Том 1. Отец

Глава 3

У Петра Владыкина захватило дух, когда он, едва успевая лавировать среди скалистых уступов верхом на колу, вместе с лавиною снега мчался вниз по крутой каменистой осыпи. Полоса снега уже давно осталась позади, когда Петр, замедляя свой спуск, остановился у подошвы откоса. Тут же лавина снежной осыпи настигла его и с шумом погребла под собой. На мгновение Петр как-то перестал соображать, а когда пришел в себя, почувствовал, что не может шевельнуться. Лишь изредка слышал он пробегающие над ним по снегу скатывающиеся вниз камни и снежные комья. Петр снова попробовал пошевелиться, но не было никаких сил освободиться из снежного плена. Рыхлый снег еще плотнее облегал его и тяжело сдавливал грудь, затрудняя дыхание.

«Неужели столько смертей миновал, прошел все Карпаты для того, чтобы здесь так смешно умереть в снежной могиле от собственного легкомыслия?» — мелькнуло в голове у Петра. В памяти возник образ Степана-проповедника, вспомнились слова, которые согревали его душу.

Вдруг ему послышалось лошадиное ржание и незнакомая речь. Кто-то усиленно разгребал над ним снег. Через несколько минут по его ботинкам ударили каким-то предметом, но ноги тут же опять завалило. Зато сверху отвалилась масса снега, и Петр, собрав все усилия, высвободил голову. Свежая струя воздуха ворвалась в легкие и опьянила сознание. Открыв глаза, он увидел перед собою спасающего его пожилого гуцула. В десяти шагах на дороге стояла запряженная в телегу лошадь. Гуцул, увидев моргающие глаза Петра, что-то радостно крикнул ему и еще старательнее стал работать лопаткой. Спустя еще несколько минут Петр, расталкивая снег, высвободился из своей могилы и обессилено упал на свежую траву. Все тело дрожало, и мускулы не подчинялись ему. С большим трудом незнакомец дотащил его до телеги и уложил на свежескошенное сено, что-то приговаривая по-своему.

Вскоре они остановились в хуторе. Петр, с трудом приподнимаясь на локтях, слез с телеги и, волоча ноги, при поддержке своего спасителя вошел в хату. Из оживленных разговоров в хате он догадался, что его приняли доброжелательно. Через час его усадили за стол. Хозяин предложил ему приятно пахнувший напиток, и как только Петр выпил, по его телу разошлась живительная теплота. Через три-четыре минуты он совсем ободрился и с жадностью скушал предложенный обед. После этого Петр, путая русские и немецкие слова, спросил, где он и как называется местность. Жена гуцула с удивлением посмотрела на него и ответила по-немецки. Петр понял из сказанного, что хозяйка еще в молодости воспитывалась среди немцев и понимала их речь. Так, объясняясь частично жестами, частично на разных языках, Петр узнал, что он недалеко от русско-польской границы, что война с немцами закончилась, что пленные разъезжаются по своим домам, но в России продолжается война непонятно с кем.

Хозяева оказались очень набожными людьми, но образов в избе не было. Молились они, как и Степан. Радостью забилось сердце Петра, и он в душе, как мог, поблагодарил Бога за то, что Он спас его и послал ему навстречу добрых людей. На следующий день для него натопили баню, сменили ему белье и предложили отдохнуть неделю. Петр со слезами на глазах благодарил за эту добродетель, но просил, чтобы о его пребывании никому не говорили. Хозяева успокоили его, убедив, что опасаться совершенно нечего.

Отдохнув четыре дня, Петр засобирался в дорогу. Как ни удерживали его, ранним утром он покинул гостеприимных людей с полной торбой харчей на дорогу и направился к ближайшей железнодорожной станции. На станции он встретил много подобных себе пленных. Они ехали группами, хотя многие и сами не знали определенно куда. Петр решил не сливаться с этим потоком, а пробиваться в Россию, домой, самостоятельно.

Много мук пришлось перенести ему в дороге: ехал он на вагонных площадках и крышах и даже на паровозах. С большими трудностями, грязный, голодный, с опустевшей котомкой доехал он наконец до Москвы. Еще через день он сидел в поезде, идущем в уездный город, от которого до Починок было рукой подать, — всего двадцать пять верст. На базаре Петр нашел себе попутную подводу почти до Раменок. Переночевав на постоялом дворе, рано утром они тронулись в путь.

Орошенная ночным дождем природа дышала бодрящей свежестью, а звонкое пение жаворонка над головой пробуждало к новой жизни очерствевшее от лишений сердце Петра. Возница был из дальней деревни и, не зная ничего о починковских новостях, после немногих расспросов о солдатской жизни и тяготах военнопленных замолк. Петр с удовольствием ушел в себя и почти до самых Раменок как бы весь растворился в воспоминаниях о прошедшей молодости. Не доезжая до села, он сердечно поблагодарил возницу за расположение и решил задами войти в знакомое село, с которым у него было так много связано в жизни. Ведь всего в одной версте от него находились Починки, а в них ответ на мучительные вопросы, которые теребили его истерзанное сердце все долгие годы разлуки.

Идя по улицам, он встречал сельчан и любезно здоровался, одновременно боясь быть узнанным. Однако вид его был таков, и он мог быть совершенно спокоен; кроме любопытного взгляда в спину и сожаления он ничего не встретил.

Поравнявшись с потребиловкой, Петр не удержался и шагнул к открытой двери. На пороге сидел торговец и испытывающе смотрел на него. Петр узнал в нем волостного коробейника, некогда бойкого, навязчивого торговца всякими заманчивыми вещицами. Располневший коробейник с оханьем поднялся и спросил, заходя в лавку:

— Откуда и куда путь держишь, служивый?

Петр топтался у прилавка, но горло так пересохло от волнения, и он срывающимся голосом на вопрос ответил вопросом:

— Чай не узнаешь? Петька-гармонист, Лушкин муж. Помнишь?

Толстяк всплеснул руками, выскочил из-за прилавка и, сняв с Петра бескозырку, долго тряс его руку с разными причитаниями. Затем, усадив его за прилавок и налив из кипящего самовара чаю, начал осаждать вопросами. Однако Петр, выпив стакан чаю с сахаром, закусив лепешкой из картошки, как сумел, деликатно извинился и, рассказав кое-что из прожитого, попросился в деревню.

Из рассказа торговца он узнал, что Луша у помещика в прислугах, а мальчишка чуть не умер от недуга, но теперь живет здесь, с Катериной. Изба ее по-прежнему с краю от Нестрева; в Починках все живы, кроме старика Патетышки, Лексановой старушки да деда Константина; что по округе голодновато, живут на картошке с отрубями, Полюшка с Васькой ушли от Катерины в город.

Еще сильнее заторопился Петр в деревню, но у порога лавки остановился в нерешительности. Ему хотелось купить сынишке хоть пшеничного коня, т. к. в его котомке, кроме стиранных подштанников и запасных обмоток, ничего не было. Толстяк понял его затруднение, кинулся к ларю и, схватив напудренного сахаром коня, сунул Петру:

— На-ка, сынишке-то гостинчик дашь, больно уж бедовый растет. — Петр, раскланиваясь на ходу, быстро зашагал в деревню.

И вот солнечным июньским днем Владыкин подошел к Починкам. Обойдя деревушку, он подошел с другой ее стороны прямо к избе Катерины. Проходя задами, он не чувствовал своих ног, но как только вышел на дорогу и увидел знакомую избу, ноги его будто приросли. Медленно шагая, приближался он к изгороди. В огороде Петр увидел мальчишку с всклокоченными волосами, сооружавшего из ивовых прутьев ему одному понятное и важное строительство. Излишняя влага под носом не давала Павлику покоя, поэтому левый рукав его рубашки подозрительно блестел. Вечером бабушка высказывала в адрес внучка по этой причине какое-нибудь нелестное прозвище. Сегодня мальчишку нос одолевал как никогда, и когда он поднялся от занятий, чтобы проделать обычную операцию рукавом, он заметил на дороге какого-то дядьку. На деревенских этот не был похож. На голове у прохожего был засаленный колпак с кокардой, точно такой, как у солдат, а военных гимнастерок Павлик никогда не видел. Прохожий медленно подходил и почему-то направлялся к нему. Мальчик из-под ладони взглянул на Петра и спрятался за плетень. Всего лишь на малое мгновение они встретились взглядами, но Петр безошибочно узнал в трусишке своего сына.

