Трое из Жана-Парижа

Теперь холода не страшили: добротные сапоги Оля купила, толстенный шарф, шапку и варежки связала сама, раздобыв оранжевой пряжи. Глядя на солнечные клубки, она пыталась поймать какое-то неуловимое воспоминание, окрашенное в такой же цвет. Но оно ускользало, да и некогда было копаться в памяти. Вероника, увидев Олю в обновках, заявила, что та добавила свет в краснокузнецкую зиму. Народ и вправду одевался чаще всего в практичное черное или серое. Унылые времена, унылая одежда. Как-то Роза принесла изрядно потраченную молью каракулевую шубу, сомневаясь, можно ли из той рухляди что-то соорудить. Оля смастерила себе полушубок и отбивалась потом от завистливых вопросов, где урвала такую шикарную вещь.

Их совместное предприятие приказало долго жить, когда закончилась учеба. Общежитие пришлось покинуть. Роза выскочила замуж за экспедитора, с которым моталась по области. Вероника уехала в деревню к семье. Оля, прихватив верную Долли, отправилась к своим. Сестра жаловалась, что строительство дома идет медленно, забеременеть никак не удается, мама совершенно невыносима. Надежда Петровна в ожидании внуков пыталась вникнуть во все аспекты бытия дочерей, включив неутомимого педагога. В последующие недели Оле мучительно хотелось покурить и выпить пива, но в кругу обожаемой семьи это было невозможно.

Помог счастливый случай. Встретившись с Розой, Оля посетовала на свое положение. Куда идти? Город, появившийся на свет благодаря залежам железной руды, кишел заводами и общежитиями при них, но комнаты выдавали либо работникам, либо сиротам, либо инвалидам. Оля ни при каких условиях претендовать на жилье не могла. Роза достала ей справку с печатью «ИП Майданова А. С.», которая гласила, что Исаева О. Л. трудится у этой Майдановой экспедитором. Не забивая голову излишними раздумьями, Оля решила обойти все заводы, начав с металлургического.

У проходной задержалась. Пара работяг кружила и материлась у «Волги» с распахнутым капотом.

– Девонька, выручай!

Оля заглянула в автомобильную утробу – из хаоса спутанных проводов поблескивали живые глаза. Бесстрашно засунув руку, она схватила головенку меньше куриного яйца и потянула вверх. «Хоть бы не оторвать!»

– Машину завел, слышу – орет, – сообщил мужик рядом.

Оля вытащила малюсенького, с ладошку, котенка и положила на землю. Все глядели, как тот пытался уползти, подволакивая задние лапы.

– Страшко-то какое, прости господи. Еще и калека.

– Зато горластый! Вон как голосил, мотор перекричал.

– Жить захочешь – не так завопишь.

Мужики начали расходиться. Оля растерялась.

– А с ним что?

– Плюнь. Не жилец.

Невзрачный заморыш, похожий на мышь-переростка, все еще загребал передними лапами в надежде уползти.

– Возьмите котенка, тетеньки!

Вышедшие с территории завода женщины кинули брезгливые взгляды на копошившийся комок и прошли мимо.

– Горе ты луковое. – Двумя пальцами Оля схватила найденыша и запихнула в сумку, решив потом закинуть его ближе к жилым домам. Там котов много, авось пригреют собрата.

На проходной она уверенно помахала бумажкой и известила, что прибыла к начальнику отдела кадров. Силы небесные не только ей не препятствовали, но и пронесли внутрь будто бы на руках. Нужный человек оказался на месте. Оля положила перед ним справку и сообщила, что нужна комната в общежитии. Наглость – второе счастье, как говорили в Жана-Париже, а ради своего угла точно надо идти напролом. Это не в пионерском лагере биться за лучшую кровать рядом с отдушиной, тут шустрить надо по полной. Но усердствовать не пришлось. В тот день все складывалось просто, без суеты и лишних слов. Как ни силилась позже Оля вспомнить приметы удачи, ничего необыкновенного, кроме истории с котом, не было. День как день.

Могучий и усатый, похожий на Тараса Бульбу, дядька изучил документ и задал странный вопрос: «Родственница?» Оля завороженно смотрела на ручищи кадровика и размышляла, что о таких-то и пишут в книгах «одним ударом теленка может свалить». Кивнула, не понимая, о чем он. В сумке, прижатой к боку, ощущалось легкое шевеление. «Только не вопи!» – приказала мысленно котенку. Бульба выдал направление в малосемейку и даже проводил до проходной. Разоблачающий крик и топот погони должны были вот-вот грянуть, но ничего не происходило. На остановке люди штурмовали подъехавший автобус, воробьи скакали вокруг лужи, раздраженная мамаша толкала коляску с хныкающим ребенком. День как день.

Оставить заморыша во дворах Оля не решилась – морды местных котов не сулили теплого приема. Так вместе и дошагали до общежития. Уже заселившись, она вертела благодатную справку, чтобы постичь ее сакральный смысл. Женщина, которая по доброте шлепнула печать, оказалась ни больше ни меньше однофамилицей действующего мэра Краснокузнецка. Сама Роза, услышав историю получения комнаты, окрестила подругу Олей Бендер, а котенка – Подкапотышем. Хозяйка же нарекла его Счастливым Прохором. Калекой он не был, ноги отнялись временно от пережитого страха. Так что вскоре из заморыша невнятного цвета Проша превратился в достойного рыжего кота.

Везение на этом не закончилось. По большому блату Оле удалось устроиться продавцом в коммерческий киоск. С работой в городе стало худо. Приватизация заводов привела к задержкам зарплаты и сокращениям. Люди от безысходности уходили в торговлю, «тут купил – там продал». Наспех сваренные из железных листов киоски появлялись на каждом свободном пятачке буквально за ночь. Но туда еще нужно было попасть, ведь место хоть и нервное, но доходное. Кто-то от безысходности прямо на улице расставлял столики и раскладывал нехитрый товар: жвачки, шоколад, сигареты, презервативы. Тоже несладко. То вспыхивали драки между конкурирующими торговцами, то вылуплялся рэкет, сшибавший добытую с таким трудом копейку у этих горемык.

В киоске Оля работала сутки через трое. В остальное время шила на заказ. В свою комнату парней не водила. Одно дело – общежитие при училище, где всем плевать, кто у кого ночует, другое дело – малосемейка. Тут жили люди с детьми и разврата под боком не потерпели бы. Да и самой не хотелось, чтобы в ее с любовью обустроенном гнездышке кто-то топтался. Так и жили втроем с Долли и Прошкой.

Полгода спустя, когда за окном вьюжила очередная разгульная зима, по коридору общежития прокатился истошный вопль. Оля отложила джинсовый сарафан, который шила для себя, и подошла к двери. Взявшись за железную ручку, с визгом отпрянула – та была раскалена. Снова повторился уже явственный крик:

– Пожар!

Оля заметалась по комнате, нашептывая молитву Николаю Чудотворцу. Одеться, взять документы и швейную машинку. К общежитию с разрывающей перепонки сиреной подкатили пожарные. Всполохи огней запрыгали по комнате. Оля распахнула окно. Жильцы с первого этажа уже выскочили и теперь толпились в наспех наброшенной одежде, точь-в-точь беженцы. Пламя полыхало в коридоре второго этажа, выбраться через дверь не было ни единого шанса.

По подоконнику скрежетнула пожарная лестница. «Дура! Брось машинку!» – орали снизу, но оставить кормилицу Оля никак не могла.

– Ну ты даешь! – беззлобно восхитился пожарный, который помогал ей спуститься.

Уже на земле она обнаружила на одной ноге сапог, на другой – тапку. Долли стояла рядом, в безопасности. Сумка с документами болталась на груди.

– Ну ты даешь, – повторил незнакомый парень цыганистого вида и протянул ей перчатки. Из-под синего капюшона насмешливо глядели черные глаза, в которых мерцали отблески пожара.

Рядом тоненько заголосил ребенок:

– Котик сгорит!

Ольгу полоснул ужас – забыла Прошку! Тот вылез на подоконник и глазел на людей с укором. Она рванула к лестнице, но парень, одаривший перчатками, оказался проворным и успел ее схватить.

– Куда? Ты что, больная?!

– Прохор там, – стуча зубами, прошептала она ему в лицо.

– Сын?!

– Кот, – выдохнула Оля и захлюпала носом, понимая, что никто его спасать не кинется.

Парень глянул на второй этаж. Лестницу убрать еще не успели. Не обращая внимания на крики пожарных, он взлетел наверх, где без церемоний сгреб рыжего в охапку. Спустился, сунул погорельца хозяйке и подмигнул:

– Меня Роман зовут. В гости жди, кареглазая. Зайду Прохора проведать.

10. Страсти табачных полей

Ухватить табачный куст, оборвать нижние листья, кинуть в мешок. И к следующему – ухватить, оборвать, кинуть. Полный мешок оттащить к телеге и там высыпать в общую кучу. Снова вернуться к своим рядам.

Первокурсники факультета международных отношений отбывали сельхозработы в пригородном табаксовхозе. На соседнем поле ребята с биофака собирали больше не листья, а толстенных зеленых гусениц, чтобы разглядывать их и восхищенно ахать. В тени лохматого дерева на краю поля спал молодой преподаватель Берик Нариманович. Проницательные подопечные с первых минут знакомства разгадали его сущность. Он покуривал травку, поэтому частенько устраивал себе сиесту, пока студенты горбатились над дневной нормой. Между собой они ласково называли его Берик Нашакурович.

– Ты решила план перевыполнить?

Айша разогнулась, стянула перчатки и принялась обмахиваться ими ради маломальской прохлады. Насмешливый вопрос адресовался ей. Айганы́м, бойкая столичная девчонка, сидела по-турецки на расстеленном мешке и с наслаждением курила. «От работы дохнут кони», – часто говорила она, собрав для вида пару мешков за дневную смену. Айка напоминала Ольгу, только та хитрила в масштабах маленького Жана-Парижа, где не больно-то и развернешься, а эта с рождения жила в большом городе и росла в достатке, потому и считала себя королевой. Даже на поле она одевалась совсем не для работы, а чтобы покрасоваться. Сегодня Айка была во всем белом: шорты, футболка, кроссовки. «И не жалко же такими грязь месить?» – разглядывая ее обувь, поражалась Айша, которая после инструктажа с первого дня выглядела беглой каторжанкой. Косынка по самые брови, наглухо застегнутая рубашка с длинным рукавом, холщовые перчатки, спортивные штаны, заправленные в носки. Все потому, что свирепый дядька-бригадир хмурил кустистые брови и вещал:

– От соприкосновения с табачными листьями возможна аллергия. Если появятся зуд, воспаление кожи или чихание, сразу обращайтесь в медпункт.

В шеренге студентов кто-то незамедлительно чихнул. Грянул смех, который мгновенно погас от грозного движения бригадирских бровей.

– Поэтому форма одежды закрытая, – подытожил он, обводя взглядом переминающихся с ноги на ногу будущих дипломатов.

Детальный рассказ о правилах сбора, транспортировки и сушки закончил фразой, появившейся, судя по всему, благодаря многолетней работе со студентами:

– Предупреждаю! Если кто-то решит покурить сухие табачные листья, Москву вы точно увидите.

Естественно, первое, что сделали студенты после отбытия Брежнева, как с ходу окрестили бригадира, это покурили. Нашли опаленные солнцем листья, собрали и перетерли выгоревшие края, завернули в газету, вспомнив, как киногерои мастерили самокрутки. Москву никто не увидел, спонтанная трубка мира оставила лишь мерзкое послевкусие от типографской краски. В итоге такой способ добычи курева был забракован опытным путем.

Через пару дней Айшу и Айганым отправили на другой фронт работы – в сушильный ангар. Задание не бей лежачего. Да и без особого надзора. Айша удивилась, за какие заслуги такое счастье, но Айганым объяснила, что ее папа дружен с ректором, видимо, ветер поблажек дул оттуда. На вопрос, почему тогда ее вовсе не освободили от сельхозки, Айка ответила, что это лучший путь со всеми познакомиться и влиться в коллектив.

