Три солнца. Повесть об Уллубии Буйнакском

Суждено ли мне быть в Дагестане,

Где остались друзья и родня?

Где сидящие на годекане,

Может быть, позабыли меня?

_{Лакская народная песня}

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уллубий рассчитывал, что пробудет в Москве совсем недолго: расскажет в ЦК РКП(б) о драматическом положении дел на Северном Кавказе и — тотчас же назад, в Дагестан. Но не зря, видно, говорят, что человек предполагает, а судьба располагает. Приехав в Москву, Уллубий узнал, что уже почти полгода при Народном комиссариате по делам национальностей существует отдел горцев Северного Кавказа. «Вот те и на! — подумал он. — Специальный отдел Наркомнаца работает уже столько времени, а я узнал о его существовании лишь теперь, да и то потому, что сам, по собственной инициативе, оказался в Москве… Почему же нас не информировали?» И он тотчас засел писать докладную записку руководству комиссариата, предлагая коренным образом реорганизовать отдел, перестроить всю его работу. И вот — результат: все его предложения приняты. Отдел горцев Северного Кавказа преобразован в Чрезвычайную коллегию Наркомнаца по делам Северного Кавказа и Дагестана в составе трех человек: Буйнакский (дагестанец), Кубатиев (осетин) и Гастемиров (ингуш).

Так вышло, что Уллубий вновь — уже в третий раз стал московским жителем. И хотя всей душой он был в родном Дагестане, московская жизнь затягивала его с каждым днем все больше и больше.

Город властно обступал его своими горбатыми улицами, переулками, засыпанными снегом пустынными площадями. Ну и, конечно, воспоминаниями. Как-никак с Москвой были связаны едва ли не самые главные события его жизни. Первое впечатление у него было такое, словно между той Москвой, которую он покинул весной прошлого года, и этой, нынешней, пролегла целая эпоха. Да так оно, в сущности, и было. Уезжал он отсюда, когда страна еще переживала первое похмелье после февральских событий, а ныне те времена казались «преданьем старины глубокой».

…Морозной ночью двадцать седьмого февраля 1917 года Уллубий, насквозь продрогший, с ног до головы засыпанный снегом, постучал в дверь комнатенки, которую снимал здесь, в этом глухом переулке, его друг Гарун Саидов.

Несмотря на поздний час, Гарун был не один: у него седел Абдурахман Исмаилов, юный голубоглазый лезгин, студент-первокурсник Коммерческого института, того же, где учился Гарун.

— Ты с ума сошел! — говорил Гарун, вглядываясь в запорошенную снегом фигуру Уллубия. — Так поздно, да еще в такую метель!

— Потом! Потом! Все разговоры и объяснения потом! — говорил Уллубий, выстукивая зубами дробь. — Прежде всего, сделай милость, помоги мне стащить пальто. Вот так… Да вы что, никак уже ложитесь?

— Так ведь глубокая ночь!

— Эх вы! Вот что значит молодость… Да разве можно в такую ночь спать?

— А что? Случилось что-нибудь?

— А как по-твоему? Я к вам просто так заглянул среди ночи? На чашку чая?

— Да говори же скорей, не томи! Что там у тебя стряслось?

— Не у меня, друг ты мой дорогой! У нас у всех! У всей России!.. Царизму капут! Понимаешь?.. Ну что вы стоите, словно статуи? Вы хоть понимаете, какую новость я вам принес?

Гарун с Абдурахманом и впрямь напоминали в этот момент два каменных изваяния. Абдурахман опомнился первый.

— А это точно? — спросил он, улыбаясь растерянно», ошалелой улыбкой.

Вопрос был чисто риторический. Абдурахман, так же как и Гарун, не сомневался, что известие, принесенное Уллубием, как говорится, не с ветру взято. Оба они знали, что их товарищ давно уже прочно связан с революционным подпольем. Уж кто-кто, а он такую новость должен был узнать одним из первых.

В Москве ныне весь день было неспокойно: забастовки, митинги. В учебных заведениях прекратились занятия. По улицам то и дело проносились наряды конной полиции. Появились и пехотные войсковые подразделения. Чувствовалось, что назревают какие-то серьезные события. Но одно дело чувствовать, ожидать, надеяться и совсем другое — внезапно узнать, что вековая ненавистная монархия вдруг рухнула в один день, разлетелась, словно карточный домик.

— Расскажи подробней, — накинулись они на Уллубия. — Говори все, что знаешь! Такое дело, а в газетах ни слова.

— В газетах ни слова, потому что градоначальник Москвы Шебеко строго-настрого приказал, чтобы никакая информация о событиях в Петрограде в печать не просочилась. Ну да ничего! Скоро будет и в газетах. Шила в мешке не утаишь. А пока что — вот вам, читайте!

Уллубий осторожно достал из-за подкладки своего старенького пальто кипу листовок, только что отпечатанных на тапирографе. Это было обращение Московского бюро ЦК РСДРП.

— Читайте! — повторил он. — А я пока попытаюсь хоть немного согреться…

Он протянул озябшие руки к керосиновой лампе.

Гарун развернул пахнущую свежей типографской краской листовку и, склонившись над лампой, прерывающимся от волнения голосом стал читать:

— «Товарищи! В Петербурге революция! Солдаты присоединились к рабочим. Восставшие захватили Арсенал, Артиллерийское управление и Выборгскую тюрьму, из которой выпустили политических заключенных. После двухчасовой осады взята Петропавловская крепость. Товарищи! Бросайте работу! Все на улицы! Все под красные знамена революции! Да здравствует Демократическая Республика! Долой войну!..»

Слегка отогревшись, Уллубий присел на узкую койку. Друзья устроились напротив. Стараясь быть не слишком многословным, он рассказал им все, что знал сам. Нынче вечером он был на совещании, срочно созванном Замоскворецким подпольным райкомом партии. Прибывший из Петрограда товарищ доложил о революционных событиях в столице. Стали обсуждать положение дел в Москве и ближайшие задачи всех большевистских организаций. Решили завтра с утра поднять рабочих на выступление. Всех членов партии отправили на заводы, на фабрики. Сразу после совещания Уллубий отправился на сахарный завод «Оссовец», но завод оказался под усиленной охраной: у ворот стояли городовые, придирчиво проверяя каждого, кто пытался проникнуть на заводскую территорию. Так он и ушел не солоно хлебавши. Вернулся обратно в райком и попросил дать ему в помощь еще двух товарищей: втроем можно попытаться проникнуть на территорию через забор со стороны сада. Но в райкоме эта идея успеха не имела: было известно, что командующий войсками Московского военного округа Мрозовский отдал распоряжение охране в случае, если кто из посторонних попытается установить контакт с рабочими, стрелять без предупреждения. Уллубий остался ждать, пока принесут отпечатанные листовки. Ушел из райкома, когда было уже поздно. Кругом мело, в двух шагах не видно ни зги. И ни трамвая, ни извозчиков. Вот он и заглянул сюда, к Гаруну, благо это было по дороге.

— Ну, ладно, друзья, — закончил он свой рассказ. — Отогрелся, порадовал вас новостями, да еще какими новостями!.. Пора и честь знать… Двинусь-ка я все-таки к себе…

— Ты с ума сошел! В такую темень! Подожди уж, пока рассветет! — стал уговаривать его Гарун.

— Не могу. Хочу завтра с утра пробраться на фабрику Мамонтова. А для этого мне необходимо кое с кем встретиться.

— Помощников ищешь? А чем мы тебе не помощники? — обиженно спросил Гарун.

— Чудак ты. Это же партийное задание! Я не сам выбираю. Должен идти с тем, кого выделит организация.

— Не знаю, кого там тебе выделят, — упрямо стоял на своем Гарун, — а только лучших помощников, чем мы, тебе все равно не найти.

— Ну ладно, — сказал Уллубий, подумав. — Утро вечера мудренее. Пожалуй, заночую у вас, а там посмотрим, как быть.

— Сразу бы так! — просиял Гарун. — Ложись на кровать, а мы с Абдурахманом сейчас себе на полу постелим.

— Нет уж, — запротестовал Уллубий. — На полу лягу я. Ты даже представить себе не можешь, как я люблю на полу спать!..

Утром, наскоро перекусив, они вдвоем отправились к фабрике: Абдурахмана решили с собой не брать. Рядом с высокими железными воротами примостилась маленькая дощатая сторожка. Заглянув в нее, друзья увидели нахохлившуюся фигуру старика сторожа в долгополом тулупе.

— Ну, это пустяки, — сказал Гарун, оценив ситуацию. — Его я беру на себя, а ты смело иди вперед и делай свое дело!

Уллубий даже не успел ничего ему ответить. Быстрым шагом Гарун подошел вплотную к сторожу и, вынув из кармана револьвер, поднес его к самому лицу старика.

— Тихо, папаша! — сказал он ласково. — Только тихо! Погляди сюда, в эту дырочку. Будешь шуметь — не видать тебе больше своих внучат!

«Откуда это у него револьвер?» — подумал Уллубий. Но особенно размышлять было некогда. Пройдя через заваленный всяким хламом двор, он вошел в один из цехов. Сперва он хотел обратиться к рабочим с речью, но вокруг стоял такой шум от работавших станков, что об этом нечего было даже и думать. Уллубий пошел по узкой дорожке между станками, направо и налево разбрасывая листовки: ничего другого в этих обстоятельствах все равно сделать было нельзя. Но ничего другого, как оказалось, и не нужно было. Не прошло и нескольких минут, как рабочие, бросив машины, ворвались во двор. То там, то здесь слышалось:

— Бросай работу! Все на улицу! Выходи! Революция!.. Когда Уллубий выбрался наружу, двор был запружен тысячной толпой рабочих. Уллубия стиснуло, завертело, понесло. У самых ворот народ замешкался, но вот тяжелые ржавые створы со скрипом распахнулись, и рабочие хлынули на улицу. А там навстречу им двигалась колонна демонстрантов с красными флагами, транспарантами. Звучала «Марсельеза». Оба потока соединились и двинулись к центру, к зданию городской думы. На улицах алели красные полотнища, на которых неровными, наспех выведенными буквами было написано: «Долой самодержавие!», «Долой войну!», «Хлеба, мира, свободы!»…

Сейчас, когда Уллубий вспоминал это, у него было такое чувство, будто все события и картины, которыми был заполнен тот удивительный, невероятно долгий день, промелькнули перед ним, как в калейдоскопе, в течение одного короткого мига.

Поздно вечером, когда они наконец встретились опять с Гаруном, тот, улыбаясь усталой, но торжествующей улыбкой, спросил Уллубия:

— Ну как? Не жалеешь, что взял меня в помощники?

— Ты мне лучше скажи, откуда у тебя оружие? — строго спросил Уллубий.

Усмехнувшись, Гарун достал из кармана и протянул Удлубию тускло поблескивающий револьвер — оловянный детский пугач.

— Ну и нахал! — невольно вырвалось у Уллубия.

— Победителя не судят! — пожал плечами Гарун. И, деловито спрятав игрушку в карман, озабоченно добавил: — Чем черт не шутит? Может, еще пригодится…

Узнав, что его вызывает к себе сам Свердлов, Уллубий взволновался. Нельзя сказать, чтобы он совсем уж не понимал, почему это вдруг Председатель ВЦИК выразил желание встретиться с ним, одним из рядовых сотрудников Наркомнаца. Вероятнее всего, Свердлов заинтересовался его особой, прочитав статью, появившуюся тридцать первого октября текущего, 1918 года в «Известиях ВЦИК». Статья называлась «Что делается в Дагестане».

Мысль о необходимости выступить с такой статьей зрела у Уллубия уже давно. Но непосредственным толчком явилось внезапно обрушившееся на него известие о трагедии, разыгравшейся в Дагестане. Весь мир словно померк для него в тот страшный миг, когда он сам, собственными глазами прочел телеграмму Серго Орджоникидзе на имя Ленина:

«Офицерскими бандами Бичерахова, — сообщал Серго, — зверски замучен и убит популярнейший советский работник Дагестана, инженер Дахадаев. Социалистический Дагестан понес тяжелую потерю, в Дагестане же арестован Бичераховым старый революционер, председатель Военно-революционного комитета Дагестанской области тов. Коркмасов…»

Вскоре стали известны подробности.

Заручившись поддержкой англичан, полковник Лазарь Бичерахов во главе армии, насчитывающей около трех тысяч штыков, двинулся на Дагестан. В его распоряжении было два бронепоезда, четыре броневика и военные суда «Каре» и «Ардаган».

Около двух недель под Дербентом шли упорные, жестокие бои, но красноармейские части не смогли устоять перед превосходящими силами контрреволюции.

Не меньше недели дрались под Манасом и близ Петровска. Красные части, действовавшие неорганизованно — каждая на свой страх и риск, — не сумели сдержать натиск белогвардейцев с моря и суши. Петровск пал.

Князь Тарковский, укрывшийся в горах, заключил с Бичераховым тайное соглашение. Он был объявлен диктатором Дагестана и пообещал арестовать и выдать Бичерахову всех руководителей Советской власти в Дагестане, В том числе и Буйнакского.

Началась жестокая расправа с большевистскими лидерами. Еще раньше, после взятия Дербента, расстреляли Эрниха, Канделаки, Кобякова и других видных большевиков. В Порт-Петровске схвачены и расстреляны Лагода, Ермошкин, Ляхов. Иван Котров застрелился, чтобы не попасть в руки бичераховцев. На острове Чечень расстреляли Ермошкина. Бандами Тарковского убит Махач. В горах бесчинствуют турецкие аскеры с немецкими бляхами на поясах с надписью «готт мит унс» во главе с генералом Юсуф-Иззет-пашой. В Дагестане образовано так называемое Горское правительство.

Эта ужасная весть вызвала в душе Уллубия такой взрыв отчаяния, что он долго не мог прийти в себя. Сердце разрывалось при мысли о том, что лучшие люди Дагестана, преданные революционеры, ближайшие его товарищи и друзья, погибли. Убиты, замучены палачами. Как хотел бы он в этот трудный час быть там, с ними. Не потому, конечно, что верил, что ему удалось бы предотвратить катастрофу, а потому, что искренне предпочел бы разделить их страшную участь. Горько было сознавать, что он волей обстоятельств оказался в стороне, в безопасности, вдали от родины в этот трагический для нее момент.

Как это всегда бывает с натурами деятельными, горе не расслабило Уллубия, а, наоборот, помогло собраться. Он сел за статью. Он был уверен, что сейчас призыв к немедленной помощи Дагестану прозвучит особенно злободневно.

«Последние известия с Кавказа, — писал он, — гласят: «Дагестан понес большие потери, зверски замучен и расстрелян т. Дахадаев и арестован т. Коркмасов…

Тт. Дахадаев и Коркмасов — старые, известные всему дагестанскому населению деятели. Если подтвердится известие о гибели т. Дахадаева и аресте т. Коркмасова, можно будет определенно сказать: в одном отдаленном, чрезвычайно обездоленном уголке трудовые элементы гор лишились руководителей, лишились подлинных вождей. Социализм, а в последнее время большевизм, в крестьянских массах Дагестана неразрывно сливались с именами этих борцов, хотя ни тот, ни другой не были большевиками, но правильно поняли ход мировой революции и сделались решительными сторонниками Советской власти…

Своевременная помощь советским отрядам, теперь скрывшимся в горах в ожидании движения со стороны Кизляра и Грозного, есть залог утверждения Советов от Самура до Кубани, а затем и освобождения Баку; своевременная помощь дагестанскому крестьянству есть цементирование отсталого и заброшенного Дагестана с Советской Россией; все эти юго-восточные союзы, против которых так неустанно боролись т. Дахадаев и т. Коркмасов, дагестанцам разъяснены, и ими смысл их хорошо усвоен, но без просвета, без ощутимых связей с центром они могут быть раздавлены, и в них надолго может быть убита революционная энергия».

Выходило несколько суховато, но Уллубий сознательно сдерживал себя, сознательно не давал воли голосу сердца, стараясь заглушить его голосом разума. Он твердо знал, что тут нужны не эмоции, а железные, неопровержимые аргументы…

Когда Уллубию передали, что его вызывает для беседы Яков Михайлович Свердлов, он все-таки испытал некоторую неуверенность. В конце концов, не исключено, что Свердлов знает нечто такое, что ему, Уллубию, пока неизвестно. Может быть, он поспешил со своею статьей? Проявил ограниченность? Не сумел взглянуть на проблему широко, с точки зрения интересов всей Советской России, раздираемой гражданской войной?

Уллубий медленно, чуть ли не по складам, перечитал последний, заключительный абзац:

«Будет совершена большая ошибка, если промедлится движение на Терек и дальше на Петровск — Шуру солидно увесистого революционного «кулака». Я уверен, что выражу чаяния и интересы дагестанской бедноты, если скажу: «Побольше внимания Дагестану. Советская Россия не может и не должна нас забывать: мы ждем скорой и решительной поддержки».

Нет, все верно. Он не сомневается в своей правоте. И если бы не всегдашнее его правило тщательно взвешивать каждое слово, выражать любую мысль с предельной осторожностью, он, пожалуй, высказался бы даже решительнее. Дагестан и впрямь на краю гибели. И единственная надежда на спасение — незамедлительная, срочная военная помощь Советской России.

Ровно в двенадцать часов дня, как было ему назначено, Уллубий вошел в приемную Председателя ВЦИК. Секретарша, смуглая черноволосая девушка, похожая на азербайджанку, пригласила его пройти в кабинет, сказав, что товарищ Свердлов уже ждет.

Яков Михайлович, стоя у стола, разговаривал по телефону. Уллубий застыл на пороге, но Свердлов, не прекращая разговора, жестом пригласил его войти и указал рукой на кресло. Стараясь не стучать сапогами, Уллубий неслышно подошел к столу и послушно сел. Свердлов тем временем продолжал телефонный разговор.

— Нет, нет, — возразил он невидимому собеседнику. — Разговоры об ограблении не имеют под собой никакой ночвы. Эшелон с саратовским хлебом вот-вот прибудет в Москву. Я только что получил телеграмму от начальника эшелона товарища Семененко…

Уллубию и раньше случалось видеть товарища Свердлова, но одно дело глядеть из зала на человека, сидящего в президиуме или стоящего на трибуне, и совсем другое — разглядывать его вот так, вблизи, когда отчетливо видна каждая морщинка, и нездоровая желтизна похудевшего усталого лица, и темные круги под глазами, красноречиво говорящие о бессонных ночах.

Сперва Уллубию показалось, что все внимание Свердлова поглощено телефонным разговором. Но вскоре он заметил, что, разговаривая, Яков Михайлович не спускает с него острого, внимательного взгляда.