— Тебя как звать-то? Ты чей? Да не убегай, ведь я же не съем тебя, на-ка гостинец-то, — с волнением в голосе проговорил Петр.

Но Павлушка, что было духу, рванул через дорогу и остановился у Трезорова шалаша. Рука с протянутым пряником затряслась, Петр шагнул за плетень вслед за улепетывающим сыном. Он хотел подойти к Павлушке, но тот юркнул в шалаш, а Трезор, оскалив зубы, так зарычал, что Петру со смущенной улыбкой и со слезами на глазах пришлось отступить к калитке. Тисками сдавило душу от сознания, что родной его сынишка прячется от отца.

Когда осмелевший Павлушка решился выглянуть из своего укрытия, он, к своему удивлению, увидел, что бабушка обняла дядьку, сняла с него котомку и с плачем что-то говорила. А через короткое время толпа деревенских баб окружила их.

— Павлушка, да это же отец твой, иди скорей сюда, куда ты залез? — закричали бабы. Однако бабушке пришлось самой подойти к шалашу и вытянуть его за руку.

— Куда ты залез-то, ведь папка же твой пришел, иди скорее, нелюдь, — проворчала Катерина на внучка и легонько толкнула его к отцу.

Петр плохо осознавал, как сбежались бабы, как Катерина обняла его и, всполошившись, притащила Павлушку за руку да, подняв, передала отцу, как с Павлушкой на руках оказался он около той самой избы, где шесть лет назад получил с Лушей благословение от Катерины.

«Папка, отец…» — эти слова для мальчика были непонятны. Пристально и строго Павлик поглядел на отца. Очутившись у него на руках, взял недоверчиво пряник. Отец также оглядывал его.

Крепко обняв сына, с непокрытой головой стоял Петр Владыкин посреди дороги напротив дома. Слезы текли по немытому, изможденному лицу. Вытирали у себя слезы и бабы.

— Счастливый ты, Петька, один из нашей округи вернулся домой, как с того света, — проговорил Федор, — ну что ж, заходи в избу!

Вечером, после бани, Петр вышел на улицу к собравшемуся деревенскому люду и за полночь рассказывал про свое прошлое житье-бытье. Павлушка давно уже заснул на коленях у отца, а народ с неослабевающим волнением слушал Петра. Особенно насторожились все, когда он рассказывал про Степана-проповедника и про грешницу.

Отдыхал Петр в деревне немного. Вечерами в избе известного в округе набожного мужика собирались некоторые из деревенских и читали Евангелие, подолгу рассуждали о словах Спасителя и, крестясь, довольные расходились по домам. Загорелась душа у Петра, когда на столе перед ним оказалось Евангелие. Но увы, он был так малограмотен, что с трудом да с подсказками прочитывал строчку.

Дома было решено, пока еще хлеба не подоспели, а сено было в основном собрано, Катерина оставит Федьку одного, а с Петром да Павлушкой съездят к Луше и там вместе решат дальнейшую свою судьбу. Езды было больше сорока верст, и дорогу распределили на два дня. Так Петр стал собирать свою разбросанную семью.

Луша почти три года прослужила у помещика Свешникова и была довольна своей жизнью, хотя начало было трудным.

— Ну, что нюни-то распустила, хватит реветь-то, чай не на барщину гонят тебя, баба уж ведь, не девчонка, — так урезонивал Митя-Барабан Лушу, идя с ней от поезда на площадь к извозчикам в городе Н., куда привез он ее в кухарки к помещику. Почти целый день добирались они поездом в Н., хотя напрямик-то и было не больше двадцати пяти верст. Из Н. им надо было ехать на извозчике до поместья. Митька решил довезти Лушу до самого места и сдать с рук на руки. Хоть и дороговато было прокатиться на извозчике, но ничего не сделаешь, надо было городской фасон держать, с барином ведь дело имеет. Луша вытерла лицо и привела себя в должный порядок. Подкатили они к самому двору. Барин собирался куда-то выезжать, но, увидев Митьку и Лушу, остановился. Митька подбежал к помещику, вежливо раскланялся и выпалил тоненьким голоском:

— Вот и мы прибыли, батюшка, как раз в самую пору. Глянь, какую кралю привез я вам, говорил ведь, не обманываю, работящая баба будет, как обвыкнется.

Помещик Свешников встретил их приветливо, поблагодарил Митьку-Барабана, внимательно оглядел Лушу с головы до ног и крикнул управляющему:

— Прими-ка людей получше, накорми, размести, через час я приеду. Девушку отведи к барыне.

От смущения Луша не знала, куда глаза девать и как ей вести себя. Никогда она в такой среде не была. Недалеко монотонно тарахтел двигатель мельницы, в рабочем дворе сновали люди и подводы. На барском дворе тоже было все в движении: женщины и мужчины были заняты различными делами, с любопытством оглядываясь на приезжих.

Основное производство у помещика Свешникова было мельничное. Была у него и усадьба, и земельные угодья. Поместье находилось на окраине города в живописной местности. Управляющим у него был австриец, человек хозяйственный, рассудительный, пунктуальный. Сам Свешников был богачом средней руки, но известностью пользовался большой. Жена его не отличалась хозяйственными способностями и большую часть времени отдавала всевозможным развлечениям. Любила она подольше поспать и увлекалась нарядами.

Барин показался Луше добрым, порядочным человеком. По своему возвращению он немедленно позвал ее и ознакомил со своими условиями. В ее повседневные обязанности входила уборка многочисленных господских комнат, приготовление всевозможных печений к праздничным дням и подача кушанья господам и их гостям. Барин обещал соответственно обувать и одевать Лушу и, в зависимости от работы, платить жалованье.

На следующий день барыня отвела для нее комнату и объяснила ее обязанности. С робостью приступила Луша к уборке господского добра, не зная, как и куда расставлять бесчисленные безделушки. Руки, привычные к заводским предметам, были непослушны и грубы. Однако Луша понимала, что здесь должна протекать ее жизнь, и стала быстро осваиваться с обстановкой.

Пиры у барина были очень частые, гостей съезжалось много. Когда Луша впервые принялась за работу с тестом, то к концу дня она упала на кровать, как мертвая. Утром все было не свое, слезы лились рекой, но признать свое неумение и отказаться было стыдно. Управляющий, однако, заметил ее состояние, ласково ободрил Лушу, сказав, что барин и барыня ею очень довольны и что первые дни ей будет нелегко, затем привыкнет. Привычка была очень тяжелая, но молодость взяла свое. К тому же, и барин через некоторое время, увидев ее старание и одновременно убедившись, что труд с приготовлением пищи был для Луши чрезмерно тяжел, решил принять кухарку в помощь ей, а Луша осталась горничной.

Наконец пришло время, когда она совсем освоилась со своими обязанностями. Одного только не могла преодолеть она — отвращения к уборке комнаты барыни, которая стала за это упрекать ее в непослушании. Сильно боролась Луша с собою, но победить себя не могла. И вот однажды господа не дождались ее к завтраку, не видели ее и за уборкой. Барин в недоумении стал разыскивать ее, но нигде Луши не было. Наконец он нашел ее в своей комнате. Вещи были разбросаны, а сама она, одетая, с узлом в руках, стояла перед окном и вытирала слезы.

— Луша, что с тобой случилось? Куда ты? Почему ты плачешь? — встревожено спросил барин.

Участливый тон в голосе его еще больше тронул Лушу, и она, сотрясаемая рыданиями, закрыв лицо руками, с трудом произнесла:

— Не могу! Не могу я больше выносить этого, барин. Как лошадь, я тащила все за это время… но не могу я терпеть такого унижения… Лучше опять буду ворочать дежу с тестом. Я не могу выносить ночные горшки за барыней, убирать и стирать ее сподники, а она кричит на меня и заставляет копаться в ее безобразиях.

