Трагикомедия индивидуализма

I.

В недавно вышедшем романе немецкого писателя Шляфа „Третье царство“ изображена поучительно и беспощадно трагикомедия современного индивидуалиста.

Молодой провинциал Конрад Лизеганг приезжает в столицу, чтобы поступить в университет. Он поселяется в одном из бедных предместий, где небо постоянно хмуро от фабричного дыма, ютятся жалкие лачуги и мелькают изнуренные фигуры работников и работниц. Перед его окном раскинулось темное царство труда, нищеты и рабства. И молодой человек уверовал всем сердцем в идеал крайней левой демократии: он дал себе слово служить самоотверженно рабочему народу, отвоевать ему права личности и блага цивилизации.

Годы прошли.

Конрад Лизеганг окончил университет, выдержал экзамен на доктора и получил небольшое наследство. И зажил он беззаботным, обеспеченным рантье. Правда, в начале он только с трудом мирился с той несправедливостью, которая отравила современное общество. Но, ведь, он недаром кончил философский факультет. В пантеизме он нашел превосходное средство успокоить свою совесть. Для человека, который стоит на высоте пантеистического миропонимания, нет принципиального различия между добром и злом: он видит в них только разные проявления одной и той же мудрой стихии, считает их одинаково необходимыми элементами мировой жизни. Для пантеиста нет социального вопроса. Так помогла философия молодому человеку стать по ту сторону добра и зла. Отныне он считал себя в праве спокойно игнорировать те язвы общественной жизни, которые его раньше так глубоко тревожили. Отныне он считал себя в праве жить исключительно во имя собственного блага, для развития своей личности: из демократа-социалиста он превратился в аристократа-индивидуалиста.

И философ-рантье углубился в чтение Апокалипсиса с его загадочной мечтой о третьем царстве, увлекался проповедью 1901 г. Заратустры о грядущем сверхчеловеке и приходил в восторг от повести Мопассана „Horlà“, где нарисован грандиозный образ новой жизни.

Теперь он сосредоточил свое внимание на том, чтобы в себе самом создать эту мистическую душу, всеобъемлющую, все постигающую, все побеждающую.

И он достиг в этом направлении удивительных результатов: он видел, чего никто не видит, и переживал, что никому не суждено испытать.

Порою он ясно и отчетливо представлял себе, как из темного лона нирваны выплывает в вечных перерождениях необъятный реальный мир, т. е. он на мгновение сам становился творцом вселенной. Иногда он замечал, как его душа покидает тело и на его глазах переселяется на другую планету. И многое иное он ощущал, что навсегда останется тайной для большой массы, проливающей в безнадежном труде свой пот и свою кровь.

Но молодой индивидуалист и сам хорошенько не знал, что делать с этой новой душой, куда употребить свои необычайные силы. Он чувствовал себя одиноким и лишним. Пытался он было отбить у друга невесту, чтобы наглядно доказать превосходство своей демонической натуры; но он потерпел поражение. Он и сам сознавал, каким он стал смешным и жалким. Уж не сбился ли он с пути? Жутко и холодно становилось ему на высотах самодовлеющего индивидуализма. И вдруг вспомнились ему студенческие годы, бедное предместье с жалкими лачугами, небо, постоянно хмурое от фабричного дыма, изнуренные фигуры работников и работниц. Невольно пошатнуло его назад к идеалам юности. Хотелось ему снова встать в ряды обездоленной массы, чтобы сражаться под знаменем справедливости и правды.

Но было поздно.

Он слишком долго дышал воздухом эгоизма, чтобы сойтись с народом на почве страданья и борьбы. Он искал его уже не на пашне за плугом, не в мастерской за машиной, а в кабачках и притопах, не в храме труда, а в клоаках разврата.

Но и здесь, в низинах социальной ямы, ему становилось жутко и холодно, как раньше на вершинах аристократического индивидуализма.

Он понял, наконец, что потерял дорогу. Он понял, что не угадал коренного смысла современной жизни.

И Конрад Лизеганг пустил себе пулю в лоб.

Биография этого молодого человека, превратившегося из демократа в индивидуалиста и избежавшего только путем самоубийства бесповоротного падения, может служить как бы эпиграфом к духовной жизни всех тех писателей и мыслителей, которые во имя своей личности готовы забыть и поработить массу.