Трое из Жана-Парижа

Оля вспомнила вдруг всех немцев, которые учились с ней в школе. Многие уже уехали. Почему она не сообразила раньше и не задружила с кем-то из них? Герка Браун, Лешка Шнайдер, Димка Раенко. У последнего, как и у Андрюхи, тоже мама немка, ничего не помешало ему взять ее фамилию, стать Фишером и усвистать не оглянувшись. А греки? То же самое, могла бы уже сейчас ходить по улицам Афин и срывать апельсины и финики с веток, или что там у них растет. Стало так досадно, даже злость взяла. Ходила, ворон считала, решив, что, кроме Краснокузнецка, нет больше дорог. Ольга могла долго презирать других, но не себя. Поэтому, подумав о бездне упущенных возможностей, она махнула рукой. Что уж теперь себя третировать. Главное, есть еще шанс.

– Бран-ден-бург-ски-е ворота, рейх-стаг, Бер-лин.

Немецкие слоги катались во рту, будто камешки в горной речке. Снова промелькнуло сожаление – приди маме эта светлая идея пораньше, можно было бы и немецкий выучить, и Андрюху забить в ухажеры.

Дома все еще кружили в воздухе отголоски скандала и невысказанных обид. Хмурая Надежда Петровна молча показала на кухонный стол. Там лежал внушительный, кое-как перемотанный газетный сверток в бурых подтеках.

– Это что?

– Свинина. Иду к Юрковским.

Ольга чуть не ляпнула «С богом!», но вовремя прикусила язык. Отношения со всевышним у родительницы, как у члена коммунистической партии, складывались сложно. Сама Надежда Петровна могла упомянуть бога нечаянно, но чужие высказывания на эту тему влекли за собой воспитательную беседу.

Закрыв за мамой дверь, Ольга подняла к потолку глаза и горячо попросила:

– Хоть бы все получилось, чтобы этот хрюн умер не зря.

Минуты потекли неспешно и вязко. Такой разговор с кондачка не заведешь, поэтому будет церемонное чаепитие с обсуждением апартеида в Африке и народных средств от ячменя на глазу.

Просто так сидеть и ждать оказалось невыносимо, поэтому Оля воткнула в магнитофон кассету группы «Каролина». Пританцовывая и подпевая про летний дискобар, она достала швейную машинку, чтобы поколдовать над выпускным платьем. Молнию решила сделать все-таки на спине: сбоку никто не увидит и не оценит.

Шитье было доступным волшебством в скучной реальности. Ольга прикасалась к ткани и сразу видела то, что из нее получится: сарафан в пол, блузка с планочкой или юбка-шорты, сражающая наповал неискушенных жанатасских пацанов. Выходило не хуже, чем в журнале «Бурда Моден». А из старой папиной кожаной куртки такой шедевр для осени родится! Надо только кожи еще насобирать где-то.

Швейная машинка «Подольск» стрекотала бойким сверчком, убаюкивая все тревоги и печали. Ольга давно окрестила ее Долли и считала подружкой, разговаривала с ней и даже иногда ласково журила, когда та хандрила и спутывала нитки. Люди, которые создали машинку в чудесном городе Подольске, представлялись сказочными, как былинные герои. И непременно окали, так считала Оля. Долли обязательно тоже поедет в Краснокузнецк. Ой! В Берлин! Уж там они развернутся. Знаменитый модельер Ольга Юрковская. Хотя нет, Андрюха, наверное, как Димка Раенко, возьмет материнскую фамилию. Надо разведать, какая она, звучная ли. Или все-таки остаться Исаевой? Стоит еще подумать. Итак, дамы и господа, перед вами метеор, внезапно ворвавшийся на небосклон моды! Показ от кутюр, приятный полумрак в зале, все внимание на освещенный «язык», по которому шагают высокие и худые модели инопланетного вида, непременно с кинематографично очерченными скулами и пронзительными взглядами. Зрители переговариваются, кивают в знак восхищения. Кожа, мех, живые цветы. В финале выходит скромно, но дорого одетая Ольга. Она с достоинством благодарит публику, прижимая руку к сердцу.

Звонок в дверь выдернул из сияющих мечтаний. Оля подпрыгнула, щелкнула кнопкой магнитофона. Метнулась открывать и завозилась с дверью, путаясь в ключах и замках. Сердце по-заячьи подскакивало и дробно стучало.

– Что они сказали? – приплясывая на месте, выпалила она. Отчего-то резко захотелось в туалет.

Мама была с пустыми руками, значит, свинину все-таки приняли. Это хороший знак. Против обыкновения, Надежда Петровна не начала рассказ со времен царя Гороха. Видимо, запал иссяк в разговорах с соседями, поэтому ответила устало:

– Бабушка, конечно, растерялась от неожиданной просьбы, но я постаралась быть убедительной. Мы даже заказали переговоры с Алма-Атой и пообщались с Эллой, его мамой.

– И что она?

– Сказала, что подумают. Время еще есть. Бабушка уезжает совсем скоро, а мать ждет Андрея, чтобы подавать документы.

В груди стало как-то ватно и жарко, Ольга затеребила верхнюю пуговицу на халате. Неужели все получится?

– Еще им нужно узнать мнение Андрея на этот счет.

– А он тут при чем? – Олины брови взметнулись вверх. – Как взрослые решат, так и будет!

– Его же не потащат в загс силой, поэтому посмотрим, что скажет твой дружок. Давай закругляйся, спать пора.

«Недовольна. Видимо, разговор был не из простых», – догадалась Ольга. Тут же покладисто убрала шитье, спрятала машинку в короб.

Позже, ворочаясь в постели, она слушала шорохи за стеной. Скрипнула балконная дверь, коротко что-то звякнуло. Тихая июньская ночь, как верный сообщник, доносила сводки о передвижениях Надежды Петровны. В открытое окно скользнул невесомый табачный дым. Последний раз мама курила, когда умер папа. Сейчас решалась судьба дочери.

Оля изнемогала от духоты и невозможности подтолкнуть события в нужное направление. Оставалось только лежать и телепатировать на верхний этаж Фонпанбеку, чтобы принял верное решение. Если понадобится, она сама с ним поговорит. Ему ничего не стоит забрать ее отсюда, а она будет навеки ему благодарна. Главное – подобрать нужные слова, сильные и убедительные. Андрюха добрый, да и дружат они столько лет. Он не сможет отказать. Оля задумала поговорить с ним сразу после выпускного, если до того вопрос не решится. Перед тем как уснуть, уловила в голове отчетливую мысль – если все получится, она никогда сюда не вернется.

Во сне она гуляла по аллее и срывала с веток большие солнечные апельсины. Рядом шел улыбчивый парень с корзиной, которая наполнялась с каждым шагом. Оля пыталась разглядеть лицо спутника, но оно было размытым, только улыбка светилась в темном ореоле волос. Она сорвала еще один апельсин, повернулась, а парень исчез. На земле стояла корзина, наполненная доверху клубками оранжевой пряжи.

13. Мертвая поляна

– Нужно кое с кого стряхнуть перхоть, – сообщил Куба, как только они с Андреем завернули за угол в конце коридора.

Чтобы не было проблем, прошвырнулись по школе, стараясь всем попасть на глаза. В актовом зале помогли девчонкам из 11 «А» повесить огромный плакат с размашистой надписью «В добрый путь, дорогие выпускники». Порывались надуть шарики, но сновавшая туда-сюда историчка запретила, объяснив, что это сделают младшие классы. Условились с трудовиком, чтобы помог занести в школу спиртное в день Х. За помощь пообещали ему одну бутылку. В полутемном цехе, где на уроках труда малышня делала табуретки и чихала от древесной пыли, спрятать можно было даже слона, правда, по кусочкам.

Теперь для всех официально Марат с Андреем присутствовали на субботнике, так что спустя какое-то время они с чистой совестью улизнули. Выйдя на улицу, двинули в сторону Буржуй-городка. Так называли район, застроенный коттеджами. Жили тут в основном люди с достатком, о чем говорили и добротные дома, и ухоженные участки с огородами, садами, банями. Школа часто налетала сюда ордой и обчищала плодовые деревья. О своем обещании маме больше никогда не воровать Андрей благополучно забыл.

Однажды они по незнанию проникли в сад учительницы биологии. Андрей залез на дерево, пристроился на кряжистой ветке и принялся трясти другую, чтобы с нее ссыпались на землю яблоки. Стоявший внизу Куба оттянул край футболки, чтобы урожай сразу попадал по назначению.

– Надиров, Юрковский, добрый день! – раздался надтреснутый голос старой учительницы, узнать который можно было из тысячи.

Куба заметался загнанным лосем, тем не менее прижимая к себе добычу. Андрей обреченно присел на ветке, понимая, что они попались.

– Фрукты любите? – прозвучал светский вопрос.

– Да, – ответили они, размышляя, чем грозит эта незапланированная встреча.

– Юрковский, слезайте. Будем пить чай с шарлоткой.

В итоге Андрей с Кубой выпили чаю, хоть пирог в горло не лез, а учительница разрешила забрать яблоки и взяла с них обещание.

– Если захотите фруктов, приходите через калитку и собирайте сколько душе угодно. Договорились?

С тех пор если они и лазили к кому-то, то ради адреналина. Потому что всегда могли постучать в голубую калитку учительницы биологии.

^{– Тебе на хату надо перекинуться или так пойдешь? – спросил Куба.}

^{– Нет, переодеваться не буду, лишний раз дома светиться. Кого наказывать идем?}

Когда Андрей приехал в Жанатас, то быстро понял, как тут все устроено. Здесь шла такая же игра на выживание, как в Алма-Ате, только в меньшем масштабе. Вышло так, что мама хотела для Андрея как лучше, а получилось как всегда.

В городе обитало несколько толп или бригад, которые делили между собой территорию. Названия придумывали кто во что горазд. Амиржановская толпа – по имени лидера, без изысков, потаповцы – по фамилии. Были и те, кто пытался проявить оригинальность. Но чаще – под влиянием колонии-поселения – попросту копировали душещипательные наколки зэков. Аббревиатура СЭР, что означало «Свобода – это рай», дала название сэровцам. СЛОН – Сердце Любит Острый Нож. КЛОТ – Клянусь Любить Одну Тебя. Существовали даже девчачьи бригады, например, «Мафия». У этих были свои терки, с толпами пацанов не пересекались.

Андрей состоял в КПА. Поначалу Марат присматривался к нему, стоящий он или лох заезжий. Пришлось Андрею наглядно доказать, что может за себя постоять. С целью попасть в толпу он вышел один на один с парнягой, который сам нарывался. После этого вопросы отпали. Теперь он не был одиночкой. Если ты в стае, то за тебя отвечает вся стая.

По вечерам они собирались в излюбленном месте – детском саду «Солнышко» возле летнего кинотеатра. Играли в футбол, иногда покуривали, пили вино. Сильно не увлекались, потому что по большей части занимались спортом.

КПА. Курите, парни, «Астру». Когда и почему появилось такое название – никто уже и не помнил. Пятнадцать человек. Сила, с которой в городе считались. Потому что, не сомневаясь и не размышляя, выходили и против тех, кто существенно превышал по количеству, и тех, кто налетал с кастетами и арматурой.

Периодически парни устраивали акции. Начиная с дальнего шестого микрорайона, шли по городу и высматривали залетных. Бродяги с соседних поселков нос в город не казали, знали, что это чревато. Жанатас весь состоял из «квадратов», так называли двор, обрамленный четырьмя пятиэтажными домами. Неведомый архитектор, вероятно, надеялся, что это спасет от ветра, но нет, не спасло. Заходя в такой «квадрат», капэашники свистели, чтобы собрать своих и определить чужих. Сапа́р, любитель высокопарного словца, сравнивал КПА со львами, которые обходят территорию в поисках пришлых гиен. У каждой толпы имелся свой оригинальный позывной, и не дай бог кому-то чужому на него откликнуться.

В городе толпы не дрались, в городе все было чинно и благородно. Для разборок предназначалась Мертвая поляна – особое место, скрытое от посторонних. В глазах родителей и учителей КПА были обычными ребятами, которые играли в футбол и занимались боксом. Например, Арма́н по прозвищу Бетховен, интеллигентного вида парень, посещал музыкальную школу по классу фортепиано. Нурла́н, коротко Нур, в учебе звезд с неба не хватал, но был асом в игре на гитаре, ни один школьный концерт без него не обходился. Сапар-Тайсон – неплохой боксер, частенько даже на соревнования ездил. Правда, пару из них пропустил, потому что распорол кисть чьим-то выбитым зубом.

Еще были Кайра́т-Ури, Бахтия́р-Пеле, Азама́т-Бостон, Темиргали́-Шал, Марат-Куба, Айда́р-Черный, Махамбе́т-Махо, Дамир-Дикий, Есбола́т-Монгол, Макса́т-Муха, Ален, но не Делон, как можно было предположить, а Джон. Петь любил, вот и окрестили его в честь Леннона. Истоки происхождения прозвища иногда не помнил и сам обладатель. С Андреем получилось просто – за худощавость его определили Сухим. Фонпанбеком он был лишь для девчонок. Единственный не казах. Так вышло, что он оказался в КПА, а не у сэровцев, принимавших только русских. Бабушка у него найма́нка, так что и он считался найманом.

Никто из толпы не ходил бродягой. Всегда прилично одетые, насколько это было возможно. В школе, как полагается, в костюмах, вне ее – в слаксах или «Адидасе». Если кому-то в драке «снимали челюсть» или раскрашивали во все цвета радуги ухо, тот втихомолку лечился дома. Когда Сапару однажды прилетело из дробовика, выковыривала из него мелкие свинцовые шарики старшая сестра, матерясь под нос, чтобы родители не услышали.

Через Буржуй-городок они вышли на окраину. Мертвая поляна находилась за первым же покатым холмом. Утоптанное сотнями ног поле без единого камня служило идеальным местом для разборок. Здесь не вели разговоры, не выслушивали доводы, не принимали аргументы. Это могло происходить до прихода сюда. Если пришли на поляну, значит, пришли с намерением. Значит, будет бойня…

Все уже были в сборе. Куба по пути ввел в курс дела. Потаповцы. Андрей привычно сжимал в правой руке камешек, который подобрал по дороге. Настраивался. Хоть бы в лицо не прилетело, выпускной на носу. Он глянул на остальных. Кто-то наматывал боксерские бинты на кисти. Общались вполголоса. Физиономии угрюмые и сосредоточенные.

– Помните яму на дачах? Встретил одного мента, говорит: «Спасибо, что этот гадюшник сломали». Я ему: «Вы о чем?»