Барин покраснел в смущении от этой простой деревенской откровенности и, доброжелательно посмотрев на Лушу, сказал успокоительно:

— Что же ты до сих пор молчала? И стоит ли тебе реветь из-за этого, да и жизнь свою мотать по ветру? — с этими словами он подошел к Луше, взял узел из ее рук, бросил его на кровать и внушительно сказал: — Снимай пальто и берись за работу, а барыне я скажу, чтобы она не принуждала тебя, к чему не следует. И ты так больше не поступай и не срами меня своими капризами.

Луша недоверчиво посмотрела на барина, но, как только он вышел, собрала разбросанные вещи, успокоилась и приступила к делам. С этих пор положение ее в доме совсем облегчилось. Барыня хоть первые дни и дулась на нее, но вскоре почему-то подобрела, расположилась больше прежнего, даже до того, что стала делиться с ней своими секретами-романами и увлечениями.

Хозяйское общество первое время для Луши было далеким и недоступным, но балы и пирушки стали учащаться. Она привыкала обращаться между людьми нового для нее сословия, да и барыня усиленно учила ее этому. Здесь были фабриканты, купцы, помещики, старые и молодые, простые и гордые, ласковые и суровые, военные люди и служащие. Все это для Луши казалось каким-то высоким, недосягаемым, особенно их женщины, разодетые по бесстыдному, в дорогих платьях, капризные и, по ее выражению, не барыни, а одно притворство. Когда же вся компания изрядно напивалась вина и развеселялась в танцевальных кадрилях, Луша стала, к своему ужасу, заходя в комнаты в поздние часы, замечать такие бесстыдные сцены, что убегала в свою комнатушку и до утра запиралась.

Но проходил месяц за месяцем, и она привыкла ко всему. Все больше у нее становилось свободного времени, все чаше на ум приходили веселые балы, кавалеры. К тому же барыня раздобрилась до того, что стала отдавать Луше кое-что из своего гардероба. Платья она сама перекраивала и перешивала Луше к балам. Луша так наряжалась, что трудно было различить: где барыня, где горничная. Ко всему прочему добавилось то, что ей полюбились увлекательные книжки, над которыми она, закрывшись в свою комнатушку, сидела часами, особенно в долгие зимние вечера. На балах она совсем осмелела и, празднично разодетая, сновала между гостями, угождая их прихотям. А к концу бала она и сама от предложенных выпитых рюмочек в своем воображении делалась барыней.

Минувший бал был каким-то необыкновенным. Многих старых гостей на этот раз не было. С вечера собравшиеся группками все о чем-то шептались между собой, танцевала только молодежь. И лишь после изрядно выпитого вина гости, распоясавшись, бушевали всю ночь: так господа встречали новый 1919 год.

Проснувшись после бала, Луша чувствовала себя совершенно разбитой. Эту ночь она проспала в платье, не раздеваясь. Сердце тревожно билось в груди, вспомнился ей Павлушка — худенький, зеленый, так легко бросивший ее и убежавший к бабушке. Вспомнился муж в неволе, голодный, заброшенный, далекий, а теперь и пропавший какой уже год без вести. Вспомнился и крестный Никита Иванович, по-отцовски строгий, простой и его последние слова: «Лушку надо брать в твердые руки…» После этого перед глазами промелькнули господа, их лицемерные, напыщенные, бессовестные, беззаботные лица и она среди них. Приступ стыда и глубокой вины облил лицо краской и пригнул голову к груди. «Пропадет баба!» — пронеслись в памяти слова крестного. Луша подняла голову и увидела свое отражение в зеркале. Медленно встала она с кровати и подошла к нему, пристально вглядываясь в себя, и так ей захотелось плюнуть на свое отражение.

«Да, сил у меня нет… Лушку надо брать в твердые руки, — промелькнуло опять в памяти, — а кому я нужна, где эти руки?»

Она подошла к окну. На улице бушевала метель. У подъезда торопливо суетился вокруг саней управляющий. На крыльце, провожая его, с опушенной головой стоял барин. Лошадь рванула с места, как только в сани прыгнул управляющий, и все скрылось в снежной пыли. С саней упал его сундучок, из которого пестрым ворохом вывалились какие-то вчера еще нужные ему документы, чеки, «керенки» и «катеринки». Поземка с воем подхватила и разметала их частью на дворе, часть, смешав со снежным шквалом, бросила в поле. Барин подбежал поднять один из них, но тот вырвался из его рук и взвился в небо.

Весть о революции не сразу дошла до их захолустья. Непонятными передавались из уст в уста новости, что царя-батюшку с престола куда-то сняли, что на престоле теперь комиссары в кожаной одежде, что по улицам бегают отряды людей и кого-то расстреливают, что многие богачи куда-то поубегали, городовых по улицам нет. Последнее лето мельница у барина почти не работала, потому что многие работники от барина ушли. Весь 1918 год прошел в тревоге, а осенью едва удалось потушить хозяйский амбар от поджога. Луша ничего не понимала из происходящих событий.

Управляющего известили, что якобы на фронте перемирие и происходит обмен пленными, и как его барин ни уговаривал, какие «золотые горы» ни обещал, он все же решил выбраться из захолустья в свою родную Австрию.

Пиры у господ прекратились. Луша часто видела барыню заплаканной. Она вообще никуда не показывалась; обижалась на барина, что он не соглашается бросать все и уезжать да куда подальше.

К весне барыня стала понемногу собирать вещи: мысль об отъезде не давала ей покоя. Из господской прислуги остались только те, кто привык к хозяевам, да те, кому некуда было идти. Но и они лишь бесцельно бродили по двору, особенно после того, как стало слышно, что господа собираются бросать имение.

Жизнь в поместье Свешникова замирала. Весной Луша съездила на побывку к своим в Н. и в деревню повидаться с сыном и матерью. Пошли слухи, что пленные возвращаются домой. «А вдруг Петр еще жив и найдется», — порой думала Луша, но к лету все как-то стихло. Почти пять лет, проведенные без мужа, истомили Лушу окончательно. Помогли этому последние годы на господских харчах, в довольстве, среди балов, а ей сравнялось лишь двадцать два года. Господа стали поговаривать — не пора ли ей с кем-нибудь сойтись, да и в женихах недостатка не было. Тягостные мысли одолевали Лушу. Что делать? Годы уходят. Она пробовала заговорить об уходе от Свешниковых, но те возражали в категорической форме. Ей предложили сына взять к себе из деревни. Если же перемен никаких не будет, к концу лета выйти замуж.

В городе начался голод. Если бы не это обстоятельство, то Луша была бы тверда в своем намерении уйти от Свешниковых. Как ни мало работала мельница, все-таки хлеба было пока досыта. Луша уныло и бесцельно бродила по комнатам господского дома, не находя нигде пристанища. Кругом опустело. Наступило золотое лето, вокруг усадьбы все покрылось зеленью и огласилось птичьим пением. В прошлом она так любила по утрам пробежаться по саду до рощи, теперь ничего ей не было мило.

В один из таких летних утренних часов Луша встала раньше обычного. Она почти всю ночь не спала. С вечера снились ей какие-то кошмарные сны: то она встречалась с Петром в Починках, то опять, обнявшись, прощались с деревней. Но, догоняя их, с криком гнался Павлушка, худенький, зеленый, он цеплялся и не давал идти. Петр обиделся, бросил их и спрятался в нестревском лесу… Так промучившись всю ночь, Луша поднялась, подошла и толкнула окно. Утренняя прохлада с пением птиц и ароматом цветов из палисадника ворвалась в комнату. Солнце приятно ласкало лицо, ветерок шевелил непричесанные волосы, и какой-то необъяснимой, тихой радостью стала наполняться душа.

— Господи, Боже мой, что это такое со мною делается? — взволнованно прошептала про себя Луша, но радость овладевала ею все больше и больше.

— Ну, шевелись, старик, еще немножко. Шевелись, по-ше-ве-ливай-ся! — почудился Луше из-за окна приближающийся издалека голос матери.

Луша перекрестилась на образа: не мнится ли ей? Мельком взглянула на себя в зеркало и бросилась к окну. Устало волоча скрипящую телегу, показалась за кустами сирени знакомая рыжая лошадь.