Наконец разговор окончен, трубка положена. Свердлов вышел из-за стола и, подойдя к креслу, на котором сидел Уллубий, протянул руку.

— Товарищ Буйнакский? — сказал он полувопросительно, впрочем, не столько спрашивая, сколько подтверждая.

— Да, Яков Михайлович, он самый, — ответил Уллубий, подымаясь ему навстречу. Он все еще волновался, не зная, что сулит ему предстоящий разговор, но по выражению лица Свердлова уже видел, что разговор будет именно такой, какого он давно ждал, ради которого мчался сюда, за тридевять земель, о котором мечтал долгими бессонными ночами.

— А вот имя ваше запамятовал, — говорил Свердлов, виновато улыбаясь. — Что ты будешь делать! Не держатся у меня в памяти кавказские имена…

— Уллубий…

— Да, да, Уллубий! Совершенно верно, Уллубий. Обещаю вам, что теперь уже не позабуду… Ну вот мы и познакомились. Кстати, вы, наверное, не знаете, что Владимир Ильич обратил внимание на вашу статью в «Известиях» и настоятельно посоветовал мне разыскать автора и побеседовать с ним…

Уллубий растерянно молчал. Тревога его теперь уже окончательно рассеялась, но весть о том, что на его статью обратил внимание сам Ленин, взволновала его необычайно.

— Статья дельная и как нельзя более своевременная, — сказал Свердлов. — В принципе вопрос о срочной военной помощи Дагестану нами решен. А пригласил я вас, чтобы уточнить некоторые подробности… Вы что-нибудь знаете о готовящейся военной экспедиции в Астрахань?

— Нет, даже не слыхал об этом.

— Мы готовим большую военную экспедицию. Возглавит ее товарищ Киров. Прямая и главная цель экспедиции — оказание немедленной помощи революционным силам Северного Кавказа в их борьбе за победу Советской власти. Вам необходимо как можно скорее встретиться с Сергеем Мироновичем, товарищ Уллубий… Уллубий молча наклонил голову.

— Уллубий, — с удовольствием повторил Свердлов, — Вероятно, это что-то означает в переводе на русский?

— «Уллу» значит «большой», — смущенно отозвался Уллубий. — А «бий» — это князь…

— Получается, стало быть, «большой князь». Ого! Честолюбивый человек, однако, был ваш родитель. Сам-то он, надо полагать, не из князей?

— Из князей, — еще больше смутился Уллубий. — Правда, не из крупных.

— Ах, вот оно что! И, как видно, мечтал, чтобы сын его стал крупным, большим князем. Ну что ж, это закономерно. Он жив?

— Нет, умер. Давно…

— Как сильно, однако, он в вас ошибся. Хотел, чтобы сын стал большим князем, а сын стал революционером. Вот ведь какие парадоксы преподносит нам история! Ну а вы, товарищ Уллубий? Какие имена вы дали своим детям?

— У меня нет детей, Яков Михайлович, — ответил Уллубий. Он уже совсем освоился с легким, непринужденным тоном разговора и отвечал на расспросы свободно, без всякой скованности. — Я еще и не женат. Сперва учился. А потом… потом вот революция…

— Так я и подумал, — сказал Свердлов, словно отвечая каким-то своим мыслям. — Да, товарищ Уллубий, не повезло вам, — шутливо продолжал он. — Сперва учеба, потом революция, а теперь вот еще и война… Боюсь, опять будет не до женитьбы…

Сделав несколько шагов по просторному кабинету, он остановился перед Уллубием и заговорил уже совсем иным, четким деловитым тоном:

— Владимир Ильич просил меня сказать вам, что он считает освобождение Дагестана, и в особенности Порт-Петровска, первоочередной нашей задачей. Порт-Петровск — ключ к бакинской нефти. Баку, Порт-Петровск, Астрахань… Это жизненно важная артерия, по которой идет в Россию нефть. А нефть — это кровь страны… Так что, дорогой товарищ Уллубий, — он улыбнулся, — вопрос о женитьбе придется опять отложить. До лучших времен. Надеюсь, впрочем, что ненадолго… Когда думаете ехать?

— Куда? — растерялся Уллубий, — В Дагестан?! — сердце его радостно забилось.

— Пока в Астрахань. Деньги вам выделены. А как только будут вагоны, сразу же отправим и оружие… Нечего вам сидеть здесь и ждать у моря погоды. Да, кстати, о море… Скажите, Каспий в декабре замерзает?

— Как когда. Если зима ранняя, замерзает.

— Следовательно, если мы будем медлить с астраханской экспедицией, Петровск останется у врага до весны?

— К сожалению, с такой вероятностью нельзя не считаться, Яков Михайлович, — ответил Уллубий.

— Нет! — сказал Свердлов, решительно стукнув ладонью о стол. — Не бывать этому! Мы не имеем права больше ждать, рассчитывая, что авось да небось как-нибудь обойдется! Поезжайте немедленно и начинайте работу по подготовке к наступлению на Петровск… Только непременно повидайтесь перед отъездом с товарищем Кировым. Договорились?

Скрипнула дверь. Свердлов, оборвав речь на полуслове, оглянулся. Вслед за ним обернулся и Уллубий. На пороге стоял невысокий коренастый человек в военном кителе без погон. Простое, открытое лицо. Русые волосы, зачесанные назад, открывают широкий ясный лоб. Твердые, плотно сжатые губы раздвинулись в улыбке, обнажив крепкие белые зубы. Спокойные светлые глаза глянули на Уллубия с откровенным доброжелательным любопытством:

— Не помешаю?

— Ба! А вот и он сам! Как говорится, легок на помине! — воскликнул Свердлов. — Знакомься, Сергей Миронович! Это товарищ Буйнакский из Дагестана. Председатель Порт-Петровского исполкома. Мы как раз сейчас говорили, что вам с ним совершенно необходимо встретиться.

— Очень рад, — сказал Киров, крепко пожимая Уллубию руку. — Салям алейкум, товарищ Буйнакский. Я о вас много слышал прошлогодним летом.

— А я о вас еще раньше, товарищ Киров! — сказал Уллубий. — Еще когда студентом был, ваши статьи читал в газете «Терек».

— Стало быть, старые знакомые, — улыбнулся Свердлов.

— Скажите, товарищ Буйнакский, — спросил Киров, усаживаясь в кресло напротив Уллубия. — Это правда, что у вас в Дагестане большевикам приходится подчас сотрудничать с местным духовенством?

— У нас иначе нельзя, Сергей Миронович, — ответил Уллубий. — В сознании нашего народа национальное нельзя оторвать от религиозного. Это как спекшаяся рана, к которой прилип клок спутанных волос. Чуть тронешь один волосок, рапа откроется и начнет кровоточить…

— Это вы очень хорошо объяснили, — сказал Киров. — Я к тому спросил, что у меня тут одна мыслишка возникла. Хотелось бы ее обсудить с вами… Что, если нам сформировать в Астрахани отдельный Дагестанский полк?

— Из дагестанцев?

— Вот именно. Их на Астраханском фронте не так уж мало…

Уллубий сразу оценил эту великолепную идею. Сейчас отдельный полк, сформированный из дагестанцев, погоды не сделает и соотношение сил на фронте не изменит. Но зато потом, когда Красная Армия, очистив Астраханский край и Северный Кавказ, вступит в пределы Дагестана… Да, потом это будет иметь огромное значение, если в составе красноармейских частей окажется большое подразделение, состоящее из дагестанцев. А дагестанцев на Астраханском фронте было довольно много. Летом, когда Астрахань была в тяжелом осадном положении, Дагестан послал туда на помощь большой отряд добровольцев. Они там и остались на разных участках фронта.

— Мысль прекрасная! Как это мне самому в голову не пришло, Сергей Миронович!

— А не согласились бы вы взяться за ее осуществление?

— С радостью!

— Ну вот и отлично! Завтра же разыщите меня, мы с вами поговорим подробнее, — сказал Киров, протягивая Уллубию руку.

Уллубий подумал, что пора ему прощаться и со Свердловым, но не решался первым протянуть руку. Почувствовав его замешательство, Яков Михайлович живо взял его руку обеими руками, энергично потряс и сердечно сказал:

— Счастливо, товарищ Уллубий! Счастливого вам пути!

Когда Уллубий ушел, Свердлов задумчиво обратился к Кирову:

— Чудесный народ — эти кавказцы! Бесстрашие просто поразительное. И какое-то особое чувство собственного достоинства. Высоко голову держат! Что это? Врожденное? Или их так сызмала воспитывают? Ты ведь жил на Кавказе. Как думаешь?

— Горы. Суровые условия жизни. На вершинах вечный снег. В долинах зной. Неприступные скалы. Узкие крутые тропы. На каждом шагу подстерегает опасность.

Сами условия существования вынуждают их быть бесстрашными. А иначе в горах не проживешь, — ответил Киров.

— Очевидно, ты прав. Знаешь, о чем я подумал? Таких людей, как Буйнакский, мы должны особенно беречь. И выдвигать. Их пока, к сожалению, не так уж много. Но один настоящий большевик из горцев там, в Дагестане, для нас стократ необходимее, чем десятки русских товарищей, которых мы туда посылаем. Очень важно ведь знать душу народа, тончайшие изгибы национального характера… Обычаи, наклонности, привычки, даже предрассудки… Не зная всего этого досконально, того и гляди, попадешь впросак и такое наворотишь, что потом веками придется расхлебывать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Поздний январский вечер. Скрипят раскачиваемые порывами ветра вековые липы и клены, роняя на землю пласты слежавшегося плотного снега. Кругом, насколько видит глаз, белым-бело. Кажется, вся Астрахань превратилась в огромный снежный сугроб.

Уллубий и Лавров шли вдоль берега замерзшего Ку-чума. Резкий, порывистый ветер дул им прямо в глаза, хлестал щеки сухой, колючей снежной крупой. Тускло мерцали огоньки керосиновых ламп в окнах домов на Красной Набережной. Зато на том берегу реки перед большим кирпичным домом с длинными трубами ярко горели электрические лампочки. Заглушая вой метели, оттуда доносились глухие выхлопы: работала недавно построенная диковина — единственная на весь город электростанция.

Холод пронизывал до костей. Трудно было даже представить себе, что всего каких-нибудь десять минут назад они сидели в большом светлом зале с высоким лепным потолком и узорчатым паркетным полом и весело трещали дрова в огромной изразцовой печи. Это был парадный зал трехэтажного каменного особняка, принадлежавшего когда-то богатому астраханскому купцу Губину. Теперь особняк с двуглавым орлом на фронтоне и витыми чугунными решетками балконов занимал штаб Двенадцатой армии.

Больше трех часов заседал Военный совет. Было жарко и душно. Позолоченные лепные ангелочки, поддерживающие тяжелую бронзовую люстру, казалось, плавали в желто-сизых облаках густого табачного дыма. На стене — огромная, основательно потрепанная карта Северного Кавказа и Астраханской губернии, вся испещренная стрелками, кружочками, ломаными линиями фронтов.

Доклад делал начальник штаба Двенадцатой армии Северин. Бывший офицер, он сохранил весь облик и манеры старого кадрового военного: тонкий пробор, тщательно подстриженные усы, четкая, лаконичная, ясная речь. Водя указкой по карте, словно учитель географии перед замершим классом, он скупо доложил обстановку.

Обстановка была весьма грозная. Со дня на день Астрахань могла оказаться в огненном кольце.

С запада на юго-запад двигались на город войска генерала Драценко. В районе Святого Креста наступал генерал Улагай. С востока шли белоказаки генерала Толстого, отряды Ушакова и Донского. Вдобавок к этому тылы были не прочны. Порты Каспия — Баку, Петровск, Дербент и форт Александровен — в руках англичан. На острове Чечень англичане организовали авиабазу, охраняемую отрядом сипаев из Непала.

Северин рассказал о трагическом положении Одиннадцатой армии. Ее бывший командующий беспринципные авантюрист Сорокин, стремясь к неограниченной власти, производил незаконные реквизиции, аресты и расстрелы. Он развалил армию и в конце концов дошел до того, что отдал приказ арестовать и расстрелять партийных и советских руководителей Северо-Кавказской республики. Второй съезд Советов Северного Кавказа объявил Сорокина вне закона. Он пытался скрыться, но был схвачен. «Деятельность» этого гнусного предателя тяжело отразилась на положении всего фронта и сильно укрепила шансы Деникина. В результате разрозненная Одиннадцатая армия сейчас откатывается к Астрахани по голодным степям — через Моздок и Кизляр, через Святой Крест и район Яшкуля. Личный состав ее тает от голода, холода, от повального сыпняка. Двенадцатая армия не в силах двинуться ей на помощь, ибо должна держать фронт, защищая Астрахань, которой со всех сторон угрожают враги.

— Эта в полном смысле слова катастрофическая ситуация, — закончил свой доклад начальник штаба, — усугубляется чудовищной безответственностью Реввоенсовета фронта и не менее катастрофическим положением в самой Астрахани. В городе нет топлива, нет хлеба. Не хватает медикаментов. Сыпняк косит всех подряд. Имеется прямая угроза переворота…

— Что же, выходит, мы у разбитого корыта? Так, что ли? — прервал докладчика человек в кожаной куртке, сидящий в самом дальнем углу. Он скрипнул зубами так, что два желвака обозначились на его худом, усталом, потемневшем от злости лице. — Зря, значит, льется рабочая кровь? Врет, значит, наша газета «Красный воин», сообщая, что на всех фронтах у нас имеются успехи?

— Нет, газета не врет! — твердо ответил Северин. — На отдельных участках фронта у нас действительно имеются успехи. И люди наши воюют геройски, не щадя себя… В районе Бочкарева мы отбили сильную атаку крупного воинского соединения врага численностью в тысячу восемьсот сабель! Отбиты атаки в районе. Дубового Оврага. Взяты пленные, захвачено много оружия… Есть и другие успехи. Но я говорю о том, что нас ждет завтра!.. Враг во много раз сильнее нас. И уж, как хотите, нравится вам это или нет, организованнее нас… Прошу высказываться по существу!

Все ждали, что после такого заявления исполняющий обязанности командующего Двенадцатой армией Вагнер обрушится на своего начальника штаба и не оставит камня на камне от его пессимистических выводов. Но, вопреки ожиданиям, командующий крепко пригладил волосы на крупной лысеющей голове ж медленно, негромко, совсем не по-военному произнес;

— Начштаба прав. Мы в кольце…

Помолчав, он так же, не повышая голоса, без всякого пафоса добавил:

— Но мы не отступим, товарищи! Защитим красное знамя революции!

И он стал говорить о том, что, по его мнению, надо немедленно сделать, чтобы выправить положение. Сказал, что рано или поздно сыграет свою роль Каспийская флотилия: в ее составе четыре миноносца, присланные Москвой, — «Прыткий», «Прочный», «Ретивый» и «Поражающий», а также две подводные лодки — «Макрель» и «Минога». Главная задача сейчас — продержаться до открытия навигации.

Ничего особенного Вагнер вроде бы и не сказал, но, когда расходились, настроение уже как-то поднялось. Ну а что касается Уллубия и Сережи Лаврова, то у них все последние дни было приподнятое настроение. И никакие пессимистические прогнозы начальника штаба не в силах были погасить этот их душевный подъем. Еще бы! Ведь сбылось наконец то, о чем они так долго мечтали, во имя чего трудились все эти дни и ночи, совсем забыв про отдых, еду и сон.

Несколько дней назад приказом по Двенадцатой армии было наконец объявлено, что сформирован и приведен в состояние боевой готовности Дагестанский конный полк. Производившая смотр комиссия объявила приказом особую благодарность командиру полка Сергею Лаврову и политическому комиссару Уллубию Буйнакскому, «благодаря круглосуточной неустанной работе которых» (так прямо и говорилось в приказе) эта сложнейшая задача была решена в двухнедельный срок.

Две недели! Срок как будто не такой уж и малый. Но когда вспомнишь, какую огромную работу ухитрились они провернуть за эти четырнадцать дней, самому не верится: неужто и вправду они сделали все это?! Сперва надо было узнать, на каких фронтах воюют дагестанцы. Потом собрать их, чуть ли не поодиночке. Уллубий сам ездил по фронтам, разыскивая своих земляков. Не хватало оружия, обмундирования, продовольствия. Надо было подготовить жилые помещения, коней. И наконец, обучить бойцов, заняться подготовкой комсостава… Тут, впрочем, неоценимую помощь оказал ему неутомимый Сережа Лавров.

Познакомились они в штабе армии. Сережа сразу пришелся Уллубию по душе. Ему нравилась его простота в обращении с людьми, удивительно сочетающаяся с высокой требовательностью, без которой не обойтись настоящему командиру. Уллубий, человек сугубо штатский по всем своим привычкам и жизненному опыту, был рад случаю поучиться этому нелегкому умению сочетать истинный демократизм с железной воинской дисциплиной.

— Э-эй! Друзья! Куда так торопитесь? Подождите-е! — донеслось до них. Голос был охрипший, измененный до неузнаваемости, к тому же заглушаемый завыванием ветра. Однако Уллубий сразу узнал Джалалутдина. Они с Сергеем придержали шаг.

— Хорошо, что встретились! — говорил запыхавшийся, насилу догнавший их Джалалутдин. — Думал уже, что так и не найду вас! Вот обидно-то было бы! Ведь там вас ждут!

— Ждут? Кто ждет?

— Хипкал ждет!

Они невольно рассмеялись.

У Джалалутдипа в Астрахани было полным-полно друзей. Особенно среди бойцов 2-го Астраханского мусульманского полка, сформированного преимущественно из татар. Джалалутдин со дня на день ожидал нового назначения: его собирались отправить с особым заданием в Баку. А пока он жил в казармах мусульманского полка, разместившегося в здании бывшей Догадинской гостиницы.

— Вы небось даже и не знаете, что сегодня курбан-байрам[30]! Праздник! Местные жители резали скот и притащили нашим бойцам уйму мяса. Пир идет на весь мир!.. Пошли! Быстро! Я вам такой хинкал приготовлю — пальчики оближете!

— Что за чушь! — вспылил вдруг Лавров. — Красные бойцы справляют религиозный праздник, а вы им в этом потакаете?

— Товарищ командир полка! Они не справляют, они только вкусно поесть хотят, — улыбнулся Джалалутдин.

— Все равно, безобразие! — возмущался Лавров. Напрасно уговаривали его Уллубий и Джалалутдин проявить терпимость и пойти отведать праздничное угощение. Он решительно заявил, что ни за что не осквернит себя исполнением каких бы то ни было религиозных обрядов. Уллубию даже показалось, что он на них обиделся. Как бы то ни было, он сухо простился с ними, напомнив, что завтра будет объявлен приказ по полку о немедленной отправке на фронт.