Андрей усмехнулся. Даже не вспотели тогда – обитатели наркоманского притона разлетались в стороны, как осенние листья на ветру. К нарикам капэашники испытывали особую неприязнь, считая их виновными в распространении в городе этой заразы.

– Отвечаю, пора ломать воинскую часть. Младшие говорят – беспределит солдатня в парке на танцплощадке.

Младшие – это ребята помоложе, именующие себя КПА-2, КПА-3 и так далее. Поговаривали, что даже КПА-7 есть. Они преданными разведчиками приносили новости со всех концов города. Солдатики и вправду начали путать берега.

– Пусть нам подгонят пару ящиков водки на выпускной. Да, Сухой? – Куба был уверен в исходе сегодняшней встречи и уже продумывал, какой счет выставит потаповцам.

Андрей кивнул, сжимая и разжимая в руке камень, как эспандер.

– Идут, – сказал кто-то, кажется, Махо.

Все обернулись. Июньское солнце слепило глаза.

– Сколько их?

– Я бы сказал – до хрена, – протянул Сапар, разминая шею.

Потаповцев было около двадцати человек.

14. Гопники и художники

Из дома быта «Ботаго́з» Айша выбежала в приподнятом настроении. Завтра платье будет готово. А послезавтра – выпускной и новая жизнь.

Она шла домой со стойким ощущением, какое бывает накануне большого счастья. Скоро, совсем скоро они станут взрослыми. Они и считали себя взрослыми и донельзя умными, но все же оставалась одна маленькая осязаемая деталь, которая точно отделит их от школы. Аттестат. Как билет на поезд, навсегда увозящий из юности. Дух захватывало от грядущих перемен. Они втроем будто стояли у того самого камня, который в русских сказках сулил путникам разные варианты событий. Только их камень обещал лишь хорошее: «Куда ни пойдешь – везде счастье найдешь!» В это Айша верила твердо. Эх, зря Ольга отказалась прогуляться. Болтали бы по дороге, купили бы мороженого и газировки. Ведь скоро разъедутся в разные стороны, как она этого не понимает, глупая!

В обеденное время любимый Жанатас по обыкновению замирал. Буйной растительностью, дарящей благословенную тень, город похвастаться не мог. Передвигаться летом приходилось короткими перебежками, потому что солнце сразу замечало добычу на открытом пространстве. С наступлением жары люди прятались кто куда. Лишь бесстрашная, уже основательно подкопченная детвора копошилась в пыли под сенью дворовых деревьев. Изредка проскакивали машины, коротко сигналя в знак приветствия, да сновали по двум маршрутам желтые автобусы.

Начиная плавиться от жары, Айша брела к газбудке, которая приклеилась к торцу одного из жилых домов. Рядом с ней росло здоровенное дерево. Казалось, они были партнерами в этом оазисе, сулившем прохладу изнемогающим от зноя. Каждый продавец газводы считал своим долгом еще и обрызгать водой землю, чтобы унять пыль. У будки всегда толклись люди. Выпить стаканчик газировки и бежать дальше – летом в Жанатасе спасались только так.

Припекало. Пришлось ускорить шаг, на ходу нашаривая в сумочке мелочь. У газбудки творилось что-то странное. Близорукая Айша прищурилась, пытаясь разглядеть, но не вышло. Лишь подойдя ближе, она сообразила, что какой-то бугай протиснул дурную башку в оконце и вещал:

– Не зли меня, генацвале, а то я быстро твой теремок сломаю.

Он беспокойно елозил руками по прилавку, из-за чего на плече шевелилась наколотая синяя паутина. Будь его воля, он бы весь проник в газбудку. Айша кашлянула. Парень выдернул голову и свирепо зыркнул. Кинул сквозь зубы тому, кто в будке:

– Я еще зайду.

Сплюнул и пошел, руки в брюки. Айша заглянула в квадратное окошко. Там маячили хмурые лица братьев-близнецов Беридзе. Они окончили восемь классов в прошлом году и уже учились в ПТУ.

– Привет, Гурам, привет, Давид. Что это было?

– Привет, Айша. Да достали, ходят и ходят все кому не лень. Денег требуют. Тайсон пообещал, что не будут трогать, – Гурам, отвечая, уже наливал газировку с двойным сиропом. Он помнил предпочтения постоянных покупателей, в том числе и Айши.

– А почему тогда трогают?

– Залетный какой-то, – ответил Давид, который уже выскочил из будки. Протерев тряпкой все, чего касался бугай, подмигнул Айше сразу двумя глазами: – Он просто с Тайсоном еще не знаком.

С Тайсоном шутки были плохи. Если он кого-то взял под свое крыло, то обидчикам не поздоровится. Он иногда заглядывал в класс посреди урока и с невинным лицом вызывал Андрея и Кубу, каждый раз придумывая виртуозные поводы: то по поручению военрука нужно срочно перетаскать доставленные в школу противогазы, то по просьбе директора повесить шторы в актовом зале, то по указанию завхоза срочно почистить от наледи крыльцо во избежание несчастных случаев. Складывалось впечатление, что благодаря этим деятелям и держится школа на плаву.

Холодная газировка играла карамельными пузырьками. Айша потягивала ее и размышляла. Какой-то свой мир у пацанов. Непростой. Кого-то «посадили на отметку», кому-то в драке «сняли челюсть», кто-то «устроил шухер» – жутковатые приметы их жизни долетали до девочек отголосками. Сложно все у них, непонятно и страшновато. Она видела, как менялось лицо добродушного Кубы, когда он балагурил с девчонками, а кто-то его окликал по пацанским делам. Андрей всегда был спокоен. Наверняка и драться ходил с непроницаемым лицом.

Мысли перескочили на неведомо откуда взявшийся нож, которым Андрей как-то похвастался. «Колющий его конец называется носком. Вот это боевая часть, вот это дол. Еще на клинке бывает дулька, но здесь ее нет», – рассказывал он с горящими глазами. Девчонки ликбез не оценили. Ольга пригрозила Андрею, что сдаст его с потрохами бабушке. С той поры он помалкивал и ничего подобного не показывал. А нож… Не факт, что от него избавился.

Айша вернула братьям стакан, поблагодарила за спасение от неминуемого теплового удара.

– На здоровье, дорогая! – хором прогудели они.

Хорошие ребята. Не шлялись, как некоторые, по непонятным разборкам, а вкалывали. Правда, в газбудке работала их мать, но если она была в запое, мальчишки выходили за нее. И на все вопросы в таком случае отвечали коротко и сухо: «Болеет».

Стало грустно. Даже мысль о мороженом показалась досадной и неуместной, как проснувшаяся зимой муха. Что за напасть такая в Жанатасе? Многие выпивали. Оля говорила, что люди спасаются водкой от смертной скуки. Айша верить в это отказывалась. Как можно добровольно пить смердящее пойло? Она однажды попробовала и поняла – отвратительнее вкуса на свете не найти. А кто-то, получается, топил в нем печали и тревоги.

Она вспомнила, как шла зимой из школы и смотрела на окна, пытаясь получить ответ, что ждет дома. Дядя Рашид не был похож на человека, кто топил в водке какие-то горести. Напротив, черпал оттуда странное веселье. Однажды, когда приехала мусорная машина, мама велела пойти и выбросить большую кастрюлю. На вопрос «Почему?» ответила, что та прохудилась. Айша, пока спускалась по лестнице, успела кастрюлю исследовать. На первый взгляд выглядела посудина нормально, но раз мама сказала, значит, надо выполнять. Кастрюля полетела в вонючую пасть машины. Работник, который длинной палкой утрамбовывал мусор, удивленно хмыкнул. Входя в подъезд, Айша обернулась. Так и есть, мужчина вытащил кастрюлю и теперь разглядывал ее со всех сторон, тоже недоумевая, почему такое добро выкинули. Истина выяснилась позже. Оказалось, что в один из вечеров, когда на кухне хозяйничали друзья дяди Рашида, один из них приготовил в той кастрюле собачатину.

Вот и Олин отчим тоже… Такой душевный дядька. Рассказывал, как маму в чувство приводил на похоронах. И папу он знал. Может, работа на скорой его подкосила? Чего там только не насмотришься, наверное. Дядя Сережа страшных историй не рассказывал, а вот смешные припоминал. Как-то приехали они по вызову. Ничего ужасного, просто высокая температура у двухлетнего мальчишки. Дядя Сережа решил его обтереть, попросил водки у перепуганной мамаши. Та пропала на кухне, вернулась с подносом, на котором раскинулся целый натюрморт: красиво нарезанные соленые огурчики, хлеб с колбасой и две рюмки, до краев наполненные водкой. Дядя Сережа переглянулся с фельдшером и поинтересовался: «А еще водка есть?» Мамаша возмутилась: «Я думала, вам для снятия усталости, а вы пьянствовать хотите?!» Пришлось объяснить ей, для чего водку просили, но бутерброды все-таки поели, когда сбили мальчишке температуру.

Таких забавных историй у дяди Сережи было полно, ими он делился. А страшные, получается, в себе носил да водкой глушил.

– Привет, – приятный голос выдернул Айшу из размышлений практически у дома. Она обернулась.

Незнакомый парень со смеющимися, какими-то озорными глазами смотрел заинтересованно и улыбался. Он был в цветастой рубашке, в руках держал внушительную папку. Модная и достаточно редкая в городе стрижка с удлиненной челкой была ему к лицу. Такие прически называли «педиковатыми» и откровенно презирали. Пацаны по большей части стриглись коротко, чтобы в драке никто не схватил за волосы. Впрочем, сама драка запросто могла возникнуть именно из-за прически.

– Мы знакомы?

– Пока нет, но это легко исправить. Я хотел бы написать твой портрет.

Это и был тот самый Эдик-художник, который собирался покорять Москву.

15. В добрый путь, выпускники!

На выпускной Айша и Оля шли вдвоем, Фонпанбек обещал встретить их уже там. Девчонки полагали, что парни озабочены доставкой спиртного в школу, тему эту обсуждали еще с зимы. Пара разрешенных бутылок шампанского на класс их не устраивала. Учителя и родители были начеку. Планировалось дежурство, чтобы исключить любое ЧП на мероприятии. Милиция выделила несколько человек для охраны периметра от посторонних, но выпускники не сдавались. Пока девчонки наводили марафет, пацаны таскали в школу запретные поллитровки.

Ольга, как Марья-искусница, сотворила себе потрясающее платье. Дружественная Польша качеством не подвела. Черный трикотаж обнимал плечи, струился вдоль тела, скользил по бедрам и внезапно обрывался, являя миру хорошенькие ножки. Стриженные под каре русые волосы играли на солнце светлыми бликами. Слегка начесанная челка, сбрызнутая для стойкости сахарной водой, открывала тонко очерченные брови. Огромные серьги-кольца – персональный привет Генриетте Львовне, позволявшей только пуританские «гвоздики» в ушах. Коричневые тени, которые хранились специально для этого звездного часа, довершали дерзкий образ.

Пока Ольга ждала Айшу на углу дома, успела оценить несколько выпускниц.

– Кто во что горазд, – покачала она головой, когда подружка наконец вышла. – Ты бы видела, как Шемякина вырядилась. Не иначе как бабушку раздела.

– Ох и язва ты!

Зефирно-воздушное платье Айши кремовым цветом и длинным подолом удачно контрастировало с Олиным эпатажным нарядом. Страдания с бигуди не прошли даром – темно-каштановые волосы романтически вились. Надежные, как старые друзья, невидимки цепко держали в прическе кроткий белый цветочек, доставшийся со свадьбы двоюродной сестры. Ольге и Айше повезло, родители подсуетились – большинство выпускниц обречены на наряды из одинаковой ткани, которую выдавали по талонам.

– Сменку не забыла? – Ольга помахала пакетом. – Перед школой переобуемся.

– Да я бы вовсе эти каблучищи не надевала!

– Ты что? Выпускной раз в жизни. В тапках не позволю ходить!

По дороге к ним присоединилась Жанара Даулетова, одноклассница, нескладная худенькая девчонка. Она была в простеньком платьице из той самой «талонной» ткани. Ольга скептически его осмотрела, но сдержалась, промолчала.

– Как думаете, до рассвета дотянем? – Айша слабо верила в свои силы.

– Должны! – Оля, напротив, настраивалась кутить до победного.

Жанара лишь улыбнулась.

На крыльце школы их встречала Генриетта Львовна, которая, по своему обыкновению, ощупала каждую взглядом, но ничего не сказала.

– Ой, девочки, у меня от нее даже волосы мерзнут, – пожаловалась Жанарка, когда миновали этот кордон.

– Втайне она мечтала, что мы на выпускной придем в школьной форме, – хмыкнула Ольга и провела руками по бедрам.

Щуплый рыжий Сашка Яремчук засмотрелся на нее и врезался в Веру Алексеевну, невысокую кругленькую кореянку, которая была их классным руководителем. Девчонки переглянулись и захихикали. Сашка неуклюже извинился, Вера, как без церемоний называли ее ученики, отодвинула бедолагу и покатилась к пришедшим.

– Сейчас начнется, – прошептала в сторону Ольга.

– Девочки, какие вы нарядные, как я рада вас всех видеть! Напоминаю, что посторонних в школу приводить нельзя.

– Вера Алексеевна, мы никого с собой не привели, – ответила Айша с еле уловимым раздражением. Хотелось скорее пройти в актовый зал, а не выслушивать нотации.

– Я вижу, – голос Веры лязгнул металлом. – Просто предупреждаю.

– Мы все поняли – никаких посторонних! Можно идти? Генриетта Львовна просила не опаздывать на вручение. – Ольга смотрела честными глазами.

Вера спохватилась:

– Конечно, идите.

Отвязавшись от нее, двинули на второй этаж.

– Помните, как она пасла нас в пионерлагере, когда осенью туда поехали? – Ольга обернулась и убедилась, что классная не услышит.

– Помню, – закатила глаза Айша. – Гнала с дискотеки, как отару овец.

– Потом законопатила всех в домики и сторожила, чтобы к нам мальчишки не прошмыгнули, – засмеялась Жанарка.

– А они все равно залезли, когда ее сон сморил, бедняжку, – продолжила Айша.

Ольга томно вздохнула и состроила скорбную мину:

– Я буду скучать по ней, по нашей неугомонной Вере.

У дверей актового зала образовался затор, внутрь еще не пускали. В коридоре толпились выпускники: болтали, галдели, смеялись, разглядывали и оценивали друг друга.