— Бабушка, а мамка в этом доме живет? — резанул съежившееся Лушино сердце звонкий Павлушкин голос. У Луши все помутилось… Как она оказалась в объятиях Петра, как Павлушка очутился у них на закорках, она не помнила… Рыжий, стоя среди двора, теребил руки Катерины шершавыми губами и тихим ржаньем просил овса. На крыльце стояли барин с барыней и, видя чужое возвратившееся счастье, вытирали слезы.

Барин очень гостеприимно встретил Лушину семью, позвал старичка-конюха и распорядился, чтобы им приготовили флигель, в котором жил управляющий. На весь этот день он оставил их в покое.

Другим, почти неузнаваемым увидела Луша своего мужа. Она, однако, считала, что все это пройдет, забудется пережитое горе и со временем Петр опять потянется к своему баяну. В свою очередь и Петр внимательно наблюдал за женою, с тревогой замечая в ее одежде и манерах новое, непонятное для него. Далекой и чужой она показалась ему. Катерина молча наблюдала за их отношениями, но Петр при разговоре не проронил ни одного слова упрека в адрес жены. Весь вечер, а потом и всю ночь Петр с женою не спали. Беспрерывно он рассказывал ей о своем пережитом, да так и не дорассказал, когда пастуший рожок оповестил о начале утра. Завтракали поздно, а после завтрака их пригласили к себе господа, и там вновь повторялись воспоминания. В тяжелых моментах рассказа барыня вздрагивала пугливо плечами, выражая свое соболезнование Петру. Вечером перешли к деловым разговорам. Из короткого знакомства с Петром барин сделал заключение, что лучшего управляющего ему не найти. Петр много наскитался, и Свешникову казалось, напомни ему только о хозяйстве, он безоговорочно примет его. Поэтому барин с уверенностью заявил:

— Что ж, Петр Никитович, хватит тебе скитаться. Отдохни немного, да надо браться за дело. Мельница работает только на двух камнях, надо и остальные запустить. Земли у меня осталось немного, изрядно полей пришлось отдать крестьянам. Остальное хозяйство пришлось тоже сократить. Берись-ка, засучивай рукава да будем вместе дни коротать: Луша по дому, а мы по хозяйству, будешь у меня вроде управляющего. Отдам вам флигель да Серого для постоянных разъездов, жалованьем тоже не обижу. Харчи в амбарах, какие сами едим, ключи-то у тебя будут. Вот и заживете с молодой женой-то, как помещики, — с принужденной улыбкой закончил барин.

Петр долго сидел молча, слушал планы помещика. Вереницей промелькнули перед ним и московский мельник, отпустивший его с разбитым пальцем, четыре кошмарных года в непосильном труде на господ-австрияков. Но ярче всего вспомнилось, как почетный гражданин России Яков Григорьевич обличал в Государственной Думе за русский народ господ-буржуев: «Вы выкололи ему глаза» — прозвучало в памяти Петра грозное обличение. Теперь судьбы свели их за один стол: с одной стороны — Петр Владыкин: слепой, безграмотный, но с открытым взором в будущее, с неутомимой жаждой жизни, правды, света. С другой стороны — помещик Свешников, как обесцененная «катеринка», заметенная поземкой революции в раскисшую дорожную колею. «Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое», — вспомнил Петр на днях прочитанные в Починках слова Спасителя из Евангелия.

— Да, барин, лучших планов в вашем положении трудно и придумать, — начал в ответ Владыкин. — Но не по мне эти планы. Я слепой, безграмотный русский мужик, не мною и не для меня твое добро наживалось. И хоть неграмотный я, но и не глупый, чтобы управлять чужим добром для чужого. Пусть управляет им тот, чье оно есть. Я своего богатства не искал, а чужого тем более мне не надо. Немного у тебя за три года нажила и жена: с каким узлом, по ее рассказам, она пришла к тебе, не больше и унесет. Ты пожил в свое удовольствие. Есть у Бога и для меня счастье, но не в твоем дворе; я увидел путь к нему, барин. Я дойду до него, а с тобой нам пришло время расстаться. Спасибо за хлеб-соль да за приют.

Утром Катерина чуть свет запрягла Рыжего и собралась назад, в Починки. Не обошлось при прощании и без слез, поскольку Павлик отныне должен был жить у родителей. За дни, пока Петр жил в Починках, он разузнал, что в городе Н. все голодают, и заводские и горожане. Лавки по городу заколочены, торговли нет, на заводе половина людей разбежалась, спасаясь от голода. Еще узнал, что люди тянутся в «хлеборобку» (Воронежская и Харьковская губернии) и что его дядя живет в станице Николаевке Воронежской губернии, хлеб ест досыта, но точного пути туда не знал. Потому и решили, что Луша с сыном еще останутся у барина, а Петр поедет в Николаевку на разведку. После же, как пришлет он письмо, к нему приедет жена с сыном.

Любезно распрощавшись с хозяевами, Петр расстался с семьей и тронулся в далекий путь. Целый месяц не было от Владыкина ни слуху, ни духу. Наконец долгожданное письмо пришло. Петр описал подробности пути, не скрыл, что дорога очень трудная и мытарств на ней немало; зато хлебом у людей здесь завалены сусеки, и чтобы Луша с сыном не медлили с отъездом. Расставанье Свешниковых с Лушей было очень тяжелым. Барин с барыней, особенно после разговора с Петром, совсем сникли и опростились донельзя. Безвыходность придавила их обоих. Дом совершенно обезлюдел; Луша из флигеля уже и не заходила туда. Все комнаты были закрыты, господа расположились только в двух, и барыня сама ухаживала за всем.

Когда настал день разлуки, барыня обняла Лушу со слезами, а барин решил сам отвезти их с сыном до станции. Шагом, не торопясь, тронулась пролетка. Позади осталось опустелое поместье. Долго старик-конюх стоял на дороге, провожая взглядом Лушу. По улицам поднялся сильный ветер и с грохотом тарахтел незакрытыми ставнями опустелых лавок и магазинов. Тут и там зияли чернотою разбитые окна опустелых господских домов, мимо которых еще недавно с завистью проходила Луша, любуясь на цветные стекла и богатые шторы.

Поезд стоял на парах, и после первого сигнала люди засуетились с посадкой. Луша зашла с Павликом в вагон и до последней минуты смотрела на барина. Вскоре, после третьего звонка, вагон дрогнул и медленно тронулся вперед. С выражением глубокой скорби на лице против Лушиного окна стоял барин и смотрел на вагон. Внезапно налетевший порыв ветра поднял в густом облаке пыли клочья грязной, затоптанной бумаги, пожелтевшие листья, мусор и с яростью бросил на одиноко стоявшего с непокрытой головой Свешникова. За окном потемнело, а когда рассеялась желтая мгла — перед взглядом Луши мелькала высокая обрешетка забора.

— Вот и все! — прошептала она, вытирая набежавшие слезы, — привыкла к ним, — добавила, садясь на лавку.

Спустя несколько лет узнала Луша о том, что вскоре после их отъезда за барином приехала черная крытая повозка. Садясь в нее со скрученными назад руками, барин с барыней не вынесли с собою и такого узелка, с каким уехала она.

Много мытарств, лишений и унижений пришлось перенести Луше с Павликом, пока они ехали до Николаевки. Гражданская война была в самом разгаре: вооруженные бандиты врывались в села, грабили население, убивали людей и жгли дома. Еще страшнее было, когда эти банды делали налеты на станционные поселки, громили эшелоны, взрывали пути. Железнодорожные дороги были забиты бесчисленными составами с военным снаряжением, красноармейцами, скотом, продуктами, цистернами и многим другим. Все эти составы, кроме поездов особого назначения, были облеплены голодными людьми. Крыши вагонов и тамбуры, платформы и цистерны — везде, где только можно было уцепиться человеку, было занято.

Пассажирских поездов было очень мало и попасть на них было почти невозможно, они также были переполнены военными. Луша с Павликом ехала всю ночь до утра, а к обеду следующего дня объявили, что поезд дальше не пойдет. Вся масса пассажиров высыпала из вагонов и разбрелась по путям и поселку. С узлом на спине и сынишкой Луша мыкалась между людьми, стараясь узнать что-нибудь о желаемом направлении, но ей встречались лишь растерянные, возбужденные, а часто обезумевшие от горя и безысходности люди. Скромные запасы продуктов у нее истощились, и ко всему прочему прибавилась теперь забота о своем пропитании с сыном. Пугливо, расширенными глазами смотрел на всю эту сутолоку Павлушка, прячась в складках маминой юбки. Ночами спали на станционном грязном полу среди кишащего многолюдья, а иногда и среди покойников.