Нанизывая табачные листья на нитку, Айша представляла, к кому же попадут сигареты, к которым она приложила руку. Неуемная фантазия рисовала одинокого, слегка задумчивого незнакомца с пачкой. Перед ним возникнет ее, Айши, скромный образ. Мужчина в мыслях не походил ни на Эдика, ни на Заура, облик имел размытый и неузнаваемый, что не мешало грезить о нем, пока руки были заняты бесконечными листьями.

Ленивые послеполуденные размышления прервал всадник. К ангару, где обитали девчонки, прискакал смуглый кучерявый парень из местных и загарцевал по двору, поднимая пыль.

– Хочешь прокатиться? – спросил он Айганым, принимавшую солнечные ванны, сидя на старой покрышке.

Айша бросила табачную гирлянду и шагнула из-под навеса к сокурснице. Замотала головой, делая страшные глаза: «Не вздумай!» Но Айганым отмахнулась и подошла к лошади, которая переступала ногами и настороженно встряхивала ушами.

– Как ее зовут?

– Это жеребец. Амиго.

Айганым уважительно провела рукой по шоколадному бархатистому боку коня. Парень спешился.

– Айка, куда ты? – только и успела выкрикнуть Айша, увидев, как бедовая девчонка лихо поставила ногу на скрещенные ладони парня и вскочила в седло. Смуглый взлетел следом и уселся позади нее.

– Не переживай, круг сделаем и вернемся, – бросил он через плечо.

Конь с двумя наездниками исчез за воротами. Стук копыт тоже стих. Облако пыли медленно оседало на землю. Айша запаниковала. «Украли!»

Память тут же услужливо подкинула эпизод, который так поразил в детстве. Был обычный летний вечер. Неутомимая детвора носилась по двору, играя в «съедобное-несъедобное», «колечко-колечко, выйди на крылечко» или «выбивалы». Мимо дома проходили люди: кто возвращался с работы, кто торопился в магазин, кто просто прогуливался, наслаждаясь прохладой после дневного пекла. Проезжали редкие машины. Визг тормозов заставил Айшу и остальных ребят повернуться на звук. Из автомобиля выскочили двое мужчин, схватили и затолкали внутрь девушку. Машина сорвалась с места. Дети быстро забыли о происшествии, только потрясенной Айше играть расхотелось. Она в оцепенении смотрела на пустой тротуар. Кто ее увез? Куда? Зачем?!

Взлетев на четвертый этаж, Айша забарабанила в дверь. Перепуганная мама долго не могла вникнуть в сбивчивый рассказ, затем поведала, что девушек иногда крадут замуж. Объяснение потрясло еще больше. Уже лежа в постели и таращась в темноту, Айша пыталась переварить увиденное и услышанное. Вот так радуешься жизни, мечтаешь стать космонавтом или актрисой, общаться с внеземными цивилизациями или покорять зрителей со сцены, и тут – бац! Какой-то посторонний мужчина крадет тебя, надевает платок и заставляет мыть полы в его доме! А если он как Данил?! Сосед с третьего этажа отставал в развитии. Безобидный и большой, говорить он толком не мог, лишь мычал что-то, всем улыбаясь. Его оплевывали, лупили и даже катались на нем верхом. А он все улыбался, иногда со слезами на глазах. Решит его мама, что женить сына пора, и украдет для этого какую-нибудь девчонку. Айша натянула одеяло на голову. Кто придумал этот дурацкий обычай? Полночи она ворочалась и уснула успокоенная лишь одной мыслью – если с ней такое случится, она все равно сорвет с головы платок и убежит обратно к маме.

Но где же Айка? Айша кинулась к воротам – дорога была безлюдна. «Все, украли!» Перед глазами встала картина, как смуглый привозит зареванную сокурсницу к своему дому, там уже ждут тетки с платком. И никаких больше шорт и белых кроссовок, Айганым, только юбка в пол!

От гнусавого клаксона, проголосившего непонятную мелодию, Айша вздрогнула. Во двор влетела и остановилась черная «девятка», из которой вышел водитель в темных очках. Потянулся, понагибался из стороны в сторону, затем спросил:

– Привет, а где Айганым?

– В-в-вы кто? – Айше стало страшно.

– Я ее брат. Сначала к домикам поехал, мне сказали, что вы здесь. Еле нашел. Так где она?

Айша кинулась к нему.

– Этот увез! Надо ехать! Быстрее! Платок накинут, и все! – причитала она и тянула парня к машине.

– Погоди, спокойно можешь объяснить? Что случилось?

Сквозь шум в ушах и канонаду испуганного сердца Айша услышала приближавшийся стук копыт. Во двор влетел тот самый шоколадный конь с двумя наездниками.

– Дума́н! – завопила Айка и ловко спрыгнула вниз.

Смуглый хотел было что-то сказать напоследок, но оценил ситуацию и умчался, не проронив ни слова.

Айша почувствовала и немыслимое облегчение, что сокурсница благополучно вернулась, и неловкость за свою панику. Поэтому бочком скрылась в ангаре, чтобы не мешать брату с сестрой.

Спустя пару минут к ней заглянула Айганым.

– Идем, Думан на речку зовет. Он столько вкусного привез! Пикник устроим.

Тут же подняла руку, предвидя возражения, потому что успела уже изучить скромницу Айшу:

– Не обсуждается. С бригадиром Думан договорится. – И, оглянувшись, шепотом добавила: – Только не проболтайся, что я курю. Убьет.

11. Свобода пахнет яблоками

Однажды в СИЗО заключенный по прозвищу Чупос устроил акцию протеста. Его осудили на семь лет за изнасилование, и объявление голодовки он посчитал верным способом в борьбе с беззаконием. Надругался он действительно над кем-то или нет – история и сам Чупос об этом умалчивали.

Он задумал зашить себе рот и уговорил Зафара, бывшего когда-то на воле хирургом, провести операцию. Сказано – сделано. Прошло меньше недели – Чупоса отпустили. Скорее всего, и вправду не был виноват.

Турок Мехмет тоже проходил по сто первой статье. Вдохновившись тем, как красиво ушел Чупос, он решил шагнуть на проторенный путь. Бредовая идея обещала вылиться в мощную трагикомедию. Андрей с Рудиком Шпаком, корешем с малолетки, от нечего делать стали главными подстрекателями. Как два дьявола-искусителя, они внимали и поддакивали воодушевленному собственной отвагой турку.

– Зашей рот и заяви: «Я никого не шпилил, и я против войны в Ираке».

Мехмет, чувствуя подвох, недоверчиво вылуплял на них черные и блестящие, как две виноградины, глаза:

– А война здэс при чем?

Андрей красноречиво молчал, пытаясь побороть булькающий внутри смех. Длинноносый и кучерявый еврей Рудик, тот еще артист больших и малых сцен, разводил руками, вроде как сраженный недальновидностью собеседника.

– Если скажешь про Ирак, будет уже не обычная голодовка, а с политическим оттенком. Закрыть глаза не смогут, должны отреагировать. Возможно, – тут Рудик задирал к потолку костлявый палец, – на государственном уровне.

Мехмет сопел и по-лошадиному кивал в ответ, в глазах уже мерцали пожары на баррикадах. Когда он заявился к Зафару и потребовал: «Шей!», тот привычно достал иглу, одеколон и нитки.

С окровавленным, стянутым несколькими грубыми стежками ртом, борец за мир заколотил в дверь камеры. Та с лязгом распахнулась, Мехмет вскинул голову и шагнул навстречу свободе. Дверь за ним захлопнулась. Несколько человек, в том числе и Андрей, метнулись к кормушке и приклеили уши, надеясь не пропустить ни звука. СИЗО не мог похвастать изобилием событий, чтобы лишать себя такого спектакля. Снаружи коротко вспыхнул и погас шум, замешенный на мате и воплях.

Через пару минут дверь лязгнула снова и в камеру без всяких церемоний закинули Мехмета. Попытка упорядочить жестокий мир и обрести свободу провалилась. Минуя переговоры, ему дали пару раз в печень и разрезали нитки. Долго еще весь СИЗО потешался над незадачливым турком, который несколько недель глотал еду, распахивая пасть, как рыба.

Вот об этом неоднозначном факте биографии он и попросил молчать Андрея, когда встретил в колонии. Тот легко согласился в обмен на то, что Мехмет, назначенный бригадиром, отстанет от него с вязанием дурацких сеток.

Андрей искал себе занятие, сначала сунулся к тем, кто делал обувь. Ему предложили начать учиться, починяя старые башмаки. Это не вдохновило, попросту говоря, он побрезговал ковыряться в чьих-то вонючих коцах. Присмотрелся к ювелирам, работа, конечно, первоклассная, но слишком тонкая и требующая особого таланта. Поэтому Андрей остановился на изготовлении ножей.

Последние годы в колонии тянулись невыносимо медленно и заунывно. Если первое время Андрюха с осторожностью присматривался и принюхивался к новой действительности, как волчонок, то к концу срока все вокруг настолько опостылело, что хотелось вскарабкаться повыше и завыть в небо. Он мог мастерски сделать любой нож, от простого кнопочного до стилета, но и это уже не радовало. Раз в месяц по договоренности он отдавал один кнопочный нарядчику, чтобы не ходить на поверку. Тот тасовал в лотке карты заключенных и сортировал так, как было нужно всем заинтересованным сторонам.

Андрей мог рассчитывать на условно-досрочное освобождение, потому что в момент совершения преступления был малолеткой, но все-таки две трети от назначенного срока следовало отсидеть. Он упустил момент, когда нужно было подавать на УДО. Без денег шанс стремился к нулю, а их у него в нужном количестве не оказалось.

Подкопив деньжат, спустя полгода он наконец решил действовать. За ним числилось несколько пустячных нарушений – вольная одежда и нелегальный проход через КПП, поэтому для начала он отправился к начальнику отряда прощупать почву. Пожилой начотряда, бесконечно уставший и от жизни, и от зэков, пил чай, макая в него кусок черствой лепешки. Колония от перенаселенности трещала по швам. На усиленном режиме было битком бизнесменов, так называемых «маслокрадов», которых в начале девяностых расплодилось, как саранчи в дождливый год. Андрей принес начальнику отряда двести тенге, кнопочный нож, женские тапки и зеркальную шкатулку, чтобы тот по всем правилам подал его документы на УДО.

В октябре 1998 года, через семь лет, Андрей вышел на волю. Семейка устроила ему проводы и накрыла стол, состряпав плов не хуже, чем в узбекской махалле. Зная о пристрастии Андрея к ножам, перед ним разложили имеющийся арсенал и предложили взять любой. Он отказался. С этим было покончено раз и навсегда. Ни делать, ни держать при себе ножи он больше не хотел. Еще весной, на день рождения, ему сшили шикарные туфли и подарили вольную одежду, так что к встрече со свободой он был готов.

На улице закружилась голова, пришлось присесть на ближайшую лавку. Темное небо висело так низко, казалось, до него можно дотянуться рукой, и оно, как воздушный шарик, наполненный водой, лопнет и прольется холодным душем. Слабый ветерок трепал на деревьях одинокие листья, чудом сидящие на ветках и не желающие падать в грязь. Только на зоне Андрей осознал, какое это великое слово – свобода. Он даже произнес его, пробуя на вкус, и тут же смутился, будто кто-то мог услышать. Сво-бо-да. Когда в радость и слякотный октябрь, и тяжелое небо, и возможность идти далеко-далеко, не упираясь лбом в опостылевшие стены.

Переждав головокружение минут десять и немного свыкнувшись с реальностью, которая беспрепятственно простиралась в разные стороны, Андрей отправился на базар изучить цены. По дороге купил мороженое, снова сел на скамейку. Вонзая зубы в хрустящий стаканчик, он рассматривал прохожих, их одежду, автомобили. Выросло благосостояние народа – иномарок стало намного больше, все они были уставшие, но тем не менее не чета отечественному автопрому.