С неумелыми, но старательными прическами, наскоро стриженными затылками, с начесами на сахарной воде или пиве. В собранных с миру по нитке нарядах. Мамин пояс, теткины клипсы, босоножки старшей сестры, чей выпускной отгремел пару лет назад. Костюм брата, папины свадебные туфли, соседский галстук, который выручал весь подъезд по праздникам. В воздухе трепетало предвкушение вечеринки и волнующего начала взрослой жизни.

Чуть поодаль, в темном углу коридора, кучковались капэашники. После драки с потаповцами кто-то отлеживался дома, кто-то замазал синяки тональным кремом «Балет» и все-таки пришел. Эти старались не попадаться на глаза учителям, чтобы не вызвать вопросы «идеальным» цветом лица. У Андрюхи ныли ребра, еще и по глупости подвернул ногу, но надеялся, что все само пройдет. В толпе мелькнули девчонки, красивые, нарядные. Он помахал, но его не заметили. Ольга ужиком вертелась среди одноклассников, Айша выбралась из толпы и прислонилась к стене. Народ все прибывал, нетерпеливые дергали ручку двери и возмущались.

Наконец на пороге возникла глава школы. Мариям Батырбековна стояла в освещенном проеме и ждала, когда стихнет гомон. Позади нее толпились учителя и добровольческий отряд родителей. Все зашикали друг на друга. Дождавшись относительной тишины, директор провозгласила:

– Дорогие выпускники, добро пожаловать!

Шумный, цветастый, бисерно-люрексовый поток хлынул внутрь. И потянулась торжественная часть. Слово брали директор и завуч, учителя-предметники и военрук, секретарь комсомольской организации и представитель гороно. Выпускники скучали, настроение лопалось и оседало, как пена шампанского. На вручении все оживились. Так называемый педагогический 11-й класс «А», в котором учились одни девчонки, первым потянулся на сцену.

Айша оглянулась в поисках Андрея, но найти его в пестром хаосе было невозможно. Школа гремела аплодисментами, а выпускники один за другим получали сокровенный билет в жизнь. Подошла очередь и 11-го «В».

– Жумабаева Айша!

Со сцены спускалась раскрасневшаяся Жанарка Даулетова. Айша заторопилась к сияющей Мариям Батырбековне. Та вручила аттестат, основательно пожала руку, поздравила и открыла следующий.

– Исаева Ольга!

На сцену вспорхнула Оля. Девчонки пересеклись, хлопнули друг друга по ладошкам. Все было позади: слезы из-за оценок, дурацкая физкультура с бесконечными кругами по стадиону, солдафонский тон военрука на НВП, бесполезно-изобретательные шпаргалки и горячка с экзаменами как финальный аккорд школьной эпопеи.

– Каримова Тамара!

– Надиров Марат!

Андрей, прихрамывая, вышел предпоследним. Капэашники, подпиравшие стенку в конце зала, встретили его дикими воплями и свистом. Мариям Батырбековна одарила недовольным взглядом и их, и виновника беспорядка, который с лукавой улыбкой развел руками. И вот наконец настал момент для последнего аттестата выпуска 1991 года школы имени 60-летия Октябрьской революции.

– Яремчук Александр!

Публика с жаром зааплодировала, предвкушая окончание торжественной части. Сашка, подгоняемый всеобщим нетерпением, взлетел на сцену и принял документ у выдохшегося директора.

– А теперь приглашаем всех на праздничный ужин!

Обычно неказистая, как старая дева, столовая прихорошилась. Повсюду стараниями младших классов висели воздушные шары и самодельные плакаты с наивными пожеланиями доброго пути. Огромные эмалированные тазы с крупной, почти черной, поблескивающей, как драконьи глаза, черешней. Овальные блюда с мантами, скромный капустный салат в паре с ярким винегретом, графины с компотом и сладкая выпечка. Изобилие сочных и мясистых фруктов, выращенных под щедрым южным солнцем. Полководцами перед боем высились бутылки советского игристого. Выпускники отдали родителям выстраданные аттестаты и расселись пировать. По глотку шампанского на брата – и сразу все повеселели после затянувшегося вручения.

Прибежал Андрей с железным чайником, пошептался с парнями и разлил им что-то в стаканы. Ольга дернула его за полу пиджака:

– Нам тоже.

Он блеснул глазами и качнул головой:

– Исключено. Я не потащу вас потом домой.

– Фонпанбек, не беси меня, – прищурилась Ольга. – Как бы нам тебя нести не пришлось, глазки уже косенькие.

– Тогда хотя бы закусывайте, мои юные алкоголички.

Он плеснул всем желающим вина и отсалютовал чайником проходящей мимо Вере Алексеевне:

– С праздником!

Ничего не подозревающая классная засияла:

– И вас с праздником, дорогие мои! Уже чаевничаете? Сейчас присоединюсь к вам.

Поправив очки с толстенными линзами, она прошествовала к раздаче за чистым стаканом.

Андрей ойкнул и мгновенно испарился вместе с волшебным сосудом.

По столу пролетел шелест, спасительный графин стремительно переместился в нужную точку. Когда появилась Вера со стаканом, ей предложили совершенно чудный компот, посетовав, что чай внезапно закончился.

Айша ткнула локтем Ольгу.

– Смотри, нам со скрипом наливал, а для тех рад стараться.

Андрей затесался в ряды 11-го «А». О чем-то распинался перед хохочущими девчонками и подливал им из чайника.

Ольга пожала плечами.

– Мы-то ему родные, а эти – никто. Поэтому нас блюдет.

– Нас – что?! – Айша поперхнулась вином.

Оля постучала ее по спине и вскочила, подняв вверх стакан, как победное знамя:

– 11-й «В»! За нас и наше светлое будущее!

Народ загудел, принялся чокаться. Другие столы подхватили клич и тоже закричали тосты. Учителя и родители, сидящие отдельно, умилялись, что дети так жизнерадостно проводят время с обычным компотом из сухофруктов.

Во дворе зазвучала музыка. Ольга, которая успела переобуться в удобные тапочки, подпрыгнула.

– Танцевать!

Все потянулись туда, где уже гремел «Ласковый май». Засидевшиеся выпускники собирались в большие и маленькие пляшущие круги, хором подпевали Юре Шатунову. Айша с Ольгой постояли на крыльце, высматривая компанию поинтереснее. Увидели Жанарку, которая зазывно махала им руками. Залитый светом двор сотрясался в такт музыке и вопил: «Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер!»

Из темноты, что густилась у квадратных колонн, за праздником наблюдали пришлые. Те, кто знал все ходы и выходы и ухитрился проникнуть на территорию, минуя чахлый милицейский кордон. Те, кто, по мнению учителей, считался на торжестве лишним. Ребята из других школ, бывшие ученики, которые после девятого класса ушли в ПТУ, а также выпускники прошлых лет, никуда не уехавшие и продолжившие болтаться в городе.

Сейчас они оценивали ситуацию и подгадывали момент, чтобы незаметно присоединиться к веселью. Андрей был уже тут, курил и общался с непрошенными, но хорошо знакомыми ему гостями.

Мелодия из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь» зазвучала из ниоткуда и закружилась, набирая силу, поднимаясь все выше и выше из освещенного колодца шесятлетовского двора прямо в небо. Она разметала стеснительных школяров по углам. Девчонки переминались с ноги на ногу и отчаянно желали, чтобы кто-нибудь их пригласил. Пацаны же не спешили кого-то осчастливить, бравируя полным пренебрежением к романтическому настроению. А на самом деле отчаянно трусили, ведь надо было пересечь двор под жадным вниманием сотни глаз и пригласить ту самую, скрасившую школьные будни одним своим присутствием. Давно сложившиеся пары уже неуклюже вальсировали, не скрывая чувство легкого превосходства над незадачливыми одиночками.

Андрей присел на корточки. Его мутило, за весь день так нормально и не поел. Утром бабушка настояла, чтобы он закинул в себя хотя бы пару оладий. После этого он носился по городу: забежал постричься, потом помчался за домашним малиновым вином. Продававшая его тетка хвасталась, что оно созревало аж тридцать шесть лет. Пара стаканов этой амброзии, и школьная вечеринка слилась в одно разноцветно-бестолковое пятно. А еще идти на озеро встречать рассвет.

Кто-то из пацанов присвистнул. Андрей зажмурился, с силой потер виски. Открыв глаза, встал, потянулся, сделал пару хуков вправо и влево, чтобы разогнать кровь и стряхнуть хмель. Пацаны с интересом наблюдали за происходящим на импровизированной танцплощадке. Андрей раздвинул их – посмотреть, что же там такое. Парень в яркой рубашке уверенным шагом пересекал двор.

– К кому это он? – раздался чей-то голос, но ответа никто не знал.

Школа пристально рассматривала смельчака. Айша обомлела, когда Эдик подошел к ней, но виду не подала, будто каждый день на глазах у всех взрослые парни зовут танцевать. Надо же, пригласил именно ее, а не длинноногую Тамарку!

Они вышли в центр двора и очутились в столбе света. Эдик, как бывалый танцор, запросто приобнял ее за талию, Айша опустила руки ему на плечи, ощущая тепло сквозь легкую ткань. И в этот момент так внезапно, предательски и некстати музыка закончилась.

– Следующий медляк за мной. – Эдик подмигнул и по-джентльменски проводил Айшу обратно.

– Быстро вы потанцевали, – съехидничала Ольга, уязвленная тем, что пригласили не ее.

Айша проигнорировала выпад подружки. Сейчас больше занимали собственные ощущения. Эдик – художник, у него особый взгляд на людей. Наверно, рассмотрел в ней что-то незаурядное. Эти мысли вспыхивали и искрились в голове подобно бенгальскому огню. Айша украдкой потрогала свои пылающие щеки.

Следующая мелодия шарахнула толпу электрическим зарядом. Школа, моментально узнав группу «Технология», задрыгала руками и ногами, готовясь проорать легендарный припев: «Нажми на кнопку, получишь результат! И твоя мечта осуществится!» Айша смеялась и подпевала тоже, не подозревая, что из темноты мутным, тяжелым взглядом за ней наблюдает Андрей.

Выпускной катился к завершению. От 11-го «В» осталось человек двенадцать. Самые стойкие планировали идти к озеру встречать рассвет. Кого-то уже уволокли домой бдительные родители, кого-то отчаянно рвало малиновым вином в повидавших многое кустах, кто-то умудрился заснуть на стульях в столовой, укрывшись пиджаком.

Айша танцевала с Эдиком. Он рассказал, что скоро уезжает, но пообещал непременно оставить свои московские координаты. Из-за позднего часа, вина, плясок гудели и ноги, и голова, но болтовня Эдика не напрягала, совсем наоборот. Глаза хоть и плутоватые, но смотрели с интересом, и прижимал он ее к себе чуточку сильнее, чем следовало бы. Потому что не мальчик уже, а мужчина, после армии. Не то что ровесники – у тех в голове одни опилки.

– Я украду вашу даму.

Андрей нахально вклинился между ними даже не с вопросом, а с констатацией факта, ловко перехватил руки Айши и отодвинул плечом Эдика. Тот по инерции отшагнул, но спохватился:

– Не много ли себе позволяешь?

Уронив на него фирменный взгляд и выдержав до секунды не обещавшую ничего хорошего паузу, Андрей бросил:

– В самый раз.

Эдик отступил. Ему хотелось доехать до Москвы в добром здравии, а не с переломанными пальцами. От молодняка всего можно ожидать.

– Что этот хмырь к тебе прицепился?

От Андрея разило вином и сигаретами. Взгляд стеклянный, губы сомкнуты в тонкую серую линию, на лбу испарина.

– Ты чего? Бешеный какой-то.

Не говоря больше ни слова, он схватил Айшу и потащил в темноту к колоннам. За первой же, что отгородила от света и праздника, отпустил.

– Поговорим?

Айше стало любопытно, что разозлило всегда сдержанного Фонпанбека. С которым однажды, никого не предупредив, они ушли в поход на Верблюжью гору, а по возвращении наткнулись на поднятую по тревоге милицию. С которым жарили гренки у Оли дома и тушили нечаянно подожженную занавеску. С которым на даче сажали семена подсолнуха, выкладывая их в слово «Дружба».

За соседней колонной кто-то хихикнул. В темноте мелькнул белым хвостом подол чужого платья.

– Кажется, там целуются. – Айша шагнула в сторону, силясь разглядеть, но Андрей не обернулся.

– Пошли на стадион. – Он нащупал ее руку и потянул за угол.

– Да что такое? Говори здесь. Везде люди, зачем тебе укромное место?

Айша шла за ним, слабо упираясь. Бунтовала по инерции, потому что встречающая за углом ночная тишина милосердно остужала гудящую голову. Дошли до перекошенной скамейки, на которой во время физкультуры коротали минуты больные, симулянты и девочки с «прекрасными» днями.

– От кого прячемся? Что за шпионские игры? – нарочито весело спросила Айша, ощущая зыбкость и тревожность происходящего.

Отдаленно шумел выпускной, здесь же царила темнота. Стадион был пуст. Сразу за ним высилась пятиэтажка, в которой горело несколько окон. Какие-то полуночники не спали, хотя звуки школьного праздника вряд ли до них долетали. Ветер гулял в кронах деревьев.

– Поехали со мной в Германию.

Айша не видела его глаз, но по этой фразе все поняла. И не нашлась, что ответить. Андрей обхватил ее руками и прижал к себе. Не так горячечно и нескромно, как прижимал Эдик. Иначе. Она почувствовала, как бьется его сердце. Так тепло, так спокойно, так защищенно было в этих объятиях. Но ведь это не любовь, они почти родственники, вросшие друг в друга корнями. Брат с сестрой. Айша отстранилась.

– Я не могу. Прости…

Андрей разжал руки. Его немного вело, все-таки он был сильно пьян. Присев, начал шарить ладонью по земле.

– Мне нужен камешек.

Айша чувствовала себя глупо, не зная, что сделать или сказать, как выровнять ситуацию.

– Нашел. – Андрей поднялся, пошатнувшись.

– Пойдем обратно.

– Ты иди, я сейчас.

Ей хотелось вернуться на школьный двор, где не так темно, зябко и запутанно, как здесь. Ему же хотелось, чтобы она осталась…

– Все нормально. – Он запрыгнул на лавочку и сел на спинку, не глядя на Айшу. – Осторожно иди, не убейся.

Луна соизволила наконец выйти из-за туч, стало немного светлее. Айша побрела обратно. Достигнув угла, за которым с криками и хохотом бесновалась в виде беззаботных выпускников сама жизнь, оглянулась. Андрей сидел неподвижно. Его рубашка белела сиротливым пятном на фоне обступающего со всех сторон многоликого сумрака.