После нескольких дней бесплодного скитания Луше удалось наконец со слезами уговорить красноармейцев в одном из вагонов эшелона, ехавших в попутном направлении, взять их с собой. Только ради мальчика в сумерках ночи втащили их в вагон, который был набит солдатами донельзя. Лушу с Павликом втиснули в полумраке куда-то в угол. Теснота, махорочный дым перехватывали дыхание, а голод не давал покоя и сна. Павлушка от усталости начал плакать, а, глядя на него, и Луша от беспомощности не могла удержать слез. Но, слава Богу, они все-таки были среди живых людей: кто-то дал ломтик жесткого солдатского хлеба, кто — вареную картошку, сухарь, а у кого-то даже оказался пряник. Так приняли попутчиков солдаты.

Ехали Луша с Павликом несколько дней, подолгу стояли на разъездах, прятались от начальства, выходили на улицу через люк в полу и то только ночью. Иногда проезжали мимо пулеметной трескотни и орудийных залпов. На станциях двери вагонов не открывали из-за голодных толп приезжих, которые с бранью и угрозами сотрясали стенки вагонов, пытаясь проникнуть вовнутрь. Так волна за волной проходили осады, пока состав не трогался. В пути солдаты понемногу отрывали от своего пайка и выделяли женщине с ребенком. Не обошлось в пути и без дерзостей и хулиганства, но Бог сохранил их от всего.

Однажды в предрассветной мгле поезд резко остановился. За стенкой вагона кто-то кричал: «Валуйки!» Впереди слышались выстрелы и, перекрывая их, раздался оглушительный взрыв, сотрясший воздух. Вслед за взрывом вспыхнуло кроваво-красное пламя и послышался народный гул. «По-жа-ар!» Луше помогли спуститься в люк под вагон. Только она выскользнула с Павликом из-под вагона, как взрыв повторился — впереди рвались цистерны с горючим и начал гореть состав, в котором ехали наши скитальцы. Бегом, волоча Павлушку за руку, она направилась в сторону поселка.

В поселке Луша увидела на одном из домов вывеску «Чайная» и зашла туда, надеясь приобрести что-нибудь съестное для Павлика. К большой своей радости, она узнала, что в чайной находится станичник с подводой из Николаевки. Оказалось, что Петр просил его, если тот случайно встретит жену с мальчиком, чтобы помог им доехать. С какой радостью они выехали из поселка — из этого страшного людского омута. И хоть сами они были закопчены, от одежды пахло махорочным смрадом, голодные и обессилевшие, но под лучами восходящего солнца и при веянии степного ветерка они всей душой возликовали. Их счастье дополнилось еще и тем, что возчик из сумки достал чистого мягкого хлеба, бутыль кислого молока и, предупредив, чтобы ели понемногу, разделил все со своими голодными пассажирами.

В станицу Луша с Павликом приехали к вечерним сумеркам и были сердечно встречены заботою Петра. Во-первых, предстояло накормить изголодавшихся жену и сына, а эта задача требовала осторожности. Многие от продолжительного голода, как только дорывались до вольной пищи, кушали досыта и в страшных мучениях умирали. Для приехавших было решено немедленно заварить кипятком муку и приготовить своего рода патоку. По-местному это называлось «кулага». «Кулаги» заварили целую кастрюлю и поставили на стол. Кушать давали понемногу, с часовым перерывом, а к нормальному питанию допустили только через сутки.

Голод так сильно измучил Лушу с Павликом, что они не верили, что когда-нибудь наедятся хлеба досыта. Петру пришлось повести жену в сени и на чердак, чтобы убедить, какое изобилие хлеба было в хате. Увидев ряды соломенных кадушек, полных пшеничной муки, Луша совсем успокоилась и стала вместе с сыном приходить в себя.

Станица Николаевка была тогда Воронежской губернии и находилась в двухстах верстах на юг от Воронежа. От ст. Валуйки надо было ехать степью верст около сорока. Слегка всхолмленная местность окружала ее, да необозримые просторы полей, засеянных пшеницей, говорили о ее богатстве. Станицу разделял надвое глубокий заросший овраг. С восточной стороны на холмах были сооружены три высоченные ветряные мельницы, видные отовсюду. Постройки были преимущественно глинобитные и, за редким исключением, покрыты соломой. Солома же была и основным хозяйственным материалом. Ею устилали глинобитные полы в хатах и скотские дворы, топили печи и варили пищу. Из нее плелась всякая хозяйственная утварь и головные уборы жителей. Резаной соломой кормили скот. Население состояло из украинцев и, ввиду оторванности от крупных поселков, отличалось безграмотностью и нечистоплотностью. На всю станицу имелись бани всего только в двух или трех дворах. У остальных жителей они заменялись русскими печами. Понятным был и результат: если уж забиралась какая хворь в станицу, то обходила все хаты. Зато хлебные богатства были здесь так велики, что зачастую хлеб с полей и не вывозили. Искусно уложенный, он хранился в «згородах» в былые времена по семь, восемь, десять лет нетронутым. Такое же обилие было и всякого скота и живности.

Ко времени приезда Владыкиных в станицу здесь свирепствовал тиф. Хата, в которой поместили их, находилась в центре Николаевки. Единственная ее обитательница — одинокая старуха лет восьмидесяти — доживала последние дни, умирая на печи. Староста, приведший к ней Петра, объяснил, что ее сын пять лет назад пропал на войне без вести, что скотину их раздали по дворам. Урожай старухи общество сняло и поместило на ее чердаке. Петр может спокойно всем пользоваться, если он согласен присматривать за старухой и похоронить ее.

Войдя в хату, Луша первым долгом поднялась на печь посмотреть на хозяйку. С покрытой головой и под дерюгой она лежала без сознания. На следующий день, немного отдохнув после дороги, Луша решила осмотреть ее при ярком солнышке получше. Приподняв платок, она с ужасом отпрянула назад, зовя Петра. Весь платок был усыпан вшами. В седых, свалявшихся волосах они образовали гнезда и местами проели тело до крови. Немедленно было решено топить печь и греть воду. С большим трудом старушку сняли с печи и осторожно положили на пол. Большими ножницами Луша остригла ей волосы. Все белье и одежду долго прожаривали в печи. Изъеденное вшами тело тщательно обмыли горячей водой, затем старуху одели в чистое белье и уложили на покой. За все это время она изредка открывала глаза, но лишь бормотала бессвязные слова. После же бани остаток дня и всю ночь больная беспросыпно спала. Только к обеду следующего дня она впервые пришла в себя и, оглядев все изучающими глазами, расспросила Лушу о их появлении. Когда же узнала о проявленных заботах, то слезы благодарности выступили у нее на глазах. Осмотрев больную на следующий день, Луша вновь пришла в изумление, так как вши по-прежнему осыпали ее. Процедуру дезинфекции пришлось повторить несколько раз, после чего старушка быстро пошла на выздоровление. Как она была рада, обнимая Лушу и называя ее спасительницей.

Однако после того, как поднялась хозяйка, сразу же сильно заболела Луша. В первый же вечер она бредила, а в последующие дни лежала, как в огне, почти не приходя в сознание. Владыкины убежали от голода, но попали в эпидемию тифа. Всю зиму проболела Луша, и к началу весны казалось, она умирает. Со слезами молился о маме Павлушка, много бессонных ночей провел над больной Петр, пока наконец глубокий и спокойный ее сон не возвестил о начале выздоровления. Но увы, когда она очнулась, в глазах ее стояли беспросветные сумерки — Луша ослепла. Беспомощная, измученная болезнью, она часами неподвижно сидела в постели, прислушиваясь к окружающей жизни. Безутешное горе томило ее и всех: неужели она никогда не увидит Божьего света? В слезах и, как умела, в молитве просила она Бога о милости.

