей маминой комнате, шелест листвы и царапанье по стеклам балконных лоджий ветвей разросшейся под окнами черешни.

- Мама, - Начал отец. - Наша мама...

Закашлялся. Потянулся к папиросам, закурил, затянулся и положил папиросу в медную туфельку пепельницу. - ... просила обязательно сообщить тебе некоторые факты и события.

Что-то мешало отцу говорить, сдерживало, словно не был уверен в правильности принятого решения и каждое новое, сказанное через силу, слово отдаляло возможность остановиться, вернутся назад, к состоянию, существовавшему до начала тяжелого, трудного монолога.

Приняв, наконец окончательное, бесповоротное решение, отец продолжил, - Я против того, чтобы посвящать тебя в эту историю. По разным причинам. Считаю, что мертвый, лишний груз ушедшего времени может помешать жить, помешать воинской карьере, возможно сделает твою жизнь сложнее в личном плане, изменит отношение ко мне. Но обязан выполнить волю матери. Здесь, - он пододвинул по столу коробку, - найдешь докумены, подтверждающие то, что расскажу сейчас. А пока слушай и, пожалуйста не перебивай. Мне тяжело ворошить прошлое.

- Я женился когда мама уже была беременна. Ты появился на свет как раз вовремя, успел принять мою фамилию и отчество. Я желал этого, хотел стать твоим настоящим отцом и думаю это удалось. Ты даже пошел в авиацию, сменил меня. Значит мое дело стало делом твоей жизни, заинтересовало и захватило. Рад, ты вырос хорошим сыном, а я всегда гордился тобой, твоими успехами, характером. То есть, ты взял от меня именно то, что я сам мечтал передать детям и дальше внукам. Никогда и никто, мне кажется, не смог даже представить, что я отчим, а не родной отец.

- Я знал твоего настоящего отца. Он был красавец, душа общества, отважный и очень образованный морской офицер. В нашем заполярном гарнизоне он и мама считались самой красивой парой.

- Мама запала мне в душу в первый момент как увидел ее. Боже мой, даже в мыслях не мечтал стать рядом с ней и, поверь, не желал смерти ее мужу. Он слыл лихим и удачливым командиром торпедного катера. Сам можешь представить, что значило воевать катерником на Северном флоте, в полярных морях, где эсминцы валяло и ломало волнами словно газетные кораблики. В те времена и стальные борта не защищали от пуль, снарядов и торпед. Торпедные катера создавались дешевым оружием прибрежной войны в своих водах, упор делался на скорость и маневр. Их создавали в основном для Черного моря, Балтики. Какое на них бронирование... дюраль да фанера. Катерники делали свое дело, а сверх того - несли на плечах сотни других дел и десятки непредусмотренных до войны обязанностей. Конечно, экипажи катеров не обходило начальство наградами и чинами, но не миновала и война своей косой.

- Твоему отцу везло, он выходил из всех переделок без потерь, но с победами. ... У него был веселый характер, ... легко сходился с людьми, ... жил открыто и честно.... Хорошо знал свое дело. ... Сослуживцы рассказывали, уже потом... как он всегда внимательно анализировал успехи, серьезно разбирал до мельчайших подробностей походы. ... Моделировал поведение корабля и экипажа в различных фазах боя, при различном сочетании погодных условий. Советовался с экипажем. Тренировал его творчески, без ненужной муштры. .... С ним было легко служить и моряки любили его. - Вспоминал, словно перебирал узелки памяти отец.

- Моряки любили его... - Повторил отец, затянулся папиросой. - Любили и уважали. ... Понимали с полуслова, вот почему им всегда чертовски везло. ... Но везение на войне вещь временная. Другое дело, что время везения у одного сутки, у другого месяцы, у третьего годы. И если война закончилась раньше, чем везение то выигрышем стала жизнь, а если нет то...

- Им везло долго. Твой отец стал командиром звена, получил по лендлизу новые, мощные американские катера. Красивые как картинки кораблики оказались крупнее старых, отечественной постройки, более комфортабельные, довольно скоростные, лучше вооруженные. На них стояло отличное навигационное оборудование и, самое главное, радары, позволяющие находить вражеские суда не только визуально, или по наводке авиационных разведчиков, то есть нас, а самостоятельно, в дождь, снегопад, туман, что ранее считалось невозможным. Техника позволила драться пользуясь не только интуицией, но и достижениями науки. Одно только не нравилось в новых катерах - оказались они боле тяжелыми, не такими верткими и скоростными как отечественные, собранные на Балтийском заводе.