На базаре Андрей послонялся между рядами, подивился ценам. Пока он сидел, произошла денежная реформа, так что придется осваиваться в новой действительности. После базара двинул на вокзал. Там в кафе хлопнул стаканчик вина и закусил пирожком с ливером, отметив освобождение. Прикупив две бутылки шампанского, в тот же вечер убыл в плацкартном вагоне в Алматы. О своем прибытии никому не писал, ехал сюрпризом.

По приезде к отцу не пошел, отправился к дяде. Мамы в городе не было – последний год она жила в деревне под Петропавловском. Переехала поближе к старшим сестрам, которые окопались там еще со времен молодости.

– Племяш! – взревел мамин брат, открыв дверь. Далее разразился пылкой тирадой, перемежая ее матерными восклицаниями от избытка чувств.

Они пили беспробудно три дня, потом Андрей засобирался к маме. Организовали баньку, чтобы сиделец откис, отмок и вернулся после пьянки в человеческий вид. Лежа в парилке под яростными шлепками дубового веника и слушая дядькины разговоры, Андрей ловил обрывки пунктирных мыслей.

В какой-то мере, если можно так выразиться, ему повезло отсидеться на зоне в смутные времена, потому что многих пацанов с района уже не было в живых. Кто загнулся от передоза, кого пырнули ножом, кого пристрелили. Он и еще несколько человек из компании, которая заседала в яблоневом саду, отмотали срок, кто-то до сих пор сидел.

Он сходил к той сараюшке, что была когда-то штабом для пацанов. Там все так же белел привязанный к балке лошадиный череп, следя пустыми глазницами за незваным гостем. По углам валялся мусор, сарай выглядел необитаемым. По-детски захотелось представить, что все просто ушли в горы. Без него. Но не получалось. Потому что сюда он пришел после кладбища, где бродил по рядам и оставлял по сигарете на каждой знакомой могиле.

Андрей понимал – делать ему здесь нечего. Максимум, что светит, – это новый срок, он обязательно куда-нибудь вляпается. Поэтому на пятый день он набил пару сумок апортом, любимыми мамиными яблоками, и отправился навестить человека, от которого зависело, сколько брать билетов на поезд – один или два.

12. Каравелла на зыбких парусах

Ольга стояла в обгоревшем коридоре общежития и задумчиво смотрела на дверь своей комнаты. У кого-то пожар проник внутрь и добрался до мебели. У нее же по периметру дверного проема стена обуглилась, но дальше огонь не прошел, как будто бы кто-то невидимым магическим мелом очертил защитную линию.

– Колдуешь, кареглазая? – пропел за спиной насмешливый голос.

Вчерашний благодетель возник рядом и тоже вперился взглядом в дверь.

– Николай Чудотворец помог. Видишь? – Она провела рукой вдоль границы, у которой остановился огонь.

Роман хмыкнул.

– Забрал твой Чудотворец лавры пожарных.

Прохор в силу врожденной надменности визит спасителя к хозяйке не оценил. Смотрел с презрением, как эти двое сначала церемонно пили чай, потом принялись целоваться, затем и вовсе улеглись в постель. Он запрыгнул на подоконник наблюдать за дразнящим танцем белоснежных мух. Изредка вздрагивал и раздраженно передергивал ушами, когда с кровати доносились совсем уж громкие звуки.

У старушки Долли тоже вскоре появился конкурент – Ромка подарил телевизор. Комната сразу стала тесной и шумной. Принцип «Зачем беспокоиться и переживать, если можно не беспокоиться и не переживать» помогал Роману Караваеву по прозвищу Каравелла скользить по морю жизни проворным и бесшабашным парусником. Заражать оптимизмом всех, с кем соприкасался, было еще одной удивительной способностью этого парня.

В общежитии он появлялся и исчезал неуловимым летучим голландцем, что не помешало ему сблизиться с многочисленными соседями. С комендантом, который мог насмерть уболтать любого на тему рыбалки, Ромка беседовал о наживках и блеснах. Находил оригинальные комплименты для озлобленных, скрученных жизнью женщин – те моментально расправляли плечи и начинали улыбаться. Обаял при встрече Олину маму, декламируя Светлова:

Я другом ей не был, я мужем ей не был,

Я только ходил по следам,—

Сегодня я отдал ей целое небо,

А завтра всю землю отдам!

Надежда Петровна, конечно, усмотрела в этом стихотворении тонкий намек, что жениться Роман не помышляет. Оля отмалчивалась. Ей было хорошо, а уж как дальше будет – жизнь покажет. Днем грели душу и цветы, которые Ромка обрывал охапками с городских клумб, и слова соседок: «Какого парня отхватила! Не было бы счастья, да несчастье помогло», а ночью… Ночью Ольга таяла тонкой свечой, выскальзывая из пряного омута его рук, чтобы просто глотнуть воздуха и снова вернуться туда, в самый жар, где гореть хотелось бесконечно…

Будучи мелким коммерсантом, Каравелла вращался в суетной сфере «купи-продай». Когда он, нагруженный всевозможной снедью, появлялся на пороге, в малосемейку словно заглядывало солнце – сразу становилось светло и празднично. Этим Оле он напоминал папу – такой же большой, сильный и веселый. Правда, и выпить не дурак. Приверженец качества, он всегда приносил только дорогое импортное спиртное и основательную закуску и ругал Ольгу, что та в своем «комке» попивает всякую гадость.

Она все так же работала продавцом, только теперь в жизни появился фейерверк по имени Ромка-Каравелла. Как-то он заикнулся, что ей стоило бы бросить дурацкий «комок», но Оля не согласилась. Праздник приходил и уходил, а отсутствие работы ассоциировалось с сечкой, которой она наелась на всю оставшуюся жизнь.

Город был усыпан коммерческими киосками, да что там город – все постсоветское пространство выживало за счет «комков», круглосуточно торгующих водкой, сигаретами, презервативами и прочей мелочью. Коробка из стекла и металла, где сутки через трое работала Оля, гордо именовалась павильоном, так как состояла из двух стандартных киосков. В одном – продукты питания, в другом – бытовая химия, посередине – небольшой тамбур и прилавок. В продуктовой секции стоял холодильник, там же в закутке – топчан, на котором по-спартански коротали ночи продавцы.

Природная бойкость помогла Ольге наладить общение с местными и даже обзавестись постоянными покупателями. Вдобавок некоторые хитроумные схемы позволяли делать приятные «левые» деньги. Голодать и мерзнуть, как в первую свою кузбасскую зиму, Ольге больше не хотелось. Сдавая смену, она записывала, что продала, например, не десять блоков сигарет, а пять. Ехала на оптовку, покупала недостающие и отвозила сменщице. Так же и с шоколадными батончиками и прочей мелочью, расходившейся довольно хорошо. Приятную разницу, практически равную оплате за смену, клала себе в карман. По ночам со всей округи сползались безобидные ханурики, мечтавшие опохмелиться, тянули в окошко дрожащие руки. Ольга продавала им дешевую водку, иногда и сама согревалась ею. Пара глотков – и кровь резвее текла по жилам, прогоняя тревогу, которая всегда появлялась с наступлением темноты.

Однажды киоск ограбили. Сменщица Лена после нападения учила не смыкать крепко руки, когда их связывают. Тогда есть шанс быстрее освободиться. Оля с содроганием слушала, надеясь, что эти знания ей никогда не пригодятся.

В тот злополучный день, когда урок Лены все-таки понадобился, шел дождь, поэтому покупателей заходило немного. Далеко за полночь Оля прилегла на топчан с потрепанной книгой про Анжелику, тогда-то и раздался звук, который заставил подскочить. Звон бьющегося стекла. Через разбитую дверь в тамбур вломились двое в масках с прорезями для глаз – один коротышка, другой высокий. Понимая, что дверь в продуктовый отсек тоже стеклянная, Ольга обреченно ее открыла.

– Что вы делаете? – вопрос хоть и глупый, но иной в голову не пришел.

Низкий толкнул ее на топчан и проскрипел:

– Будешь вести себя тихо – не тронем, поняла?

Оля кивнула. Грабители принялись забивать китайскую клетчатую сумку сникерсами и баунти, блоками сигарет, коробками со жвачкой. На дорогой коньяк, который стоил уйму денег и никак не мог дождаться своего покупателя-ценителя, почему-то не позарились. Высокий потянулся к коробкам с шоколадом, занимавшим полки над топчаном, и одну из них уронил. Чертыхнулся, стрельнул глазами из прорезей:

– Что сидишь? Помогай!

Оля сползла на пол и принялась поспешно собирать рассыпанные батончики. Вспомнились обещания хозяина снабдить киоск газовым пистолетом. «Хрен бы я его сейчас достала», – подумала Оля и икнула. Испуганно зажала рот. Длинный усмехнулся.

Коротыш тем временем обчистил полки на витрине и схватил магнитофон. Ольга встрепенулась – кассетник принадлежал одной из сменщиц – и заскулила:

– Ребята, киоск грабьте, а нас пожалейте. Это Светы вещь, не хозяйская.

– Оставь, – распорядился длинный.

Коротыш вернул магнитофон на место, достал из кармана скотч и скомандовал Ольге:

– Поворачивайся.

Быстро замотал ей руки, которые она, помня наставления Лены, старалась держать расслабленно.

– Жди двадцать минут, потом можешь вызывать милицию.

С этими словами они подхватили набитые баулы и выскользнули в ночь. Ольга смотрела на часы, время тянулось чертовски медленно. Руки высвободила, но выскакивать боялась – вдруг за павильоном следят? Переждав положенное, побежала в соседнее общежитие – там был телефон. Вахтерша вызвала милицию.

Примчался сокрушенный хозяин. С горя открыл дорогущий коньяк, выпил и разочарованно крякнул:

– Ничего особенного.

По разгромленному киоску бродили милиционеры, фиксировали Олины показания. Обещали пригласить ее на опознание, если поймают грабителей. За ними числилось уже достаточно эпизодов по всему Краснокузнецку. Как описывали их пострадавшие – высокий и низкий, Тарапунька и Штепсель, Дон Кихот и Санчо Панса.

Ольгу мутило от громких звуков, света, мельтешения людей. Отчаянно хотелось спать. Хозяин сжалился и отправил ее домой. На следующий день недомогание не отпускало, а даже усилилось. Пришлось стечь с кровати и тащиться в аптеку. На обратном пути заметила Ромку, который нетерпеливо топтался на крыльце.

– Где ты ходишь? – напустился он вместо приветствия.

Оле было так тошно, что на объяснения не хватило сил. Она лишь мечтала лежать с закрытыми глазами, чтобы не видеть размытую головокружением действительность, и жевать прямо с кожурой ноздреватый лимон, купленный по дороге. Войдя в комнату, Оля сразу закрылась в ванной. Когда вышла оттуда, бледная и измученная, обнаружила, что Ромка сосредоточенно копается в шкафу.

– Что ты там ищешь?

Тот вздрогнул и обернулся.

– Ты только не психуй. Мне нужно уехать из города на неопределенное время.

– Случилось что-то?

Ромка потянулся к ней, но она красноречиво выставила ладонь, чтобы не приближался.

– Ничего не случилось.

Ольга запахнула плотнее халат и сунула руки в карманы.

– А в шкафу зачем рылся? На память хотел что-то взять?

Ромка усмехнулся и разжал кулак, с которого на стол заструилась тонкая золотая цепочка.

– Наоборот. Прятал там подарок.

Он говорил еще что-то, слова бестолково циркулировали по комнате, наталкивались друг на друга, колко оседали на плечи, руки, грудь и мгновенно таяли без следа. Оля молча наклоняла голову вправо и влево, как китайский болванчик, разглядывая вспыхивающие на золоте искорки света. Когда Каравелла ушел, она вытащила из кармана халата тест на беременность с двумя полосками и положила на цепочку. Затем достала из холодильника початую бутылку водки.

13. Хорошая жена умеет правильно резать хлеб

– Овца тупая!