Когда же под окном высохла весенняя грязь и весело зазеленела травка, у больной появился непомерный аппетит. Петр не отказывал жене ни в чем. Она начала вставать с постели.

Однажды после завтрака Луша попросила вывести ее из полутемной комнаты на солнце, а когда вышла на улицу, крепко уцепившись за руку мужа, со слезами радости закричала:

— Петя! Ведь я начинаю видеть, вон бегают куры, как в тумане, вот Павлушка, вот ты!

С этих пор Лушино здоровье стало восстанавливаться очень быстро, но занемог Павлик. Свалился тоже сразу, и хотя проболел недолго, но жалко было смотреть, как отчаянно в маленьком тельце жизнь боролась со смертью. Месяц провалялся он в постели. Восстановление его здоровья было медленное и какое-то неуверенное. С началом лета возвратилась радость в семью Владыкиных: ожили все. А кругом смерть косила беспощадно. Жертвою ее оказался и дядя Петра. Сам Петр милостью Божьей, отчасти и потому, что в Австрии принимал противотифозные прививки, остался невредим и выходил всех.

В долгие зимние вечера Владыкин, разыскав Библию и ходя по хатам, стал читать ее, понемногу разъясняя, как мог, простому люду. С большим вниманием вслушивались многие в необыкновенную речь малограмотного Петра. Вначале слушателей было немного, а затем станичников набивалось полные хаты и так просиживали за полночь. Владыкин вспоминал Степана и со всем усердием старался подражать ему. Неизъяснимый свет проникал в его душу, и все больше овладевала им жажда к Святому Писанию. Никогда в жизни он не испытывал такого наслаждения, какое имел, возвращаясь морозными звездными ночами после бесед в свой скорбный лазарет.

Так простые слова Спасителя, подобно семенам жизни, разметаемым шквалом смутного времени, проникали в далекие захолустья России. Один Бог только знает, не это ли способствовало в ближайшие годы духовному пробуждению в Песках, по соседству расположенным с Николаевкой, в южных степях Украины, в песках Казахстана, Сибирской тайге и т. д. Сколько этих невидных, доселе неизвестных, простых, полуграмотных вестников, пробужденных проповедью Степана-проповедника и других ему подобных, принесли семена истины из далекой чужбины на поля своей родины.

Наблюдая за мужем, Луша, все больше убеждалась, что в нем действительно произошла перемена. Особенно тронула ее сердце неустанная, искренняя забота Петра о ней во время болезни. И чем больше убеждалась она в его искренности, тем виновнее чувствовала себя по отношению к нему.

Старушка-хозяйка относилась к Владыкиным с большой сердечностью и служила им как своим детям, чем могла. Однажды в наступающих сумерках дверь хаты отворилась, и вошел высокий, худой солдат. Шинель его была изрядно запачкана, однако патронташ и винтовка говорили о том, что он не бродяга.

— Ванюшка! Сыночек ты мой милый, пропащий ты мой, ты ли это, мой кормилец? — с воплем кинулась старушка к вошедшему солдату. Сын крепко прижал свою мать к груди и после долгого приступа слез ответил кратко:

— Я, мама.

Когда все успокоились, солдат рассказал, что он после плена был мобилизован на гражданскую войну. Из-за безграмотности и неопределенности положения написать домой не мог. Как только их части оказались поблизости от станицы, он не выдержал и выпросил у начальства разрешения проведать старушку-мать.

Днем станичники и староста пришли разделить радость старушки и ее сына. Когда расспросы кончились, староста отозвал Владыкина во двор и предупредил:

— Петро! Вчера известили по Николаевке, что идет в наступление генерал Деникин и на днях может подойти сюда. Я советую тебе куда-нибудь выехать.

Вечером Петр с Лушей, посоветовавшись, решили возвращаться к себе в Н. Голодный 1919 год сменился 1920-м; и за прошедшее время должны были произойти перемены, считали они. Весь следующий день прошел в сборах: напекли хлеба в дорогу, да муки упаковали сколько могли; а на следующий день станичники взялись отвезти их на станцию.

Почти вся ночь прошла у Петра в прощальной беседе с людьми, а когда к утру стали расставаться, станичники в откровенных признаниях стали высказываться:

— Вначале мы не верили тебе, проходимец какой-нибудь из зеленых, думали. (Зелеными называли солдат, дезертировавших из действующей армии.) Но семья твоя, особенно беседы твои, открыли наши души к тебе. Помоги тебе Бог, Петро, мы никогда не слыхали таких простых слов как про Бога, так и про нас самих. Ты открыл нам глаза, расшевелил наши души и святой лучиной осветил нашу темноту. Теперь мы сами будем искать правду Божью, а Бог поможет нам. С Богом, сердешный, добрый путь тебе.

Утром на проводы собрались многие. Вытирая слезы, расставались люди с Владыкиными, как с родными, и долго не расходились по домам, пока подвода совсем не скрылась из виду.

Обратный путь Петра с семьей был особенно благословен Богом. По случаю они попали в вагон с раненными, который следовал до ст. Рязань, и с ними без мытарств доехали до своего города. На железной дороге бушевала все та же стихия. Женщины и мужчины с мешками, узлами и тюками по-прежнему осаждали поезда, спасаясь от голода.

Одни с узлами пожитков двигались на юг в «хлеборобку». Другие с добытым хлебом, мукою, махоркой возвращались к голодающим семьям. На вагонных крышах, площадках и даже в собачьих ящиках, несмотря на непогоду, люди перебирались от станции к станции, спасая себя и свои сокровища. Отряды вооруженных дружин стаскивали с вагонов безбилетных пассажиров, отнимали у них мешки с хлебом, иногда тащили волоком уцепившихся за них обезумевших людей. Однако ничего не останавливало этот неудержимый людской поток. Владыкины с замиранием сердца смотрели сквозь щели в стенах вагона на эти кошмары, но возвратились в свой город в сохранности и благополучии.

Прибыли скитальцы на старую квартиру, где когда-то жила Луша, к Маревне. Жадными, голодными глазами глядели опухшие хозяева на скромные запасы, привезенные Владыкиными. В таком же положении были семьи Поли и Василия. У Поли родилась от совместного брака с Яковом дочка Лиза. Будучи хозяйственными людьми, они хоть и впроголодь, но как-то все же сводили концы с концами. Василий же явно пропадал от голода. Круглыми днями он был занят какими-то делами. Из-за беспробудной пьянки первая его жена, намучившись с ним, была вынуждена прогнать его из дома. Василий нашел себе другую жену, такую же пьяницу, как сам, хотя и добрую по натуре. В крайней нищете и грязи ютились они по сырым подвалам закрытых монастырей и купеческих домов. Жена Василия спекулировала, чем попало, сам он — где обманет, где украдет, где заработает, и что мог — тащил в свое логово.

Тесно было Владыкиным в одной комнатушке, и они решили перебраться к соседу, известному городскому конокраду. Однако и тут жить было не легче. Конокрадство в то время было одним из тяжких преступлений, и люди чаще всего расправлялись с таковыми самосудом. Обычно хозяин их скрывался в лесах и домой приходил ночами с краденными лошадьми для последующей их продажи. Прятал он их в потаенно вырытых подвалах. Страшно было Петру жить в такой близости с вором, и он решил обратиться за жильем в исполком. Там ему разрешили занять любой брошенный купцами заколоченный дом. Так Владыкины и поступили.

Проходя в один из вечеров по предместью города, Петр обратил внимание на двухэтажный домик, некогда принадлежавший многодетной семье заводского мастера. Видно было, что он построен заботливыми руками, имел при себе усадьбу и палисадник с сиренью и акацией. Единственными обитателями его, как установил при осмотре Петр, оказались старый кот и не менее старый, но патриотически настроенный черный пес. Верхнее и нижнее жилье оставлено было хозяевами в полной исправности. Более того, вся мебель, посуда и хозяйственный инвентарь в доме остались на своих местах, как будто его никто и не покидал. Из расспросов соседей выяснилось, что Иван Иванович, хозяин дома, со своей семьей уже более года как уехали в неизвестном направлении, спасаясь от голода. Заключив соответствующее соглашение в исполкоме, семья Владыкиных вместе с Полиной семьей немедленно заняли весь дом и были бесконечно рады такой находке. Единственным неудобством был грохот проходящих перед домом поездов, но это обстоятельство не слишком волновало новых хозяев. После пережитых фронтовых ужасов это было ничто. Более всего страшил неунимающийся голод.