Часть 2

Зови меня к себе, зови,

Высокий колокол тревоги.

Для боли,

Как и для любви,

Однажды пробивает сроки.

Не утопить ее в вине.

И не поется, и не спится.

Лишь звезды поздние в окне

Дрожат, как слезы на ресницах.

_{Виктор Коротаев}

1. Птенцы встают на крыло

На следующий день Андрей покинул Жана-Париж первым утренним рейсом. Под причитания бабушки зашвырнул вещи в сумку и исчез, ни с кем не простившись. Вместе с ним в Алма-Ату уехала и Тамарка Каримова.

Он смутно помнил события минувшей ночи. Темный стадион. Желтые окна дома напротив следили за ним глазами гигантской кошки. Ветер прохладной волной гладил спину. Андрей сидел на лавке и терзал в руке бессловесный камешек, будто хотел выжать из него некую истину. И ругал себя за бестолковые, невнятно сказанные слова…

Как и когда возникла мысль забрать Айшу с собой в Германию, он не помнил. Как и не помнил тот день, когда влюбился. Он и слово-то это не признавал. Любовь. Нещадно затертое в стихах и песнях, унылый оплот девчонок и некоторых пацанов, которые и постоять за себя не могут. Даже маме Андрей никогда не говорил о своей любви, стеснялся. Просто мог обнять крепко-крепко и вложить в эти объятия то всеобъемлющее, что к ней испытывал. Но это мама. Она всегда все поймет и почувствует как надо. Наивно было думать, что и Айша так сможет. Сможет за годами дружбы разглядеть его отношение к ней.

За спиной хрустнул гравий. Кто-то осторожно подошел сзади, прильнул спасительным теплом и обвил руками. Короткой вспышкой мелькнула радость, что вернулась Айша, но через секунду он разочарованно обмяк – то была Тамара. Она села рядом и безропотно слушала его бессвязную околесицу. Он рассказывал ей про Алма-Ату, про тайные тропки в горах, о которых знали лишь избранные с его района, об усыпанных яблоками деревьях и прогалинах с настоящими подснежниками, а не крокусами алатавскими, которые все в Жана-Париже почему-то называли подснежниками… Словом, нес какую-то чушь, радуясь тому, что не остался один на один со своими мыслями.

На озере пару раз он ловил удивленные взгляды своих девчонок, но ему было плевать. Какое-то лихорадочное веселье напало. Пил, не разбирая вкуса, неведомое пойло из бутылки, кричал песни, порывался пройтись колесом по берегу и даже искупаться. Рядом все время возникала Тамара. Куда бы он ни смотрел, постоянно наталкивался на ее глаза, которые держали якорем среди того самозабвенного хаоса, что он сам устроил. Вроде даже целовался с ней, но эту часть воспоминаний заштриховал плотный похмельный туман.

Когда небо над озером посветлело, уставшие выпускники, больше похожие на потерпевших кораблекрушение, начали разбредаться по домам. Андрей требовал продолжения банкета, но Марат потащил его до квартиры. Ольга с Айшой шагали рядом и переглядывались. Таким Фонпанбека они не видели никогда.

Сдав пьянчужку на руки бабушке, девчонки пообещали ей, что непременно придут его навестить, как только отоспятся. Куба, едва державший глаза открытыми, тоже подтвердил, что заглянет.

Андрей не удивился, увидев Тамару утром на автостанции. Так невыносимо раскалывалась черепушка, что его даже пришествие инопланетян не озадачило бы. Молча сели в автобус. Андрей тут же уснул, уронив голову Тамаре на плечо.

Ольга уехала через пару недель после выпускного. Надежда Петровна осталась в Жанатасе, чтобы продать квартиру и отправиться в Краснокузнецк к дочерям.

Айша уговорила соседа подвезти их на вокзал – хотелось с шиком проводить подругу. Прибежала попрощаться Жанара Даулетова, в итоге уговорили ее ехать к поезду вместе. Втроем загрузили необъятный чемодан, сумку с провизией и нужной в пути мелочевкой, а также – с особым благоговением – швейную машинку.

По дороге Оля бухтела. Мало того что Фонпанбек уехал и не простился, наплевав на годы дружбы, так еще и Куба, которого она просила помочь с багажом, не появился. Айша помалкивала. Мысль, что Андрей умчался из города из-за нее, удручала.

Тогда, на выпускном, Айша отыскала Ольгу и, как водится у девчонок, выдала с пылу с жару все детали странного разговора на стадионе.

– Не обольщайся. Меня тоже звал с собой, – отмахнулась та.

– Врешь!

Ольга приникла к ней и горячо зашептала на ухо:

– Терять-то ему нечего, хочет уложить подружек в постель перед отъездом.

Айша натянуто улыбнулась, ощущая себя так, словно ее в чудесном кремовом платье толкнули в грязную лужу.

На вокзале их ждал Сашка Яремчук с поникшим букетиком сорванных где-то васильков. Завидев девчонок, он бесстрашно шагнул из-за столба навстречу.

– Господи, а этот что тут делает? – вытаращила глаза Оля.

– Я ему сказала время твоего поезда. – Айша помахала Сашке. – Будь добрее. Возможно, ты его больше никогда и не увидишь.

– Только ради тебя.

Ольга изобразила улыбку и вышла из машины. Сашка, безумно робея, помог перенести багаж на перрон, затем сбегал за мороженым. Ели, вспоминали выпускной, обсуждали, кто куда уже уехал или только собирается. Когда раздался призывный гудок, Айша неожиданно всплакнула.

– Чего ты? – затрясла ее Ольга. – Увидимся!

Она с озорством расцеловала пунцового Сашку в обе щеки. Стоя на подножке, заметила вдруг в трех метрах от вагона дядю Сережу. С авоськой в руках он брел незаметной тенью среди пассажиров, но через секунду метнулся к урне за пивной бутылкой, которую намеревался выбросить какой-то прохожий. Оля тряхнула головой, прогоняя несуразное зрелище, и крикнула своим:

– Но пасаран! Прощай, Жана-Париж! До встречи, друзья!

Они бежали за вагоном, корчили рожицы, махали руками, пытаясь донести напоследок что-то важное. Айша вскоре отстала, этой сдобной булочке тяжело давались спортивные подвиги. Дольше всех бежал Сашка. Бежал и смотрел не отрываясь. Ольга даже испугалась, что этот дурень врежется во что-то и убьется у нее на глазах. Но он упрямо продолжал нестись наперегонки с поездом, пока не оставили силы. Рыжая голова мелькнула в последний раз и пропала, а поезд помчался вперед, довольно покряхтывая, потому что в таких забегах победа всегда оставалась за ним.

В августе уехала и Айша. До Славянска с мамой добирались тяжело: сначала в Алма-Ату на автобусе, потом самолетом в Москву, оттуда в Донецк. Калейдоскоп пейзажей, череда случайных попутчиков, и вот уже вокруг вместо привычного неспешного говора – бойкая украинская речь. Путешествие и ошеломило, и утомило притихшую Айшу.

В аэропорту нашелся великодушный таксист, который взялся довезти измученных долгой дорогой казахстанцев до места назначения. Уже в сумерках он привез их к гостинице, пожелал всего наилучшего и укатил. У стойки администратора выяснилось, что это вовсе не Славянск, а соседний с ним Краматорск. Восприняв произошедшее с азиатской невозмутимостью, они переночевали и на следующий день добрались наконец до города, в котором Айше предстояло учиться.

Международный институт бизнеса – так претенциозно окрестил одну из первых ласточек среди частных вузов ректор, по совместительству удачливый предприниматель. Собрав под знамена ребят со всего Советского Союза, он создал яркое и новаторское студенческое братство. Маркетинг, менеджмент, английский и китайский языки, политология, культурология, социология – незнакомые доселе, вкусно и модно пахнущие слова будоражили умы и абитуриентов, и родителей.

Мама сняла Айше комнату у древней старушки Зинаиды Аркадьевны, дала кучу наказов и вернулась в Жанатас. Первое, что сделала Айша после ее отъезда, села строчить Ольге пространное письмо. Высылать его следовало на адрес Олиной сестры Ани в Краснокузнецк. Буквы прыгали в торопливых, неровных строчках, рассказать предстояло многое: про бесстыжего таксиста, бросившего их в другом городе, про бабушку-хозяйку, которая выпускала кошку Мусю гулять и следила за ней из окна, как за ребенком, про зеленый и уютный городок с многовековой историей и про институт, обещавший череду интересных знакомств.

Через пару дней принесли телеграмму-вызов, в которой сообщалось, что Айше следует в определенный день и в определенное время быть на переговорном пункте для связи с Жанатасом. Стоя в деревянной будке с телефонной трубкой в руке, уже отчаянно соскучившаяся по родным Айша еле сдерживала слезы. Перебросилась парой фраз с сестренкой, расспросила маму, как та добралась домой. Равнодушный голос телефонистки вклинился в разговор и сообщил, что время истекает.

– Ах да, дочь, – спохватилась мама. – Чуть не забыла. Про твоего одноклассника Юрковского.

– Фонпанбек? Появился засранец?

– Я встретила его бабушку. Он сидит в тюрьме. Вот такие дела…

2. Сюр на ночной станции

Краснокузнецк встретил равнодушно, но ей было плевать. Серая погода, серые здания, серые люди. Летом тут и не пахло, хотя по календарю все же стояло оно. Еще и дождь крапал. Ольга вдыхала чужой воздух, прислушивалась, как он ей отзывался. Пока никак.

Несмотря на унылый пейзаж, было понятно, что это не Берлин, конечно, но и не захолустный Жанатас. Как ни крути, дом теперь здесь, и она приложит все усилия, чтобы стать счастливой. Подхватив изрядно надоевший в долгой дороге багаж, Ольга отправилась к сестре. Не терпелось обнять родного человека, потому что недружелюбная взрослая жизнь распахнула свои объятия сразу, едва бегущие за вагоном одноклассники пропали из виду.

На узловой станции Чу ей предстояло переждать ночь и сесть в поезд до Краснокузнецка. Выбравшись вечером на перрон, Ольга огляделась. Вокзал был большой, в прилегающем к нему отдельном домике ютилась камера хранения. В Жанатасе такая роскошь не предусматривалась.

Сухонький мужичок в очочках из прошлого века рассмеялся, когда Ольга ввалилась к нему в каморку.

– Ограбила цыганский табор, девонька?

Взмокшей Ольге было не до смеха.

– Примите швейную машинку и чемодан.

Освободившись от груза, она побрела в зал ожидания с одной объемной сумкой. На душе разливалась тоска. Про Чу ходили пугающие слухи, что здесь много наркоманов. Предстояла бессонная тревожная ночь.

Зал ожидания почти пустовал. Оля притулилась к внушительной тетке, покрепче прижала сумку и уставилась в одну точку. Ничего, ночь быстро пролетит. Имелся у Оли тайный метод преодоления трудностей. Она говорила себе строго: «Наши деды на войне и не такие лишения переносили, значит, я тем более справлюсь». Сразу любые проблемы начинали казаться пустяковыми, как мошкара летним вечером.

В Краснокузнецке Ольга планировала пойти в училище на специальность портной-универсал. Тесниться с сестрой не хотелось, та устраивала личную жизнь с каким-то хмырем с ужасным именем Бронислав. Но выбора не было, благодаря маминым установкам общежитие представлялось зловонной клоакой, где ютились отбросы общества и каждый день заканчивался попойкой или поножовщиной. Оля и в Жанатасе на всякий случай обходила десятой стороной местную общагу под названием «Три богатыря». Комплекс из трех краснокаменных зданий возвышался на пригорке недалеко от дома. Оттуда периодически, обрастая леденящими деталями, долетали новости о происшествиях, что лишний раз подтверждало мамины слова.

Дрема незаметно смежила Олины глаза.

– Привет, красавица! – ласково пропел кто-то в ухо.

Она вздрогнула и крепче прижала к себе сумку. По сторонам от нее сидели два парня. Тетка, на защиту которой Оля уповала, испарилась.

– Куда едешь?

Оля лихорадочно соображала, что предпринять. Больше всего она боялась, что ей подбросят травку или еще что похуже. Что именно «похуже», кто и почему должен это сделать, она не понимала, но страшно боялась.

Она молча встала и перебралась к двум женщинам, что сидели неподалеку. Парни поглазели в ее сторону, пошушукались и вразвалочку покинули зал.

Тотчас к ней подошли два милиционера и велели следовать за ними для досмотра. Ольга оглядывалась на соседок по лавке в поисках поддержки, лепетала что-то о правах, но ее быстро заткнули и под руки повели прочь. Безразличная тусклая женщина сноровисто ее ощупала, затем перетрясла сумку.

– Есть еще багаж?

– Нет, – не задумываясь, соврала Ольга. Не хватало еще, чтобы рылись в чемодане или терзали швейную машинку.

«За что?» Эта мысль испуганной ночной бабочкой металась в голове. Вслух Ольга ничего не произнесла, вряд ли кто-то удосужился бы дать внятный ответ такой соплюхе, как она.

После унизительного досмотра ее отпустили. На улице уже светало. Изредка басовито гудели локомотивы, перекликаясь между собой. Стоявшие без движения составы темнели на фоне розовеющего неба спящими динозаврами. Ждать оставалось совсем недолго. Оля присела на жесткую лавку, придавленная произошедшим. Все из-за тех двух мутных типов, которые терлись рядом. Милиционеры увидели ее в сомнительной компании и решили, что она наркокурьер.

Вокзал просыпался, наполнялся людьми. Это означало, что скоро придет поезд. Оля побежала за багажом. Сонный очкастый дядька уже без прибауток выдал ее скарб и пожелал счастливого пути. Ольга искренне поблагодарила, потому что он казался единственным миролюбивым человеком в этом враждебном месте.

Пустынный перрон превратился в волнующееся людское море. Навьючившись багажом, Ольга протискивалась к своему вагону, у которого уже топтались пассажиры. Проводник, возвышавшийся на подножке, крикнул:

– Сестренка, давай помогу!

Она не успела отреагировать, как незнакомый парень подхватил из ее рук короб с машинкой, после чего ледоколом вклинился в толпу. Ольга, не мешкая, поволокла за ним все остальное. Проводник помог ей подняться в вагон. Тут же за спиной раздался пугающий возглас:

– Дайте дорогу!