- Однажды, светлой полярной ночью, находящиеся в свободном поиске катера засекли радарами надводную цель, оказавшуюся всплывшей аварийной немецкой подводной лодкой. Удачно атаковали и двумя торпедами пустили на дно. Дождались когда над поверхностью вздулся и лопнул последний воздушный пузырь, выкинувший наверх тряпки, капковые матрасы, пятна масел и топлива, доски настила и нескольких мертвецов в спасательных жилетах. Опорными крюками подтащили немцев к борту, обыскали в поисках документов, уточнили по всплывшему хламу бортовой номер подводной лодки. Затем развернулись и без потерь пошли на базу, предвкушая традиционного зажаренного поросенка - символ победного возвращения.

Видимо немецкие подводники, всплыв на поверхность, успели передать по радио просьбу о воздушном прикрытии. Прикрытие прибыло, но застав на поверхности океана лишь маслянное пятно быстро сообразило, что произошло. Немецкие летчики решили разыскать и потопить дерзких русских. Волнение в тот день выдалось небольшое, волны пологие, катера уходили на полной скорости, оставляя за собой вспененные расходящиееся усы бурунов. То ли по ним, то ли с помощью локаторов но немецкие двухместные двухмоторные Me-110 засекли торпедные катера и навязали им неравный бой.

- Когда мессера вышли в пикирование и открыли огонь из бортовых пушек и пулеметов, то первыми очередями случайно вывели из строя рацию командирского катера. Твой отец, просигналив ратьером, приказал молодым, недавно выпущенным из училища, ведомым уходить на форсированном ходу под прикрытие истребителей барражирующих возле базы, а сам остался прикрывать их отход, надеясь видимо на более опытный экипаж и на удачу. Задержать мессеров ему удалось, а вот время удачи вышло. Ведомые радировали на базу об истребителях. На перехват немцам пошли наши Яки, завязалась карусель в центре которой горел, раскидывая в волны пачки невыстреленных трассеров и бутоны сигнальных ракет, неподвижный тонущий катер.

- Я летал тогда командиром "Каталины" - прекрасной американской летающей лодки, хорошо вооруженной, достаточно скоростной, способной даже при волнении садиться на воду и взлетать с волны. Нас часто использовали для поисково-спасательных операций в подобных случаях. Вот почему одним из первых узнал о случившемся как раз я.

- К счастью моторы были прогреты и баки заправленны. Практически сразу по получении приказа мы взлетели с акватории гидропорта и взяли курс на точку последнего боя твоего отца. В воздухе еще рокотал очередями откатывающийся на запад воздушный бой. Сцепившиеся в смертельной схватке более легкие советские и тяжелые немецкие истребители крутили петли и выписывали бочки, пятная небо следами инверсии, копотью и парами неуспевающего сгорать на форсаже топлива. Я подошел на бреющем и сходу повел Каталину на посадку к догорающим на воде обломкам катера, благо волна и направление ветра это позволяли.

- Заметив тяжелую летающую лодку и посчитав ее легкой добычей немецкие летчики, решили рискнуть и развернувшись прорвались сквозь огонь "Яков", пытаясь сходу, с крутого пикирования расстрелять нас во время посадки на воду самого уязвимого для летающей лодки маневра. Пришлось крутым разворотом уходить с набором высоты, форсируя моторы, отбиваясь от мессеров из всех наших бортовых пулеметов, слава Богу их хватало на "Каталине".

- Тут подоспели кразнозвездые ястребки и мессерам стало не до жиру. Полыхнул, выбросил в море пилота и ощепья корпуса один немец, запарил разбитым радиатором второй. Поняв, что добыча оказалась не по зубам, немцы снова дали форсаж и погнали в сторону оккупированного норвежского берега.

- Завершив круг и сбросив обороты моторов, я снова развернулся против ветра и пошел на посадку, рассчитывая подрулить, постепенно гася скорость к месту гибели катера, Не ожидал застать живых в студеной густой воде, но подспудно надеялся на чудо и боялся задеть корпусом лодки тех, кто мог плавать в спасательном жилете или держась за обломки деревянных частей.