Думан с размаху ударил по лицу. Айша рванулась из его рук, очередной домашний халат привычно затрещал по швам. Закрыться в ванной и пересидеть там – единственный способ избежать воплей и зуботычин.

Первый раз Думан ударил ее в брачную ночь. Они вернулись в двухкомнатную квартиру, подаренную его родителями. После банкета Айша не чуяла ног. На каждый пространный тост многочисленной родни приходилось ванькой-встанькой подниматься и слушать. Ничего не поделаешь – такова традиция. Но новые туфли натирали немилосердно. Зайдя домой, она первым делом с наслаждением от них избавилась. Затем освободилась от тяжелого, усыпанного килограммом бисера, платья, заказанного за немыслимые деньги из Турции. Домашний халат обнял, укутал, прильнул, встречая хозяйку, которая весь вечер изменяла ему с высокомерным импортным нарядом. Следом Айша сняла фату и распустила наконец волосы. Казалось, из-за сложной прически даже мозг был скручен в тугой узел.

Она сидела на кровати, ощупывала голову в поисках бесчисленных невидимок, осторожно вынимала их и складывала на тумбочку. Думан расположился на ковре, усеянном конвертами. Он методично вскрывал их и собирал деньги в стопку. От родственников, от коллег, от друзей. Комментировал полученные суммы в зависимости от размера – с негодованием либо с восхищением. В расстегнутой рубашке и с болтающейся на шее развязанной бабочкой, даже утомленный многолюдной свадьбой, он был притягателен. Густые вьющиеся волосы и глаза с искоркой-чертовщинкой, которая мелькала, когда он улыбался. Подтянутая фигура спортсмена – строгий смокинг подходил ему необычайно. И Айка, и ее брат отличались красотой, что было еще одним великодушным подарком судьбы. Безусловно, они блистали бы и в среднестатистической семье, но деньги родителей выгодно обрамляли и правильные черты лиц, и телосложение.

– Двести человек гостей. Половину не знаю, – заключил Думан, стянул с кровати скомканную фату и водрузил себе на голову.

Айша тоже удивлялась. Один мужчина взял слово, долго и проникновенно говорил душевные слова, пересыпая поздравление цитатами и стихотворными строками. В ходе его нескончаемой речи Думан шепотом спросил, кто это. Айша пожала плечами. Не опознав говоруна, она как раз сочла его представителем семьи мужа. В антракте они поинтересовались у родни и выяснили, что затмивший всех своим красноречием – сожитель матери супруга двоюродной сестры жениха. Думан до свадьбы его никогда не видел и даже не подозревал о существовании такого «родственника».

– Я так долго ждал этого момента, а ты все копаешься со своими волосами…

Оказалось, он сидел уже у ее ног и смотрел снизу вверх, уморительно-серьезный в облаке фаты. Айша хихикнула.

– Ах, ты еще смеешься! – Думан опрокинул ее на кровать.

Он погрузился в ее тело с торопливой жадностью, не тратя времени на продолжительные ласки. Айша раскрылась навстречу, покоряясь каждому его движению внутри себя. Муж. Ее муж. Впереди целая жизнь. Будет по-разному, будет он еще пить удовольствие неторопливыми глотками, а пока так – немного первобытно, немного больно. Нужно просто потерпеть, он ведь долго к этому шел.

С момента знакомства у табачного ангара Думан быстро взял ее в оборот и все это время не позволял себе ничего лишнего. Воспитанный в ортодоксальной семье, свято верил, что жена должна беречь себя для мужа, поэтому стойко ждал, когда отгремит свадьба. Почему именно Айша – ответ на этот вопрос не находился. Любая была бы счастлива оказаться рядом с таким парнем. Возможно, Айше повезло, потому что она немного походила на его маму – та тоже была улыбчивой и миловидной уроженкой небольшого города на юге Казахстана.

Айша думала о том, что будет, когда Думан поймет… Тот короткий эпизод в московском общежитии, сотканный из неярких предрассветных минут, казался призрачным и ненастоящим. «Сейчас не средневековье, – убеждала она себя. – Двадцатый век на дворе».

Когда все закончилось, Думан откинулся на подушку, пытаясь унять дыхание. Айша приникла к нему. Неожиданно он дернул плечом, словно стряхнул что-то донельзя отвратительное, и произнес в потолок:

– Значит, вот так, да?

Тотчас стало зябко, будто и не было только что ничего на раскаленных простынях.

– Строила из себя монашку. – Он медленно повернулся и прищурился, как если бы видел Айшу впервые. – Морочила мне голову.

– Жа́ным, – то был последний раз, когда она обратилась к мужу вот так, ласково, потому что в дальнейшем он уничтожил все ростки застенчивой нежности. – Я хотела тебе сказать…

– Заткнись, – хлестко и коротко он влепил ей пощечину, даже не особо замахиваясь. – О чем говорить? О мужиках, которые тебя имели?

Не от боли, скорее, от оглушающей чудовищной обиды, перехватило горло. Никто. Никогда. Ее. Не бил. Люди на то и люди, чтобы уметь разговаривать и договариваться, так всегда считала она.

Остаток ночи Думан терзал и ее тело, и душу. Он снова и снова скручивал, ломал, растягивал на влажных простынях, смыкал удавкой руки на шее, наматывал на кулак волосы. И свистящим, ненавидящим шепотом пытал вопросами: «А с другими как? Ты так же ноги раздвигала? Что для них делала?» На излете ночи обессилел и уснул, выпустив наконец из душных объятий. Морщась от саднящей боли между ног, Айша выскользнула из спальни и долго-долго сидела на кафельном ледяном полу в ванной.

Из крана тонкой струйкой текла вода. Сперва в голове было пусто, будто в куполе колокола. Но потом кто-то незримый, раскачивая увесистый чугунный язык, начал монотонно отбивать слова. Никто – бом! Никогда – бом! Ее – бом! Не бил – бом! Бом, бом, бом!

Мама отговаривала от скоропалительного брака. «Присмотрись, дочь. Ты же видишь, как он общается с людьми». Да, он относился ко всем с легкой снисходительностью, приправленной едва заметной толикой презрения. А Айша, получается, закрывала глаза, затыкала уши. Когда Думан грубил официантам в ресторане и продавцам в магазине, словно те были крепостными, она всегда стояла позади и виновато улыбалась. Но что он способен поднять руку, Айша и представить не могла. Даже придурковатый отчим, дядя Рашид, хоть и пытался качать права, когда мама выгоняла его дружков из тесной кухни, но последнюю черту не переступал. Айша поежилась – или она просто чего-то не знала?

– Ты сама виновата. Обманула меня. Я думал, что беру в жены ту, которая хранила себя для мужа. – Первое утро семейной жизни звучало именно так.

И потекли годы безрадостного брака, замешенного на постоянном чувстве вины и стыда. Существование на полувздохе. Думан регулярно напоминал, что она «второго сорта». Со временем в копилку аргументов добавлялись новые эпитеты. Дерьмовая хозяйка – «Даже хлеб нормально резать не умеешь». Фригидная сука – «В бревне больше жизни, чем в тебе». Бесплодная тварь – «Уж хоть бы родила!». Когда человеку изо дня в день толкуют, что он пыль, он и становится пылью.

Внешне семья выглядела благополучной. Они ездили отдыхать и встречались с родственниками, катались на лыжах и собирали друзей на даче. Почти каждый выход в люди непременно знаменовался восклицаниями: «Какая пара!» Муж умудрялся произвести ослепительное впечатление, только Айша знала, как он умеет заводиться из-за любого пустяка.

Человек ко всему привыкает. Как собака, которую держат на цепи, шпыняют и кидают иногда мосол по великим праздникам, так и Айша считала светлые дни решающими в своей семейной жизни. Если накричал или ударил – сама виновата. Не так посмотрела, не то сказала. Со временем даже приноровилась угадывать настроение мужа по звуку поворачиваемого в замке ключа. И молчать. Это целое искусство – правильно молчать. Не так, чтобы вызвать приступ бешенства: «Говорить не хочешь? Рот открыть не в состоянии?» А тонко ощущать оттенки происходящего. Балансировать, как эквилибрист. Вроде и внимать, но не слышать. Если Айша вступала в полемику, то аргументы у Думана быстро заканчивались, и тогда прилетала сочная оплеуха. А если молчать, то покричит, выпустит пар и отстанет.

Мама с сестренкой переехали из умирающего Жанатаса в Астану. К визитам родственников жены Думан готовился. Если и позволял тычки, то по лицу не бил. Хотя особого пиетета перед тещей не испытывал, даже как-то обмолвился с пренебрежением: «Ты такая же беспутная, как твоя мать, которая два раза замужем побывала». Постичь его логику Айша не пыталась. Проще промолчать, чем затевать диспут, который мог вылиться во что угодно.

Свекровь и золовка не вмешивались, хотя наверняка знали, что творится у молодых за закрытыми дверями. Айганым упорхнула учиться за границу с тайной надеждой там и остаться. Все-таки она не была дурой и понимала, что стоит ей выйти замуж, вояжи по ночным клубам тотчас прекратятся. Мать Думана однажды неожиданно погладила Айшу по голове, та вскинулась, начала говорить, говорить, говорить, надеясь получить хоть какую-то поддержку. Но свекровь резко ее оборвала:

– Меня тоже муж бил. Терпи, с годами это сойдет на нет. Возможно.

14. Светлая дорога домой

Тамара снимала комнату у старушки, которая моментально устроила Андрею форменный допрос.

– Кто такой? Откуда? Зачем пожаловал?

Он с набитым ртом вежливо отвечал. Бабуля снимала со сковородки пышные блины, смазывала маслом и складывала внушительной стопкой. Андрей сам не понял, как он, только что позвонивший в дверь, оказался в опрятной кухоньке с кружкой чая и блином в руках. Было так вкусно, что он решил не рефлексировать – когда еще до маминой стряпни доберется.

– Одноклассник, значит, – старушка успевала и сковородкой орудовать, и гостя прощупывать. – Тамарка хорошая, живем с ней потихоньку. А ты ешь, ешь. Худющий-то какой!

За полчаса он узнал, что хозяйка, Антонина Семеновна, – вдова, учительница на пенсии. По ее словам, Тамара, девчонка аккуратная и вежливая, работала в коммерческом магазине, мужиков домой не водила. Родители, оставшиеся в Жанатасе, помогать дочери не могли, так что выживала сама, иногда и им отсылая деньги. Снимала она даже не комнату, а диван в малогабаритной квартирке.

После третьего блина Андрей понял, что пора уносить ноги, иначе старушка закормит его до смерти. Под предлогом перекура он утек на улицу, решив там дождаться Тамару.

Во дворе глотнул свежего воздуха и вытер выступившую после чаепития испарину. Как бы одноклассницу признать – наверняка при таком рационе стала колобком. Андрей решил прогуляться, чтобы чуть-чуть растрясти полный живот. Обогнул дом и остановился на обочине, наблюдая за жизнью, бурлившей у поликлиники через дорогу. Осенний город дышал уже морозно. Лужи стеклянно поблескивали хрупким ледком. Листья, которые в сентябре золотистыми смерчами кружили в алматинских дворах, лежали теперь свалявшимся блеклым войлоком. Точно на безмолвный зов, к зданию поликлиники осторожно несли себя беременные женщины, иногда останавливаясь для короткой передышки. Андрей сообразил, что там, должно быть, некий центр по обслуживанию будущих мам. Красота какая, это ж сколько детей родится в следующем году!

Внезапно он замер. Айша?! Вытянув шею, всматривался в знакомый силуэт. Женщина в светлом плаще вышла из здания и быстро зашагала к одному из припаркованных автомобилей. Несмотря на пасмурный день, она была без шапки, темные волосы свободно струились по плечам. Андрей глянул влево и вправо, нет ли машин, намереваясь кинуться через дорогу. Как назло, пришлось пропустить пару нерасторопных «жигулей» и лишь потом побежать наискосок к поликлинике. Автомобиль, едва женщина села, рванул с места. Андрей замахал руками, но водитель, вильнув, объехал его и умчался. На мгновение мелькнуло перекошенное лицо и шевелящиеся губы, которые явно высказывали нелестное мнение о неадекватных пешеходах.