Следом заскочили все те же милиционеры и принялись вытряхивать содержимое Олиного чемодана. Остальные пассажиры отводили глаза и торопливо шагали мимо. Кто-то даже нечаянно наступал на ее вещи. Сгорающая от стыда и ужаса Оля смотрела, как ее трусы и носки швыряли на истоптанный пол. Никто ничего не говорил, никто ничего не объяснял. В ноющих висках билась нелепая мысль – сейчас непременно что-то найдут и навсегда оставят ее на этой чудовищной станции. Если милиционеры ворвались следом, значит, ходили за ней по пятам…

Оля не расслышала, что ей сказали, когда закончили досмотр. Когда милиционеры ушли, она бессильно разрыдалась. Присев на корточки, принялась запихивать истерзанные вещи обратно в чемодан.

– Тебе помочь, сестренка? – над ней участливо склонился проводник.

Не хотелось ничьей помощи, каждый, кто появлялся рядом, сулил неприятности.

– Где Долли?

– Кто?

– Машинка моя.

– Не переживай, на месте твоя Долли.

Он все-таки помог застегнуть перекошенный чемодан и дотащить его до нужной боковой полки. Покрасневшая от унижения и пережитого кошмара, Ольга забралась наверх и свернулась клубочком. Казалось, весь плацкартный вагон шептался только о ней.

За чумазым окном медленно поплыла размытая от слез картинка. Поезд наконец увозил Олю в Кузбасс.

Хлюпая носом, она шептала:

– Вот так ты со мной прощаешься, родина. Ненавижу тебя.

Сестра встретила без дикой радости. Она жила в квартире жениха и прикладывала уйму сил, чтобы довести его до загса. Поэтому определила Ольге койку и посоветовала держать нос по ветру, чтобы быстрее найти свое место в новом городе и не сидеть у нее на шее.

– Отдохнуть-то с дороги можно или сразу бежать устраивать жизнь? – съязвила обиженная Ольга.

Аня смягчилась и позвала обедать. За прожитые вдали от семьи годы она изменилась. Стала суровее, о чем красноречиво говорили две морщинки между бровей. Ольга ее понимала. Как-то приходилось Аньке выживать одной в Краснокузнецке. Это Оле попроще, она не на пустое место приехала.

За едой Аня оттаяла, тем более Оля привезла ей любимый курт. Вскоре пришел и жених. Бронислав оказался щекастым увальнем, сразу занял половину кухни.

– Можно просто Броник, – представился он Оле, протягивая пухлую ладошку. – А чего насухую сидите, раз такая радость?

«Броник – это еще хуже, чем Бронислав», – с неприязнью подумала Оля, но тут же себя одернула. Этот боровик скоро станет частью семьи, не стоит от него нос воротить. Да и гости они с сестрой в его квартире.

Аня тут же достала из шкафчика бутылку «Столичной». Сама пить отказалась, пришлось Оле наводить мосты с будущим родственником.

– Какие планы на жизнь? – поинтересовался Бронислав, после того как выпил и закусил хлебом с сальцем.

– Поступать буду. Модельером хочу стать.

– Видел, видел в коридоре твою машинку. Чуть не убился об нее, – он хохотнул, призывая разделить комичность ситуации.

Ольге стало жаль Долли. Если бы этот увалень на нее упал, пришлось бы щепки собирать.

– Пойду перетащу в комнату.

Она перенесла короб ближе к своей кровати, посидела немного, погладила его.

– Ничего, прорвемся.

И отправилась обратно в кухню. Не доходя пары метров, замедлила шаг. Подслушивать, конечно, нехорошо, но крайне полезно, чтобы выжить в новой обстановке.

– Надолго она у нас? – спросил Бронислав.

– Мы же обсуждали. Пусть поступит, обвыкнется, дальше видно будет.

– Да я ничего, просто спросил. Пусть живет, сколько надо. Хорошенькая такая сестренка твоя.

Аня на это ничего не ответила, но Ольга могла бы биться об заклад, что оценка Бронислава сестре не понравилась.

3. Свечи, цветы, долма

Началась учеба, и Айшу закружил дивный студенческий водоворот. После тихой и размеренной жизни в Жанатасе Славянск одаривал ежедневными удивительными встречами и событиями.

Она познакомилась с ребятами из Владивостока. Те ходили в черных водолазках и стриглись, как участники Depeche Mode. Благодаря им Айша и узнала об этой группе, постеснявшись признаться, что верхом ее музыкальных пристрастий был Леша Глызин с романтичной песней «Зимний сад».

Невероятная, похожая на Агузарову, Надя из Ялты. Стильная короткая стрижка с внезапной тонкой косичкой, широкие брюки-бананы, просторные рубашки навыпуск. Факт, что она еврейка, жег любознательную Айшу похлеще перцового пластыря. Раньше о представителях этой национальности она только в книгах читала, в Жанатасе встретить не довелось. Степенная замужняя Валя из Гродно. Айша терзала ее вопросами о зубрах в Беловежской пуще, а также, на волне увлечения гороскопами, каково живется Львице с мужем-Скорпионом. Верткая и чернявая Иринка из Кишинева. Тоже замужем, хотя много моложе Вали. Супруг ее был стар (целых сорок лет!) и ревнив, что было постоянной темой обсуждения. В конце концов молдавский Отелло не выдержал ученической авантюры жены и забрал ее из института.

Мир, который и раньше воспринимался большим, но досягаемым только в книгах и телевизоре, теперь оказался рядом, на расстоянии вытянутой руки. И он был ярок и многолик. Каждый студент олицетворял для Айши город, из которого приехал. Она тоже рассказывала про Жанатас, даже хвасталась, что у них второе место в СССР по добыче фосфоритов, и гордилась так, будто сама открыла когда-то это месторождение.

Из Казахстана учились несколько человек, но Айша с ними не сблизилась, хотя всегда чувствовала их присутствие. Земляки все друг друга знали и из виду не выпускали. Но так случилось, что попала она не в казахстанское землячество, а в азербайджанское.

Шустрая, как мультяшный паровозик, Виктория из Краснодара прожужжала ей все уши, что в институте есть необыкновенный парень из Баку. Однажды, притулившись к стеночке, они устроили засаду, чтобы Айша смогла его оценить. Туда-сюда по коридору пестрым шумливым потоком носились студенты. Вика выдохнула: «Идет!» Айша вперилась в бакинца взглядом.

Высокий парень в распахнутом темно-сером пальто шагал в их сторону. Идеальный костюм, идеальная стрижка – ни дать ни взять дипломат перед встречей на международном уровне. Поравнявшись с девчонками, он скользнул по ним взглядом и словно споткнулся. Как признался позже, увидел глаза Айши и пропал. Ей было потом неловко перед Викой, но та беспечно отмахнулась:

– Найду другого, парнишек пруд пруди.

Вот так и вышло, что на украинской земле встретились парень из Баку и девчонка из Жанатаса. Раньше он даже не слышал про ее город и частенько подтрунивал, что Баку знают все, а Жанатас – только его жители. А она добавляла: «И ты».

Ей было интересно все: проращивать пшеницу к празднику Новруз, пробовать долму из виноградных листьев, которую еще теплой доставлял к ним поезд из Баку, учить фразы на азербайджанском языке и щеголять ими при случае. Вместе они отмечали праздники большой интернациональной компанией, вместе изучали Славянск, вместе зубрили английские неправильные глаголы, совершенно не замечая того, что творилось в мире. Ведь когда ты молод, каждый день как страница интереснейшей книги, в которой нет места плохому или скучному.

Заур ухаживал красиво: приносил свежайшие, будто только что сорванные, гвоздики, водил в кино, устраивал романтические вечера, выпроваживая на время соседа из комнаты общежития. Научил целоваться. В Жанатасе сделать это никому не удалось, Айша отвергала любые попытки, боясь оплошать в таком непростом деле и прослыть неумехой. Встречи со свечами, цветами и долмой заканчивались в постели, где Айша, томясь в неведомой прежде неге, все-таки держала оборону последнего рубежа. Заур плавился и дымился, но не настаивал, полагая, что однажды она дозреет сама.

Зинаида Аркадьевна настояла, чтобы Айша представила ей своего друга.

– Я отвечаю за тебя перед твоей мамой, так что познакомь меня с молодым человеком.

Айша не противилась, Заур тоже. В назначенный день пришел с цветами, хозяйка встретила его с тортом «Муравейник», над которым колдовала накануне. Айше было немного смешно наблюдать, как церемонно они распивали чай и беседовали. Зинаида Аркадьевна принарядилась и восседала в кресле под лампой с гигантским абажуром, Заур расположился напротив на стуле, демонстрируя прекрасную осанку и хорошие манеры. Экзамен он выдержал еще и потому, что одарил вниманием кошку Мусю, сказав, что она славная. Зинаида Аркадьевна после его ухода сказала Айше, что парень воспитанный и дружить с ним можно.

Заур много рассказывал о Баку, а Айша подкидывала ему то в карман, то в дипломат листочки со своими стихами.

Хрустит под ногами снег,

И дышится так легко.

Вот так бы шагать весь век,

Идти далеко-далеко.

Туда, где море шумит,

Где жаркое солнце светит,

Туда, где Девичья башня стоит,

Вся словно в дымке столетий.

Я буду все дальше идти,

Дивясь той прекрасной стране.

Кто знает, а может быть, встречу в пути

Того, кто так нужен мне.

Заур собирал их, торжественно обещая хранить до пенсии, чтобы потом согбенными старичками сесть и перечитать.

Айша и Оля продолжали писать друг другу развернутые, полные значимых и незначимых деталей письма о новой жизни. В первом же Оля подробно рассказала о жуткой ночи в Чу, уверенная, что в цепи странных событий кто-то хотел использовать ее и Долли в наркотрафике.

Последующие письма из Кузбасса обретали все большую дерзость. Оля, по ее словам, по приезде потеряла девственность, о чем упомянула вскользь, как о незначительном происшествии. И теперь бравировала новой ипостасью ненасытной волчицы, беспрестанно выходящей на охоту. «Если бы ты меня сейчас видела! Сижу на подоконнике общаги без трусов – внизу, наверно, уже весь Краснокузнецк собрался». Детальные описания разных парней перемежались короткими бытовыми новостями и восклицаниями – «Скучаю, люблю!». Айша прыскала в ладошку, читая Олины опусы, и радовалась, что у той есть и учеба, и подработка, еще и парней вагон и маленькая тележка.

Об Андрее известий не было. Оля с Айшой написали с десяток писем одноклассникам, но ответы не порадовали – никто ничего не знал. Надежда Петровна сообщила, что его бабушка уехала, в Германию ли, как собиралась, или еще куда, неизвестно. Долгожданное письмо от Кубы было неутешительным. Кривыми буквами на клочке бумаги Марат сообщал, что капэашники вышли на Андрюшкину маму, та подтвердила – с сыном беда. Но он велел никому не давать его адрес. Никому. Ни-ко-му…

Девчонки злились и бранили Фонпанбека с его дурацкой гордостью, или что там у него взыграло. Ведь могли бы помочь и поддержать хотя бы письмами, а капэашное братство и на свидание бы примчалось, но этот строптивец выстроил глухую стену и отгородился от всего мира.

«Почему вычеркнул нас из жизни? Почему не дает шанс поддержать, что бы он ни сделал? Кстати, что натворил? Кто-нибудь знает?» – пулеметной очередью строчила Оля.

«Я думаю, – отвечала Айша, – он не хочет быть обузой. Это же Фонпанбек, он такой… Но я лично доберусь до него, когда приеду летом на каникулы! Покажу кузькину мать! А ты приедешь, Оль?»

«Наверное, нет. Я тогда потеряю клиентов, а терять их никак нельзя, детка. Ты бы видела, какие парни приносят пиджаки на перелицовку!»

В итоге лето в Жанатасе выдалось скучнейшее. Не было Андрея и Ольги. Большинство одноклассников не соизволили приехать на каникулы. Айша только встретилась пару раз с Жанаркой Даулетовой. Та училась в Джамбуле, всего-то в двухстах километрах от дома, и могла приезжать на выходные. Сестренка Назик шастала по своим подростковым делам. А самое обидное – бессовестно молчал телефон. Заур за все лето ни разу так и не позвонил из Баку. Вечерами Айша сидела на балконе среди цветочных горшков, хлопала наглющих комаров и наблюдала, как ночная красавица раскрывает бутоны с наступлением темноты. Телефон продолжал пронзительно безмолвствовать.

В первый день учебы на втором курсе Айша равнодушно прошла мимо, когда улыбающийся Заур кинулся ей навстречу.

4. Необыкновенный день тюремного пса

Андрей в трико, футболке и шлепанцах прогуливался во дворике. Вокруг лениво бродило еще восемь-десять таких же сидельцев.

Незатейливый внутренний двор, по сути, каменный колодец без крыши, за время в тюрьме Андрей поневоле изучил до малейших трещинок. Ничто не цепляло взгляд – набившие оскомину стены, цементный пол, исшарканный тысячами подошв, одни и те же лица изо дня в день. Машинальная ходьба по периметру, без отзывающейся в теле радости движения, – все, что оставалось тем, кого угораздило сюда попасть. Из города, который окружал тюрьму, великодушный ветер закидывал иногда пригоршню звуков и даже запахов – таких близких и в то же время далеких. Небо же, это доступное утешение для всех живущих на земле, скрывалось за железными, каменными, деревянными заслонами. Будто арестанты могли хищными птицами взмыть и раствориться в нем.

Три доследования. Ввиду неоднозначности дела преступление Андрея все никак не могли квалифицировать. В какой-то момент даже попытались приплести национальную почву, что выглядело совсем уже маразмом. Потому и торчал он столько времени в тюрьме.

Его внимание привлекли двое качков, похожих друг на друга и прическами, и выражением лиц, и одеждой, будто выведенные в инкубаторе. Они заговорщически перешептывались и поглядывали вверх, на решетку.

Процентов восемьдесят здешнего контингента попадало за гоп-стоп. Времена такие, снял джинсы с незадачливого студента – получи и распишись, от трех до шести по 133-й статье. Эти тоже, скорее всего, кого-то бомбанули. Возможно, как раз на те самые броские спортивные костюмы, в которых красовались.

Судя по всему, эти «пряники», как называли тут случайных залетных, вознамерились сбежать. Прогулка переставала быть томной. Остальные приостановили праздные разговоры и тоже заинтересовались происходящим.

Качки распределили роли и начали действовать. Один расставил ноги и ловко подкинул второго. Тот, как заправский акробат, схватился руками за решетку и подтянулся. Зацепился одной ногой, другой мощно ударил по стыку сетки-рабицы, которая укрывала железные прутья. Дворик с любопытством наблюдал за этим импровизированным цирковым этюдом.