— Хороший командир, — сказал Уллубий, тепло глядя ему вслед. — Как это говорится? Военная косточка!.. Но уж больно принципиален!

— В самом деле! — бурно поддержал Уллубия Джалалутдин. — Что плохого, если мы полакомимся хорошим хинкалом?

— Не волнуйся, — успокоил, его Уллубий. — Окажем честь твоему хинкалу! И мясо тоже не обидим, хоть оно и курбан-байрамское!.. Только вот удивительно мне, что ты умеешь хинкал готовить! Это занятие чабанское… А ты разве чабан? Ты ведь рабочий! Текстильщик!

— Не бойся! Хоть и текстильщик, а хинкал умею приготовить не хуже любого чабана! Сейчас сам убедишься!.. Кстати, тебя там еще один сюрприз ждет, получше хинкала…

— Какой еще сюрприз? — удивился Уллубий.

— Приехал парнишка один, совсем молоденький, лакец. Говорит, что ты его знаешь. Там у вас какая-то история была, с петухами…

— С какими петухами? — недоумевал Уллубий.

— Откуда я знаю, с какими? Встретишься с ним, он тебе сам все расскажет… Ну и холодина! И как ты только ходишь в этой тонкой шинелишке! Тебе бы шубу надо. И валенки.

— Еще чего! — усмехнулся Уллубий. — Ты что же, хочешь, чтобы в Дагестане, когда мы туда пробьемся, все потешались над моим видом?

— А ты уверен, что мы пробьемся? — спросил вдруг Джалалутдин.

— А ты уверен, что твой хинкал у тебя получится? — ответил вопросом на вопрос Уллубий.

— Сравнил тоже! — обиделся Джалалутдин.

— Разве можно, друг ты мой милый, отдаваться всей душой какому-нибудь делу, сомневаясь, увенчается ли оно успехом?

— Да, ты прав. Я сказал не подумав, — смутился Джалалутдин. — Если хочешь чего добиться, обязательно надо верить, что у тебя получится.

— А я не просто верю. Я твердо знаю, что все будет так, как мы задумали. Обязательно пробьемся! Иначе и быть не может! Ведь нас там ждут…

В многоместном номере старой купеческой гостиницы вкусно пахло вареным мясом. В углу весело потрескивали горящие поленья: там топилась буржуйка. На столе стояла четверть вина.

— Куда ты меня привел? — Уллубий сделал вид, что рассердился. — Вертеп какой-то!

— Хорошие ребята, Уллубий! Один раз за все время можно… Завтра ведь уезжаем. Я в Баку, а вы на фронт…

Все сидящие в комнате поднялись навстречу гостям. Узнав Буйпакского, вытянулись в струнку перед комиссаром полка. Одного из них Уллубий хорошо знал — это был Керим Мамедбеков, молодой, всегда серьезный азербайджанец. Он вел в Дагестанском полку культработу, собрал уже больше сотни книг, которые должны были заложить фундамент будущей полковой библиотеки. Керим был одним из самых активных дербентских большевиков. Он перебрался сюда летом, сопровождая добровольцев из Дагестана.

Джалалутдин представил Уллубию троих красноармейцев-татар. Уллубий поздоровался с каждым за руку. В сторонке, у стены стояли еще двое. Один, совсем юный, смуглолицый, приложил руку к шапке-ушанке, которая довольно нелепо сидела на его маленькой голове. Лицо его расплылось в улыбке. А второй, рыжеватый, с голубыми глазами, в куртке, туго подпоясанной офицерским ремнем, на котором болтался парабеллум, сделал шаг навстречу Уллубию.

— Анатолий? — с радостным изумлением воскликнул Уллубий. — Ты?!

Анатолий Володин крепко стиснул в объятиях старого своего однокашника. В двух словах он сообщил Уллубию все, что случилось с ним за время их разлуки. Когда Советская власть в Петровске пала, он перебрался в Баку. Оттуда с группой красноармейцев-связистов был направлен в Астрахань. Был ранен, попал в госпиталь. Узнав, что приехал Уллубий и собирает всех дагестанцев, твердо решил попроситься, чтобы тот взял его к себе, хотя он, Володин, и не дагестанец…

— Как это не дагестанец? — прервал его Уллубий. — Воевал за Дагестан? Значит, ты и есть самый настоящий дагестанец!

— А вот это, Уллубий, — вмешался Джалалутдин, — тот самый парень, про которого я тебе говорил. Это он про петухов рассказывал…

— Здравствуй, товарищ Буйнакский! — сказал парнишка в ушанке, так все это время и стоявший по стойке «смирно», приложив ладонь к виску. — Не узнал меня? Помнишь Темир-Хан-Шуру? Петухи дрались… А я и тот головорез в папахе — тоже как два петуха.

— Ах вот ты кто! — рассмеялся Уллубий. — Ну как же! Конечно, помню! Разве такое можно забыть?.. Вот только, как зовут тебя, не вспомню…

— Юсуп я… лакец… Помнишь, там, на митинге, когда этот пузатый имам выступал, мы с тобой Гаруна встретили! Помнишь? — не умолкал парень, радуясь, что Уллубий его узнал.

— Конечно, конечно! А как ты здесь очутился, Юсуп? — спросил Уллубий.

Юсуп рассказал, что воевал в отряде Тимошина против банд имама. Когда Бичерахов занял Петровск, на пароходе перебрался в Красноводск. А в Астрахань попал осенью из Красноводска: спрятался в трюме вражеского судна. Воевал под Астраханью, заболел сыпняком, лежал в госпитале. Услыхав о приезде Буйнакского, стал проситься, чтобы его выписали. Врачи говорили: погоди, не спеши, ты еще больной, совсем слабый. Но в конце концов он все-таки добился своего. Из госпиталя его выписали и в полк зачислили.

— Ну, а как ты себя чувствуешь? Здоров? Воевать сможешь?

— Еще как смогу! Ты не гляди, что я на вид такой щуплый. Сил у меня хватит! Что другое, а воевать-то я могу! — сказал Юсуп, поглаживая старую, исцарапанную саблю, болтающуюся у него на поясе.

— С одной саблей? — пошутил Уллубий.

— А что? Мой шашка острый как бритва! — Призывая в свидетели всех присутствующих, Юсуп перешел на ломаный русский язык. — Мне только конь давай! Всех душманов рубить буду! Глянь, какой острый! Трогай! — Он выхватил из видавших виды ножен саблю и стал всем показывать сверкающий, до блеска начищенный клинок.

— В самом деле, сабля твоя остра, — подтвердил Уллубий, тронув острие клинка. — Как это ты ухитрился так наточить ее?

— В госпиталь на кухня один татарин был. Друг… Знакомый. Я попросил точилка. Кровать лежал и точил. Весь день. Доктор приходил, хотел забрать шашка. Я не давал. Сказал: без шашка я умру. Теперь хочу Дагестан ехать…

— Там у тебя родные остались? — спросил Уллубий.

— Мама есть… Папа погиб германский фронт.

— И невеста есть, — подсказал Володин.

— Эх, зачем сказал! — покраснел Юсуп. — Я только тебе говорил! Секрет!

Все весело рассмеялись, и Юсуп вместе со всеми.

Вошел Джалалутдин, неся на подносе большие куски вареного мяса, от которого подымался ароматный густой пар. Следом за ним появился красноармеец-татарин с хинкалом. Разлили в жестяные кружки вино. Джалалутдин, подняв свою кружку, пылко воскликнул:

— Да здравствует хинкал и его родина, наш Дагестан! Ура!

Охваченные единым порывом, все встали и дружно подхватили:

— Ура-а!

Осушив кружки, с аппетитом принялись за хинкал, который удался на славу, даром что был без чеснока: чесноку Джалалутдину достать не удалось. А потом как-то так само собой вышло, что все притихли. Каждый думал о чем-то своем, но все помнили о словах, вырвавшихся у Джалалутдина из самого сердца. Думали о том, что завтра в поход. Где-то там, вдали, — Дагестан, измученный, терзаемый врагом. А на пути к нему — бескрайние степи, метель, лютая, беспощадная зима…

Всю неделю мело, а потом снегопады и бураны вдруг прекратились так же внезапно, как и начались. Унылая степь простиралась вокруг — гладкая, словно облизанная ветром. Наст был твердый, прочный — люди шли по нему, словно по льду, не оставляя следов. Только кони проваливались.

Десять дней отдельный Дагестанский полк занимал оборону в непосредственной близости от Астрахани, отбивал атаки наступавшего на город врага. А сегодня неожиданно был получен приказ о передислокации: надо было подойти вплотную к соседней Астраханской дивизии, занимающей: позиции севернее от них, верстах в тридцати.

За эти дни полк сильно поредел. Людей косили не только пули: валил сыпняк, у многих были обморожены руки, ноги. В первом же бою тяжело ранило командира полка Сергея Лаврова. Командовать полком стал начальник штаба. В приказах по армии уже были отмечены боевые успехи нового войскового соединения. Но за каждую победу приходилось платить дорого.

Медленно двигались люди по обледеневшей степи. Трудно было ориентироваться на местности: кругом ни холмика, ни деревца, ни единого темного пятнышка, за которое можно было бы уцепиться глазом.

Уллубий с Юсупом отстали от полка: они отправляли на санитарной повозке в лазарет очередную партию раненых. Степь была пустынна, кругом ни души, и они рассчитывали за час с небольшим догнать своих. Вдруг тишину разорвали редкие одиночные выстрелы. Уллубий спрыгнул с коня.

— Ложись, Юсуп! Быстро! Улегшись за невысоким снежным бугорком, стали вглядываться в даль. На горизонте показались два всадника.

— Может, кто из наших? Отбились от полка, заблудились в степи, — предположил Юсуп.

Но за первыми всадниками показались другие, а там еще и еще… «Неужто попались?» — подумал тревожно Уллубий.

Всадники приближались. Они не соблюдали никаких, даже самых элементарных правил предосторожности. Винтовки — за плечами… Видно, уверены, что противника поблизости быть не может.

Заметив Уллубия и Юсупа, один из всадников поднял над головой лоскут красной материи. Другой, сложив ладони рупором, громко крикнул:

— Мы — Одиннадцатая!

Уллубий и Юсуп двинулись им навстречу: загадка разъяснилась, это были бойцы отступающей Одиннадцатой армии.

По их рассказам выходило, что Одиннадцатой армии, как таковой, уже не существует. Она распалась на группы и группки голодных, вконец измотанных людей, бесцельно бредущих по астраханским степям. Новый командующий Левандовский, назначенный вместо Сорокина, поставил перед собой только одну цель: сохранить остатки армии и привести их в Астрахань. Но и эта «программа-минимум» в нынешних условиях оказалась практически невыполнимой.

Догнав полк, Уллубий прежде всего распорядился, чтобы всем встреченным на пути бойцам Одиннадцатой армии оказывать медицинскую помощь, делиться с ними едой и обмундированием.

Медленно продвигаясь вперед, дагестанцы к вечеру подошли к небольшому не то хутору, не то овечьей кошаре. Залаяли собаки. Навстречу передовым отрядам полка выехала группа всадников.

Послышался оклик:

— Кто идет?

— Отдельный Дагестанский конный полк! — раздалось в ответ. — А вы кто? Одиннадцатая?

— Мы из оперативной группы Кирова!

Для Уллубия не явилось неожиданностью, что военная экспедиция из Москвы, возглавляемая Кировым, уже прибыла в Астрахань. Но меньше всего ожидал он встретить ее здесь, в этой пустынной, безлюдной степи.

— А Киров где? — спросил он, все еще не веря своим ушам.

— А вон там! Пойдемте провожу! — ответил молодой боец в полушубке и теплом заячьем треухе.

Это была и в самом деле бывшая чабанская кошара. Они вошли в просторный двор, обнесенный плетнем, обмазанным глиной. Во дворе стояло несколько грузовиков и запряженных лошадьми повозок. В них на соломе прямо под открытым небом лежали больные. Горели костры, кое-как согревавшие озябших бойцов. Сидя прямо на снегу, здоровенный мужик густым хриплым басом пел старую казацкую песню: «А под пид горо-ою, яром-долыно-ою, козаки йдутъ!..»

У входа в кошару были навалены какие-то мешки и ящики. У стены стояли винтовки, аккуратными горками были сложены гранаты. Уллубию преградили дорогу две женщины в полушубках. По повязкам на рукавах видно было, что это — сестры милосердия.

— У вас есть больные? — строго обратилась к Уллубию одна из них.

— Больные есть, но они там, на повозках, — растерянно ответил Уллубий. Он глядел поверх головы женщины, в приоткрытую дверь, изо всех сил стараясь понять, не галлюцинация ли это, не сон ли: неужто и в самом деле там, в двух шагах от него, — Киров.

Киров сидел на каком-то мешке, громоздившиеся перед ним ящики служили ему письменным столом. На этом импровизированном столе лежали папки с бумагами, медикаменты.

Он оглянулся и увидел в дверях Уллубия.

Они шагнули друг другу навстречу, обнялись.

— Ну что? — Киров откинулся и пристально вгляделся в лицо Уллубия. — Жив? Здоровье как?

— Как видите, Сергей Миронович! — развел руками Уллубий. — Здоров… Разве вот только нос слегка отморозил, — улыбнулся он и дотянулся указательным пальцем до кончика носа.

— А почему снегом не тер? — строго спросил Киров.

— Да я только что заметил, что отморозил…

— Безобразие! — возмутился Киров. — Где ваш ординарец?

Уллубий не успел ответить, как вперед выскочил Юсуп.

— Я, товарищ командир! Я ординарец!

— Что же это вы недоглядели? Нос своего комиссара не сберегли? Свой-то небось не забывали оттирать, вой как он у вас светится? А ну, быстро за снегом!

Юсуп выскочил за порог и мигом вернулся, неся полную горсть снега. Не слушая протестов Уллубия, Киров быстро и сноровисто, как будто всю жизнь только этим и занимался, растер его лицо.

— Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно сказал он, когда нос Уллубия стал совсем пунцовым.

Они рассмеялись.

— А вот мой ординарец, — Киров показал на стоявшего у стены красноармейца с широким, как картофелина, носом, — так тот, наоборот, свой отморозил, а мой сохранил!

Юсуп заулыбался: только теперь он сообразил, что Киров шутил.

Киров рассказал, с какими трудностями они добрались из Москвы до Астрахани. А по приезде как снег на голову обрушилась на них весть о трагедии, постигшей Одиннадцатую армию.

— Пришлось из вагонов грузиться на автомашины, повозки, сани, телеги и — сюда, на помощь отступающим… Думал, может, еще удастся сохранить армию как боеспособную единицу. Но тут, на месте, сразу стало ясно: единственное, что мы можем сделать, — это спасти людей, оставшихся в живых. Этим и занимаемся. А люди все идут, идут… Каждый день прибывают новые группы…

— Может, вам нужна помощь? — спросил Уллубий.

— Нет, — покачал головой Киров. — Главное мы уже сделали: спасли от гибели и отправили в тыл тысячи людей. Теперь пора возвращаться в Астрахань. Да и вам, пожалуй, тоже…

— Как это? — удивился Уллубий. — У меня приказ идти на соединение с Астраханской дивизией…

— Это я беру на себя. Договорюсь с командованием. Прежде чем начинать серьезные военные действия против наседающего врага, необходимо в самом городе па-вести порядок. В первую очередь я хочу заняться Реввоенсоветом. И не скрою, товарищ Буйнакский, что очень рассчитываю тут на твою помощь. Ты что? Кажется, недоволен? Может, у тебя какие-то другие планы?

— Угадали, — признался Уллубий. — У меня возникла одна идея… Я хочу пробраться в Дагестан.

— Что-о? — Кирову показалось, что он ослышался. — С одним полком?!

— Нет, с группой товарищей. Я хочу до того, как вы начнете наступление, сколотить в горах крепкий партизанский «кулак». Это дело вполне осуществимое. Люди к нам всегда шли охотно. Уверен, что многие там и сейчас ждут не дождутся, когда мы начнем действовать…

Киров задумался. Наконец, словно очнувшись, обернулся к своим штабникам:

— Что же вы о гостях совсем не думаете? Накормите их, чем бог послал.

Принесли рыбу, вареную картошку, сухари. Киров придвинул к Уллубию тарелку.

Уллубий и Юсуп молча принялись за еду. Уллубий ждал, прекрасно понимая, что Киров сам вернется к затронутой теме. Так оно и вышло. Когда с едой было покончено, Киров поглядел ему в глаза и, словно их разговор ни на секунду не прерывался, серьезно сказал:

— Поезжай… Только товарищей подбери проверенных, все обдумай и взвесь как следует: семь раз отмерь, один отрежь… Учти: риск — огромный.

Заручившись согласием Кирова, Уллубий стал готовиться к отъезду. Отобрал бойцов. Среди них были Юсуп и Володин. Когда маленькая экспедиция была уже совсем готова к походу, Киров позвал Уллубия к себе. Показав на железные ящики, лежавшие на полу, сказал:

— Один из них — ваш. Тут два миллиона, николаевскими… Купите оружие и все прочее…

— Ого! Под вексель? Или просто так, под честное слово? — пошутил Уллубий.

— Под честное слово. Придется только выполнить одну формальность.

Усатый красноармеец положил на стол бумагу. Уллубий расписался. Джалалутдин быстро распаковал ящик и стал укладывать пачки банкнотов в хурджины.

До поздней ночи, сидя у коптилки в холодной кошаре, Киров давал Уллубию последние напутствия и указания. Просил быть осмотрительным, осторожным, по возможности избегать любого контакта с противником.

На рассвете маленький отряд тронулся в путь.

Тяжко далось Уллубию расставание с однополчанами. Немудрено: полк был его кровным, любимым детищем. Ну а кроме того, Уллубия томило какое-то смутное чувство своей вины перед дагестанцами. Он чувствовал, как страстно желали они все оказаться на месте тех, кого Уллубий решил взять с собой. Каждый из них втайне мечтал попасть в число этих избранных.

Прекрасно понимая, какие чувства обуревают в этот момент бойцов-дагестанцев, Киров произнес перед ними небольшую речь. Он сказал, что не за горами уже тот день, когда Красная Армия перейдет в наступление, я тогда они будут в первых рядах тех, кому выпадет честь освобождать их родной край от врага.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Маленькому отряду, состоявшему из четырнадцати человек, предстояло пройти свыше пятисот верст по голой, пустынной степи. Кругом — ни сел, ни деревень. Мало кто решался ставить для себя постоянное жилье в этом бесплодном, неприютном краю. Разве только кочевники-калмыки зимовали порой в ложбинах да оврагах, куда не так задували резкие, пронизывающие насквозь ветры.