- Бортстрелки отстегнулись от своих туррелей с крупноколиберными пулеметами, заменившими стандартные 7.62мм Браунинги, распахнули двери корпуса и высунувшись насколько позволяли обводы лодки приготовились выхватывать из воды пострадавших.

- Сначала ни они, ни мы со вторым пилотом, не видели ничего кроме темной медленно колышущейся океанской волны покрытой пленкой растекшегося несгоревшего горючего, масла, обрывков канатов, расщепленных пулями досок настила, капковых бушлатов и каких-то тряпок, медленно опускающихся в бездну.

- Вдруг стрелок левого борта закричал, протягивая руки к чему то темному, бесформенному еле выступающему над водой. Я подал машину влево и мои ребята разом нагнувшись вытянули из подоспевшей волны два тяжело обмякшие в сильных руках тела в спасательных желетах и комбинизонах катерников, с которых струями стекала вода.

- Лица спасенных оказались обожжены и покрыты вязкой соленой пленкой, замешанной на топливе и моторном масле.Но, главное, оба были живы и ещё дышали. Военфельдшер, дежуривший по гидропорту и в последнюю минуту закинутый к нам в самолет, тут же в кабине стал растирать спасенных спиртом, обкладывать химическими трофейными грелками, укутывать в одеяла, в общем спасать, оказывая первую возможную в полете помощь.

- Больше никого из экипажа катера мы не обнаружили. Не имея права терять время, я развернул машину и дал полный газ. Простучав реданом по пологим волнам взлетел и сразу взял курс на базу. Мы выжимали из моторов все их две с половиной тысячи лошадиных сил стремясь к сухопутному аэродрому где уже ждали врачи из морского госпиталя и санитарная машина.

- Врачи и командир бригады катеров подскочили к борту едва винты моторов "Каталины" закончили последний оборот.

" Живы? " - Был первый вопрос.

" Живы, живы " - Поспешил сообщить фельдшер. - "Но очень сильно переохлаждены и обожжены. Пока - без сознания."

- Забрала их санитарка и умчала по расчищенным среди развалов разбитых фугасами, спаленных зажигалками, кварталов заполярного города. Гарнизонного города моряков и летчиков.

- Заправившись мы перелетели в гидропорт, а затем подвесив бомбы и торпеды ушли в очередной патрульный полет к трассе полярных конвоев. Только через неделю в столовой летного состава друзья поведали мне первую часть истории. Подробности расказал вытащенный врачами с того света юнга.

- Оставшись один на один с думя парами мессеров, твой отец начал крутить хорошо освоенную на маневренных и легких отечественных катерах карусель, меняя скорость и курс, пуская моторы в "раздрай" - один полный вперед, другой полный назад. Старлся равернуть караблик на "пятке", не давая возможности летчикам прицелиться и точно сбросить бомбы. Вооружения хватало "эрликоны" на баке и юте, да два крупнокалиберных пулемета по бортам.

- Так и не дал им прицельно отбомбиться - ушли все бомбы в воду. Одного видимо он не учел, что на новых мессерах стояли теперь крупнокалиберные скорострельные пушки и пулеметы. После бомбешки настала их очередь, а отвернуть от трасс гараздо труднее чем от бомб. Одна за другой очереди впивались в ухоженный как игрушка корпус катера, добирались до людей, рвали в клочья провода рации и радара, разносили блоки моторов, сметали в море расчеты эрликонов.

- Катер становился все менее и менее разворотливым, менее вертким, все чаще вздрагивало его израненное тело от прямых попаданий снарядов и пуль. Одна из очередей прошила бензобак и маленький кораблик вспыхнул, замерев на поверхности воды. Матросы в машинном отделении, радиорубке и оператор радара погибли сразу, не успев выскочить на палубу. Часть экипажа взрывом паров бензина выбросило в море уже мертвыми. Только юнга сигнальщик и твой отец оставались на катере до конца. Им удалось скинуть в море поврежденный осколками спасательный плотик с развороченной взрывом палубы.. Это, в какой-то мере, спасло их, даже в полузатопленном плотике вода оказалась немного теплее чем в океане. Командир понимал, что шансов выжить практически нет, даже летняя океанская вода медленно убьет стылым холодом. Просто сдаться, умереть, он не имел права, ведь рядом с ним находился подчиненный, молодой парень только закончивший Соловецкую школу юнг. Вот ради него и боролся, старался спасти.