Тот, что был наверху, уперся ногами в спину нижнего и начал протискиваться сквозь открытый квадрат решетки. Голова, рука, плечо прошли, дальше никак – застрял. Спрыгнул с яростными матюками. Второй попробовал проделать то же самое, но безуспешно. Шкафоподобная комплекция не позволяла им выбраться наружу.

Андрей подошел вразвалочку и сказал:

– А ну-ка, дайте я попробую.

Сухощавый и легкий, он без труда вскарабкался одному из качков на закорки и осторожно высунул голову в проем. Следом протолкнул оба плеча. Качок приподнял его выше, и Андрей смог вылезти уже по пояс.

Огляделся. Никого. Подтянувшись на руках, выбрался полностью. Посмотрел вниз – весь дворик задрал головы и наблюдал за ним. Забавно, с такого ракурса он впервые обозревал место для прогулок. Вспыхнула шальная мысль – бежать. Все потому, что увидел родные горы. Они стояли в мареве, но Андрей ясно узнавал их очертания и снежные шапки, растворяющиеся в белесом небе. Так он простоял пару минут, оставляя в памяти нестираемый оттиск момента.

Решил похулиганить и заглянул в соседний дворик.

– Салам алейкум!

Братва, услышав голос сверху, ошалела. Для них это было так же удивительно, как гуляющему на улице поднять голову и увидеть летящего в небе человека.

– Ты как там? Откуда? – посыпались удивленные вопросы.

Встав в такую же пирамиду, мужики угостили косяком неожиданного гостя. Он тут же его и скурил, наслаждаясь открыточным видом гор.

Отправился дальше по узким переходам, раздавая салам направо и налево в остальные дворики. Тюрьма ошарашенно гудела – как этот парнишка там разгуливает? Довольный выпавшей ему прогулкой и произведенным эффектом, Андрей решил прошвырнуться до общего режима и проведать знакомого пацана с района, но резко затормозил – на проходе бугристой громадой спал алабай. Грязно-белая, с серыми подпалинами спина вздымалась и опускалась в такт безмятежному дыханию. Андрюха застыл, глядя на лобастую голову, которую пес устроил на внушительных передних лапах. И тут алабай проснулся. Приоткрыл глаза и с некоторой оторопью обнаружил перед собой человека. Несколько секунд они пялились друг на друга. Андрей первым сообразил, что силы неравны, и начал осторожно пятиться. Алабай нехотя поднялся, выставил вперед лапы и от души потянулся. Он явно никуда не торопился, потому что еще и зевнул во всю пасть, демонстрируя зубы, способные перекусить арматуру.

Потихоньку, всем своим видом показывая, что глупцу некуда деться, двинулся к незваному гостю. Тот продолжал отступать, боясь оглянуться на дыру в решетке. Пес окончательно проснулся и ускорил шаг, Андрюха тоже. На последних метрах он рванул уже изо всех сил и ногами вперед влетел в спасительный проем. Змеей ввинтился внутрь, чуть не оставив на решетке уши. Кто-то поймал его за ноги и без церемоний затащил вниз. Над головой сочно лязгнули собачьи зубы. Подняв глаза, Андрей увидел пса, который смотрел беззлобно, даже с любопытством. Вероятно, и ему нечасто перепадали приключения в череде одинаковых дней.

Андрюха поднялся, потер руками пострадавшие уши, которых чуть не лишился, помахал алабаю. Славная выдалась прогулка, жаль только, что короткая. Мужики ржали и хлопали по плечу.

Сетку приделали обратно. По тюрьме прошла волна оживления – не каждый день такое увидишь.

– Что там, Андрюха? Видно что-нибудь? – расспрашивали после прогулки сокамерники.

– Горы, – только и смог выдавить он. Лег на койку и отвернулся к стене.

Тюрьма, этот многосложный исполинский организм, продолжала дышать, двигаться, переговариваться – одним словом, жить. «Бомбежка», так называли здесь внутреннюю почтовую связь, не смолкала ни днем ни ночью.

– Смотри «коня»!

– Запалу не подлежит!

– Видели!

Бесчисленные малявы и «ракетки» – туго скрученные газетные свертки с чаем и сигаретами – сновали вверх-вниз, вправо-влево с помощью веревки, именуемой «конем». Сквозь «реснички» жалюзи «коня» цепляли длинным крючком под названием «маяк», сделанным также из газеты, и затягивали внутрь.

– Сопроводи в четыре один!

– Три ноль, дома!

Андрей накрыл голову подушкой, но это не спасало от несмолкаемого гула со всех сторон.

В Алма-Ате он видел много сидельцев, и ничего страшного в них не было, а в Жанатасе зэками пугали детей. Если что-то случалось, сразу возникал ничем не подкрепленный шепоток, что кто-то сбежал из колонии. От них шарахались, их боялись. Синие наколки, как клеймо, сразу обозначали отсидевших, несмотря на то что многие возвращались с такими же отметинами из армии. Когда Андрей только-только приехал в Жанатас, бабушка отправила его за хлебом в магазин со смешным названием «Аппендицит». Магазин был пристройкой к дому, эдаким отростком, аппендиксом. Стоя в очереди, Андрей размышлял, хватит ли ему денег на сагы́зку, квадратную жвачку, до того каменную, что ее приходилось долго слюнявить во рту, прежде чем разжевать. Перед ним оставалось несколько человек, когда очередь, состоявшая в основном из женщин и детей, неожиданно охнула и подала назад. Андрея стиснули тетки, но он сумел высунуть голову и увидел бритого мужика. Из-под ворота его рубашки виднелась расписанная синим грудь. Мужик попытался выяснить, кто последний, но самая смелая тетка предложила ему отовариться без очереди. Выдохнули все только тогда, когда он купил буханку и ушел. А женщины принялись гадать, сколько же человек он убил, с такой-то бандитской физиономией. Теперь и Андрей, получается, такой же изгой и пугало.

Кто-то вполголоса завел песню, которая, несмотря на тихозвучие, отвлекала от разноголосой неутомимой «бомбежки».

Женщин заменяют нам дороги,

И, питаясь ветром и туманом,

Бродим мы, печальные, как боги,

По убогим и богатым странам.

Звезда наших странствий, гори, не сгорай.

Мы ищем, мы ищем потерянный рай.^[4]

Четвертое доследование стало последним. Умышленное убийство двух человек, покушение на убийство и злостное хулиганство – все это вкупе грозило десятью годами, но, как малолетке, ему дали «ниже низшего», восемь с половиной. Почти полтора года – столько тянулось следствие – шли в счет срока. Мама без остановки плакала на суде, Ярик как мог ее успокаивал. На краткосрочных свиданиях Андрей умолял их ехать в Германию, но мама упрямо качала головой и повторяла, что не оставит его.

Тут же была и Тамара. Сидела, как балерина, с ровной спиной и глядела сухими глазами. Андрей лишь раз посмотрел на нее и отвернулся. С прошлой жизнью покончено, каждый должен идти своей дорогой.

В декабре 1992 года вагонзак отстукивал километры по пути в колонию. Впереди расстилались семь долгих лет, похожих на бескрайнюю жанатасскую степь…

5. Тушканчик встречает зиму

– Не смеши. Это у меня мутон, у тебя – облезлый тушканчик, – бросила однажды местная девчонка, разодетая, как купчиха, в меха, когда Оля впервые надела свой полушубок.

Пусть она и хорохорилась в письмах Айше, первый год в Кузбассе выдался непростым. После вынимающего душу мороза вторым потрясением стали люди. Зима была беспощадна, люди – безучастны.

У сестры Оля прожила недолго, та приревновала ее к своему ненаглядному Бронику. В один из вечеров, когда Ани не было дома, тот предложил выпить вина, а потом и потанцевать. Сначала они бесились под Modern Talking, потом дело дошло до медляка. Так их и застукала Анька, открыв дверь своим ключом. Напрасно Оля пыталась доказать, что это просто танец и что Бронислава она воспринимала исключительно как будущего зятя.

– Не маленькая уже, в общежитие иди, – с таким напутствием ее выставили за дверь. Оля шипела, что было бы к кому ревновать-то, боровик Броник не стоил и ногтя ни одной из сестер Исаевых. Но Аня нацелилась на создание ячейки общества с этим хмырем, поэтому отношения перевесили родственную любовь.

Первое время Оля мстительно ждала, что мама узнает о ее переезде и устроит Аньке разнос. А Оля еще подумает, возвращаться или нет. Но ничего не происходило. Пришлось самой идти на почту и заказывать телефонные переговоры с Жана-Парижем. Сквозь помехи мама прокричала, что пора становиться взрослой, главное – помнить все, чему она учила. Оля поняла, что Анька маму уже обработала, доказав, что Бронислав нынче фигура куда более ценная, чем младшая сестра.

В общежитии оказалось не так страшно, как рисовала мама. Естественно, никакой роскоши и излишеств, а только простота, граничащая с нищетой. В комнате, которая досталась Оле, стояли две панцирные кровати в паре с перекошенными тумбочками и шкаф, наскоро состряпанный не очень умелым столяром. «Живу, слава богу, одна. Я же Рак, не люблю делить с кем-то свой дом», – хвасталась она Айше в очередном письме. В этом смысле действительно повезло – никого не подселяли.

С долгожданной стипендии Оля купила два набора – маникюрный и крупяной. Первый для души. Ободранные ногти – падение, которое еще можно было предотвратить. Второй для живота – воздухом питаться не научилась. Если в Жанатасе она кривилась на любую кашу, которую готовила мама, то теперь уминала даже сечку без намека на сахар и сливочное масло.

Обитатели общежития делились на три касты: крутые, середняк и простушки. Оля в иерархии обосновалась где-то между вторыми и третьими. Оказалось, она под стать полушубку, ничего выдающегося из себя не представляла. В Жанатасе все знали ее родителей, там не приходилось воевать за место под солнцем, которое было одно на всех, большое и щедрое. Поэтому первое время Оля сидела в комнате, строчила письма да придумывала блюда из очередной крупы. Тоска – этим словом можно было коротко и точно описать первый год вдали от Жанатаса. А состояло оно уже из многого: презрительных взглядов высшей касты, склизкой безвкусной каши, бездонного одиночества, особенно вечерами, когда и свет включать не хотелось, потому что в темноте легче плакать. Лишь присутствие Долли вселяло надежду, что вместе они выживут. Учеба давалась легко, первое время шили халаты. Плевое дело для той, кто давно уже создавал фасоны поизысканнее.

– Подожди немного, я сейчас доем, – сказала новая подружка, когда Ольга зашла за ней домой.

Кристина впустила ее в заставленный барахлом коридор и вернулась к столу, за которым сидела семья. Ни присесть, ни раздеться, ни присоединиться гостье не предложили. Оля помялась у двери, не зная, куда девать глаза, потому что из коридора хорошо просматривалась комната, едоки и даже блюда на столе. Она расстегнула полушубок, переступила с ноги на ногу. От размякших в тепле сапог на линолеуме растеклись грязные лужицы. Сгорая от неловкости, Оля сказала, что подождет снаружи. Кристина обернулась с набитым ртом и кивнула, энергично работая челюстями.

Стоя в холодном подъезде и разглядывая снежные узоры на окнах, Оля вспоминала, как забегала за Айшой и получала от ее мамы горячий беляш. Совершенного вида кругляш из теста с луково-мясной начинкой, сочной и солоноватой, был восхитителен. Если они заходили к Фонпанбеку, его бабушка кормила их супом с клецками и всегда сетовала, что Андрюшка плохо ест, потому поджарый, из породы гончих. Когда друзья заглядывали к Оле, то попадали в сети Надежды Петровны, которая не отпускала без домашнего печенья или булочек. Айша махала руками и смеялась, что и так сдобная, но Олина мама умела быть непоколебимой.

С Кристиной дружба не заладилась. Сама Оля вскоре прослыла в общаге человеком, который никого не отпускал без угощения. Те, кто забегал подшить брюки или укоротить юбку, получали хотя бы кипяток с остатками засахаренного в камень варенья, если больше ничего не было. Со временем Оля сблизилась с землячками Розой и Вероникой, чьи семьи переехали из Северного Казахстана в одну из деревень под Краснокузнецком. Девчата часто ездили к родителям на побывку и привозили оттуда домашние яйца, сметану, сало. Жизнь понемногу становилась веселее и сытнее. Но не теплее.

Она мерзла до полуобморочного состояния в высмеянном полушубке, но другого не было. Она падала из-за демисезонных сапог, которые колом застывали на ногах и скользили, но других не было. Пугала перспектива остаться еще и без ресниц, которые на морозе покрывались ледяной коркой. Оля боялась, что однажды они просто надломятся и бесследно канут в сугробе.

Жанатас не был курортом, там тоже иногда бушевали бураны. В такие дни малышню освобождали от уроков. Старшеклассники, как полярники в экспедиции, сбивались в кучки и прорывались к знаниям, держась за заборы и деревья. Главной напастью был слетавший с крыш шифер, который запросто мог упасть на голову, этого опасались больше всего. Зато по весне такой подарок с небес пригождался: плоские кусочки разбитого шифера идеально подходили для постройки пирамидки в игре «семь стеклышек».

При буране Айшу и Ольгу тащил всегда Андрей. Они хоть и висли на нем с двух сторон, но все равно умудрялись падать. Пытаясь поднять изнемогавших от смеха девчонок, Андрюшка выбивался из сил и мешком валился рядом. Так и лежали какое-то время втроем посреди дороги, а когда поднимались на четвереньки, чтобы продолжить наконец путь, снова валились от хохота. К школе добирались залепленные по самые брови снегом, вытряхивали его потом даже из трусов. И никто над Олей не смеялся. Может, все дело не в полушубке, а в людях, которые были рядом и согревали жизнь своим присутствием?

«Помнишь, как-то после выпускного мы пошли с тобой вечером гулять и попали под сильный-сильный дождь. В тот день утром ЭТО со мной и случилось. Не последнюю роль сыграло любопытство. Тот человек сделал свое дело довольно умело. Мне было совсем не больно, а даже в какой-то мере приятно. Не знаю, что ты подумаешь, прочитав об этом, но я не считаю, что сделала ошибку, только жалею, что получилось как-то глупо, мне от этого никакой выгоды. Но ведь можно иногда совершать поступки и не думать о выгоде, да? Боюсь лишь одного, что когда-нибудь полюблю человека, для которого это будет играть важную роль. А почему не рассказала? Не знаю. Я вообще заметила, когда мне трудно, я сразу бегу к тебе (или думаю о тебе), и мне не обязательно даже все рассказывать, просто надо тебя увидеть, и становится намного легче. Тогда ты мне очень помогла. Пристала как банный лист. Мы спрятались под навес, ты говорила: «Когда идет такой ливень, значит, кто-то что-то скрывает». И смотрела выразительно, выжидая, но я так и не смогла сказать. Я очень скучаю, дорогая Айша. Беляшик мой ненаглядный, чебуречек мой поджаристый. Непременно тебя при встрече съем».