По бездорожью, да еще зимой, пройти пятьсот верст — дело нешуточное. Хорошо еще, что мало снега. В иных местах сквозь снежный наст проглядывали даже следы дороги, так что сбиться с пути и кружить по степи путникам не грозило. Мороз и ветер тоже их не страшили. Опасно было наткнуться на какой-нибудь вражеский разъезд.

Посоветовавшись, решили, что лучше всего двигаться не по степной дороге, а вдоль Каспия, по бездорожью. Там — кусты и камышовые заросли: легче скрыться. А заблудиться и вовсе невозможно: всегда перед глазами естественный, вечный ориентир — море.

В первый день пути, обойдя дельту Волги, шагом отряд вышел в открытую степь. Без приключений, спокойным шагом прошли примерно полсотни верст. Стемнело, да и лошади совсем выбились из сил: надо было срочно искать место для отдыха.

Далеко впереди скакали трое дозорных. Вдруг они остановились, вглядываясь в даль. Потом один повернул и поскакал назад.

— Что случилось?! — тревожно спросил Уллубий.

— Огонь горит. Дом не дом, сарай не сарай, но, верно, живет кто-то! — доложил красноармеец.

— Разведайте! Только осторожно! — приказал Уллубий.

Прошло несколько минут, и дозорный появился вновь, издали показывая жестами, что можно подъехать. Приблизившись, Уллубий увидел ветхий дощатый домик с пристройками для скота. Вошли в небольшую натопленную комнату. Джалалутдин и Володин были уже там. Перед ними стоял растерянный, бледный от страха, низкорослый татарин с бритой головой и реденькой бородкой. Он испуганно улыбался, щуря и без того узкие, словно щелочки, глаза. Говорил по-татарски. Объяснил, что сам он рыбак, дом этот не его. Хозяин живет в Астрахани, а его нанял на зиму сторожить хозяйство. Про революцию он слыхал, но толком ничего о ней не знает, кроме того, что царя Николая скинули. Не отважившись расспросить незваных гостей, он быстро разделал свежую севрюгу и стал готовить уху.

— Сувук… Ох, сувук, — повторял он, качая головой. — Кунакларны мен яратам[31].

Усталые путники никак не рассчитывали в голой ледяной степи нежданно-негаданно найти такой теплый приют. Лошадей увели в сарай, накормили. Сварилась уха. Татарин поставил прямо на пол большую дымящуюся кастрюлю, принес деревянные ложки. На одну-единственную треснувшую тарелку он положил, к немалому удивлению присутствующих, несколько самых настоящих кукурузных лепешек.

— Тут у вас кто-нибудь бывает? — спросил Уллубий, с аппетитом прихлебывая уху.

— Йок! Йок! — отрицательно качал головой татарин.

Видно было, что он и в самом деле искренне рад гостям и готов любым способом услужить им. Расстелил на полу войлочные кошмы, готовясь к ночлегу. Путники легли, укрылись бурками.

— Надо посты выставить. Как бы нас тут врасплох не застали, — сказал Уллубий.

— Да кто сюда заглянет, в эту богом забытую глушь! — беспечно отмахнулись его спутники.

Всем так хотелось поскорее лечь, что Уллубий скрепя сердце согласился с этим легкомысленным доводом. Поздно ночью в окно сильно постучали.

— Выходите по одному! И быстро к лошадям! — приказал мгновенно проснувшийся Уллубий.

— Может, наши? — с надеждой спросил Джалалут-Дин.

— Нет, белые, — ответил Уллубий, осторожно выглянув в оконце. — Я вижу погоны.

Не успел он выхватить револьвер, как прогремели два выстрела. Сквозь щель в ставне Уллубий увидел, как двое всадников упали с коней. Это стрелял Володин.

— Мы окружены! — крикнул он Уллубию. — Придется принять бой!

Володин и Джалалутдин, отстреливаясь, кинулись во двор, чтобы пробиться к сараю, где стояли лошади.

— Юсуп, — сказал Уллубий. — У тебя — хурджины. В случае чего — сжечь!

К счастью, для белых тоже явилось полной неожиданностью, что в заброшенной халупе оказались какие-то люди. Поэтому они не догадались, прежде чем ворваться в дом, обследовать сарай. Красноармейцы воспользовались их замешательством и заняли там оборону.

Перестрелка продолжалась несколько минут. Потом, очевидно решив, что они напоролись на какую-то войсковую часть, белые ускакали, оставив на снегу трех убитых коней и пять трупов. Двое убитых, судя по погонам, были офицеры.

Отряд Уллубия тоже дорого заплатил за свою беспечность: двое бойцов были смертельно ранены, Володина ранило в руку.

Нечего было и думать о том, чтобы рыть могилу в мерзлой степи. Яму выкопали в сарае и похоронили там погибших товарищей. Татарин, потрясенный случившимся, плакал, как малый ребенок.

— Только помни, — сказал ему на прощание Уллубий. — Про могилу — никому ни слова. После холодов мы вернемся и похороним их как полагается, со всеми воинскими почестями.

Татарин поклялся, что сохранит тайну.

На рассвете снова тронулись в путь. Над бескрайней степью выла пурга, за ночь выпало много снега. Против ветра идти было особенно трудно, но лошади, отдохнув за ночь, упорно двигались вперед, лишь слегка пофыркивая, когда снег попадал им в ноздри.

Решили идти безостановочно, пока хватит сил. Но прежний план — двигаться вдоль берега моря — пришлось изменить. Настоял на этом Джалалутдин.

— Там могут быть рыбацкие поселки… А в них — белые, — решительно сказал он.

Посовещавшись, решили свернуть в открытую степь. Море осталось позади. Дороги никакой не было. Не было и надежд на то, что впереди окажется хоть какое-нибудь жилье.

Стемнело. Всю ночь они ехали по степи, все вперед и вперед, без дороги, без какого бы то ни было ориентира. И люди и лошади совсем выбились из сил.

Вдруг слева, из-за бугра, показались какие-то темные тени. Они быстро приближались.

Юсуп крикнул:

— Волки! Товарищ Буйнакский! Это волки! Смотрите, сколько их!

— Зимой волки нападают на людей, — сказал Володин, прижимая к груди раненую руку.

— Чего же мы ждем? — заволновался Джалалутдин. — Надо пальнуть разок-другой!..

Он вскинул винтовку и прицелился.

— Погоди! — остановил его Уллубий. — Жалко патроны тратить.

— Я подстрелю самых матерых, а остальные разбегутся! — сказал Джалалутдин.

Тем временем волчья стая подобралась совсем близко и окружила отряд плотным кольцом. «Ну и нахальные звери!» — подумал Уллубий. И вдруг он вспомнил еще в детстве слышанный рассказ старика охотника из Гели. Тот уверял, что волк никогда не нападет на человека, если тот ляжет на землю и кинет перед собой что-нибудь из своей верхней одежды. Что, если попробовать?

Волки тем временем подобрались вплотную к всадникам. Казалось, еще миг — и они начнут хватать лошадей за ноги.

— Спешиться! Быстро! — приказал Уллубий. — Винтовки и бурки взять с собой!

Все поспешно выполнили приказ, хотя никто не понимал, что последует дальше.

— Ложись! Рядом с лошадьми! — продолжал командовать Уллубий. — А бурки развернуть и — туда… Вот так!..

Размахнувшись, он бросил вперед свою бурку. Все последовали его примеру.

К всеобщему удивлению, волки отползли, залегли поодаль и, оскалив зубы, злобно завыли. Никаких попыток приблизиться они больше не делали, но и покинуть занятые позиции тоже вроде не собирались.

— Что же, мы так и будем лежать до самого утра? — сказал Джалалутдин.

«Да, — подумал Уллубий, — этот способ никуда не годится. Замерзнем».

— Садитесь на коней и поезжайте, — решительно сказал Джалалутдин. — А мы с Юсупом тут как-нибудь справимся!

Другого выхода не было. Уллубий молча вскочил па коня, то же сделали остальные. Проехав шагов двадцать, они услышали выстрелы. Оглянувшись, Уллубий увидел, как. один из вожаков стаи прыгнул вперед, перекувырнулся в воздухе и упал. За ним другой, третий… Потом раздался оглушительный взрыв. Столб снега и земли поднялся в воздух. Это Юсуп кинул гранату.

Несколько волков остались лежать на снегу. Остальные разбежались. Путь был свободен.

— Подумаешь! Одна граната! — сказал Юсуп, когда Уллубий заметил, что не так уж много у них боеприпасов и гранату не худо было бы приберечь для встречи с более опасным врагом. Тон у парня был оправдывающийся, но видно было, что в душе он очень доволен своим «подвигом».

На пятый день пути отряд достиг Терека. Это вызвало у путников бурный прилив радости. Еще бы! Последний рывок — и они в Дагестане!

Река была скована льдом. Попробовали — крепкий, человека выдержит. Однако верхом переправляться все же не решились: Терек в этих местах глубок, провалишься — недолго и утонуть.

Посланный на разведку Юсуп набрел на небольшой аул. Постучавшись в крайнюю саклю, он установил, что хозяева — кумыки и что они готовы дать приют путникам, кто бы они ни были.

У крыльца гостей встречал хозяин — мужчина в годах, тощий, с глубоко запавшими щеками, с густой сединой в бороде и усах. Изборожденный морщинами лоб пересекал вертикальный шрам — след старого сабельного удара.

— Ассалам алейкум! — приветствовал его Уллубий, — Гостей принимаете?

— Ва-алейкум салам! Хошгелдигиз! — отвечал хозяин, протягивая руку. — Добро пожаловать!

— Извините, что в такой ранний час…

— Для гостя нет ни слишком раннего, ни слишком позднего часа. Принять путника для нас — зувап[32].

— Заходите! Заходите, сынки! — захлопотала хозяйка. — Замерзли, бедненькие! И что вас только гонит в такую ночь!

Затопили отбаш[33]. Над огнем повесили чугунок. Хозяйка принесла корыто, присела на корточки, стала месить кукурузное тесто.

— Сейчас буйволицу подою, молоко будет. Напою вас всех калмыцким чаем. Для того, кто продрог в пути, нет на свете ничего лучше калмыцкого чая. Все болезни сразу как рукой снимет.

Раскатав из теста огромный толстый чурек, она отгребла в отбаше в сторонку золу и угли и положила чурек прямо на камни. Потом снова засыпала его золой. Сверху пылал огонь. Чай в чугунке вот-вот должен был закипеть.

— Издалека идете? — осторожно спросил хозяин.

— Из Астрахани, — ответил Уллубий.

— Из Астрахани?! — Старик не скрыл своего удивления. — Ну и времена! Все стронулись с места, несутся куда-то, словно оглашенные. Стреляют друг в друга…

— Вот и нашего сынка… тоже… — Хозяйка вытерла краешком платка набежавшую слезу.

— Застрелили? Кто? — спросил Уллубий.

— Пошел к большевикам, в Хасав-Юрт. В отряд Зайналабида Батырмурзаева… Может, слыхали? — стал рассказывать хозяин. — Попал в плен к казакам… Ну они его и…

Старик не смог договорить, а жена его — та и вовсе не выдержала. Заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в платок.

— Не распускайся, — сурово сказал ей муж. — Так уж, видно, аллахом нам на роду написано.

— Пусть выплачется, — сказал Уллубий. — Горе такое, что не грех и поплакать.

— А вы сами кто будете? Красные или белые? А то по одежде и не разберешь, — спросил хозяин.

Наступило молчание. Никто не решался сказать правду. Видно было, что хозяева — бедняки. Да и сын воевал на стороне большевиков, погиб от руки белоказаков. И все же…

— Да вы не бойтесь, — успокоил их хозяин. — Нам-то все равно. Кто бы вы ни были, для нас вы — гости. А гость — прежде всего гость, будь он даже наш злейший враг. Таков уж наш дедовский обычай…

— Да мы не боимся, — ответил Уллубий. — И скрывать от вас не собираемся: мы красные… А кто у вас в деревне сейчас стоит? Уж не казаки ли?

— Ох, кого тут только не было! — горько вздохнул хозяин. — Но особенно худо стало, когда казаки пришли. Ну и разбойники! Весь скот отобрали и сожрали! Да покарает их аллах!..

— Что же, они и сейчас здесь? — повторил свой вопрос Уллубий.

— Да нет! Понаграбили и ушли… Но зато уж страху мы натерпелись… Я ведь и сам в прошлом году воевал в отряде Махача, под Дженгутаем и Эрпели… Ранен был. А когда Махача убили, мы все разбрелись кто куда. Я домой пробрался… Думал, придет время, еще повоюю. Да вот жена не пускает. Сиди, говорит, в своей сакле, если жить не надоело. Неужто охота тебе голову сложить ни за что ни про что… Вот и сижу. И то, если правду сказать, так стар уж я, наверно, чтобы за саблю браться…

Старик, чем дальше, тем становился все разговорчивее. Путники с интересом слушали его рассказ. Он сказал, что Кизляр захвачен белыми, что в Дагестане, по слухам, уже какая-то другая власть. Но какая именно, он не знает.

Хозяйка извлекла из отбаша горячий чурек. Повертела в руках, подула, очистила от золы. Разломила на четыре части, положила на деревянное чара[34]. Затем были извлечены откуда-то старинные разрисованные пиалы. Их до самых краев наполнили густым коричневым калмыцким чаем, забеленным молоком.

Пить полагалось, держа пиалу в ладонях обеих рук. Иззябшие путники с аппетитом прихлебывали чай, заедая его горячим ароматным чуреком. С наслаждением чувствовали они, как тепло проникает в продрогшее тело, казалось, доходя аж до самых костей.

Один только Володин был вял и неразговорчив. Чай едва только пригубил, а к чуреку и вовсе не притронулся.

— Что с тобой, Анатолий? Почему не ешь? — тревожно обратился к нему Уллубий.

Анатолий не отвечал. И тут Уллубий увидел, что лицо его пылает каким-то нездоровым багровым румянцем.

— Ого! — сказал он, тронув его щеку рукой. — Да у тебя жар! Ты же больной…

— Да нет, — ответил Володин. — Это рана… Загнивает, наверное.

Уллубий с Юсупом осторожно развязали повязку. Раненая рука до того опухла, что рукав пришлось разрезать…

— Э-э, брат, — сказал Уллубий, глянув на гноящуюся рану, — ехать тебе нельзя. Придется остаться здесь, пока не залечишь руку.

Но Володин и слышать не хотел о том, чтобы отстать от отряда.

— Нет, нет, — твердо сказал Уллубий. — Останешься. Эти славные люди за тобой присмотрят, выходят тебя. Верно?

— Конечно! У нас тут в ауле знахарка есть, всякие травы знает. Она и не такие раны вылечивала. Обязательно выходим тебя, сынок. Оставайся, — подтвердила хозяйка.

В конце концов на том и остановились.

Когда, простившись с гостеприимными хозяевами и Володиным, путники вышли на дорогу, день уже вступил в свои права, солнце подымалось над горизонтом. Хозяин давал последние напутствия: он уверял, что по льду можно спокойно перебраться на ту сторону Терека. Однако советовал соблюдать известную осторожность: лучше всего не пускаться в этот опасный путь верхом, а вести коней под уздцы.

Однако, попробовав прочность льда, путники решили рискнуть и вскочили в седла. Сперва все шло хорошо, но вдруг конь Уллубия, видно испугавшись чего-то, шарахнулся в сторону и взвился на дыбы. И тотчас же лед под ним треснул.

— Слезай! Скорее! — закричали все вокруг. Уллубий и сам понимал, что нельзя терять ни секунды, но мысль о том, что могут потонуть хурджины с деньгами, сковала его. Он замешкался, чувствуя, что с каждой секундой все глубже и глубже погружается вместе с конем в ледяную воду.

Подскочил Юсуп и все остальные. Стащили Уллубия с седла, подхватили и хурджины. Но конь тем временем ушел под воду. Только голова виднелась над поверхностью полыньи. Огромные страдающие глаза лошади глядели на них, словно моля о помощи. Но помочь было уже нельзя.

— Эх, бедняга! — сказал Джалалутдин, вынимая пистолет. — Пристрелю, чтоб не мучилась.

Он выстрелил, и лошадь ушла ко дну.

— Плохо дело! — сокрушался Юсуп. — И деньги все мокрый стал. Что теперь делать будем?

— Что деньги! — возразил Джалалутдин. — С деньгами ничего не случится: высушим, проутюжим. А вот с Уллубием как бы не было беды. После такой ледяной ванны недолго и заболеть! Ну-ка, быстро обратно!

— Боюсь, что ты прав, — сказал Уллубий, ежась от холода. Он готов был проклинать себя за свое мальчишество.

Но все обошлось. Хозяева, поохав, просушили над огнем его одежду, и часа два спустя путники опять спускались к скованному льдом Тереку. Только на этот раз они уже были осмотрительнее: шли пешком, осторожно ведя коней под уздцы.

На территории Дагестана договорились разделиться. На небольшом хуторе у речки Акташ путники переоделись в черкески, надели горские папахи. Дальше тронулись поодиночке.

Джалалутдин направился прямо в Петровск, там у него была семья. Они с Уллубием договорились, что дня через три-четыре он приедет в Кумторкалу, разыщет там двоюродного брата Коркмасова — Забита. Тот уже будет знать, где находится Уллубий.

С Володиным было договорено, что, как только ему станет лучше, он тоже приедет в Петровск и постарается разыскать там товарищей, уцелевших после разгрома. Связь с Уллубием будет держать через Джалалутдина.

Остальные разъезжались по своим аулам: они должны были укорениться там и дожидаться дальнейших распоряжений.

Когда дело дошло до Юсупа, он неожиданно сказал:

— Товарищ Буйнакский? А можно я с вами?

— Ты же мечтал увидеться с матерью. И невеста у тебя как будто? — удивился Уллубий.

— Так-то оно так, — замялся Юсуп. — Да вас оставлять одного боюсь. К тому же еще и деньги эти…

— Ничего со мной не случится, — отмахнулся Уллубий. — Гляди, какая борода рыжая у меня выросла. Никому и в голову не придет, что этот рыжебородый абрек — Буйнакский…

Все рассмеялись. Но Юсуп упрямо настаивал на своем, и в конце концов Уллубий уступил:

— Ладно, до Кумторкалы поедем вместе. А там видно будет.

До чего же хорошо было ехать по родной земле! Ни ветров, ни снежных буранов- Только чуть промерзшая почва напоминала о суровой зиме.

Уллубий с Юсупом решили пробираться прямо по-над горами к Кумторкале. Этот аул — кстати, родной аул Коркмасова — с самого начала революционных событий был на стороне большевиков. Уллубий не сомневался, что там он скорее, чем где-либо, найдет надежное пристанище. Надо было разыскать товарищей, наладить связи. А глазное, до поры до времени надежно припрятать деньги.