1920 год оказался засушливым и неурожайным. К голодающему городу прибавились голодные деревни, причем, в них было еще тяжелее. Владыкины пришли в ужас при виде хлеба, привезенного из Починок Катериной и Федором, желавшими повидаться с беженцами. Это была какая-то черная масса, состоявшая из лебеды, крапивы и прочего суррогата, слегка обвалянного в ржаных отрубях, смешанных с мякиной. Правда, Павлушка и здесь удостоился особой милости от бабушки. Она завела его на кухню, вытащила тайком из-за пазухи лепешку, испеченную из картошки и обвалянную в тех же отрубях, сунула в руки с предупреждением: «Ешь скорей, никому не показывай!» Заговор хотя и не был раскрыт, однако после по их довольным лицам все заметили, что Павлушке удалось слизнуть чего-то повкуснее, чем починковский хлеб-суррогат.

В городе обстановка оставалась тяжелой: разруха положила свой страшный отпечаток и на внешний облик его. Мелкие фабрики, мастерские, лавки и магазины за редким исключением были просто заколочены. Большие же дома и предприятия были разорены и приведены в негодность. Крупные богачи куда-то исчезли бесследно, а те, что помельче, изредка появлялись в городе, да и то только в церквах. Все торговые заведения закрылись как-то сразу, и было просто удивительно, куда девалось столько всякого добра, от которого еще недавно ломились полки в магазинах у купцов. Единственное оживление было на базаре, где происходила не купля-продажа, а товарообмен. Чистый хлеб, однако, обменивался украдкой и был так дорог, что простому населению оставались доступны только жмыхи: подсолнечный, маковый, конопляный и др.

В потребиловках была сущая неразбериха: продукты кое-какие были, но с деньгами творилось невообразимое. Выпущенные «керенки» обесценивались так быстро, что люди едва успевали рассчитываться сотнями, потом миллионами и впоследствии полотнами-миллиардами. Многие люди жили в городе при закрытых ставнях день и ночь из-за грабежей. Владыкин попытался было наладить сапожное дело по ремонту обуви, но потерпел неудачу. Новую пару хромовых сапог можно было купить за краюшку хлеба, барышни освежались настоем тополевых почек, а счастливыми считались те, кто чай пили с сахарином.

Петр с Лушей и Яковом решили на работу не поступать, а добывать пропитание, как и многие другие, по хлеборобным местам. Детей оставляли с Полей, сами же втроем садились на поезд в поисках хлеба, покупая или выменивая его на личные вещи. Но и это оказалось невыносимо тяжким. Павлушка видел, как отец на ходу поезда сбрасывал мешок с добычей, спрыгивал сам, подбегал к окну дома и, вытряхнув содержимое, не заходя, спешил на станцию, чтобы прицепиться к этому же составу. Еще хуже было для матери: измученная переездами, она еле добиралась домой с мешочком какой-нибудь крупы или махорки, чтобы потом ее же на базаре обменять на хлеб. Яков однажды возвратился с пустыми руками и с печалью рассказал, что у него отняли добытый хлеб. Он не знал, как теперь дальше жить. Осенью приехала Катерина, привезла несколько мешков свежеуродившейся картошки и, посмотрев на Лушу, категорически запротестовала:

— Хватит таскаться вам, баба-то живот таво гляди сорвет, вот картошки вам, хватит на первый случай, а там — дай Бог разуму.

Петр близко к сердцу принял слова тещи и решил прекратить поездки. Он сел опять за сапожный верстак, и хоть жилось им победнее, чем Якову, зато были все дома. Больше же всего его угнетало то, что в сутолоке переездов он стал терять дорогое чувство стремления к Божьему. И прежний Петр начал в нем воскресать.

Однажды ему принесли на починку разлаженный баян. С большим старанием он взялся исправлять его и вскоре восстановил полностью. Вечером, отложив все, Петр решил баян опробовать. Отвыкшие за прошедшие годы пальцы не слушались его сначала, потом будто прорвалось. Петр овладел собою и залихватски начал играть с прежней легкостью. Луша с грустным лицом посмотрела на него, покачала головою. Как током поразил Петра этот жест. Он отбросил баян и долго сидел в раздумьи, глядя в окно, потом оделся и вышел на улицу. Не выбирая направления, он побрел к реке на огороды. Огородники выкапывали картошку и сносили ее к шалашам. Петр остановился около одного из них. Слух его привлекла незнакомая, но мелодичная песня.

— Бог в помощь, хозяин! Картошку-то копать в наше время действительно надо с песней, — проговорил Владыкин.

— Спасибо, братец, и вправду ты сказал, что только Бог в помощь. Кабы не Он, и ботвы прошлый год бы не собрали. А сегодня, слава Богу, милость Свою Он явил людям. А ты чей же, заводской чай будешь?

— Да я чей только не был, хозяин, как зовут-то вас? — спросил Петр огородника.

— Григорий Наумыч, братец. Да пойдем в шалаш, немного спину и я разогну, а то за день-то и некогда, — пригласил огородник Петра, оглянувшись на копающих картошку женщин.

— Жить вот приходится здесь, время голодное, воруют, — объяснил огородник Петру, осматривающему шалаш. Петр достал из кармана кисет и старательно стал скручивать цигарку.

— Бросал уж я вот эту дрянь-то, а в последнее время с мытарствами-то опять потянуло, — кивнув на цигарку, осуждая себя, объяснил Петр.

— Очень плохо, братец мой, — укоризненно произнес Григорий Наумович. — Бога гневишь этим. Грех эту сосульку держать в зубах.

Отвернув лежавшую на маленьком столике салфетку, он взял Евангелие и внятно прочитал: «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство… поступающие так Царствия Божия не наследуют». Веришь этой книге? — кратко спросил он, закрывая Евангелие.

Громом прозвучали эти слова в сердце Петра, руки его затряслись, цигарка выпала под ноги. Придя в себя, он ответил:

— Григорий Наумович, батюшка, как же не верить Писанию, ведь оно Божие!

Петр вкратце рассказал собеседнику свою историю. С умиленным сердцем Григорий Наумович выслушал исповедь Петра и, радостно потрясая его руки, сказал:

— Да, братец, любит тебя Бог! Он вел тебя, вывел из многих смертей. Он, видно, и сюда тебя привел. Крепко держись за Него, не отпускайся, иначе совсем погибнешь. Нас называют молоканами, мы в городе собираемся, читаем Библию, поем, молимся. Приходи и ты, если душа тянется к Богу. Или приходи вечерами сюда ко мне, будем здесь читать вместе.

Сильно приступал Владыкин к Григорию Наумовичу, чтобы дал с собой почитать Библию, и как тот ни мялся, пришлось ему достать из-под топчана сундучок и дать просимое в руки Петра. Не помня себя от счастья, Владыкин пришел с таинственным узелком домой и радостно поделился с Лушей о происшедшем.

Кисет с табаком он истоптал там же, на огороде, остаток махорки, который лежал в печи на просушке, там же и спалил. Про баян сказал, чтобы забрали и на порог не приносили ему больше.

С неописуемой жадностью Петр стал читать Библию, иногда вместе с женою, а чаще один, так как Луша быстро утомлялась. Потом он совсем забросил работу и часами сидел, погрузившись в чтение. Как-то поздно вечером, когда в доме все стихло, Луша проснулась от шума и увидела следующую картину: Петр с сапожным ножом в руках и широко открытыми глазами быстрыми шагами ходил из комнаты в комнату, бессвязно бормоча что-то под нос. Ни слова не говоря, Луша побежала и разбудила Яшу с Полей. Втроем они остановили Петра, прося успокоиться. Он не буянил, без сопротивления отдал Якову нож и также послушно дал связать себе руки и уложить в постель. Лицо и голова горели, взгляд блуждал, но после того, как к голове приложили полотенце, смоченное холодной водой, он быстро и крепко заснул.