Айша не знала, что девственность, над которой так все тряслись, подружка оставила еще в Жанатасе. Это письмо так и не было отправлено. Вместо него летело очередное беззаботное послание. Парней у Оли действительно появилось много. Никита, который вскоре женился на другой. Денис, похожий на актера Харатьяна, такой же шустрый блондинчик. Ингуш Али, спать с которым Оля не собиралась по причине стрелки на колготках, но он настойчиво залез под юбку. На следующий день пришел опять и принес новые колготки взамен тех, что накануне разодрал. Две койки в комнате не стояли без дела, скрипели по очереди и по-разному. Так Оля пыталась получить недостающее тепло… Пока не появился Ромка.

6. В гостях у жанатасского Ван Гога

Заур так внятно и не объяснил, почему не звонил все лето. Когда попытался что-то сказать, получилось так несуразно, что Айша, пожалев и себя, и его, быстро свернула разговор одной лишь фразой: «Я не собираюсь быть походной женой». Зинаида Аркадьевна подбирала оставленные под дверью гвоздики и ставила в вазу в своей комнате, бубня что-то о неразумной молодежи.

С тех пор отношения складывались странно: они вращались все в той же компании, держались друг с другом подчеркнуто вежливо, но парой уже не считались. Айша сделала вывод, что родственники Заура, махровые снобы, не пришли в восторг от девчонки из богом забытого городка на юге Казахстана.

Институт, сколоченный скоропалительно, не выдержал испытания временем. Предприимчивые студенты быстро поняли его суть и один за другим стали закрывать курс экстерном, получать дипломы и отбывать на родину. Айша тоже подумала, что не стоит торчать в Славянске три года, когда можно управиться за два. На семейном совете решили, что поедет в Алма-Ату, а там уже видно будет – либо дальше учиться, либо работать.

В декабре 1992 года, когда вагонзак отстукивал Андрею километры в колонию, неугомонная Вика уговорила Айшу поехать в Москву: «Ночь в поезде – и мы в первопрестольной!» Под этим лозунгом они купили билеты и отправились в путешествие. На пару дней запланировали посещение «Макдоналдса», Красной площади и общаги, где учился Эдик. Тот регулярно слал письма, в конце которых шариковой ручкой или простым карандашом рисовал Айшу с фотографий, что она присылала из Славянска.

Свои снимки с мечтательным взором сопровождал многозначительными надписями.

Неоднозначен твой гордый взгляд,

Не разгадать движением души.

Бродяги обречены и безнадежны на обряд,

И мне не суждено просить любви…

Пусть невпопад, но строки эти будоражили. Парни в Жанатасе пили и дрались, изящных порывов души в них не наблюдалось. Эдик был иным. Экзотический и утонченный цветок, непонятно как возникший и выживший на суровой степной земле. Его непохожесть привлекала. Куба, например, писал короткими рублеными фразами, будто колол дрова. Почерпнуть из его писем хоть сколько-то полезной информации было невозможно. Становилось понятно, что писанину он воспринимал как тяжкую повинность и лишь совесть не позволяла ему забросить это дело. Айша, получая от него мятый конверт, почти воочию видела, как Куба вздыхал и клеил его, потом долго носил в кармане, забывая скинуть в почтовый ящик. Эдик же в своих письмах сплетал предложения, как венки из весенних трав, даже буквы выводил изысканно и украшал эффектными загогулинами. Пока она качалась на волнах отношений с Зауром, Эдик, пусть и уникальный, состоял в когорте друзей-земляков. Его письма Айша читала как образец высокого эпистолярного жанра, но отвечала по-дружески, не поощряя романтических порывов.

Москва встретила многолюдно и многолико. Айша, жительница крохотного городка, растерялась от захлестнувшего сразу у вокзала хмурого водоворота людей. Она почувствовала себя хрупким бумажным корабликом, который подхватило течение и понесло по тусклым улицам. В подземном переходе к ней с криком кинулся безумный старик: «Какие глаза! Смотрит ланью!» Она отпрянула и припустила к выходу. Кто-то толкнул в спину и прошипел: «Куда прешь, чурка косоглазая?» На улице ее догнала Вика.

– Ты чего?

– Домой хочу, – вздохнула Айша, за мгновение побывавшая и ланью, и чуркой.

– В Славянск? Мы же только приехали.

– Нет. В Казахстан.

Вика затормошила ее – некогда киснуть. Девчонки отстояли гигантскую очередь в «Макдоналдс», подивились чистоте и иностранности места. В светлом зале вкрадчиво звучал Элтон Джон. Молочный коктейль оказался вкусным, а вишневый пирожок – так себе, хорошо, что купили один на двоих.

Нашли архаичного вида тетку, которая сдавала комнату. Айша, разинув рот, разглядывала и хозяйку, сухую и узкую, похожую на богомола, и квартиру с длинным коридором, множеством дверей и высоченными потолками. До этого коммуналки Айша видела только в кино. Второпях бросили сумки и поехали в гости к Эдику.

Тот жил на станции «Молодежная» в общежитии художественного училища. Айша гордилась, что земляка оценили по достоинству и приняли в столичное учебное заведение. Успехи и провалы жанатасцев, где бы они ни были, принимались так же близко к сердцу, как успехи и провалы кровных родственников. Вооружившись разноцветно-абстрактной картой, девчонки нырнули в метро. И… Айша потерялась. Вот только что Вика была рядом, а теперь вокруг только незнакомые лица. Айша стояла посреди перрона, пытаясь вспомнить хотя бы обратную дорогу к тетке-богомолу. Две минуты прошло или двадцать, и в толпе появилось родное лицо. Оказалось, Вика села в поезд, а Айша отстала. Тогда Вика начала читать «Отче наш». Так с молитвой доехала до следующей станции, вышла и пересела на поезд, который шел в обратную сторону. А потом и Айшу нашла, застывшую перепуганным изваянием. Весь оставшийся путь до «Молодежной» Айша держалась за ее рукав: Вика была на год старше и не пасовала перед толпой и трудностями. А еще ей помогал «Отче наш».

В общежитии, которое торчало понурой свечкой на пустыре, пришлось поплутать, но они нашли нужную комнату. Эдик безмятежно спал средь бела дня. Ворвавшись к нему, девчонки застыли на пороге – над кроватью висел портрет Айши. Простодушная Вика, не умевшая сдерживать эмоции, одобрительно заахала и подскочила к полусонному творцу.

– Давно мечтала познакомиться с жанатасским Ван Гогом!

Тот засуетился, убежал в бесконечные лабиринты общаги и кинул клич, что приехала землячка. Комнату вмиг заполнили студенты, которые наскребли по сусекам нехитрых припасов и шустро накрыли стол. Закипела нечаянная пирушка. Все довольно быстро напились водки, закусывая чем бог послал. Магнитофон чувственным голосом Патрисии Каас призывал оставшийся в сознании народ разбиться по парам. Айшу пригласил осетин Асламбек, светлоглазый и кудрявый, как юный Ленин. Хватило его ненадолго, потому что он был чертовски пьян. Пытаясь сфокусировать взгляд, потоптался по ногам под волнующее грассирование француженки. Закончив танец, проводил даму за стол и направился к выходу. Конфуз случился практически на пороге – Асламбека метко вывернуло на эскиз, над которым, как выяснилось позже, Эдик корпел не один день.

Вечеринка постепенно угасала, усталые студенты расползались по комнатам. Даже Вика куда-то подевалась. В голове Айши шумели обрывки разговоров, музыки, звона стаканов. Реальность казалась нечеткой и неяркой, очертания предметов размылись. На грани ночи и наступающего утра мир лишился своей угловатости.

Расстроенный из-за потери эскиза Эдик сдвинул стол и упал на койку. Айша прилегла рядом, погладила по руке:

– Прости, что так вышло.

Низкое серое небо постепенно светлело. В квадрат окна незаметно, словно виновато, вползал московский рассвет. Комната наполнялась новым днем, обыденным и в то же время преисполненным значимости.

– Мы испачкали постель, – Айше было неловко, что природа оставляет такие прозаические следы невероятного переворота в жизни.

Эдик поцеловал ее голое плечо.

– Не волнуйся, я все решу.

Тетка-богомол чуть не пала ниц, когда пропавшие на сутки девчонки вернулись целыми и невредимыми. Она уже укрепилась в мысли, что их похитили на органы. На обратном пути в Славянск Вика бранила Эдика страшными словами, считая, что он бессовестно воспользовался состоянием землячки. Сама Вика уснула в чужой комнате, вокруг спали сплошь порядочные люди, которые, в отличие от жанатасского Ван Гога, не посягнули на бессознательное тело. Айша не отвечала, смотрела на проплывающий за окном высоченный еловый коридор и размышляла, как напишет о случившемся Оле. С Эдиком расстались скомканно, на прощание он снял со стены и подарил портрет.

Водя пальцем по стеклу, Айша рисовала покатые горы и трех человечков. Двое в треугольных платьицах, один в шортах и с непослушными вихрами на голове. С грустью думала об Андрее. С тех пор как пришла безрадостная новость, Айше особенно тягостно было вспоминать его. Даже в эпизод с невесомым состоянием покоя, которое она почувствовала тогда на стадионе, теперь примешивалась горечь. Где же ты, Фонпанбек? Как ты там?

В 1994 году Айша уже поступала в алматинский вуз, простившись со Славянском. С собой она увезла адреса новых друзей и твердую уверенность, что однажды обязательно вернется в этот уютный город, с которым связаны два счастливых года. Непременно заглянет на базар за вкуснейшими черными семечками и пройдется по знакомым улицам, которые и через много-много лет обязательно сохранят следы ее беззаботных ног.

Эдик не написал больше ни строчки.

7. Вечер июльский был душен и ал…

Андрей возвращался домой. В яблоневых садах, которые начинались практически от двери подъезда и покрывали все предгорье, стоял небольшой деревянный сарай, где местные пацаны создали подобие мужского клуба. Курили, вели дискуссии, пили бормотуху. Иногда на огонек залетали девчонки, бедовые и разнузданные, будто жизнь им отмерила немного, и поэтому они проживали день за два. Тамарку Андрей с собой не брал. Нечего ей там делать. Он не мог разобраться в их отношениях – не любимая, не невеста, не жена. Мама пыталась подступиться с вопросами, но оба отмалчивались. Ярик сверкал на Тамару шальными глазами, моментально немея в ее присутствии. Андрей хлопал братишку по плечу: «Что, Яра, влюбился?» Тот взбрыкивал и огрызался.

Как пишут в романах, ничто не предвещало беды. «Вечер осенний был душен и ал». Потом, когда все произошло, именно эти строки назойливым рефреном крутились в голове. Любимое стихотворение Айши. Она так часто его цитировала, что и Андрей украдкой стал почитывать Ахматову. Хотя вечер тот был никакой не осенний, а летний. «Слава тебе, безысходная боль!»

В горах дышалось свежо и вольготно, город встречал плотной духотой. По мере приближения к дому улицы начинали темнеть – район не мог похвастаться обилием фонарей. Когда те двое окликнули, лучше было бы не отвечать, может, даже убежать молча. Они были пьяны и вряд ли на следующий день вспомнили бы пацана, который безмолвно испарился. Но жизнь не перепишешь. Слово за слово, Андрей не мог не отреагировать, все-таки в родном районе командированные – он сразу понял, что приезжие, – пытаются что-то предъявлять. Долго реверансами не обменивались, началась драка. Он крутился между ними вьюном. Хоть и пьяные, но старше и крупнее, потому кидались, как потревоженные во время спячки медведи.

Нож возник в его руке словно из ниоткуда. Не тот, который он показывал девчонкам в Жанатасе, другой. Тот он оставил Кубе на память. В Алма-Ате кент Валера подогнал новый. Блеснувшее лезвие остудило пыл нападавших, и они убежали в сторону своего общежития.

Андрей сел на лавку автобусной остановки. Хотелось унять пузырившуюся внутри злость, чтобы у мамы не возникли тревожные вопросы. Вспоминая потом снова и снова тот вечер, он отбрасывал назойливые «если», которые жалили своей неосуществимостью. Если бы возвращался чуть раньше или чуть позже, если бы убежал, когда встретил их, если бы не остался на остановке, а сразу домой…

Вскоре они вернулись. Уже вчетвером. Позже на суде вахтерша рассказала, что жильцы и раньше доставляли хлопоты. В тот день они выпивали в комнате, затем двое ушли. Вернулись разъяренными, прихватили оставшихся и снова куда-то попытались рвануть. Женщина видела, в каком они состоянии, поэтому намертво закрыла дверь и велела угомониться. Но они все-таки выбрались из окна: комната была на первом этаже…

По дороге выдрали несколько кольев из шаткого забора того самого хлебокомбината, откуда местные пацаны таскали баранки. Андрей уже направлялся к дому, когда его настигли. Получив по голове, он упал. С четырех сторон посыпались удары ногами, руками, палками. Из него с остервенением выколачивали душу. «Убьют». Эта мысль пружиной выстрелила внутри и чудом подняла его на ноги. В свете тусклого комбинатовского фонаря снова сверкнул нож.

Андрея всегда завораживала ярость, дремлющая в холодном оружии до поры до времени. Распалял сам факт обладания ножом, но желания даже просто припугнуть кого-то никогда не возникало. Они часто с пацанами играли в «ножички», кидали с плеча, с головы и даже с носа, метали в землю и выцарапывали на деревянных скамейках свои имена. Андрей пошел дальше остальных, он изучал историю холодного оружия, его разновидности и способы изготовления. Просто для себя, потому что было интересно.

Тогда в драке, ослепленный кровью, заливающей глаза, он принялся хаотично размахивать ножом. Несколько ударов достигли цели. В безучастном свете фонаря лезвие коротко вспыхивало и гасло, погружаясь то ли во тьму, то ли в чью-то плоть.