Чем ближе была Кумторкала, тем сильнее волнение охватывало путников. Вот уже и Сулак остался позади, и железнодорожный переезд у Шамхала. Впереди справа показался величественный силуэт огромной песчаной горы. А рядом — над рекою Шура-Озень — старинное кумыкское село Кумторкала.

Ночь была светлая. Полная луна неподвижно висела в небе. С моря дул тихий ветерок. Усталые лошади медленно переступали по ухабистой грунтовой дороге.

Подъехали к самому аулу. Залаяли собаки, как видно почуяв чужих.

Уллубий легко нашел двухэтажный дом Забита: он тут бывал и раньше. В восемнадцатом году, когда был председателем Порт-Петровского ревкома, здесь, в этом самом доме, он однажды встретился с Коркмасовым.

Осторожно постучали в окно. Ответа не было. Тогда, отведя на всякий случай коней за угол дома, постучали еще раз, сильнее. В доме зажегся свет, открылась дверь. Слышно было, как медленно идет к ним навстречу человек, шаркая чарыками по мерзлой земле.

— Ассалам алейкум!

— Ва-алейкум салам!

— Не узнаете?

— Что-то не припомню…

— Буйнакский.

— Вах! — изумленно воскликнул Забит. — Не может быть! Ну и ну!.. Бывает же…

Пристально вглядываясь в лицо незнакомого бородатого человека, он все еще не верил, что перед ним не кто иной, как Уллубий Буйнакский. Да и немудрено. В дороге Уллубий привык обходиться без своего любимого пенсне, а борода делала его и вовсе неузнаваемым.

Забит отвел лошадей в сарай, потом пригласил гостей в дом. Вошли в маленькую комнатку под лестницей.

— Сейчас внизу живем. Зимой тут теплее, — объяснил хозяин. Улыбка не сходила с его лица, так он был рад гостям. Судя по всему, приезд Уллубия подал ему надежду на скорые и радостные перемены. Уж кто-кто, а Забит был верным, надежным другом. В дни подполья он прятал у себя большевистских руководителей. Случалось, его арестовывали, но всякий раз он каким-то чудом уходил от расправы. Всюду у него находились друзья и защитники.

— Как тут у тебя? Не опасно? — спросил Уллубий.

— Как сказать, — замялся Забит. — Ведь Дагестан под пятой Деникина и контры… На станции пост. Там их целая орава… Из Милликомитета… А мой дом после одного случая у них под особым прицелом.

— Что же, надо уходить?

— Я вас спрячу в другом, более надежном месте, — сказал Забит. И, лукаво улыбнувшись, добавил: — Кстати, там уже кое-кто есть…

— Кто-нибудь из наших?

— Джелал-Этдин.

— Джалалутдин?! — удивился Уллубий. — С Джалалутдином мы только-только расстались…

— Джалав Коркмасов, — радуясь, что может сообщить такую хорошую весть, сказал Забит. — Вчера вечером приехал из Нухи, привез кучу новостей. Кстати, сразу спросил о тебе. Я сказал: о Буйнакском ни слуху ни духу. Не мог же я предвидеть, что ты сегодня тут объявишься.

— Коркмасов! Джалав! Живой!.. Вот это новость!.. А я уж было его похоронил…

— Жив и здоров, — сиял Забит.

Уллубий был потрясен этой радостной вестью. Он почти не сомневался, что Коркмасов погиб вместе с Махачем. И вот, оказывается, он жив. И более того! Не пройдет и пяти минут, как они встретятся…

— А кто это с тобой? — указав глазами на Юсупа, вполголоса спросил Забит.

— Это мой, если можно так выразиться, адъютант. Не гляди, что молодой. Парень что надо! Герой! Прошу любить и жаловать. Забит и Юсуп пожали друг другу руки.

— Чего же мы ждем? Веди нас к Джалаву, — заторопился Уллубий.

— Сейчас пойдем, — деловито сказал Забит. — Это недалеко. Дом неприметный, тихий. Хозяин — человек надежный. Кузнец Алхас.

Забит провел их через плетеную калитку в соседний двор. Осторожно подошел к бежену[35].

— Ну-ка, помоги, — сказал он, показывая, что надо отодвинуть бежен. Уллубий с Юсупом налегли плечами, но бежен оказался совсем легкий — пустой. За ним была дверь.

Забит осторожно постучал в нее и тихонько сказал:

— Нужен виноград больному.

Как видно, это был пароль: дверь тут же распахнулась.

— Случилось что-нибудь? — раздался из темноты тревожный голос, зазвенело оружие.

— Все в порядке. Гостей привел, — успокоил Забит. — Спички есть? Засвети огонь.

Загорелась керосиновая лампа.

И вот при свете тусклого каганца, посреди крохотной низенькой комнатенки стоят друг перед другом два человека, имена которых здесь, в Дагестане, тысячи людей произносят с сочувствием и надеждой.

Коркмасов был неузнаваем. Длинные, чуть не до плеч, волосы и густая черная борода не только состарили его (ему, сорокалетнему, можно было дать сейчас не меньше шестидесяти), но и совершенно изменили весь его облик, даже самый тип лица. Он был похож сейчас на какого-то ученого старца либо схимника.

Уллубия тоже трудно было узнать. Во всяком случае, Коркмасов узнал его лишь после того, как он достал из кармана и водрузил на нос свое неизменное пенсне.

Впервые в жизни они обнялись: раньше им и в голову не приходило обмениваться такими нежностями.

— Джалал-Этдин! Как я счастлив, что ты живой! Прямо глазам своим не верю! — сумел наконец выговорить Уллубий.

— Как видишь, — усмехнулся Коркмасов. — Живуч как кошка… Это что, накладная? — спросил он с любопытством, коснувшись бороды Уллубия.

— Да нет, своя. Отросла за это время. Понимаешь, сперва не до бритья было. А потом уж я подумал, что так даже лучше…

— А у меня накладная, — улыбнулся Коркмасов и снял бороду. — Только что прицепил, когда ваши шаги услышал.

— Ну, ты старый конспиратор…

На полу лежал матрац с подушкой, рядом — кипа книг, какие-то бумаги.

— Как? Нравится тебе мой дворец? — спросил Коркмасов. — По-моему, неплохо… Садись, рассказывай. Откуда ты? Где был до сих пор? И вообще, что творится на белом свете?

Уллубий уселся рядом с Коркмасовым на матрац. Юсуп и Забит тоже сели в сторонке. Стараясь быть не особенно многословным, Уллубий рассказал про Москву, про встречу со Свердловым и Кировым, про свой путь из Москвы в Астрахань, а потом из Астрахани сюда, на родину.

— Когда-нибудь расскажу подробнее, — пообещал он Коркмасову. — Ты лучше скажи, что здесь творится. Только прежде я хотел бы услышать, как тут все у вас получилось…

Коркмасов помрачнел. Но постепенно увлекся и подробно рассказал Уллубию о том, что произошло в Дагестане с тех пор, как они не виделись.

— Когда Бичерахов начал свое наступление, положение казалось не таким уж катастрофическим, — начал он. — Войск у нас было немало…

— Так в чем же дело?

Не пытаясь оправдываться, не ссылаясь на смягчающие обстоятельства, Коркмасов с болью заговорил о трагических ошибках исполкома.

— Не смогли собрать все силы в кулак, подчинить их единому командованию, — вздохнул он. — Да и предателей в штабе Дагестанского фронта оказалось больше чем достаточно… Бичерахов теснил нас и с суши, и с моря. У нас тоже было немало воинских частей: астраханский отряд Ляхова и Гавриленко, полк Махача, полк Тимошина, Петровский интернациональный полк. Всем фронтом командовал присланный из Астрахани Круглов. Но полки ему не подчинялись, начался разброд. Наши хорошо дрались под Дербентом и у Манаса. Но враг оказался сильнее. Подойдя к Петровску, Бичерахов предъявил ультиматум. Он потребовал, чтобы его войскам разрешили пройти через Петровск. Заявил, что не войдет ни в какие военные конфликты с нами и официально признает местную Советскую власть…

— И вы поверили ему? — не выдержал Уллубий.

— А у нас просто не было другого выхода, — сказал Коркмасов. — Войска практически были уже небоеспособны… Ну а потом выяснилось, что Бичерахов за нашей спиной сговорился с Тарковским… Едва только мы успели прибыть в Шуру, как туда уже вступили войска Бичерахова.

Коркмасов рассказал о предательском убийстве турецкими авантюристами славного революционера Казимагомеда Агасиева.

— А как погиб Махач? — спросил Уллубий.

— Слушался бы меня, может, был бы сейчас и жив. Но ты же знаешь, какой это был необузданный характер! Когда стало ясно, что сопротивляться Бичерахову мы не можем, Махач дал команду всем своим бойцам разойтись кто куда. До особого распоряжения. Я предложил ему укрыться. У меня было надежное убежище — здесь, в Кумторкале. Но он сказал, что поедет в горы, будет сколачивать там новую партизанскую армию, собирать силы для решительной битвы. Я его всячески отговаривал, убеждал, что его обязательно схватят. «Еще поглядим, кто кого схватит!» — усмехнулся он. И уехал… Заночевал в селении Нижний Дженгутай. Утром вместе со своим кунаком двинулся дальше, но у Верхнего Дженгутая они попали в засаду, организованную бандами Тарковского. Как только раздались выстрелы, кунак выскочил вперед, заслонил Махача своей грудью. Ну, да тут уж помочь было нельзя… Первая пуля досталась ему, а вторая сразила наповал нашего Махача…

Помолчали.

Потом Коркмасов рассказал, что в Темир-Хан-Шуру недавно приезжал глава английской военной миссии на Кавказе генерал Томсон. Ему устроили пышную встречу. Томсон вскоре отбыл, оставив в Петровске своего представителя полковника Роуландсона.

— А в Петровске что? — спросил Уллубий.

— В Петровске стоят части деникинского генерала Пржевальского. Вооружены до зубов. Имеются пушки и даже аэропланы. В порту военные суда, вся команда которых состоит из англичан. Даже есть отряд из Непала под командованием майора Геккелея.

— Ничего себе!

— И тем не менее, — продолжал Коркмасов, — власть марионеточного Горского правительства Пшемако Коцова не так уж устойчива. Народ его не поддерживает. Полный крах потерпел объявленный властями воинский набор: ни один округ не дал ни одного солдата…

— Вот это великолепно! — воскликнул Уллубий. — Просто замечательно! За это мы и должны ухватиться в первую очередь!.. Джалав! Я привез два миллиона рублей. Эти деньги нам выделил Совнарком на подготовку восстания. Будем сколачивать партизанскую армию…

Усталое лицо Коркмасова осветилось надеждой.

— Наконец-то!

— Прежде всего надо собрать всех товарищей, оставшихся в подполье, и создать единый центр повстанческого движения, — предложил Уллубий.

Коркмасов кивнул. Они приступили к разработке плана дальнейших действий. Забит и Юсуп молча прислушивались к их деловитой, спокойной беседе.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Февраль в Темир-Хан-Шуре стоял на редкость теплый. Мягкий пушистый снежок, выпавший за ночь, к полудню таял, обнажая грязно-бурую землю. За городом, на холмах еще сохранялись небольшие островки снега. А на равнинах уже зеленым ковром лежали озимые, нетерпеливо дожидаясь весеннего тепла. И лишь поодаль тянулись Салатавские хребты, словно закутанные в белоснежные бурки вечные стражи, охраняющие покой плодородных долин и бурных рек.

Уллубий и Коркмасов возвращались верхом из села Кадар, расположенного на ровном плато Круглой горы. По краям плато громоздились неприступные скалы. Этот старинный аул некогда за непокорство был дотла сожжен Тамерланом… Нынешней ночью в Кадар собрались большевики-подпольщики из близлежащих аулов — Доргели, Дженгутая, Левашей… Кадар как место встречи был выбран не зря: жители этого аула известны были своими революционными настроениями и неукротимостью нрава. Во главе кадарцев стояли такие испытанные революционеры, как Ата Салатау и Кадырага Кадарский. Коркмасов уверил Уллубия, что сыщики Милликомитета вряд ли осмелятся сюда сунуться.

На встрече в Кадаре было решено, что через четыре дня представители подпольных организаций соберутся в Кумторкале. Надо было спешно известить всех. По этому случаю даже Юсуп, ни на шаг не отходивший от Уллубия, был отправлен в Кумух, к Гаруну. Послали гонцов в Петровск, в Ахатлы, в Даргинский округ.

— Это никуда не годится, Джалал, — говорил Уллубий, недовольно качая головой. — Уже скоро две недели, как я здесь, а своих еще не видел.

— Ну ладно, — вздохнул Коркмасов. — Пожалуй, сегодня уже рискнем, коли тебе так неймется…

Речь шла о том, что Уллубий до сих пор не повидался с Ажав и Тату. Едва ли не каждый день заговаривал оп с Джалалом па эту тему, но тот все отмалчивался или отвечал односложно: нельзя, опасно.

И вот наконец Джалал уступил.

Оставив лошадей на окраине у старого своего кунака Каирмагомы, Уллубий и Коркмасов с наступлением темноты зашагали в город. Шли они, как было заранее договорено, порознь: Уллубий впереди, Джалал-Этдии шагах в двадцати от него, сзади. У каждого наготове был пистолет.

Улицы были пустынны. Редкие прохожие не обращали на них никакого внимания. Шли осторожно, то и дело проваливаясь в глубокие лужи, предательски затянутые тонким ледком.

Коркмасов до этого ни разу не бывал у Ажав, хотя много слышал и про нее, и про ее красавиц дочерей. Впрочем, сына Ажав Хаджи-Омара он знал хорошо. Осторожно постучали в калитку, но им не открыли, только громко залаяла соседская собака. Уллубий обошел дом с другой стороны, постучал в окно. Приотворились ставни, и показалось юное женское лицо: это была Тату. Она пристально вглядывалась в темноту, но, как видно, ничего не могла разглядеть. Уллубий вплотную прижал лицо к оконному стеклу. Тату испуганно отпрянула и быстро захлопнула ставни.

— Не узнала… Боятся… Что будем делать? — сказал Уллубий.

— Может, через забор? — неуверенно предложил Коркмасов. — Уж там, во дворе, можно будет и погромче окликнуть…

— Пожалуй, — согласился Уллубий. — Эх, молодость моя, где ты? — по-стариковски закряхтел он и стал карабкаться по каменной ограде. Джелал-Этдин подсадил его. Спрыгнув во двор, Уллубий отодвинул щеколду, открыл калитку и впустил Коркмасова.

— Ну, теперь считай, что мы дома! — облегченно вздохнул он.

Они подошли к застекленной веранде, тихонько постучали. Послышались торопливые легкие шаги.

— Кто? — тревожно спросил женский голос. Уллубий узнал Ажав.

— Это я! — откликнулся он, волнуясь. И пока Ажав с керосиновой лампой в руке тревожно разглядывала незнакомого путника, он быстро снял с головы папаху, вынул из кармана старое свое пенсне и водрузил его на нос. Ажав, узнав наконец Уллубия, распахнула дверь. Едва переступив порог, он стиснул ее в объятиях, обдавая холодом и запахом овчины.

Ажав и Тату никак не могли прийти в себя. Первой оправилась от неожиданности Тату.

— Ох, как не идет вам борода! Ну прямо старик! Совсем старик! — все повторяла она, глядя на Уллубия.

— Коли так, я немедленно ее сбрею, — сказал он, оглаживая свою рыжую бороду. — В вашем доме найдется бритва?

— Целых три, — сказала Ажав. — Тату, достань-ка! Там, в комоде…

Уллубий стал объяснять Ажав, почему не мог навестить ее раньше.

— Что ты, сынок! — оборвала она его. — Да разве я могу на тебя обижаться? Знаю. Все знаю… Столько на тебя навалилось сразу!.. Расскажи-ка лучше, как ты жил все это время? Мы ведь тут ничего толком не знаем. Одними слухами только и питались… Тату! Ты что стоишь? Не знаешь, что полагается делать, когда гости в доме?

Тату и в самом дело стояла как вкопанная, совсем позабыв, что по горскому обычаю, как только в доме появляется гость, надо тотчас же накрывать на стол, даже не спрашивая у гостя, хочет ли он есть.

— Нет, нет! Мы не голодны! — сказал Уллубий. — Да и зашли ненадолго. Хотелось хоть одним глазком взглянуть на вас! Я только едва побриться успею…

— И слышать даже про это не хочу! — поднялась Ажав. — Где это видано, чтобы гости ушли, не поев? Да еще такие дорогие гости!

— Расскажите лучше, что нового в городе? — вмешался Коркмасов.

— У нас в гимназии говорят, что правительство вот-вот подаст в отставку, — сказала Тату. — Кругом беспорядки, взяточничество, воровство. Шахсуваров, министр просвещения, говорят, сбежал, прихватив с собой двухмесячное жалованье учителей всего Дагестана…

Уллубий брился, краем уха прислушиваясь к этому рассказу. Мысли его были сейчас поглощены совсем другим. Он думал, отдать или не отдавать Тату письмо, которое давным-давно уже таскал с собой в нагрудном кармане. Но так и не отдал. Письмо начиналось словами: «Милая Тату! Моя судьба в твоих руках…» И дальше он напрямик говорил о том, о чем не решился сказать за все время знакомства. О том, что любит ее и будет любить всегда, что бы с ним ни случилось. Что этого сознания ему довольно для того, чтобы чувствовать себя счастливым. «Что сделает Тату, прочитав такое письмо? — думал он. — Покажет ли матери? И что скажет на это Ажав? Да и сама Тату?»

— А вам не нужна бритва? — обернулась Тату к Коркмасову.

— Спасибо, мне не надо, — улыбнулся Коркмасов и быстрым движением снял свою накладную бороду.

Тату и Ажав весело рассмеялись.

Уллубий уже закончил бритье и придирчиво разглядывал свое изменившееся, помолодевшее лицо, глядевшее на него из старинного зеркала в темной резной раме. Вдруг за окнами раздался громкий топот копыт. Кто-то забарабанил в ворота.

— О аллах! Это они! — прижав руки к груди, прошептала испуганная Ажав.

— Кто они?

— Хаджи-Омара ищут. Вам надо уходить. Немедленно!..

Ворота сотрясались под мощными ударами. Уллубий и Джелал-Этдин выскочили в окно и двором пробрались в соседний палисадник, а оттуда на улицу.

Минут сорок спустя они были на месте, у Каирмагомы. Уллубий все не мог успокоиться: жалел, то встреча с дорогими его сердцу людьми оказалась такой короткой. Впрочем, она все равно не могла бы быть долгой: за ночь они должны были успеть добраться до Кумторкалы — к утру их там будут ждать товарищи.