Андрей побрел обратно, унимая гулко ухающее сердце. Стало неловко за свою горячность – сиганул как сумасшедший, напугал людей. А если женщина еще и беременная? Да и откуда Айше тут взяться. Скорее всего, она осталась в Украине, вышла замуж, нарожала парочку карапузов. Разводит нутрий, сажает кусты роз и варит в эмалированном тазу янтарное абрикосовое повидло. Он усмехнулся мыслям – и откуда в голове взялись эти нутрии, розы и тем более таз? Удивляясь причудливости собственной фантазии, повернул к подъезду, поддевая носком ботинка квелые, уже пропитанные не одним дождем, палые листья.

– Андрей!

Тамарка налетела таким ярким и благоухающим тайфуном, неожиданно весенним посреди хмурого города, что Андрея качнуло. Он стиснул ее в объятиях, вдыхая запах духов, шампуня, мятной жвачки, слушая милую скороговорку о том, что хозяйка еще не успела договорить про одноклассника, а Тамара уже выскочила на улицу, испугавшись, что Андрей ушел. По тому, как она прижималась, как взволнованно запрокидывала голову, заглядывая в глаза и улыбаясь, становилось ясно, что она необычайно рада. Выплеснув эйфорию от встречи, затихла в объятиях, замерла. Ее гибкое тело совсем не изменилось – кулинарные чары Антонины Семеновны не сработали. Только стала блондинкой – женщины, как известно, умеют лихо преображаться. «А если у поликлиники все-таки была Айша? – некстати вклинилась докучливая мысль, которую Андрей тут же и прогнал. – Даже если так, то с мужем. И наверняка счастлива».

Тамара взяла инициативу в свои руки. Упорхнула домой уведомить Антонину Семеновну, вернулась и пояснила, словно это было само собой разумеющимся:

– Я сказала, что вернусь уже завтра вечером, после работы.

Держась за руки, они ехали на автобусе к дядьке, больше податься было некуда. На душе у Андрея стало светло. Напряжение последних лет исчезло, когда он оказался в животворном кольце женских рук.

Дядька не задал ни единого вопроса. Скомандовал благоверной, та сноровисто раскинула диван, застелила наглаженные хрусткие простыни.

Всю ночь Тамара бережно и ласково, сантиметр за сантиметром, отогревала Андрея. Трепетными касаниями расслабляла и сведенные мышцы, и настороженное сердце… Он брал ее снова и снова, с благодарностью принимая тепло, которого так долго был лишен. В коротких перерывах больше расспрашивал о ней, сам же отмалчивался. Воспоминания о зоне казались неуместными, когда раз за разом женское тело волнующим приливом обволакивало и уносило куда-то далеко-далеко…

Иссякнуть и раствориться в первых лучах нового дня казалось логичным завершением такой невероятной ночи. Обессиленный Андрей успел задать вопрос, ради которого и пришел к Тамаре. Впрочем, ответ на него он уже знал.

– Ты со мной?

– Да.

Не в силах больше бороться со сном, он сомкнул глаза и рухнул в забытье.

В плацкартном вагоне они первым делом угостили попутчиков яблоками. Потом и сами грызли оставшиеся, сидя на полке и играя в карты. Будущее не обсуждали, наслаждались моментом, не заглядывая вперед. В тамбуре успевали жадно целоваться, забывая о сигарете, тлеющей в Тамаркиных руках. Она прикуривала очередную и снова о ней забывала. Неугомонные пассажиры шастали между вагонами и с улыбкой замечали, как эти двое едва успевали отпрянуть друг от друга.

– Молодожены? – подмигнул вышедший покурить седой казах.

Тамара не ответила. Покачиваясь в такт с вагоном, она стояла напротив Андрея и смотрела в упор смеющимися глазами. Луна, сопровождающая поезд, заглядывала в окна, тоже желая услышать ответ.

– Да, молодожены, – подтвердил Андрей, чувствуя, как именно сейчас происходит что-то важное, быть может, самое главное в его жизни.

– Светлой дороги вам, – с одобрением кивнул старик.

Из Петропавловска на хлипком автобусе они добрались до деревни. Рядом, в пятидесяти километрах, находилась северная граница Казахстана, за которой простиралась уже Россия. Парочка с юга сразу ощутила, что климат тут гораздо суровее. Алматы прятался от ветров за горами, как за спинами грозных братьев-исполинов. А Жуковка стояла в степи, и неласковая зима изо всех сил старалась закопать ее в снег по самые печные трубы. Жители запасались продуктами и пережидали адскую непогоду дома.

Прелести деревенской жизни еще предстояло познать. А пока, омытый счастливыми материнскими слезами, Андрей сидел в кухне и делился планами.

– Домик небольшой для начала снимем, со временем выкупим. Корову заведем, свиней.

– Ой, сынок, – мама поглаживала его по руке и с сомнением качала головой. – Вы же городские, никогда в деревне не жили. Осилите ли?

Младший брат Ярослав, возмужавший и заматеревший после службы в армии, гулял то с одной, то с другой, но жениться не спешил. С приездом Андрея и Тамары фактически переселился к ним под предлогом помощи в благоустройстве старенького домика, который посчастливилось арендовать у местного олигарха. Тот прослезился, что молодежь все-таки возвращается на его богом забытую родину. Значит, поборется еще Жуковка, постоит! На этой волне он отдал дом практически даром, с напутствием плодиться и размножаться денно и нощно.

Чем они с упоением и занимались с наступлением зимы, пока свирепые бураны колобродили по замершей деревне. Недоеная корова обиженно мычала в сарае, в пять часов утра через снежные заторы к ней добиралась Элла Георгиевна. Оставляла ведро с молоком в холодных сенях и прислушивалась к тишине безмятежно спящего дома. Качала головой – хорошо, что до остальной живности дело так и не дошло у горе-фермеров.

Корову вскоре продали, и с наступлением весны Андрей взялся челночить между Россией и Казахстаном. Возил мясо, шоколад, даже искусственные цветы – словом, все, что можно было купить в одном месте и продать в другом. Тамара поработать не успела, поняла, что беременна. На рождение дочки молодой отец не попал – возвращался из очередной поездки и застрял в Петропавловске из-за занесенных снегопадом дорог.

В декабре 1999 года зима в Жуковке совсем распоясалась. Затяжной буран играючи свалил парочку столбов, поэтому несколько суток деревня сидела без электричества. Это не помешало Анастасии Андреевне Юрковской благополучно явиться на свет. Так уж вышло, что под окнами палаты, где лежала Тамара, ликовал не Андрей, а счастливый Ярослав. Под аккомпанемент вьюги орал поздравления и прорывался внутрь. Пожилая санитарка держала оборону:

– Не положено! Да ты, как йети, весь в снегу! Выйди вон, папаша, сейчас таять с тебя начнет!

– Да я не папаша, я дядька! Племяшка у меня родилась! – буйствовал Ярик, пытаясь обойти маленький, но суровый кордон.

– Тогда тем более не положено! – Отработанными за годы движениями санитарка вытеснила Ярика за порог и захлопнула дверь.

Андрей увидел дочь на пятый день ее жизни. Робея, он гладил пальцем невесомый пушок на голове и целовал крохотные пяточки. И постоянно шептал в розовое, размером с фасолинку, ушко:

– Папа всегда будет рядом. Никому тебя в обиду не даст, слышишь, Настюшка?

15. Отдам ребенка в хорошие руки

– И что, ни слуху ни духу от него?

Роза сидела напротив и испытующе рассматривала Ольгу. Видок у той был не ахти – одутловатое лицо, глаза-щелочки, нечесаные волосы торчали колтунами. Примостившись на табурете, она елозила ступнями в тазу с водой.

– Встретила его приятеля. Тот сказал, что Ромка обчистил какую-то квартиру, поэтому уехал из города. – Ольга вскинула покрасневшие глаза на подругу, криво усмехнулась. – Думаю, он хранил у меня краденое. Я была чем-то вроде перевалочной базы. Цепочку оставил, тоже явно не купил, хочу ее выбросить от греха подальше.

– Голову не морочь. – Роза грузно поднялась с дивана, поддерживая безразмерный живот. Рожать ей предстояло примерно через месяц. Подошла к окну, распахнула форточку. – Деньги понадобятся – продадим.

– Что делать, а? Я уже и так и сяк. Шкафы двигала, тяжести поднимала. – Ольга пошевелила пальцами в бурой воде. – Сказали, ноги надо парить в кипятке с горчичным порошком. Но не помогает.

– Оставить не вариант?

– Мать съест с потрохами, ты же ее знаешь. Она пока еще не поняла, считает, что я просто сильно поправилась.

– Почему на аборт не пошла на раннем сроке?

Ольга устало повела шеей.

– Думала, водка сделает свое дело, но меня от нее мутит, и у Каравеллы живучие сперматозоиды, от них легко не избавишься.

– В общем, так. – Роза опустилась на пол, вынула Ольгины ноги из таза и принялась вытирать полотенцем. – Пить завязывай.

– Только пиво и лезет.

– Я сказала – завязывай, что бы то ни было. Срок уже большой, аборт делать никто не возьмется. Есть вариант найти хорошую бездетную семью.

Роза натянула Ольге носки и уложила ее на диван, накрыв пледом. Двигаясь по комнате сноровистым колобком, аккуратно огибая углы, она убрала таз, поставила на плиту чайник, вытерла расплескавшуюся на пол воду, выкинула надорванный пакет с сухой горчицей. Оля лежала на боку, подложив руки под щеку, и наблюдала за энергичной спасительницей.

За несколько месяцев мозги превратились в жидкий кисель, в котором пульсировала только одна мысль – как избавиться от ребенка. Каждый поход в туалет сопровождался надеждой, что вот-вот получится, и она забудет Ромку и заживет прежней жизнью. Но ничего не происходило – ребенок, поселившийся внутри, держался цепко и покидать ее тело не желал.

– Ты что творишь? – Оля приподнялась с дивана, увидев, как Роза выливает остатки из недопитой бутылки в раковину.

– Если ты будешь еще бухать, я позову Веронику. Мы тебя свяжем и станем кормить из ложечки до родов, чтобы лишнего ничего не принимала, поняла?

Оля откинулась на подушку. Сама дура. Дотянула до большого срока, уповала – авось как-то проблема рассосется. Теперь два варианта – или в детдом сдать, или подарить бездетной семье. Выбор очевиден. Оставить себе – об этом она и не думала. Превратиться в мать-одиночку с мелкой копией Каравеллы под боком, терпеть надменные нотации родственников и соседскую трескотню за спиной! «Был бы папа жив, он бы защитил меня от всего мира», – думала Ольга, зарываясь носом в подушку.

Роза заметила, что подруга задремала, поэтому собирала бутылки, стараясь не греметь. В комнате царил несусветный бардак. Видно, что страдали тут со вкусом и размахом. Одичавший неухоженный Прохор сидел на шкафу и с опаской следил за перемещениями гостьи, которая наводила порядок.

А Оле снился папа. Она, уже взрослая, бежала по нескончаемым анфиладам и лестницам, пытаясь его отыскать. Голос, то отдаляясь, то приближаясь, звал и звал ее по имени. Не было ни страшно, ни грустно, лишь беззаботно и весело, потому что Оля точно знала – в конце концов она непременно папу отыщет, с разбега уткнется ему в грудь, и он укроет от всего злого мира…

Когда она разомкнула глаза, фея по имени Роза уже испарилась. На подушке рядом кротко спал Прохор. Ольга уткнулась в его мохнатый бок. Голова была удивительно ясная, очевидно, пробежка во сне выветрила из нее все ненужное.