Удивительно, но рядом находились люди, ставшие потом свидетелями на суде. На остановке ждала автобус семейная пара с детьми. Женщина истерически кричала, вцепившись мертвой хваткой в мужа, который порывался кинуться на помощь. Стайкой на велосипедах пролетели мальчишки, затормозили разом в отдалении, спешились и наблюдали, переговариваясь.

Свет фар вспорол темноту. Одновременно с хлебокомбината, потрясая то ли тростью, то ли ружьем вылетел сторож. Побросав палки, мужики сбежали. К Андрею подскочил Валера, который и подарил тот самый нож.

– Ты как, братан?

Дальнейшее вспоминалось урывками. Валера пытался дотащить его до машины, Андрей тряпичной куклой валился на землю. Сознание периодически отключалось: здорово досталось по голове. С ближайших домов бежали люди, где же они были раньше… Вдали нарастал рев милицейской сирены.

– Сука, – выругался Валера. – Не успели.

– Сынок, как же это? Да что же это делается? – Над ним склонилась мама, Валера куда-то исчез. Андрей открывал и закрывал глаза. Каждый раз возникали новые лица. Маму оттеснили милиционеры. Люди плотным и шумным кольцом обступили пятачок земли, на котором он лежал.

А потом грянул вой. Страшный и нечеловеческий вовсе. На фоне разом загудевшей толпы голосила какая-то женщина. «Почему она так кричит? Что случилось?» Андрей пытался повернуть голову на жуткий звук. Пацанята на великах сгоняли к общежитию и примчались с оглушающей новостью – двое, те самые, что по пьяному куражу помчались на подмогу дружкам, обратно не добежали. Упали. Мертвы.

«Не может быть». Андрею хотелось подняться над толпой и раствориться в безмятежном черном небе, на котором так же, как и вчера, так же, как и всегда, по очереди вспыхивали звезды. Он пытался заткнуть уши, чтобы не слышать мамин отчаянный крик. Пытался найти ее в толпе и вроде выхватывал взглядом – обезумевшую, растрепанную, в халате и тапках на босу ногу. Ее все время заслоняли чужие и безликие, а он хотел утешить, сказать, что это ошибка, этого не может быть…

Два удара. Смерть от острой кровопотери. Нож не нашли. Поэтому так долго тянулось следствие. В СИЗО сидел не ниндзя и не киллер, а обычный вихрастый пацан, только что окончивший школу. Те четверо были казахами, этот по паспорту русский. Конфликт на национальной почве? Сообщник специально ослепил жертвы фарами, чтобы Юрковский нанес смертельные удары? Куда подевался нож?

На зоне тоже потом расспрашивали мужики, как так вышло. Андрей разводил руками. У него было такое чувство, словно он пытался рассмотреть тот вечер через сломанный калейдоскоп. Казалось, только что отгремел выпускной и жизнь представлялась ясной и предопределенной. Но цветные стеклышки, которые должны были сложиться в счастливую немецкую картинку, вдруг поблекли и рассыпались в ужасающую реальность.

Контрольно-пропускной пункт и десятиметровый забор, который заключенные окрестили Алата́у, разделяли колонию на две зоны. В жилой – бараки, в каждом из них обитал отряд примерно из ста человек. В промышленной находился без преувеличения целый завод с навороченным оборудованием. Андрей принципиально не жил в проходе – отсеке из четырех коек и тумбочки. Повезло, встретил с десяток земляков, знакомых по СИЗО. Вместе они образовали алма-атинскую семейку, которая не возвращалась каждый день через КПП в барак, а оборудовала лежбище непосредственно в промзоне. Рядом с ними обустраивали свой быт и другие разночисленные семейки – по национальности или землячеству. К примеру, узбекская махалля насчитывала до двадцати человек. Они варили в огромном казане плов и душевно пели на своем сладкозвучном языке.

Каждая семейка вела тихую жизнь, насколько возможно в таком месте. Кто-то шил обувь, кто-то занимался ювелиркой, кто-то мастерил шкатулки. То, что производили, являлось по своей сути валютой, на которую можно было многое себе позволить, в том числе и договориться о послаблении в работе. Бригадиром в отряде был назначен турок Мехмет, знакомый еще с СИЗО. Благодаря одной истории Андрей не переживал о выполнении нормы по вязанию сеток, нитками для которых любезно снабжал зэков шинный завод. Если точнее, ему следовало просто помалкивать о неоднозначном эпизоде из биографии новоиспеченного бригадира.

8. Город-призрак

После развала СССР Жанатас стал стремительно ветшать и пустеть. Работа градообразующего предприятия приостановилась, пошли массовые сокращения. Начались перебои со снабжением, электроэнергией, водой. Русские, греки, немцы спешно отдавали за бесценок квартиры и уезжали на историческую родину – подальше от безнадеги, которая накрывала Жана-Париж резвее пыльной бури. Казахи тоже перебирались в крупные города, где было больше шансов найти работу и прокормить семью. Там, где еще недавно жизнь била ключом, степь насмешливо наблюдала за когда-то самонадеянными, а теперь потерянными людьми. Аэропорт, говорите, хотели здесь строить? Ну-ну…

Горячая вода отсутствовала совсем, холодную давали только на пару часов в сутки. Нужно было заполнить ею все имеющиеся в доме емкости, поэтому люди ставили в квартирах бочки. Горе тому бедолаге, кто пропустил священное время. Сидеть потом без воды до следующего дня или идти с баклажкой к роднику. Город будто бы перешел на военное положение: темно, голодно, страшно. И никакого просвета.

Мама Айши ездила в Джамбул за свечами, закупала их ящиками. Она любила читать перед сном, потому в большой круглой вазе ставила и зажигала с десяток свечей. Назгуль переселились в мамину комнату, остальную часть квартиры попросту закрыли – какой в ней прок без тепла и света. «Время ковшиков», – объявляла мама, грея в ведре воду, чтобы помыться. Человек ко многому привыкает. Если можно принять душ, поливая себя из ковшика, это уже хорошо. Гораздо хуже, если и холодная вода пропадет. Но и тогда человек приноровится и что-нибудь придумает, поддерживая жизнь и в себе, и в угасающем городе.

– Сообщи Оле, что ей надо забирать мать в Россию. Угасает наш Жанатас, – сказала мама Айше во время очередных телефонных переговоров.

Дочери считали, что у Надежды Петровны все в порядке. На звонки она отвечала в бодром расположении духа, но с продажей квартиры почему-то медлила. Будь она в умирающем городе не одна, было бы легче. Изгнанный дядя Сережа обитал на дачах и не просыхал, так что на него рассчитывать не приходилось. Однажды он заявился к Надежде Петровне, просил денег и устроил скандал. На шум выскочили соседи, парой зуботычин привели бузотера в чувство. Почерневший от беспробудного праздника, но на удивление трезвый, вскоре он пришел извиниться и проститься перед дорогой – вздумал начать жизнь заново. «Точь-в-точь как в фильме «Москва слезам не верит», – возмущалась мама по телефону. Жанатас чуть не угробил хорошего человека. Или все-таки человек сам себя пытался погубить?

После сообщения Айши сестры Исаевы рассудили, что надо держаться вместе, и рванули на родину, где молниеносно за полцены избавились от квартиры. Съездили в последний раз на отцовскую могилу.

Из года в год в родительский день на кладбище приезжали целыми семьями, чтобы почтить память, выдрать сорную траву, покрасить оградки, разложить на тряпице угощение: отварные яйца, конфеты, плюшки. В поисках лучшей доли люди без оглядки оставляли и Жанатас, и могилы родных. Живым – живое, что поделаешь. Не станешь же скорбно сидеть у надгробия, когда детям нечего есть.

Кладбище, как неухоженный старик, зарастало высокой щетинистой травой. Время с верными помощниками, дождем и ветром, потихоньку сравнивало холмики с землей, стирало серебрянку с оград, стачивало углы мраморных памятников, затейливо украшало бурой ржавчиной железные кресты. Деревянные рассыпались в труху быстрее. Посреди кладбища алыми огоньками неожиданно мелькали степные тюльпаны, семена которых заносил ветер и горстями разбрасывал по могилам. Как привет от тех, кто оставил и этот заброшенный погост, и сам город, который неуловимо превращался в призрак.

Из окон квартир валил черный дым – люди сооружали в комнатах печки, чтобы как-то обогреть жилье. Копоть покрывала стены, но мало кого волновала их белизна. В отчаянии пускали на дрова даже мебель, не говоря о деревьях, обилием которых Жанатас и в былые времена похвастать не мог. Соскучившаяся Ольга бродила по городу и ужасалась – везде торчали искореженные пеньки. Ходил страшный слух, что люди вылавливали кошек и собак – хоть какое-то мясо. Живности действительно не было видно: то ли попряталась, то ли и правда съели. Да и люди бродили тенями, озабоченные лишь тем, как продержаться до следующего дня. Из города ушла сама жизнь.

Забрав семейные фотографии, Исаевы покинули Жана-Париж уже в полном составе.

В это самое время Андрей наворачивал котлеты с пюре – мама с Яриком приехали на долгосрочное свидание.

– Вкуснотища, спасибо! – Он сыто откинулся на стуле. Теперь можно и поболтать. – Как Тамарка?

– Когда суд прошел, она вещи собрала и ушла. Приходит каждый месяц, деньги приносит. Устроилась на работу в коммерческий магазин.

– Правильно, нечего ей сидеть у вас. Пусть живет своей жизнью. А деньги-то зачем берете? – произнес Андрей, наблюдая при этом за братишкой. Тот с преувеличенным вниманием разглядывал обшарпанную комнату, якобы упоминание о Тамаре никак его не трогало.

– Она же от чистого сердца, как не взять? Чай и сигарет тебе купили.

Андрей поморщился.

– Ладно, разберетесь там сами. Но лучше не брать. Или берите и на себя тратьте. Да, Яра?

Ярослав угукнул, не особо вникая в сказанное. Он вымахал уже на голову выше Андрея. Мама писала, что связался с нехорошей компанией, хамил.

– Мам, ты прибери тут пока, а мы пообщаемся, ладно? Потом чай пить будем.

Элла Георгиевна беспокойно переводила взгляд с одного на другого. Андрей успокаивающе кивнул. Она собрала посуду, вышла в махонькую кухню, где из удобств были только раковина и колченогий стол.

– Ну рассказывай, братец, как живешь, чем дышишь?

Ярослав оглянулся на дверь, придвинулся и зашептал:

– А где тот нож?

Андрей молниеносно схватил его за шею, дернул к себе и прошелестел:

– Чтобы я таких вопросов больше не слышал.

Убрал руку. Ярик потер шею, глянул исподлобья. Андрей откинулся обратно, склонил голову набок, изучая младшего.

– Ну и кабан ты стал. Если бы еще и мозг рос вместе с тобой.

– Я, между прочим, деньги тебе пронес, а ты наезжаешь, – насупился Ярик.

– Дурак, а если бы поймали? Накрылось бы свидание медным тазом. Где они?

Ярик подал ему флакон с шампунем.

Вошла мама и поставила на стол кружки.

– Сынок, скажи, это ведь не ты сделал? Валерка?

– Мама, ну что ты говоришь! Я это сделал, я. – Андрей отвинтил крышку шампуня, поколупал внутри нее ногтем. Да уж, постарался братик, не придерешься. И кто же его научил?

– Нет, это он, ты не мог! Ты его покрываешь.

Закрутив крышку и отставив шампунь в сторону, Андрей поднялся и обнял маму. Погладил вздрагивающие плечи, с удивлением подмечая, что она стала меньше ростом и как будто усохла. Все из-за него.

– Зря вы не уехали в Германию.

– Не оставлю тебя одного.

– Я бы приехал потом к вам, – Андрей произносил эти слова, осознавая, насколько они пусты. Раз не уехала сразу, то точно уже никуда не уедет, так что зря он сотрясал воздух. А ему бы жилось намного легче, знай он, что семья в тепле и сытости.

– Смотри, братуха, – он прищурился на Ярика. – Не повторяй моих ошибок. Я и себе жизнь исковеркал, и вам. Тут несладко, поверь мне.

– А я-то что?

– Ничего. Я тебя предупредил.

Ярик открыл было рот, чтобы огрызнуться, но осекся под тяжелым взглядом.

Юрковские пили чай, хрустели печеньем. Мама гладила Андрея по спине, вздыхала: «Совсем исхудал, каждый позвонок торчит!» Он отшучивался, что его досрочно могут выслать домой как главного обжору. «Я столько ем, в колонии уже продовольственный кризис, представляешь?» Ярик делился сногсшибательными идеями бизнеса, на котором планировал мигом разбогатеть: «Надо купить вагон пшеницы, накрутить и продать. Сейчас на зерне навар. Только первоначальный капитал нужен, тысяч десять-пятнадцать долларов». Правда, где взять этот самый капитал, он пока еще не придумал.

– Из Жанатаса новостей нет? – поинтересовался Андрей, когда уже укладывались спать.

– Звонил как-то Марат, привет передавал. О ком спросить у него? Ты скажи, я узнаю в следующий раз.

Андрюха завернулся в колючее одеяло.

– Ни о ком. Надеюсь, у всех все хорошо.

Он уснул и не слышал, как мама роняла слезы на казенный пол и молилась. Просила у Бога прощения за то, что натворил сын.

9. Дочь лейтенанта Шмидта

Жизнь потихоньку становилась добрее. И хотя Оля отчаянно скучала по Жанатасу, после поездки туда успокоилась. Родной город было не узнать, злые неведомые силы посеяли в нем разруху и запустение. «Дом там, где семья», – так думала Оля, вернувшись в Кузбасс.

Сестра благополучно вышла замуж за выстраданного ухажера, перебралась в пригород. Бронислав оказался человеком хватким, вместе они начали строить дом. Маму Аня забрала к себе сажать лютики-цветочки и помогать с первенцем, которого намечали в ближайшем будущем. Ольга осталась в Краснокузнецке одна, что нисколько не удручало. Родственники рядом и в то же время достаточно далеко, чтобы не докучать своим вниманием. Можно было курить, пить и вкушать прочие прелести жизни, не оглядываясь через плечо.

Старушка Долли не подвела – в тесной связке они держались на плаву. Начали с малого, дальше стали набирать обороты. Вместе с Розой и Вероникой сообразили небольшой бизнес. Роза, как самая пробивная, добывала ткань и фурнитуру, ездила по близлежащим деревням, собирала заказы. В Олиной комнате девчонки устроили пошивочный цех, не забывая отстегивать мзду коменданту, чтобы никого не подселял. День и ночь Оля и Вероника кроили, строчили, обметывали, предлагая желающим сто́ящие вещи на фоне тотального дефицита.