Всю ночь продежурила Луша около мужа. Убедившись в достоверности сна, она развязала его руки и несколько раз меняла постельное белье. Всякий раз его можно было выжимать, так потел Петр. К утру он совершенно стих, остыл и спал спокойным сном. Какая-то непонятная, сильная борьба происходила в нем. Библию Луша спрятала далеко с глаз долой и продолжала наблюдать за мужем. Петр проснулся к вечеру, расслабленный, как тряпка, но спокойный и в ясном, здравом сознании. Луша старалась ничем не напоминать ему о происшедшем. На вопрос, что с ним случилось, почему он так поздно проснулся, она ласково успокоила его.

Поздно вечером Владыкин поднялся. Яков не стерпел; тут же поспешил урезонить его:

— Тебе говорили, что от Библии с ума сходят, а ты не верил. Брось! Не за свое дело ты взялся, пусть ее попы читают!

Негромко, но спокойно и уверенно Петр ответил ему:

— Яша, Библия никого с ума не свела, а только на ум-разум многих наставила. Сумасшедшими потому становятся, что живут без Библии. Во грехах-то умного нет ничего, а что до меня, то будь спокоен, я в Библии нашел свое счастье.

На следующий день Петр попросил Библию, но, получив от жены отказ, не стал настаивать. Ночью Луша испуганно обнаружила, что мужа рядом с ней нет. Она осмотрелась и при слабом свете притушенной керосиновой лампы увидела Петра стоящим на коленях. Тихо окликнула его Луша. Петр не сразу поднялся, а когда встал и подкрутил лампу, то хоть и с заплаканными глазами, но с сияющим, каким-то новым лицом подошел к жене и сказал:

— Луша, ты не можешь понять той радости, какая у меня на сердце, того огня и света, каким горит душа моя. Я только теперь понял то, что когда-то слышал от Степана. «Придите ко Мне!» — это слова Спасителя, но я их только слышал, а не понимал. Сегодня я понял, что означает прийти к Нему, передать же тебе этого словами не могу. Прости меня, милая моя, за все. От самого начала до сего дня. Нет уже Петра такого, каким ты знала его. Это был и правда сумасшедший. И я тебя за все, за все прощаю; начнем новую жизнь. — Петр нагнулся, поцеловал жену, потом подошел к сынишке. Его растрогал худой, изможденный вид Павлушки. Он поцеловал и его.

— Что ты так смотришь на него? — испуганно спросила Луша мужа и приподнялась на локтях. Но Петр успокоил ее:

— Так, худенький очень, жалко его.

Многое изменилось после этого в семье Владыкиных. Еще одному изменению в их жизни послужило следующее событие. Однажды во время обеда старый пес во дворе громко залаял и необыкновенно завизжал. Выглянув в окно, Петр увидел группу людей. Двое из них были пожилые, остальные — молодежь. Пес приветливо махал хвостом, восторженно перебегая от одного к другому. Вошедшие, сложив узелки на землю, стояли в нерешительности, осматривая все вокруг, Владыкин заторопился по лестнице вниз. На ходу у него мелькнула мысль: «Не хозяева ли это?» Сойдя во двор, он подошел к пожилому мужчине и спросил:

— Не Иван Иванович ли вы, хозяин этого дома?

Мужчина утвердительно кивнул головой и, вытирая рукой слезы, опустился на узел. Действительно, это возвратились хозяева. Петр с искренней любезностью поднял с узла старичка, пригласил всех наверх и помог ему подняться по ступенькам. Через несколько минут им освободили самую большую комнату, и Петр распорядился, чтобы скитальцам был приготовлен обед.

Голодная, измученная скитаниями семья, в истрепанной, изношенной одежде, без всяких средств к существованию, после полутора лет мытарств возвратилась, чтобы умереть в своих стенах. Шесть девочек, один мальчик, ровесник Павлику, и родители их, еле живые, прожив все до нитки, возвратились, нигде не найдя пристанища.

Пока они приводили себя в порядок от дорожной пыли и грязи, а Луша с Полей варили два чугуна картофельного супа, Яша с Петром договорились, что Владыкины переходят вниз, а Яков с Полей завтра же переедут в город на другую квартиру.

Через час, когда все расселись за стол и каждому поставили по полной миске густого супа, Петр призвал всех, чтобы, кто как умеет, помолились. Затем с жадностью изголодавшихся Иван Иванович с женою и детьми начали кушать. За столом Петр объяснил, на каких условиях они вселились в дом. Он объявил и о намеченном завтрашнем переселении, чем постарался убедить Ивана Ивановича, чтобы они совершенно не беспокоились:

— Дом ваш, он вашим и остается! — закончил Петр.

После сытного обеда Иван Иванович и другие бессознательно бродили по двору и вокруг дома, подбирая все, что хоть сколько-нибудь напоминало съестное. Так настрадалась семья от голода.

Зайдя как-то вниз к Владыкиным, Иван Иванович в нерешительности остановился на кухне. Петр с Лушей были заняты в комнате и попросили одну минуту подождать. На шестке в печи стоял только что вытащенный чугун сваренной картошки, и запах от нее распространялся по всему дому. Луша вскоре подошла к старичку и, догадавшись о причине его появления, прежде чем тот успел что-нибудь сказать, отрезала ломоть суррогатного хлеба и дала ему в руки. Иван Иванович дрожащей рукой схватил его, намереваясь положить в карман. Луша заметила, что хлеб не помещался, так как карманы пальто были набиты вытащенной из чугуна картошкой. Старичок медленно повернулся к выходу и, спотыкаясь, вышел во двор. Глубочайшим состраданием наполнились сердца Петра и Луши, глядевших ему вслед. Интеллигентный, скромнейший человек, при нормальной жизни покрывающийся краскою стыда от малейшего опрометчивого слова, голодом был доведен до такого состояния. Ни малейшего осуждения не произнесли Владыкины на него и каждый день, чем только могли, делились с голодающими.

Недолго, однако, прожил старичок: вскоре свалился совсем и без мучений умер на глазах у своей семьи. Возвратились к семье старшие два сына, захваченные в прошлом вихрем гражданской войны, устроились инженерами на заводе. Определились и взрослые три дочери. Постепенно семья начала оживать и поправлять свое состояние. В благодарность Владыкиным за оказанную заботу и поддержку возвращенцам весь нижний этаж оставили в их пользовании на неопределенное время.

Устав от неопределенности и трудностей по добыче хлеба и пропитания, Владыкины решили искать постоянную работу. К тому времени условия на заводе стали налаживаться. Завод даже стал выделять для своих рабочих материальную поддержку. Старший мастер, как-то встретившись с Петром, пригласил его в цех. Много изменений произошло на заводе за время отсутствия Владыкина: меньше половины рабочих осталось в нем, кто погиб на фронтах Германской войны и в плену, кто не возвратился с гражданской, некоторые стали жертвою голода. Особенно поредели ряды технического персонала во время революции 1917 года. В литейном цехе старшего инженера и с ним мастеров при загрузке печей шихтой связанных бросили в расплавленный металл; из других цехов мастеров вывозили на тачках и с большой кручи бросали в отвал. Хозяин завода с главным инженером и с семьями, по слухам, уехали за границу. Павлушка часто бегал в заводской парк, где против главной конторы часами любил играть в сквере возле мраморных бюстов владельцев завода. К его удивлению, теперь он увидел эти бюсты разбитыми в траве. Отец рассказал, как рабочие веревками стянули их на землю и кувалдами разбили на куски. С поступлением Петра на завод семья приобрела оседлый образ жизни. К этому времени у Владыкиных родился сынок Илюша. Этим новым важным обстоятельством Луша была окончательно привязана к дому, и Павлик был под ее постоянным надзором.

Убедившись, что Петр поправился от душевного кризиса, Луша возвратила ему Библию, и с тех пор чтение ее стало в их семье ежедневным. Это оказало большое влияние на всю их последующую жизнь. Библия, как лучи восходящего солнца, врываясь в окна, не только осветила дотоле незаметные пылинки греховной жизни, но с каждым днем обогащала их новыми неизведанными чувствами. Так загоралось духовное утро в беспробудных сумерках затерянной судьбы Владыкиных.