«Мне ребенок без надобности, а кто-то сильно в нем нуждается. Так тому и быть». В этот момент она почувствовала в животе неведомое ранее легковесное движение. Малыш, от которого она столько месяцев безуспешно пыталась избавиться, дал о себе знать. «Видимо, и он согласен», – подумала Ольга и впервые с исчезновения Романа уснула умиротворенно.

Роза через своего гинеколога нашла семью, отчаянно жаждущую ребенка. Как стало понятно, схема эта была отработана годами. При наступлении времени Х и роженицу, и будущую мать определяли в роддом. Детали не разглашали, но Ольга предполагала, что ту женщину оформят самостоятельно родившей, а ей нарисуют в карте какой-нибудь выкидыш. Нюансы интересовали мало, больше волновало, приличная ли приемная семья. Подруга уверила – все под контролем. По словам врача, так помогли уже многим. Девочки из близлежащих деревень приезжали в Краснокузнецк учиться, резво теряли головы и девственность, мотали потом сопли на кулак, не имея средств на аборт. Бездетные же поливали слезами пороги роддомов, умоляя знакомых врачей за любые сокровища отдать отказников, которым прямой путь в детский дом.

Семья, собиравшаяся забрать ребенка, оказалась благопристойной, даже передавала деньги на питание. Ольгу бесили попытки ее откормить, как элитную свиноматку для выставки достижений народного хозяйства. Она довольно жестко обрубила гуманитарную помощь, при этом не переставая ощущать незримый контроль. Пару раз на улице показалось, будто за ней следят. Когда Ольга делилась подозрениями, Роза закатывала глаза и заявляла, что это попахивает паранойей. Участники сделки ничего друг о друге узнать не могли, так как вопрос не только крайне деликатный, но еще и противозаконный.

Как только решение было найдено, и земля под ногами снова стала твердой, Ольга взялась за ум. Место в павильоне она потеряла, потому что после ограбления и последовавших за ним душевных потрясений попросту перестала выходить на работу. На опознание тех самых грабителей ее все-таки вызывали. Она побоялась отказать милиции, пришла с большого бодуна, тщательно маскируя перегар мятной жвачкой. Конечно, это были те самые Тарапунька и Штепсель, но Ольга не собиралась их признавать. Не хватало еще, чтобы потом, отсидевшие и озлобившиеся, они ее нашли. Поэтому дала туманный ответ – вроде они, вроде не они, события той ночи помнит плохо, так как порядочно испугалась.

До самых родов ей пришлось побегать с документами. Никто не знал, но с Ромкой они однажды чуть не дошли до загса. Там их развернули, потому что невесте следовало поменять паспорт. Видимо, бог отвел от замужества с этим пройдохой, с горечью думала позже Оля. Тогда посмеялись и забыли, но документы требовалось привести в порядок.

Когда она уезжала в Россию, существовала единая и незыблемая страна – Советский Союз. Сначала Оля прописалась у дальних родственников, потом в общежитии при училище, и никто нигде не задавал никаких вопросов. Неудачная попытка пойти под венец вскрыла целую пропасть неувязок с документами. И самой главной из них оказалось то, что Ольга не выписалась как положено, когда покидала Казахстан.

Ольга злилась. Ладно, она дурында, но мама-то могла сообразить и подсказать! Эпопея с документами грозила затянуться на неопределенный срок, ведь запрос из Краснокузнецка отправился в Жанатас по почте. Оля хваталась за голову, но повлиять на ситуацию никак не могла. Старый паспорт у нее отобрали, оставалось смиренно ходить в женскую консультацию со справкой. Пролетел один месяц, другой – ответа из Казахстана не было. Очередной казенный конверт с повторным запросом отбыл в далекое путешествие.

Кто остался там, в Жанатасе? Этого Оля не знала. Мощные потоки писем, которые соединяли одноклассников после школы, с годами обмелели, затем и совсем иссякли. Если даже с Айшой, лучшей подругой, переписка прекратилась, что уж говорить об остальных. С каждым новым шагом, с каждым новым часом человек уходит все дальше и дальше от юности и от людей, населявших ее. Перемены, переезды, переломы… Неудержимым скакуном мчится жизнь, оставляя позади тех, с кем делил и вопли мальчишек, играющих в казаки-разбойники, и шелест карагачей, и коварно занозистую скамейку у подъезда.

Оле так остро захотелось хоть одним глазком, хоть на полминуточки в Жанатас, что заныло сердце. Даже слезы навернулись – чем ближе подходило время родов, тем плаксивее она становилась. В ожидании документов можно было заняться поиском одноклассников. Айша, Андрей, Куба, Жанарка. Даже про Сашку Яремчука возникло желание разузнать, все-таки вздыхал по ней парень. О Тамарке не особо интересно, но, если кто-то в курсе, как у нее сложилась жизнь, отчего же не послушать?

Воодушевившись идеей, Ольга решила набросать план действий. С бумагой и ручкой уселась за стол, кое-как примостив необъятный живот. Когда вызванная соседкой скорая увезла Ольгу рожать, в середине листка красовалось слово «Жанатас», украшенное бесчисленными завитушками и цветочками. От него, точно от солнца, лучами расходились имена, имена, имена…

16. «Осень… Тучи… Земля прекрасна!»

– Ты счастлива?

С сокурсницей Татьяной Айша пересеклась мимоходом, на улице – город хоть и крупный, но щедрый на такие приятные случайности. В университете девчонки особо не дружили, но встрече обрадовались. Они договорились о вылазке в ресторан и теперь с интересом внимали сомелье, который с таким пылом живописал о далеких дивных виноградниках, как будто только что вернулся оттуда. Айша слушала вполуха и размышляла, как ответить Тане на простой и одновременно сложный вопрос.

После окончания университета Думан заявил, что работа для жены – блажь, денег достаточно и без ее потуг. Несмотря на это, Айша все же отвоевала репетиторство по английскому языку со школьниками. Родня тем временем ожидала от молодоженов новостей о скорейшем появлении собственных детей.

Беременность не наступала. Айша методично ходила по врачам, наблюдая, как от назначений и заключений пухнет папка для бумаг. Думан иногда сопровождал, будучи в хорошем настроении, которое, впрочем, могло молниеносно растаять. Так было, например, когда под колеса их машины кинулся какой-то сумасшедший пешеход. Все произошло быстро, и близорукой Айше показалось, что человек похож на Андрюшку Юрковского, но притормозить она не попросила – не осмелилась. Остаток пути слушала нудный монолог, что понаехали в Алматы всякие тупицы. Вот поэтому она и предпочитала ходить куда бы то ни было без мужа и при случае мягко отклоняла его дорогостоящие по части нервов услуги. Бесконечные обследования, анализы, консилиумы желаемого не приносили. Однажды чудо почти произошло, но беременность оказалась замершей. Очнувшись после наркоза, Айша чувствовала, что из нее вместе с нерожденным ребенком выскоблили и чахлые остатки души.

Когда Айша оправилась, тайком от мужа предприняла несколько попыток обратиться к народным целителям. Те окуривали ее едким дымом, катали по телу куриные яйца, били в шаманские бубны и, конечно, твердили о порче. Одна ворожея вручила плетеную разноцветную нитку и велела пустить ее на рассвете по любой воде, неважно – река, озеро, арык. Сделать это так и не удалось – как объяснить мужу свой уход ни свет ни заря? В итоге амулет бездарно потонул в лужице, куда Айша украдкой бросила его, надеясь, что хоть так сработает.

Постепенно в погоне за ребенком накапливалась усталость, которая перетекала в апатию. Как-то утром Айша готовила завтрак. Выверенными движениями разбивала яйца в сковороду, наливала чай в любимую кружку мужа, старательно резала хлеб, памятуя, что вечно делает это или слишком толсто, или слишком тонко. Морщилась, периодически нащупывая языком зазубрину во рту. Привычная пощечина нечаянно обернулась сломанным зубом из-за золотого перстня Думана. «Правильно, что Бог не дает нам детей». Мысль возникла неожиданно, как случайно залетевший в окно воробей. От невыносимой обыденности, с которой обозначилась эта истина, закружилась голова. Проводив мужа на работу, с чашкой кофе и мазохистской горечью Айша принялась додумывать будущее.

Она не сможет защитить своего ребенка. Тот увидит, как обращаются с матерью, и с самого рождения будет думать, что так надо, так правильно. И потом ее сын вырастет и начнет унижать свою жену, полагая, что таким образом учит непутевую уму-разуму. А дочь, если ей попадется плохой человек, станет покорно сносить издевательства, следуя материнскому примеру.

– Ау, ты где?

– Прости, Оля, задумалась, – ответила Айша и тут же спохватилась: – Ой! Таня, извини!

Сокурсница отмахнулась, мол, ничего страшного. Подумаешь, имя перепутала. И тут же поинтересовалась:

– А кто такая Оля?

Айша рассказала о давней подруге, унесенной рекой времени и потерявшейся на далекой кузбасской земле. Вино с обещанным черносливовым послевкусием всколыхнуло воспоминания, пронизанные лучами жанатасского солнца. Как, когда, почему иссяк бурный поток писем, никто, наверное, и не помнил. Если поначалу все нуждались в перекличке из разных уголков земли, то с каждым витком жизни дружба блекла, как старая фотография. Многие адреса на конвертах не откликались на зов, да Айша и не проявляла настойчивость – написала пару раз, не получила ответа и смирилась.

– Ты же можешь обратиться в программу «Жди меня»! – Татьяна взволнованно подалась вперед. – Там такие истории! Я всегда смотрю и рыдаю. Они точно отыщут твою подружку.

Айше идея понравилась.

– Знаешь, мы фантазировали, какими станем на рубеже третьего тысячелетия. А жизнь нас раскидала так, что и не сыщешь… Вот он, двухтысячный год, а мы ничего друг о друге не знаем.

Вскоре Айша отправила на электронную почту телепередачи запрос на поиск Исаевой Ольги Леонидовны, 1974 года рождения, проживающей в городе Краснокузнецк. Через месяц прилетел ответ. Один из многочисленных волонтеров, проживающий в Кузбассе, прислал Олин нынешний адрес. Уточнил, не желают ли они приехать в Москву на съемку счастливого воссоединения. Айша живо представила эту душераздирающую сцену. Конечно, прежняя Ольга не отмахнулась бы от шанса покрасоваться на весь мир. Поблагодарив волонтера за помощь, Айша от съемок отказалась. В Краснокузнецк упорхнуло письмо – короткое, осторожное. Что, если старая подруга уже и думать о ней забыла?

Отправив весточку, Айша вспомнила, как одна из старушек, к которым она бегала за чудом, рассказывала о мавзолее Айша́-биби́. «Это место силы, дочка. Поезжай с чистыми помыслами, сама все поймешь». Несколько недель Айша обдумывала, стоит ли ехать, и наконец решилась.

Думан воспринял ее планы равнодушно. Айша подозревала, что у него есть другая женщина, может, и не одна, но это мало трогало. Их брак существовал по инерции – только в угоду косной морали. Всем был важен фасад, а что за ним – никого не волновало.

К своему стыду, Айша никогда не интересовалась Тара́зом, великим городом, который вот-вот собирался отмечать двухтысячный юбилей. Во времена ее юности он назывался Джамбулом и был лишь промежуточной базой на пути из Жанатаса в Алма-Ату и обратно. Все, что Айша видела там, – это железнодорожный вокзал, откуда поезд увозил ее дальше.

Комедия «Джентльмены удачи» прославила город на весь мир душевной фразой: «Там тепло. Там мой дом, там моя мама». Позже его переименовали в Жамбы́л – именно так правильно звучало имя Жамбыла Жаба́ева, знаменитого акына казахской степи.

Ленинградцы, дети мои!

Ленинградцы, гордость моя!

Мне в струе степного ручья

Виден отблеск невской струи.

Попутчица Айши, пылко влюбленная в свой город, читала эти стихи в ночном купе полушепотом, чтобы не разбудить остальных пассажиров. Рассказывала, как в 1997 году к городу вернулось древнее имя Тараз, чем он славен и какие достопримечательности там есть. Айша слушала о мавзолее Айша-биби и с благоговением мысленно обращалась к той, что нашла упокоение посреди бескрайней и молчаливой степи: «Моя тезка».