Первым прибыл Володин. Радостно улыбаясь, он кинулся навстречу Уллубию, крепко обнял его. Так уж повелось у них издавна: они всегда обнимались при встрече. И хотя Уллубий искренне любил Анатолия, он никак не мог привыкнуть к этим объятиям: у горцев не приняты такие нежности.

Володин, словно почувствовав это, отстранился от Уллубия, вытянулся по стойке «смирно», взял под козырёк:

— Товарищ комиссар! Разрешите обратиться?

— Что ты, Толя? Что с тобой? — удивился Уллубий. «Уж не обиделся ли? — мелькнула мысль. — Да нет, опять какая-нибудь шутка!» — Володин славился своими веселыми шутками и розыгрышами.

Но на этот раз лицо его было абсолютно серьезно.

— Честь имею доложить, — сообщил он все тем же официальным тоном, — я женился.

— Вольно! — так же серьезно ответил Уллубий. — Поздравляю…

Володин не выдержал, расплылся в улыбке.

— Одного только боюсь, — продолжал Уллубий. — Прилипнешь теперь к юбке, и мы лишимся храброго бойца! Да и другие, признаться, есть у меня опасения, — добавил он, глянув Анатолию прямо в глаза, и тень какого-то неприятного воспоминания набежала на его лицо.

Володин смущенно потупился: он сразу понял, на что намекает Уллубий. В студенческие годы Анатолий чуть ли не на весь университет славился своими любовными похождениями. Он легко влюблялся, пылко уверял друзей, что это на всю жизнь, но вскоре, так же легко и быстро, разочаровывался в предмете своей любви.

— Нет, Уллубий, — сказал он, поняв друга с полуслова. — На этот раз все по-другому…

— А кто она?

— Да ты ее прекрасно знаешь!

Володин вышел из комнаты и тут же вернулся, ведя за руку Олю — ту самую Олю, дочь тети Вари, которая вместе с Ревкомом тайком от матери уплыла на пароходе в Астрахань.

— Ах вот оно что! — улыбнулся Уллубий. — Так бы сразу и сказал… Ну, это совсем другое дело. От души рад за вас обоих…

Он сердечно протянул одну руку Анатолию, другую — Оле.

Комната тем временем наполнялась людьми. Настроение у всех было приподнятое. Шумно вспоминали подробности своей подпольной жизни.

Гарун рассказал о том, как Тарковский принимал в Шуре парад войск Горского правительства:

— Выехал на белом коне, произнес речь. Закончил здравицей: «За свободную республику горцев Кавказа!» И весь полк в ответ: «Ура-а!»

— Вот как? Он, значит, теперь уже за республику? — усмехнулся Уллубий. — Интересно! Удивляюсь, что он довольствуется портфелем военного министра! Как-никак, а ведь совсем недавно был диктатором!

— Старый пройдоха, — хмуро сказал Коркмасов. Он был единственным среди присутствующих, кто знал Тарковского лично. — Не человек, а змея! Да что там змея! Змеи раз в год меняют кожу, а он сто раз на день меняет душу.

Уллубий молча вслушивался в разговор. Его сейчас больше всего волновало, всем ли удалось сообщить об этом совещании. Ведь от того, насколько представительным оно будет, зависит вся их дальнейшая работа. Но чем дальше, тем спокойнее становилось у него на душе. Народ все прибывал. Уже не хватало лавок и стульев, сидели прямо на полу. Пожалуй, пора было начинать.

— Товарищи! — начал он. И сразу смолк разноголосый гул: установилась внимательная тишина. — Товарищи! — повторил Уллубий. — Друзья!.. Я счастлив видеть вас всех здесь. Счастлив, что вы не сломлены, сохранили силы и готовы к дальнейшей борьбе… Я вернулся в Дагестан не только потому, что мне самому хотелось быть тут, рядом с вами. Меня послали сюда товарищи Свердлов и Киров. Яков Михайлович Свердлов, с которым я встречался в Москве, просил передать вам, что вопросу о скорейшем освобождении Дагестана придает исключительно важное значение товарищ Ленин…

Уллубия слушали с волнением. Для каждого, сидящего в этой комнате, он был человеком, которому они верили беспрекословно, верным, надежным товарищем, умным, проницательным, опытным руководителем. Но сейчас они слушали его с особым вниманием и интересом: ведь он прибыл из самой Москвы…

— Прежде чем определить наши задачи, — перешел Уллубий на спокойный, деловой тон, — попытаемся уяснить обстановку, сложившуюся на фронтах… Советская власть побеждает повсюду. Враг терпит поражение за поражением. Вильна и Рига пали под ударами наших войск. В наших руках уже Харьков и Киев…

— Нам-то от этого не легче! — не выдержал кто-то.

— Неверно! — живо обернулся на реплику Уллубий. — Время работает на нас! Ситуация в Дагестане нынче такая, что самое время подымать народ на повстанческую войну…

Уллубий сказал, что, как только откроется навигация на Каспии, из Астрахани прибудут корабли Каспийской флотилии. Сказал о поддержке, которую твердо обещал оказать им в нужный момент посланец Ленина Киров.

— Мы с вами дважды потерпели неудачу, — продолжал Уллубий. — Почему это случилось? По очень простой причине. Мы терпели поражение потому, что не было у нас настоящего единства! Силы наши были разрозненны. Мы были разобщены… Ведь гораздо легче сломать одну палочку, чем пучок… Так вот, друзья! Первоочередная наша с вами задача — слить воедино все подлинно революционные силы и объединиться под знаменем Российской Коммунистической партии большевиков!

Уллубий выдержал паузу, ожидая, какая будет реакция на эти слова. Он ждал всего: недоумений, возражений, споров. Сидящие в комнате люди были все до одного преданные и надежные революционеры. С оружием в руках сражались они за кровные интересы народа. По взгляды на дальнейшее развитие революции у многих были разные. Здесь ведь были не только большевики, но и члены Социалистической группы, эсеры, максималисты… Уллубий с таким напряженным вниманием ждал, как отреагируют собравшиеся на эти его слова. Но никакой реакции не последовало. Все молчали, устремив глаза на Коркмасова.

Коркмасов сидел рядом с Уллубием за стареньким столиком, покрытым полосатым домотканым паласом, и лишь краем уха прислушивался к словам докладчика. Все основные положения были согласованы ими заранее, и он решил, не теряя времени, набросать пока текст обращения к народам Дагестана. Лишь изредка поднимал он голову от бумаги, вглядывался в лица собравшихся, стараясь понять, какое впечатление произвела на них та или иная фраза докладчика.

Так было и на этот раз.

Увидев, что глаза всех присутствующих устремлены на него, Коркмасов встал. Осторожно отложив в сторону остро заточенный карандаш, он пригладил ладонью буйные волосы, спадавшие на широкий лоб. Все с нетерпением ждали, что скажет в ответ на слова Уллубия лидер группы социалистов, старый, испытанный революционер, популярный народный вождь, честно сотрудничавший все эти годы с большевиками, но так и не вступивший в большевистскую партию. Ограничится коротким возражением? Произнесет страстную горячую речь?

Коркмасов широко улыбнулся и сказал по-кумыкски одну-единственную фразу:

— Яшасын большевиклер партиясы ва уьчюнчю Интернационал![36]

Все встали в едином порыве и, обступив плотным кольцом столик, за которым сидели Уллубий и Джелал-Этдин, захлопали. Стало ясно, что споров и дискуссий не будет.

Комната сразу превратилась в гудящий улей. Все заговорили в один голос. Каждый — о чем-то своем. У стены командир одного из даргинских полков длинноусый Халимбек оживленно рассказывал что-то старому своему однополчанину еще по австро-германскому фронту — Раджабилаву Магомаеву. Рабочий из Петровска, долговязый, худой Коробов спорил о чем-то с Джалалутдином Атаевым, Гарун и Зайналабид не могли оторваться от Уллубия: не мудрено, ведь они еще ни разу не поговорили как следует после его возвращения из Москвы.

— Аявлу къонакълар![37] — на правах хозяина вдруг громко обратился ко всем присутствующим Забит. — По-моему, сейчас у нас не месяц уразы! Не мешает и подзакусить!

Все оживились: многие проделали долгий путь, чтобы приехать на это совещание. Да и те, кто прибыл не издалека, тоже не прочь были отдать дань хозяйскому угощению.

— Прошу всех вниз! — Забит распахнул дверь, впуская в душную прокуренную комнату струю свежего морозного воздуха.

Во дворе был установлен очаг. Под огромным котлом уже развели огонь. На плетне висела шкура только что освежеванного барашка. Вокруг котла суетились две женщины, а чуть поодаль, под воротами, третья женщина, сидя на корточках, вытаскивала из корюка[38] горячие поджаренные круглые чуреки и, отерев с них золу о подол платья, сразу прятала под палас, чтобы не остыли.

Наконец все расселись в длинной узкой комнате первого этажа прямо на полу, устланном домоткаными войлочными коврами. Женщины вносили дымящийся бозбаш в белых пиалах и ставили перед каждым. Молодой парень аккуратно разламывал на четыре части каждый чурек и клал их посередине комнаты прямо на пол. Все с аппетитом принялись за ароматный бозбаш.

На этой — первой в истории Дагестана — конференции большевиков был избран Военный совет для руководства создаваемой партизанской армией. Председателем Совета избрали Уллубия Буйнакского. Решили создать подпольный обком, который возглавит борьбу народа за свержение контрреволюционного Горского правительства. Руководителем подпольного обкома единогласно был выбран Уллубий Буйнакский.

Закрывая конференцию, Уллубий сказал:

— В кратчайшее время мы должны создать армию, которой под силу будет не только восстановить Советскую власть в Дагестане, но и прийти на помощь нашим ближайшим соседям — Осетии и Кабарде. Поэтому наш главный лозунг сейчас: «К оружию!»

Напоследок установили места новых встреч и сборов, определили основные фронты повстанческих войск, назначили командиров. Делегаты конференции разъехались, а члены Военного совета задержались еще на день: надо было разработать обстоятельный и конкретный план дальнейших действий.

На следующий день вечером члены Военного совета, закончив свои дела, тоже тронулись в путь. Коркмасов направился в Нижнее Казанище и Доргели, в Кака-Шуру и другие близлежащие кумыкские аулы, Гарун поспешно выехал в Кумух: там готовилось совещание командиров партизанских отрядов горных районов. Володин отбыл в Петровск: они договорились с Уллубием, что встретятся в доме Джалалутдина Атаева.

Уллубий, Юсуп и Гамид уезжали последними.

Уллубий хотел во что бы то ни стало заехать в Петровск. Разумеется, это было рискованно, но он считал необходимым как можно скорее восстановить там прежние связи с рабочими-большевиками, уцелевшими после бичераховского погрома.

Ехать решили поездом. На этом настоял Гамид: он убеждал, что это гораздо безопаснее, потому что в вагонах полным-полно народу и легче будет замести след, если за ними вдруг увяжутся шпики.

С полверсты надо было пройти виноградниками, а там — железнодорожная станция Кумторкала. Железная дорога эта, построенная незадолго до революции, причудливо вилась в горах, связывая Порт-Петровск со столицей Дагестана Темир Хан-Шурой, а следовательно, со всем горным Дагестаном.

Шли гуськом по узкой тропинке. Юсуп — впереди, следом за ним Уллубий. Гамид замыкал шествие. Уллубий оделся, как обыкновенный крестьянин: в поношенную черкеску без газырей, грубые сапоги, на голове — овчинная папаха. Пенсне, разумеется, снова было спрятано подальше от любопытных глаз. По совету Коркмасова он наклеил себе небольшие черные усики, которые разительно меняли весь его облик.

— Что поделаешь! — усмехался на шутки Уллубий. — Голь на выдумки хитра…

Юсуп, то и дело оглядываясь назад, рассказывал спутникам о родном своем лакском ауле Кумух, где он побывал недавно. Заговорил о шейхе Али-Хаджи Акушинском, о котором в последнее время было много разговоров по всему Дагестану.

— Али-Хаджи совсем не то, что этот карлик Узун! Хороший человек, клянусь аллахом!

— Э-э, все они одним миром мазаны, — недоверчиво проворчал Гамид.

— Нет, — продолжал Юсуп на своем ломаном русском языке. — Я слыхал, его даже некоторые хотят назвать шейх-большевик! Да!

— Я думаю, Гамид, ты не прав, — возразил Уллубий. — Если бы наши призывы к борьбе с врагами можно было подкрепить авторитетом такого популярного в народе человека, как Али-Хаджи, было бы совсем не худо!.. Что поделаешь, если мусульмане привыкли подыматься на газават не иначе как по повелению шейха или имама!..

— Что ж, и нам тоже плясать под эту дудку? — хмуро возразил Гамид.

— Плясать не плясать, а считаться с этим необходимо. Слыхал небось пословицу? «На чьей арбе едешь, того и песни пой»… Однако что это за горе такое! О чем ни заговорим, сразу на политику съезжаем… Скажи-ка лучше, Юсуп, как там твои личные дела? Мама как? Невеста?

— Мама сильно плакала, не хотела пускать назад, — сказал Юсуп. — Оставайся, говорит. Мы тебя женим… Я сказал: командир Буйнакский старше меня на десять лет, а до сих пор нет жена…

Уллубий и Гамид рассмеялись.

— Стой! Руки вверх! — раздался внезапно резкий окрик из-за кустов, припорошенных снегом.

Все трое встали как вкопанные, сжимая в руках пистолеты. Юсуп, заслонив Уллубия, лихорадочно вглядывался в темноту.

— Спокойно, Юсуп. Первый не стреляй, — тихо сказал ему Уллубий.

Тем временем навстречу им двинулись три темные фигуры. И тотчас же прогремел выстрел: Юсуп не выдержал, нажал курок. В ответ тоже выстрелили. Юсуп упал. Уллубий опустился на колени, стараясь поддержать его, но тело Юсупа безвольно обмякло и вытянулось.

— Бросай оружие! — послышался тот же голос.

— Уллубий, брось пистолет! Я свой тоже кину. У меня их два: авось еще выкрутимся, — прошептал Гамид.

Увидев, что пистолеты полетели на землю, враги вышли из-за кустов и зашли Уллубию и Гамиду за спину. Негромко скомандовали:

— Вперед! К станции!

«Чертовски глупо влопались», — думал Уллубий, тяжело ступая по обледеневшей тропинке. Особенно муторно было у него на душе из-за Юсупа, который остался лежать там, на снегу, истекая кровью.

«Как только выйдем на перрон, — думал тем временем Гамид, — выхватываю браунинг и стреляю в упор, сперва в одного, потом в другого…»

«Интересно, они знают, кого схватили? — продолжал размышлять Уллубий. — Следили за нами? Или это простая случайность?.. Должно быть, все-таки следили… Вот беспечность проклятая!»

Тусклые фонари освещали вход в здание маленького вокзала. При неверном их свете Уллубий и Гамид разглядели новенькие черкески и золотые офицерские погоны своих конвоиров.

Гамид уже собрался было привести в исполнение своя отчаянный план, но не успел. Из здания вокзала навстречу им бежали какие-то люди. Завязалась короткая перестрелка. На головы офицеров обрушились тяжелые винтовочные приклады.

— Уллубий! Гамид! Вы? — крикнул кто-то из нападавших.

Спасителями Уллубия и Гамида оказались делегаты конференции, покинувшие дом Забита часом раньше. По счастью, в пути они приняли решение отправиться к месту назначения не на лошадях, как было условлено, а поездом. Если бы не эта случайность, Уллубий и Гамид вряд ли вышли бы живыми из этой передряги.

— А теперь к поезду! Быстро! — крикнул кто-то из товарищей.

— Нет, не можем — возразил Гамид.

— Почему?!

— Там один из наших остался… Убили, гады!

— Кого?

— Юсупа.

Кинулись туда, где остался лежать бедняга Юсуп. Он был мертв. Они подняли его на руки и понесли к ближайшему жилью.

На другой день, отправив тело Юсупа в его родной аул, Уллубий и Гамид двинулись дальше. На этот раз они решили добираться не на поезде; приятель Забита добыл им верховых лошадей.

Ехали молча. Ни разу за все время пути они не вспомнили о том, что только что были на волосок от смерти. Думали только о нем, о безвременно погибшем юном большевике, заслонившем грудью своего командира.

Резкий ветер дул им прямо в лицо, беспощадно сек лоб и щеки колючей снежной крупой. Но печаль, сжимавшая сердце, заставляла забыть и про снег, и про ветер…

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Расстались чуть ли не вчера, а кажется, что целый век не виделись! — встретил Уллубия Коркмасов.

— Не иначе, есть какие-то новости? — догадался Уллубий.

— Не без этого, — усмехнулся Коркмасов. — Новость одна, но немаловажная…

Новость состояла в том, что представитель Деникина, прибыв в Грозный, пригласил к себе представителей Горского правительства Капланова и Гоцинского и официально объявил им, что он не признает Горское правительство законной властью в Дагестане. «Командование Добровольческой армии, — заявил он, — установит на территории всего Северного Кавказа ту власть, какую сочтет нужным установить!»

— Да, это новость первостатейная, — сказал Уллубий. — Интересно. И как же реагировал на это Гоцинский?

— Гоцинский был так потрясен и ошарашен, что, вернувшись восвояси, призвал народ не воевать с деникинцами…

— Вот тебе и раз! Значит, подчинился русским? А как же ислам и шариат?

— Он сказал, что аллах не велит проливать кровь мусульман в неравной войне с большим народом.

— Вот демагог! Вертится, словно уж на сковороде!

— Однако главарей Горского правительства, как ты понимаешь, это не убедило, а только обозлило. Коцев обозвал Гоцинского двуногой мусульманской свиньей и поехал за поддержкой к шейху Али-Хаджи.

— И что же Али-Хаджи?

— Али-Хаджи сказал, что Гоцинский сошел с ума, что не иначе как его шайтан попутал…

— Значит, и Али-Хаджи за войну с Деникиным?

— Не только Али-Хаджи! В Шуре было совещание всех алимов, и все они торжественно поклялись насмерть стоять против гяура Деникина во спасение ислама…

— Послушай, Джалав! А что, если нам с тобой съездить к Али-Хаджи? — предложил Уллубий. — Чтобы разделаться с таким врагом, как Деникин, я готов с самим шайтаном в союз вступить. А этот шейх, говорят, человек честный. И популярность в народе у него огромная. Стоит только ему сказать одно слово: «газават», и весь народ пойдет за ним. Ты ведь, кажется, встречался с ним? Что скажешь?

— Да, — подтвердил Коркмасов. — Я с ним виделся дважды. Старик хороший, искренний. Добрая душа… Я думаю, мы без особого труда сговоримся с ним. Это настоящий ученый-арабист. Всю жизнь сидел в мечети над священными книгами. Он беден. Принципиально не хочет обзаводиться никаким имуществом. В народе его уважают за бескорыстие и мудрость. Некоторые даже уверяют, что голову его окружает Нур[39].

— Да нет, ты мне скажи, какая у него философия, у этого шейха?

— О, философия его очень проста. Он готов принять любую власть, лишь бы она защищала ислам и не посягала на законы шариата. Крестьяне должны трудиться на своей земле, жертвуя, кто сколько может, на спасение души и на поддержание таких вот «святых старцев», каков он сам.

— Ну что ж, я думаю, это не помешает нам сговориться с ним. Я готов и сам встать под зеленое знамя пророка, — усмехнулся Уллубий, — если шейх Али-Хаджи объявит газават против Деникина…

В один из пасмурных апрельских вечеров Уллубий и Коркмасов оседлали коней и отправились в горный аул Акуша, где жил Али-Хаджи.

Когда они выехали на дорогу, ведущую в нагорный Дагестан, время шло уже к полуночи. Луна, хоть и не полная, похожая на половину чурека, хорошо освещала пыльную извилистую дорогу. Мертвая тишина стояла вокруг: ни птичьих голосов, ни шелеста листьев. С гор веяло прохладой, свежестью трав, буйными ароматами весны.

Дорога все время шла на подъем, извиваясь меж отвесными склонами гор. Чем дальше, тем она становилась круче и круче. Далеко внизу, на дне ущелья, бурлила река Койсу. Холодало. На вершине Волчьи Ворота им пришлось надеть бурки. Лошади утомились, тяжело дышали, отфыркивались, но послушно несли всадников все выше, в горы. Вот уже позади Салатавский хребет и плато, где раскинулась столица Даргинистана Леваши. Отсюда уже рукой подать до Акушей, где живет шейх уль-ислам Дагестана Али-Хаджи Акушинский.

— Мы сразу к нему? — спросил Уллубий, когда они въехали в аул. — А ты хоть знаешь, где его дом?

— Знаю, — ответил Коркмасов. — Вон, видишь плетеный забор? А рядом огромное кривое дерево? Там он и живет…

Дом шейха внешне ничем не отличался от других домиков, с плоскими крышами, похожих издали на ровные штабеля аккуратно уложенных белых кирпичей.

Али-Хаджи дома не оказалось.

Навстречу путникам вышла пожилая женщина в белом бязевом платке, угол которого был перекинут через спину и свисал сзади чуть ли не до пят. Это была жена шейха. На приветствие гостей она ответила по-даргински. Уллубий и Джалал-Этдин поняли одно только слово: «намаз». Этого, впрочем, было вполне достаточно, чтобы сообразить, что Али-Хаджи сейчас в мечети.

Жена шейха продолжала говорить, указывая рукой на открытую дверь: прошу, мол, входите, хозяин скоро придет. Но гости не решились последовать ее приглашению. Тогда она подозвала мальчика в огромной лохматой, видно отцовской, папахе и что-то коротко приказала ему. Мальчишка, сверкая босыми пятками, ринулся по кривой тропинке вниз.

— Наверное, послала его за мужем, — сообразил Уллубий. — Послушай! — обратился он к Коркмасову. — А как мы с ним будем объясняться? Он ведь, наверное, тоже не говорит по-кумыкски?

— Баллах, конечно нет! — сказал Коркмасов.

— Так, может, по-аварски?

— И по-аварски не умеет.

— Мне как-то даже и в голову не приходило, что он не знает кумыкского.

— Так ведь он никуда не выезжает из своего аула, — объяснил Коркмасов. — Но ты не волнуйся! Тут наверняка есть люди, говорящие по-кумыкски. Найдут нам переводчика.

Ждать пришлось совсем недолго.

Не прошло и получаса, как Али-Хаджи, закончив молебен, вернулся домой. Он шел в сопровождении кадия, пожилого человека в чалме.

Уллубий сразу узнал шейха: таким он и представлял его себе по описанию Коркмасова. Али-Хаджи был в длинной, до пят, белой овчинной шубе с черным каракулевым воротником, края которого сходились у него чуть ли не на поясе. На голове его красовалась огромная черная лохматая папаха, увитая белой чалмой, означающей, что владелец ее побывал в Мекке.

Шейх шел не торопясь, чинно беседуя о чем-то с кадием. В его движениях не было никакой нарочитой важности, но на всем его облике лежала печать спокойного величия.

Уллубий и Джалал не стали дожидаться, пока шейх и кадий подойдут поближе. Они спрыгнули с коней и, ведя их под уздцы, двинулись навстречу шейху, чтобы оказать ему подобающие знаки уважения.

Обменялись традиционными приветствиями:

— Салам алейкум!

— Алейкум салам!

Теперь, когда они стояли друг перед другом, Уллубий мог внимательно разглядеть черты лица шейха, скрытые огромной папахой и величественной белой бородой, начинающейся у самых висков. Особенно поразило Уллубия, что у этого старца лицо было нежное и розовое, словно у молодой горянки — ни единой морщины. Из-под густых черных бровей бесхитростно глядели на приезжих простодушные пытливые глаза.

Вошли в комнату, обставленную так, как это принято в любом крестьянском доме. На стене висел полосатый домотканый палас, а над ним вся стена была увешана лужеными медными тазами. У порога на специальной дощечке стояли в ряд пузатые глиняные кувшины: для воды, для уксуса. От простого крестьянского жилья комната отличалась разве только тем, что у окна на самодельных деревянных полках громоздились толстенные книги в старинных кожаных переплетах.

Уллубий подумал, что все услышанное им раньше об этом удивительном старике, как видно, чистая правда.

Гостям повезло. Выяснилось, что кадий прекрасно говорит по-кумыкски. Он согласился переводить.

Коркмасова Али-Хаджи сперва не узнал. Но когда кадий назвал ему имя гостя, старик улыбнулся и приветствовал его как давнего знакомца:

— Хошкелди, Коркмас, хошкелди!

Он и раньше звал Коркмасова этим сокращенным именем. Оно понравилось ему еще в прошлом году, в их первую встречу, когда ему объяснили, что «коркмас» в дословном переводе означает «бесстрашный».

Уллубий знал, что ничто так красноречиво не говорит о человеке, как обстановка, в которой он живет, — его повседневный быт, его укоренившиеся вкусы и привычки. Поэтому он продолжал с интересом оглядываться вокруг. Отметил, как весело трещат поленья в очаге. Над огнем чугунок, из которого шел пар и густой аромат варившейся тыквы — видно, любимого кушанья Али-Хаджи.

Уллубий все с большим и большим интересом глядел на шейха. Он издавна симпатизировал людям искренним, беззаветно преданным своим убеждениям. Все, что он видел здесь, в этом доме, внятно говорило ему о силе духа, об огромной воле, огромном упорстве, закалившем душу этого старца.

Али-Хаджи снял шубу, аккуратно повесил на деревянный гвоздь за дверьми. Затем так же медленно, неторопливо снял галоши. И все это сам, без посторонней помощи. Остался в каптале[40] с пуговицами из тесьмы, застегнутыми до самого горла, и в маси[41].

Разоблачившись, он взгромоздился на тахту, покрытую белым войлоком, стал на колени. Медленно шевеля губами, прочел молитву, после чего уселся удобно, жестом предложил гостям расположиться напротив него на самодельных табуретках.

Когда все расселись, кадий достал с подоконника и подал шейху длинную деревянную трубку.

— Я совсем забыл тебе сказать: он глуховат. Это его слуховая трубка, — шепнул Коркмасов Уллубию.

Шейх погладил рукой бороду и, прищурив глаза, внимательно оглядел Уллубия. Как видно, особенно поразили его в облике гостя необычные очки без оправы — пенсне.

— Он мусульманин? — спросил шейх у кадия, кивком головы указав на Уллубия.

Кадий, разумеется, не знал, что этот светловолосый гость в необыкновенных очках — тот самый Буйнакский, о котором только и разговоров кругом — и здесь, в горах, и внизу, в долине. Он знал только, что оба гостя — кумыки. А раз кумыки, стало быть, мусульмане. Поэтому он, не колеблясь, собирался ответить утвердительно на этот вопрос шейха. Но Уллубий опередил его. Легко догадавшись о смысле вопроса, он быстро сказал:

— Алхамлуриллах.

Уллубий сызмала знал, что именно этим словом полагается отвечать на такие вопросы. Слово это было чем-то вроде пароля, подтверждающего принадлежность к мусульманской вере. Уллубий произнес его непроизвольно, не размышляя, но, если бы у него и было время на раздумье, он сделал бы то же самое: он не собирался вступать с шейхом в богословские споры. Не для этого он сюда приехал.

Шейх по движениям губ Уллубия угадал его ответ, благодарно кивнул. Обернувшись к Коркмасову, спросил:

— Он тоже большевик?

Уллубий, снова не дожидаясь, пока Коркмасов соберется с мыслями, утвердительно кивнул: да, мол, большевик.

Старик опустил голову.

— Святой отец, — сказал Коркмасов, указывая на Уллубия. — Это Буйнакский!

Кадий изумленно вытаращил глаза. Брови его поползли вверх. Сообщение, видно, произвело на него сильное впечатление. Да и немудрено! Ведь этот Буйнакский, о котором многие, правда, говорили, будто он друг бедноты, известен был как отъявленный безбожник и ярый приверженец русских, то есть гяуров!

Кадий побледнел и в полной растерянности забормотал себе под нос:

— Астаупируллах!

Удивленный поведением кадия, шейх дотронулся до его локтя своими белыми нежными пальцами. Кадий, опомнившись, приложил слуховую трубку к уху шейха и сообщил ему, что гость в странных очках — Уллубий Буйнакский.

— Кто? — Али-Хаджи не понял. А может, не расслышал.

— Буйнакский из Анджи! — повторил кадий. Али-Хаджи нахмурился. Долгим изучающим взглядом глядел он на Уллубия. Но постепенно лицо его все больше и больше прояснялось. И вот уже он совсем перестал хмуриться. На губах появилась прежняя доброжелательная улыбка.

— Коркмас, — заговорил наконец после долгого молчания шейх. — Не обманывай меня, старика. Скажи правду, кто такие эти большевики, которым вы служите?

— Святой отец! Аллах не простит тому, кто посмеет солгать праведнику, — почтительно ответил Коркмасов. — Мы никому не служим. Мы сами большевики. У нас, у большевиков, есть свои убеждения, за них мы и боремся

— Свое учение? — спросил шейх.

— Да, святой отец. Свое учение.

— Чему же оно учит?

— Оно учит, что самая высшая ценность для человека — свобода.

— Свобода для кого?

— Для всех, кто трудится на земле своими руками, не заставляя других работать на себя.

— А ваше учение не запрещает верить в аллаха и исполнять его законы?

— Это личное дело каждого. Каждый волен верить в то, что он считает истиной. И на обычаи народа мы тоже не посягаем.

— Вот шайтаны! Мне говорили, что большевики разрушают мечети,

— Я человек старый и не желал бы на старости лет брать на себя грех, но от души хочу поверить тебе, сыпок, — сказал шейх. — Поклянись именем аллаха, что все, что ты сказал, правда.

— Клянусь, святой отец, — глядя шейху прямо в глаза, сказал Коркмасов.

Уллубий хотел присоединиться к этой клятве, но тут их мирный разговор с шейхом был неожиданно прерван. Внезапно распахнулась дверь, ведущая в смежную комнату, и оттуда вышел Узун-Хаджи. Да, да, сам Узун-Хаджи, ярый сподвижник Гоцинского, полутораметровый коротыш в черной папахе, увитой белой чалмой, в черкеске без газырей, с коротко подстриженной бородкой и пылающими гневом злыми, колючими глазами. Уллубий впервые видел его так близко. При всей своей зловещести нелепая фигура этого карлика была так комична, что он еле удержался от улыбки.

Узнав Коркмасова, Узун-Хаджи так и застыл на пороге.

Коркмасов и Уллубий, хотя и не ожидали встретить здесь своего злейшего врага, учтиво поднялись ему навстречу, чтобы ответить как подобает на его «ассадам алейкум» не заводить же тут, в присутствии шейха, ссору… Однако Узун-Хаджи даже и не подумал поздороваться с ними.

— Астаушраллах! Что я вижу! — воскликнул он, сверкая своими глазенками. — Проклятые гяуры в доме достопочтенного шейха! Какое святотатство! Эти стены покрыты позором! Отныне и во веки веков!

Али-Хаджи обернулся к кадию: он не понял слов Узун-Хаджи, сказанных на аварском языке, и хотел, чтобы кадий перевел их ему. Но Узун-Хаджи не дал никому вымолвить ни слова.

— Отрясаю прах этого дома от ног своих! — истерически завизжал он и выскочил на улицу, громко хлопнув дверью.

Али-Хаджи невозмутимо наблюдал эту безобразную сцену. Когда кадии перевел ему слова Узуна, шейх усмехнулся, пожал плечами и сказал:

— Узун совсем помешался. Приехал ко мне в гости пять дней назад. За все время ни разу в мечеть не пошел: сидел вон там, в темной комнате, и молился… Но разве может быть угодна аллаху молитва того, кто одержим шайтаном?

Узун-Хаджи гостил у Али-Хаджи. После того как Гоцинский отказался воевать с Деникиным, Узун-Хаджи поссорился и расстался с ним. Теперь он приехал сговориться с Али-Хаджи о совместной борьбе за спасение ислама и шариата.

Гости молчали. Они ждали, не обратится ли шейх к ним с какими-нибудь вопросами. Все еще не решались прямо приступить к главной цели своего визита, хотя и знали, что по горским обычаям хозяин никогда не спросит первый, зачем приехали гости, какое у них к нему дело.

— Я верю тебе, Коркмас, — сказал шейх. — Аллах велит верить мусульманину. Но вот что мне непонятно… Зачем ваши люди носят красные лоскутья на шапках и рукавах? У нас, у правоверных, как ты знаешь, — зеленое знамя. Красный цвет — не наш цвет…

Впервые за все время разговора Коркмасов растерялся: обманывать шейха ему не хотелось, а сказать правду он боялся — не исключено ведь, что для шейха эти красные повязки на рукавах партизан окажутся камнем преткновения. Было бы обидно, если бы из-за такого пустяка лопнула вся их затея.

Уллубий понял причину замешательства и поспешил на помощь другу.

— Святой отец, — обратился он к шейху. — Мы не во всем сходимся с вами. Но у нас сейчас общий враг. Ведь вы тоже, как я слышал, хотите поднять людей на войну против Деникина. Это правда?

— Йншаллах! — вырвалось у старика. В его устах это означало: «Да будет так!» — Этот Деникин, — продолжал он, — такой же капир[42], как и Бичерахов, армию которого мы с помощью аллаха разбили на горе Тарки-Тау и сбросили в Каспий. Он тоже хотел осквернить ислам! Да, сынок! Деникин мне такой же враг, как и вам! Надругательства над святой верой я не допущу! Я соберу против него большую армию, да поможет мне в этом аллах!

— Вот и мы тоже хотим собрать против него большую армию, — сказал Уллубий.

— Из людей с красными лоскутьями на рукавах? — спросил шейх.

— Не только, — улыбнулся Коркмасов. — У нас есть и другие силы. Только мы их пока не показываем.

— Нам на помощь придут друзья из-за моря, — решил открыть свои карты Уллубий.

— Я слыхал, — после паузы заговорил шейх, — что Горское правительство тоже против казаков, против Деникина. Почему бы вам не объединиться и с ними?

Да, задача оказалась труднее, чем они думали. Не так-то просто было объяснить шейху сложную политическую ситуацию, сложившуюся нынче в Дагестане.

— Святой отец, — осторожно начал Уллубий. — В этом правительстве сидят люди, у которых нет ни стыда ни совести. Они думают только о своих интересах. Им дела нет до бедных мусульман. И о шариате они тоже не думают. Они поддержат каждого, кто посулит им вернуть их богатства! Вы ведь знаете, что они пустили на нашу землю англичан, а англичане в союзе с казаками…

— Они только на словах твердят о независимости Дагестана, — вставил Коркмасов. — А на деле готовы продать страну каждому, кто их поддержит! Туркам ли, англичанам, Деникину. Им все равно…

Старик задумался. Видно было, что слова Уллубия и Джалал-Этдина произвели на него сильное впечатление. Судя по всему, все эти простые соображения раньше просто не приходили ему в голову.

После долгой паузы Али-Хаджи сказал:

— Мои алимы иначе толковали мне положение дел. Не хочу думать, что они меня обманывали. Может, все дело в том, что мы старые люди, сынок! Молодое яблоко свежее старого. Так же и молодой ум. Он, видать, ближе к истине… Скажи мне, сынок, а что это за армия, которая придет из-за моря вам на помощь? Ведь это русская армия?

— Да, святой отец, — ответил Уллубий.

— И эта русская армия будет воевать вместе с нами, мусульманами, против казаков? То есть против своих же, русских?

— Да, святой отец.

— Вах! — усмехнувшись, шейх грустно покачал головой. — Так не бывает.

— Поверь мне, святой отец. Так уж бывало и не раз еще будет. Люди одной нации тоже могут воевать друг с другом, если затронуты их кровные, жизненные интересы, — сказал Коркмасов.

— Не знаю, как люди других наций, а нам, мусульманам, аллах запретил лить кровь правоверных. Это грех… Великий грех… А что, близко они уже, эти казаки?

— Близко, святой отец. Они уже заняли Чечню. Если мы сейчас же не сплотимся против них, они не сегодня вавтра будут здесь.

— Ах, капиры! — вспылил вдруг шейх, и глаза его гневно сверкнули. — Не бывать этому! Я подыму на них всех мусульман! Я объявлю газават, и да поможет мне в этом аллах!

Уллубий и Джелал-Этдив встали, чтобы поблагодарить шейха и проститься с ним.

— Что такое, Коркмас? Почему встали? — спросил шейх, оглянувшись на кадия, чтобы тот перевел его вопрос. И, не дожидаясь ответа, сделал рукою знак, приглашающий гостей снова сесть.

— Святой отец, мы от души благодарим… — начал Коркмасов. Но шейх не дал ему договорить.

— Не было еще такого, чтобы гость ушел от меня, не отведав еды из моего очага. Как тебе не стыдно, Коркмас? Зачем обижаешь старика?

Пришлось остаться.

Отворилась дверь, и жена шейха внесла деревянный поднос, накрытый домотканой материей. Поднос она поставила прямо на тахту. Рядом положила чурек, только что испеченный в корюке, большой кусок овечьего сыра, завернутый в траву. Покрывало с подноса было убрано, и по комнате распространился вкусный запах печеной тыквы: это были чуду[43] из тыквы с жареным курдюком.