Тараз встретил радушно. Таксист, услышав, что гостья ни разу не была в этом городе, да еще и голодна с дороги, примчал ее на центральный базар. Айша гуляла по рядам, как иностранка. Со всех сторон фонтанировали запахи, звуки, смыслы. Гортанно перекрикивались турчанки, которые сидели на низких табуретах и виртуозно шинковали морковь, отстукивая в унисон дробный ритм. Кореянки выносили в тазах пышные пигоди^[5] и раскладывали горками салаты. Дразнящий аромат сбивал с ног даже сытого человека. Повсюду дымили мангалы, возле которых кучами лежал узловатый саксаул, похожий на кости доисторических животных. Узбекские лепешки пекли тут же, на территории рынка, в саманных домиках, и вывозили в детских колясках бережно укутанными, чтобы дольше сохранить нутряное хлебное тепло. Люди покупали лепешки десятками. Разгуливать отстраненно среди этого праздника жизни было невозможно, поэтому вскоре Айша уже снимала зубами с шампура обжигающие кусочки баранины и закусывала хрустящей тандырной лепешкой. Базар, живой и яркий, как неустанно пульсирующее сердце многонационального Тараза, покорил с первого взгляда и навсегда. Спустя час очередное такси увозило Айшу на окраину города, туда, где была главная цель поездки. В сумке лежали три восхитительные… Нет, не лепешки, а три аппетитных солнышка со слегка обугленными краями. Южный базар никого не отпускал с пустыми руками.

Из путешествия Айша вернулась притихшая. «Осень… Тучи… Земля прекрасна». Перед поездкой она узнала в интернете, что на нетронутой временем стене мавзолея сохранились лишь эти слова. Так совпало, что и Айша была там осенью. Промозглый ветер тщетно пытался прогнать одинокую женщину в плаще и платке, которая долго стояла перед руинами мавзолея. Шептала, горячо и неистово просила – он не желал прислушиваться, безжалостно срывая тихие звуки с губ и унося прочь, но поколебать не сумел, как ни пытался. Она покинула мавзолей только тогда, когда излила все, что черным илом осело в глубине души за последние годы.

Вернувшись в Алматы, Айша поймала на вокзале такси и отправилась домой. На скамейке у подъезда заметила знакомую фигуру.

– Мама!

– Прилетела утром сюрпризом. Думан, наверное, на работе, звонить ему не стала. Решила дождаться тебя с вокзала. Как съездила?

– Долго сидишь?

– Да с часок примерно, не переживай.

– Пойдем, все-все расскажу. – Айша распахнула дверь подъезда.

В почтовом ящике ее ожидало письмо от Оли. Торопливыми буквами подруга то начинала, то обрывала рассказ, в итоге велела звонить в любое время, указав номер телефона. Айша смеялась и плакала, ощупывала листочек, перечитывала маме отрывки вновь и вновь. Затем убрала письмо к стопке других, которые хранила с тех пор, как покинула Жанатас.

После долгого чаепития с малиновым вареньем мама прилегла в гостиной отдохнуть. Айша начала убирать со стола. Она и не заметила, как пришел Думан. Тот заглянул в кухню и повел носом. Заплаканное лицо жены заставило его нахмуриться.

– Что случилось?

– От Оли письмо пришло. Помнишь, которая нашлась через телепрограмму?

Он ослабил узел галстука.

– Кормить меня собираешься? Времени в обрез.

– Я не успела приготовить. Давай бутерброды сделаю.

– Понятно. – Он с раздражением плюхнулся на стул, взял кусок лепешки. – Наломала опять криво, могла бы и ножом порезать.

Айша с грохотом опустила чайник на плиту.

– Как же ты мне надоел. Не нравится – не ешь, – слова выскользнули так легко, будто и не вслух, и не в лицо мужу.

Зато Думан опешил. Он уже откусил и теперь усиленно двигал челюстями, чтобы быстрее прожевать, но всухомятку получалось плохо. Наконец он справился и вытаращил глаза.

– Съездила в свои трущобы – голос прорезался? Приехала утром, даже не удосужилась пожрать приготовить, зная, что я приду на обед!

Он поднимался из-за стола уже с криком, чтобы, как всегда, разом погасить ее волю. Айша, не отрывая от него взгляд, нащупала нож у раковины и выставила перед собой.

– Не подходи. Ты меня больше не тронешь.

Думан приближался к ней, посмеиваясь и пританцовывая. Он медлил нарочно, внезапный бунт его, скорее, рассмешил.

– Дожили, с ножом на родного мужа. И что, действительно ударишь?

Он перехватил и вывернул ее кисть до хруста, другой рукой зажал рот, чтобы не вякала. Кухонный нож, возомнивший себя боевым оружием, упал, звонко встретившись с полом.

Ситуация казалась Думану забавной. Жена, которая столько лет молчала, ни с того ни с сего показала острые зубки. Навалившись на нее всем телом, он вжал проснувшийся член в ее бедро и потерся. Если овца забывает, кто ее пастух, всегда можно напомнить плеткой или пинком. Айша молча трепыхалась. Думана распаляли эти попытки высвободиться, но они всегда быстро сходили на нет. Оставались только ничего не значащие слезы.

– Она не ударила, зато я могу.

Женский голос будто бы огрел его по затылку. Думан с испугом обернулся, ослабил хватку.

– А вы здесь откуда?

– Отошел от нее.

Думан послушно отодвинулся и опустился на стул. Айша вытерла ладонью с перекошенных губ маслянистые следы его пальцев. Она не узнавала маму. Та говорила с таким нажимом, что муж скукожился провинившимся школьником. Вот, оказывается, как выглядит материнский гнев, никому нет от него спасения.

– Ты что, сукин сын, нюх потерял? Думаешь, она без роду и без племени и некому ее защитить? Да я от тебя мокрого места не оставлю, если ты еще хоть раз к ней приблизишься!

Мама, маленькая и сухонькая, нависала над ним и говорила негромко, но в каждом слове звучала запредельная ярость, которая грозила выжечь все вокруг.

– Да вы все не так поняли…

– Закрой свой поганый рот. Ходи и оглядывайся теперь.

Она махнула рукой Айше, не оставляя Думану никаких шансов на нелепые оправдания.

– Вещи собирай, мы уходим.

Айша схватила оставшуюся целой лепешку – жалко было ее здесь бросать – и метнулась в спальню. Там она затолкала свои документы и старые письма в еще не разобранный чемоданчик, наплевав на прочие вещи, с грохотом выкатила его в коридор и крикнула:

– Я готова!

Когда они вышли из подъезда, перед ними кружевным облаком спланировало свадебное платье. Затем полетела и другая одежда: часть ее оседала на деревьях, часть пикировала на асфальт. Думан сбрасывал с балкона гардероб ушедшей жены. У скамейки, задрав голову, стояла соседка и с интересом наблюдала за цветастым дождем из тряпок. Не удержалась, цокнула языком и выдала:

– Вот же придурок!

Заметив вышедших женщин, она смутилась:

– Ой, извините.

– Ничего страшного. Придурок и есть. – Айша переступила через свадебное платье, мама целенаправленно по нему прошлась. Не оборачиваясь на вопли с балкона, они заторопились в сторону проезжей части, чтобы поймать такси.

Посматривая на воинственно шагающую рядом маму, Айша не удержалась и спросила:

– А откуда вот это – «нюх потерял», «ходи и оглядывайся»?

– В Жанатасе много разных людей в столовой бывало, вот и пригодилось. – Мама остановилась и с горечью добавила: – Что ж ты молчала, доча? Как мне жить дальше, зная, что могла бы давно тебе помочь?

Айша взяла ее за руку, прижалась щекой к тыльной стороне ладони.

– Прости меня. Я считала, что за свой выбор должна отвечать сама. А жить… Жить мы теперь будем просто замечательно!

Они обнялись, постояли так минуту, наполняя друг друга надеждой, как переливающиеся сосуды. Пока мама ловила такси, Айша вдыхала глубоко-глубоко прохладный осенний воздух, осознавая, что жизнь на полувздохе закончилась. И мысленно телеграфировала тезке, что спала вечным сном под осыпающейся стеной мавзолея: «Спасибо, одну мою просьбу вы с мамой уже выполнили».

17. Вдребезги

В деревне Андрей не нашел себе применения, поэтому, чтобы хоть как-то обеспечить семью, мотался в Россию, оттуда в крупные города Казахстана, сбывая всевозможный товар. После семи лет бездействия хотелось наверстать упущенное. Жизнь помчалась вперед сломя голову. В Жуковке получалось бывать урывками. Он не переживал, нет. Тома и Настюшка оставались под присмотром мамы и Ярика. Но сердце успокаивалось лишь тогда, когда он прижимался губами к теплому затылку дочери.

С удивлением Андрей осознал, что чрезвычайно любит детей. Никогда раньше о привязанности к ним он не задумывался. Возиться с малышней казалось делом настолько обыкновенным, что он не придавал этому значения. С каждым ребенком ему всегда было о чем потолковать: хоть с подростком, хоть с тем, кто только-только начал лепетать на своем умильном наречии. А уж Настасья Андреевна стала центром мироздания. Он с ужасом и восторгом размышлял о том, что у него непременно появятся еще дети. Будет ли он любить их так же, как старшенькую, хватит ли душевного тепла на остальных? Тут же успокаивал себя – на десятерых хватит! Дело за малым, уговорить Тамару, которая пока и слышать не хотела о пополнении.

– Да погоди ты, неугомонный! – отмахивалась она. – Дай дочке подрасти.

И Андрей отступал. Про себя загадал – как Настене стукнет три года, можно будет вплотную заняться демографическим вопросом. Нет, не три. Два. Два года и девять месяцев – разница получится отличная.

На хозяйство они махнули рукой. Были бы деньги, тогда разжиться в деревне молоком, яйцами, мясом сложности не составит. Тамара наводила уют в домике, который выкупили уже через год. Жизнь определенно вошла в то безмятежное русло, когда и желать больше нечего, так полагал Андрей.

Внезапно объявился Куба. Каким-то способом он разузнал номер телефона Эллы Георгиевны, позвонил и вежливо потребовал контакты друга. Дозвонившись, уже ни в чем себе не отказывал – трубка раскалилась от ругательств, что лились с другого конца Казахстана. Андрей с пылающими ушами слушал и кивал, не смея вклиниться в бранный, но справедливый поток. Марат выдохся через какое-то время, буркнул:

– Я все сказал. Подчеркну, что ты сволочь, и кладу трубку.

Андрей завопил, что тот тысячу раз прав, что нет ему прощения за молчание, что он не знал, как предстать перед старыми друзьями после стольких лет тишины. Куба красноречиво сопел, но трубку не бросал. Затем выдавил:

– Да я уже все понял про твою сущность, при встрече еще и остальные капэашники тебе предъявят.

Они давно выросли из слаксов и разборок на Мертвой поляне, но дух КПА крепкой спайкой еще держал повзрослевших пацанов вместе, не позволяя им потеряться в беспросветных девяностых. Тамарка нетерпеливо нарезала круги по комнате – ее разбирало любопытство. Когда Андрей наконец завершил разговор, она задала резонный вопрос:

– А почему про меня не сказал?

Он пожал плечами:

– Как-то не пришлось к слову. Ты же видишь, какие громы и молнии он на меня обрушил?

Тамара улыбнулась. Она ко всему относилась с замечательной легкостью, подобной майскому ветру. Удивительно быстро сходилась с людьми. Если поначалу деревенские тетки встретили городскую фифу недоверчиво, почуяв в ней угрозу, то со временем их опасения развеялись. Тамара научилась делать творог и сметану, ловко ощипывать птицу, печь хлеб. Сетовала только, что суровая земля не дает посадить огород, хотя и тут она преуспела – разузнала, что же все-таки растет у соседей, и с азартом ковырялась на скучном, как старый ипохондрик, клочке земли у дома.