Али-Хаджи, воздев руки, вполголоса прочел молитву «бисмиллах», которую полагалось читать перед каждой едой, и приступил к трапезе. Ел он медленно, по-стариковски, но с видимым удовольствием.

Гости тоже съели по ломтику чуду.

Закончив трапезу, Али-Хаджи снова прочел короткую молитву «алхамдулиллах» и только после этого гости решились наконец подняться.

Попрощавшись с ними и пожелав им счастливого пути, шейх опять прочел молитву — на этот раз напутственную. Потом велел позвать своего сына Ильяса, стройного, красивого юношу, и приказал ему проводить дорогих гостей до самой окраины аула.

— У него двое сыновей, — сказал Коркмасов Уллубию, когда они расстались с юношей перед тем, как выехать из аула. — Кстати, оба геройски воевали вместе с партизанами против Бичерахова. И, как говорят, отец сам благословил их.

— Да, колоритный старик, — сказал Уллубий. — Теперь я понимаю, почему он пользуется в народе такой любовью. Тут все дело в бескорыстии, в душевной чистоте. Люди инстинктивно чувствуют, где обман, а где искренность.

— Ему со всего Дагестана привозят еду. Даже дрова на арбах привозят. Здесь ведь лесов нет, приходится везти издалека, — сказал Коркмасов.

— И он принимает эти дары? — спросил Уллубий.

— Принимает. Но себе берет только самое необходимое.

— А остальное?

— Остальное — для гостей. Много бедным раздает, сиротам…

— Ты с ним прямо, как шейх, разговаривал. Даже клялся аллахом, — засмеялся Уллубий.

— А что мне оставалось делать? Мы же пришли к нему с просьбой, — ответил Коркмасов. — Думаешь, мне легко было?..

Они рассмеялись…

Всю обратную дорогу они только и говорили, что об этом удивительном старике, так непохожем на знакомых им лиц высокого духовного звания.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Старенький паровоз с тремя прицепленными к нему товарными вагонами медленно тащился по извилистой, словно след змеи, железнодорожной колее, идущей из Темир-Хан-Шуры в Петровск. Уллубий глядел в крохотное окошко, забранное железной решеткой. Перед глазами мелькали горные склоны, покрытые свежей зеленью, пашни, сады. Видны были крестьяне на полях, на виноградниках. На склонах гор мирно паслись отары овец и стада крупного скота. На земле царил май — месяц буйного весеннего цветения. А на душе его была глухая осень.

«Может быть, все это просто-напросто кошмарный сон?» — мелькала порой наивная, робкая детская надежда. Увы, это был не сон, а самая что ни на есть настоящая реальность. Здесь, в этом грязном товарном вагоне, почти весь подпольный обком дагестанских большевиков. И весь Военный совет. Рядом, в тамбуре, не пассажиры, а вооруженная охрана. Вагон этот арестантский. И везут их в порт-петровскую тюрьму…

Сколько трудов, отчаянной борьбы, риска. И в один миг все пошло прахом! Как же это могло случиться? Где она, та роковая ошибка, которая предопределила страшную катастрофу?

Может быть, он был непростительно, преступно беспечен? Ведь судьба уже послала ему грозное предупреждение тогда, в Кумторкале, когда они потеряли Юсупа, а сами уцелели только чудом… Как мог он не извлечь урока из этого зловещего предостережения?

Надо было быть предусмотрительнее, осторожнее… Хотя, разве есть на свете такая осторожность, которая могла бы гарантировать абсолютную безопасность? Да и может ли вообще быть безопасной работа революционера-подпольщика?

Нет, все необходимые предосторожности были приняты. Когда они с Гамидом ехали в Петровск, никто не мог опознать их. Ведь даже Джалалутдин, ждавший их у себя дома, и тот не узнал Уллубия, пока он не снял шапку.

Оказавшись в Петровске, Уллубий инстинктивно, «шестым чувством» опытного революционера-подпольщика ощутил, что прибыл как раз вовремя. Петровск был как пороховая бочка. Оставалось только поднести зажженную спичку к фитилю, чтобы главнейшие бастионы контрреволюции взлетели на воздух.

Напряженность обстановки во всем Дагестане великолепно чувствовали и англичане. Недаром представитель английской военной миссии в Дагестане полковник Роуландсон находился безвыездно в Порт-Петровске, осуществляя постоянную связь с главарями Горского правительства, то и дело требуя новых карательных отрядов для расправы с забастовщиками.

Да, обстановка в Петровске обнадеживала. Но сами условия жизни большого города таковы, что ни о каких попытках создания в подполье вооруженных отрядов не могло быть и речи. Создать и подготовить к решающей схватке мощный военный кулак можно было только в аулах.

Тогда же, в феврале, проведя несколько подпольных собраний и определив вместе с представителями порт-петровских большевиков их ближайшие задачи, Уллубпй с Гамидом и Джалалутдином выехали из Петровска в горные аулы. Были в Дешлагаре, в Левашах. Всюду стремительно и бурно шло формирование партизанских отрядов. Особенно поразил их Чиркей — один из крупнейших и древнейших аварских аулов.

Уллубий не сомневался, что в Чиркее их встретят с радостью. Но действительность превзошла все его ожидания.

Едва только они спешились на площади у мечети, как со всего аула так и хлынул сюда народ. Все население аула, от мала до велика, собралось здесь. Мужчины и юноши явились с винтовками: они был уверены, что Уллубий с друзьями приехали для того, чтобы тотчас же, немедленно вести их в бой.

Партизанский отряд чиркейцев насчитывал около тысячи человек — целый полк!

— Вы славные сыны гор! — сказал им тогда растроганный Уллубий. — Сколько раз орды Гоцжпского были разбиты и отогнаны от ваших ворот! Махач гордился вами. И теперь мы видим, что он гордился вами не зря! Знайте: день решающей битвы с врагом уже не за горами! Близится час, когда вы раз и навсегда сбросите наконец вековое ярмо со своих плеч!

Да, казалось, еще немного, еще одно усилив — и власть будет в их руках. Уллубий был уверен, что совсем скоро они не только очистят от контрреволюционной нечисти весь Дагестан, но и смогут двинуть свои силы па помощь соседним братским народам. Он до такой степени не сомневался, что все именно так и будет, что поспешил заверить в этом товарища Серго и других товарищей из Терского Народного Совета. До сих пор помнит он, слово в слово, письмо, которое он им тогда написал.

«Товарищи из Терского Народного Совета — Бутырин, Булле, Орджоникидзе и другие! Кто из вас остался жив? Я в Петровске, Киров в Астрахани. От нашего общего имени и по поручению Реввоенсовета XI армии сообщаю вам: Петровск и Шура — накануне Советской власти. Нам совершенно необходимо знать точное положение вещей в вашем крае. Где фронт казаков? Правда ли, что Владикавказ занят ингушами? Во всяком случае, держитесь, сколько возможно. Мы послали к вам в апреле месяце гонцов, дошли ли они до вас? С подателем пошлите точные сведения. До нас доходят слухи о взятии Владикавказа советскими частями и многие другие. Если это так, то мы несказанно рады, если слухи остаются слухами, сообщаем вам, что как только мы выступим и займем Шуру и Петровск, то тотчас же двинем наши силы к вам на помощь. Силы у нас солидные. Помощь наша в самое ближайшее время будет реальнейшая.

Председатель Дагестанского областного комитета

РКП(б) У. Буйнакский».

У него было такое чувство, что вот-вот должен пробить самый решительный час его судьбы. И, предчувствуя это счастливое мгновенье, он готов был повторить вслед за Фаустом:

И это торжество предвосхищая,

Я высший миг сейчас переживаю…

Да, пожалуй, никогда еще за всю свою жизнь он не был так счастлив, как в эти дни. Лишь одна мысль угнетала его, не давала покоя: Тату… Доколе будет он скрывать, таить от нее свою любовь? То письмо, которое он так и не успел вручить ей во время их последней встречи, пришлось уничтожить: привычка конспиратора не таскать с собой ничего лишнего.

Может быть, написать снова?

Долго он терзался сомнениями и наконец все-таки решился. Написал:

«Милая Тату!

Я заканчиваю свою работу… То, к чему я стремился, в одном сбывается — в политике мы победим… К личному счастью я никогда не стремился, если фортуна сама тоже не находит нужным, пусть будет посему… После завершения борьбы у меня не остается никаких связей, никаких нитей: нет у меня ни родства, ничего: один как перст, гол как сокол.

Великолепное дело — иметь друга, которому, ну, ничего не скрывая, можешь поверять свои волнения, тайны — словом, все, все. Нет у меня такого друга.

Знаете ли, хорошая, да что хорошая, дорогая Тату, когда я сижу с кем-либо, смеюсь и как бы безмятежно беседую, у меня подчас на душе такая боль, такая тоска, и потому не знаю, умею ли я веселиться. Словом, дивная Тату, хотите — примите, хотите — оттолкните, что ж, одной болью будет больше, я и её скрою…

Судьба моя в Вашей руке… Любить Вас в душе своей всегда я буду; если прикажете, я постараюсь вырвать все с корнем, но сохраню к Вам самое солнечное отношение, уважать буду и любить, как сестру свою.

Будьте откровенны, если Вы считаете меня ну хоть своим другом.

Уллубий».

Перечитав это послание, он остался им недоволен. Не был даже уверен, что Тату поймет его туманные намеки: «Великолепное дело — иметь друга…», «Уважать буду и любить, как сестру…» Разве так подобает мужчине, любящему женщину, открывать ей свое сердце?

Но ведь это Тату… Та самая Тату, которую он знал еще совсем девочкой… Он не мог, просто рука не поворачивалась написать ей с полной откровенностью обо всем, что его томило. К тому же у него не было решительно никаких дурных предчувствий. Может быть, если б он знал, что скоро его повезут в этом арестантской вагоне неведомо куда, если б знал, что судьба его сложится так, что неизвестно, доведется ли когда-нибудь не то что увидеться с любимой, а хотя бы еще раз черкнуть ей крохотную записочку, кто знает, может быть, тогда он написал бы иначе…

Но, сочиняя это письмо, он ни о чем таком даже и пе думал. Он был весь переполнен счастливым ожиданием грядущих радостных событий.

И вот наконец час его торжества настал. Пришла долгожданная весть: флотилия выходит из Астрахани между десятым и пятнадцатым мая. Получив это сообщение, он тотчас же решил созвать экстренное заседание обкома и Военного совета. Медлить нельзя было ни минуты.

Маленький одноэтажный дом мясника-даргинца Абдул-Вагаба Гаджи-Магома на Апшеронской улице. 13 мая 1919 года в одной из его комнат было так тесно, что негде было яблоку упасть, хотя прибыть смогли далеко не все. Настроение у всех было приподнятое. Никто не сомневался, что сейчас самый подходящий момент для захвата власти. В аулах собран довольно мощный военный кулак: более пяти тысяч вооруженных повстанцев только и ждут сигнала. Согласованный план действий всех повстанческих отрядов был разработан заранее. Согласно этому плану, наступление на Шуру должно было осуществляться одновременно с трех сторон: со стороны Дженгутая, со стороны Чиркея и со стороны Карабудахкента.

Вступив в Шуру, повстанцы должны, согласно плану, первым долгом захватить здание правительства, разоружить охрану и арестовать министров. Одновременно другие повстанческие отряды должны были захватить почту, телеграф, банк.

В Петровске тоже все уже было готово к выступлению. Там хорошо поработали Джалалутдин, Володин и другие товарищи. Заранее были сняты замки со всех артиллерийских орудий на Анджи-Арке. Выведены из строя все гидропланы.

— На Тарки-Тау дежурят наши сигнальщики, — сказал Володин. — Как только на горизонте покажутся корабли флотилии, нам сразу просигналят, и мы дадим нашим рабочим отрядам команду выступать: они давно уже ждут не дождутся этого часа!

Доклад о положении дел в Астрахани сделал только что приехавший оттуда Оскар Лещинский.

Лишь недавно узнал Уллубий по-настоящему этого необыкновенного человека, но чувство у него было такое, словно они знали и любили друг друга уже давным-давно, чуть ли не с ранней юности.

Оскар был на редкость богатой и многогранной натурой. Революционером-подпольщиком он стал еще во времена революции пятого года. В девятьсот шестом его сослали в Архангельскую губернию, в девятьсот восьмом отправили в ссылку на Енисей. А в десятом он бежал за границу. Живя в Париже, он со страстью отдался живописи и поэзии, издал книгу лирических стихов «Серебряный пепел», редактировал художественный журнал «Гелиос».

Встретившись в Париже с Лениным, он под его влиянием решительно порвал с эсерами, с которыми был до того времени связан, и вступил в партию большевиков. Активно помогал Ильичу в организации партийной школы в Лонжюмо.

В октябрьские дни в Петрограде Оскар командовал одним из красногвардейских отрядов, штурмовавших Зимний, а после победы, по предложению Ленина, был назначен комендантом Зимнего дворца и Эрмитажа.

Еще раз Оскару довелось встретиться с Владимиром Ильичем в Москве в ноябре 1918 года, когда Ленин принимал делегатов Шестого Всероссийского Чрезвычайного съезда Советов от Одиннадцатой Северо-Кавказской армии. Говорили тогда о сложных условиях, в которых действовала Одиннадцатая армия, о ее снаряжении; и Ильич пообещал в тот же день поставить вопрос о помощи армии в ЦК партии.

В Дагестан Оскар прибыл совсем недавно, в апреле. Его прислал сюда Киров со специальным заданием — помочь подпольному обкому РКП (б) в организации восстания против Деникина. С тех пор как он появился здесь, прошел едва ли месяц. Казалось бы, срок ничтожно малый. Но Оскар успел проделать за это время огромную работу, и Уллубий привязался к нему всей душой.

Лещинский доложил Военному совету, что из Астрахани должны прибыть шестьсот инструкторов для формирования в Дагестане регулярных частей Красной Армии. Вот-вот выйдет в море флот в составе тридцати семя боевых единиц. Одновременно на Кизляр начнется наступление сухопутных частей Красной Армии…

Сайд Абдулхалимов, на которого было возложено общее руководство всеми военными действиями, доложил Совету свой оперативный план. (Сайд служил в Дагестанском полку. С первых дней революции примкнул к большевикам.)

— Заняв Шуру, — сказал он, — наши конные части двинутся на помощь Петровску, а отряды пехоты тем временем будут закреплять успех в Шуре. Что же касается туринского гарнизона, то на этот счет у меня нет никаких сомнений: он безусловно перейдет на нашу сторону. Надо будет только сразу обезглавить его, захватив Нухбека Тарковского и полковника Арацханова. Военный арсенал тем временем будет уже в наших руках. Это поручено Абдул-Меджиду…

Абдул-Меджид Алиев, смуглый стройный красавец-кумык, славящийся своей отчаянной храбростью, вскочил, словно ожидая приказаний.

— Каким образом вы думаете это осуществить? — обратился к нему Уллубий.

— У меня уже все договорено! — доложил тот. — Два офицера гарнизона — мои близкие родственники. Они гарантируют, что им удастся проделать все это сравнительно легко и быстро. Но только при условии, что Тарковский и Арацханов будут к тому времени уже в наших руках…

— Если командиры дагестанских полков Тарковский и Арацханов будут в наших руках, мы уж, пожалуй, обойдемся и без твоих родственников, — насмешливо кинул кто-то из сидящих в глубине комнаты.

Все дружно рассмеялись.

Уллубий быстро утихомирил споривших, спросил, все ли поняли свои задачи. Встал… И тут неожиданно с силой распахнулись двери веранды, а затем и дверь комнаты. На пороге стоял офицер с двумя наганами в руках. Это был, как потом выяснилось, корнет Дагестанского полка Мехтулинский. Следом за ним в комнату ворвались солдаты.

Все вскочили, выхватили наганы. Абдурахман, приоткрыв ставни, выглянул на улицу. Сказал:

— Мы окружены!

Все глядели на Уллубия. Стоило ему приказать, как тотчас же началась бы пальба. Начать перестрелку — это значило всем погибнуть: дом был оцеплен целым эскадроном кавалеристов. А так — чем черт не шутит! Все-таки еще оставалась какая-то надежда.

Офицер скомандовал:

— Все арестованы! Выходите во двор!

Уллубий знаком показал своим, чтобы подчинились.

Под дулами направленных на них наганов поодиночке они вышли во двор.

«Что произошло? — мучительно размышлял он. — Меры предосторожности были приняты. Дом охранялся надежными товарищами. Что с ними? Неужели убиты? Ведь никто даже не вскрикнул… Впрочем, если бы кто-нибудь из них и успел предупредить, им оставался бы все тот же, один-единственный выход: погибнуть с оружием в руках… Нет, если уж и винить кого в случившемся, так только себя самого. Не надо было проводить совещание здесь, в городе, в самом логове зверя, под носом у врага. Меня предупреждали, что это опасно. Но я поддался па уговоры тех товарищей, которые настаивали, чтобы штаб восстания постоянно находился в эпицентре событий, а не на периферии. Может быть, именно в этом и состояла моя роковая ошибка?..»

Поезд медленно подходил к станции Кумторкала. Вдали уже был виден аул, фигурки людей, работавших на виноградниках, женщин, спускавшихся вниз к реке за водой с акчалыками за плечами.

Вдруг послышались редкие винтовочные выстрелы. Потом пулеметная очередь. Одна, другая… Короткая и снова длинная… И опять одиночные выстрелы…

— Наши! Хотят отбить нас! — крикнул Сайд, прильнув к самой решетке.

— Э, откуда тут возьмутся наши, — пожал плечами Абдул-Вагаб. Он даже не встал с места, так и остался сидеть на полу по-турецки, поджав под себя ноги.

Абдурахман Исмаилов во все глаза глядел на Уллубия, ожидая, что тот скажет.

Из заднего и переднего вагонов послышались ответные пулеметные очереди. Чуть замедлив ход около вокзала, поезд проехал мимо Кумторкалы, так и не остановившись, и снова стал набирать скорость.

— Ну вот и все, — невозмутимо сказал Абдул-Вагаб. И только по тому, как судорожно затянулся он своей самокруткой, видно было, что и он, при всей своей внешней невозмутимости, сильно взволнован случившимся.

— Ах, растяпы несчастные! Неужели они не могли взорвать паровоз! — сжав кулаки, сказал Абдул-Меджид.

— Погоди, это только первая попытка. Может, еще и взорвут, — хмуро произнес Сайд.

Уллубий глядел в зарешеченное оконце. Снова нежно зеленеющие пашни, буйное цветение деревьев и трав… На склонах гор мирно пасутся отары овец. И небо — чистое, безоблачное…