Настюшка росла очаровательным и абсолютно бесхлопотным ребенком. От папы она унаследовала вихрастые темные волосы и казахский разрез глаз – аукнулась найманская кровь. Андрей обожал снарядить коляску и отправиться с наследницей в неторопливую прогулку по деревне, с обязательным обходом знакомых дворов. После таких променадов он осторожно вносил уже спящую дочку в дом и передавал Тамаре.

К двухлетию Насти Андрей планировал заработать побольше денег, чтобы зимой не покидать Жуковку. Никуда не спешить, не трястись в холодных смердящих вагонах с баулами, не ругаться с поставщиками, не давиться сомнительными пирожками на сонных безымянных полустанках. Хотелось длинные зимние вечера проводить с семьей, неторопливо чаевничать и макать румяную ватрушку в густую сметану. Бросать снисходительные взгляды на залепленные снегом окна и усмехаться косматой вьюге, бесновато пляшущей во дворе.

В честь дня рождения дочери он планировал замариновать и запечь здоровенного гуся, которого припрятал в погребе еще осенью. Лежа на жесткой полке плацкартного вагона и стараясь не отвлекаться на разноголосый храп со всех сторон, Андрей с удовольствием обдумывал предстоящее кулинарное таинство. Накануне нужно гусика натереть солью и чесноком, потом обмазать аджикой и майонезом, оставить на ночь в прохладных сенях. Утром завернуть в фольгу и томить часа три в духовке, затем фольгу раскрыть и запекать мясо до румяной хрустящей корочки, поливая вытопившимся жирком. Андрей аж заерзал в нетерпении, подгоняя неспешный поезд. Они непременно позовут маму и Ярика, чтобы по-семейному отметить Настюшкин день рождения. Наверняка наметет опять сугробов, и буран, как изголодавшийся волк, примется трепать провода, но в праздник все будет нипочем.

Дом встретил темными окнами и непривычной тишиной. Андрей в недоумении обошел все комнаты – никого не было. Вроде предупреждал, когда приедет, но жена с дочкой куда-то подевались. Он смекнул, что навещают, вероятно, Эллу Георгиевну. Чувствуя себя мальчишкой, улыбался и наматывал шарф – явиться к маме с голой шеей было сродни самоубийству.

Смиренную Жуковку, как всегда, засыпало снегом. Деревня притихла, разглядывая любопытными окнами, кто это бродит в сумерках. Изредка подавал голос чей-то барбос, нехотя высунув нос из конуры. Андрей радовался, что есть электричество, значит, укрепили столбы к зиме, не придется дочку поздравлять при свечах.

Прежде чем войти в дом, он пару минут охаживал себя в сенцах веником, стряхивая белую крупку. Чертыхнувшись, что тратит драгоценное время, торопливо разделся и разулся, пригладил волосы и распахнул наконец дверь. Моментально уловил родной, отзывающийся в каждой клетке тела, запах маминого дома. Как всегда, пахло чем-то восхитительным, но с порога аромат было не распознать.

Андрей вовремя спохватился и не крикнул в глубину дома приветствие, опасаясь, что Настена спит. Из кухни доносился приглушенный звук – то ли заунывно пели, то ли причитали. Сердце сжалось. Отказываясь верить, что произошло что-то кошмарное, Андрей пошел на голос.

– Да как же такое возможно… Бог вас накажет, обязательно накажет! Вы же его убьете… – кто-то неузнаваемый всхлипывал горестно и безнадежно.

Андрей распахнул дверь. На залитой желтым светом кухне чужих не было. За столом сидели Тамара, Ярик и мама. Именно она, сгорбившись на стуле, проговаривала какие-то слова и раскачивалась из стороны в сторону. Увидев Андрея, почему-то закричала:

– Уходи, сынок, уходи, пожалуйста!

Насмерть перепугавшись, он подскочил к ней и обнял сотрясаемое рыданиями тело.

– Что случилось? – Его губы дрожали, в мыслях пролетали имена родственников. Неужели кто-то умер?

Он бросил взгляд на Тамару и Ярика – те сидели каменными изваяниями, одинаково опустив головы. Внезапно ужас пронзил тело гигантским стальным штырем. Силы разом оставили, руки, сжимавшие маму, безвольно упали.

– Нас… Настя? – прохрипел Андрей, чудовищным усилием выталкивая из горла звуки. Затопленная светом кухня вот-вот должна была разлететься на миллионы окровавленных осколков вместе со всеми, кто в ней сидел. Но тотчас с порога раздалось:

– Па-па?

Андрей даже не осознал, как метнулся к двери и подхватил дочку, которая проснулась от шума и сонным гномиком пришагала в кухню. Судорожно прижимая к себе Настюшку, он развернулся к столу.

– Какого… – скрежетнул зубами, подбирая слова. – Какого черта тут происходит?!

Тамара подняла глаза. Элла Георгиевна слабо махнула рукой, пытаясь остановить, но та продолжала в упор смотреть на мужа, собираясь с духом.

Андрея тряхнуло от знакомого ощущения. Как тогда, в тамбуре поезда, когда он ответил случайному попутчику, что они молодожены, чувствуя себя на пороге чего-то поистине судьбоносного. Тогда событие было со знаком «плюс», теперь же в глазах Тамары таилось что-то жуткое и неотвратимое.

– Мы с Ярославом любим друг друга. Я больше не могу быть с тобой.

Мир вокруг не разлетелся вдребезги лишь потому, что Андрей держал на руках дочь. Настюшка лепетала в его застывшее лицо, слюнявила поцелуями, обхватывала шею ручонками и тем самым уберегла от безумия. Не сказав ни слова, он вышел из кухни и прошел в спальню. Вполголоса в темноте баюкал и дочь, и свое разорванное в клочья сердце. Бессловесной тенью заглядывала мама, опасаясь, как бы сын не сотворил с собой страшное.

– Я верю, ты поймешь меня. И простишь.

Бестелесный шепот Тамары, как синеватый дымок ее извечной тонкой сигареты, поплыл над засыпающей дочерью. Андрей морщился, но вслух ничего не говорил, боясь потревожить сон Насти. Хотелось прогнать от ребенка этот нелепый звук, эти неуместные, даже кощунственные объяснения.

– Я думала, что люблю тебя, но это была благодарность. Ты единственный во всем Жанатасе относился ко мне по-человечески, остальные считали швалью. А с ним все иначе, все иначе… Никогда прежде я не испытывала ничего подобного.

Скрипнула дверь, Андрей обернулся. Приходила ли Тамара, или снова мама проверяла, не болтается ли сын в петле, он так и не понял. Шепот развеялся последними, едва слышными словами:

– Прости нас, если сможешь…

Семь лет он размышлял, как накажет его Бог за отнятые тем проклятым июльским вечером жизни. В том, что расплата настигнет, Андрей никогда, ни на секунду не сомневался, но на такой поворот фантазия оказалась скудна. За одну минуту он потерял троих. Троих самых родных людей. Вот, значит, какова плата за то, что он совершил. На зоне времени думать было много. Он каждое мгновение ждал и считал себя готовым принять, выстоять, выдюжить перед неминуемым ударом. Судьба поступила изощреннее.

Андрей разжал кулак – вместо привычного камешка он изо всех сил стискивал детскую пустышку. В последний раз он легонько погладил дочь по голове и вышел из спальни, осторожно прикрыв дверь.

Впереди была долгая, беспросветная ночь…

Часть 3

А знаешь, все еще будет!

Южный ветер еще подует,

и весну еще наколдует,

и память перелистает,

и встретиться нас заставит,

и еще меня на рассвете

губы твои разбудят.

Понимаешь, все еще будет!

Вероника Тушнова

1. Все это было, было…

2016 год

Слет одноклассников спустя столько лет не вызвал у Айши энтузиазма. Кучка инициативных срывала горло по телефону, пытаясь уговорить разлетевшихся по миру земляков. Из трех выпускных классов 1991 года удалось собрать примерно тридцать человек. Айша ехать не хотела – не с кем было оставить кота. Потом в одночасье решилась, подхваченная общим ажиотажем.

– Я всего на пару дней. – Она виновато гладила Мурзилку, сдавая его в звериную гостиницу.

У вагона встречал громогласный Куба. С годами он погрузнел, но не утратил добродушия, зачастую присущего здоровякам. Сгреб Айшу в охапку вместе с чемоданчиком и закинул в автобус, который организовал для тех, кто стекался в Тараз со всего Казахстана. Пятнадцать человек и ящик водки – таким составом отправились в Жанатас. Вместо обычных трех часов добирались почти целый день. Старенький автобус давненько не видывал настолько шальных пассажиров.

– Вас удар не хватит? Жара под сорок, а вы водку хлещете средь бела дня, – осуждающе выговаривала Айша остальным. Никто не обращал на нее внимания. В салоне отсутствовало несколько сидений, вместо них – низкий столик, на котором разложили закуску и принялись праздновать встречу. Царило бесшабашное настроение. Словно и не было за плечами лет, прожитых вдали друг от друга.

Айша приткнулась у окна, из него поддувал хоть и раскаленный, но все же ветерок. Компанию ей составил бюст Шока́на Валиха́нова, лежавший тут же на сиденье.

Школу переименовали, «60-летие Октябрьской революции» кануло в лету. Поэтому энергичная и нестареющая Вера Алексеевна попросила выпускников подарить любимой альма-матер бюст великого казахского ученого. Обосновавшегося в Таразе одноклассника, который закончил какое-то училище изобразительных искусств, обязали изготовить заказ. Тот отбивался и кричал, что он художник, а не скульптор, но его убедили – безграничный талант способен на многое. Смирившись, ваятель создал бюст как смог. Айша сразу заявила, что Шокан подозрительно похож на женщину, с чем многие согласились. Оскорбленный художник послал их к черту. Времени искать другого исполнителя не осталось, поэтому повезли то, что получилось.

За окном мелькали знакомые пейзажи. Майское солнце уже набрало силу, чтобы к июлю безжалостным напалмом пройтись по степи. Кое-где островками алели маки. Длинной цепочкой тянулись пологие холмы, похожие на неспешный караван верблюдов. Над землей цвета охры гигантским шатром раскинулось небо, его туго натянутое ветром лазурное полотнище не омрачала ни единая облачная морщинка. Родная земля. Каменистая, пыльная, колючая, но родная.

Обмахиваясь чьей-то кепкой, Айша с неодобрением поглядывала на раскрасневшиеся, осоловелые от жары и водки лица. Автобус по дороге несколько раз взбрыкнул, хмельной компании пришлось с хохотом и прибаутками его толкать. Заехали на родник освежиться. Мужчины, эти поседевшие мальчишки, затеяли на усыпанном камнями берегу шутливую потасовку и умудрились одного товарища уронить. Остаток пути раненый сидел в чалме из майки и сокрушенно качал разбитой головой.

Вот-вот из-за поворота должна была появиться фигура исполинского беркута, которая всегда приветствовала въезжающих в город. До Жанатаса оставалось рукой подать, когда кому-то на сотовый поступил звонок, что прибывшие ранее расположились у речки. Невзирая на протесты Айши и еще парочки непьющих, водителя заставили свернуть. Автобус, выехавший из Тараза утром, никак не мог достичь пункта назначения, хотя день уже клонился к концу.

Последовал трехчасовой пикник с шашлыком и беззаботным купанием в заводи. У Айши не было купальника, поэтому она лишь коснулась босыми ногами прохладной, еще не успевшей прогреться воды. Бесконечная дорога утомила, но повлиять на безудержных одноклассников было сложно. Оставалось бродить с фотоаппаратом, ожидая, когда же они наконец отправятся в путь. Кубу, солидного человека и отца четверых детей, Айша запечатлела в потешной женской панамке, пока он отмокал на мелководье и пьяно щурился на закатное солнце.

В город добрались, когда уже стемнело. Часть сразу разъехалась по оставшимся родственникам и друзьям, остальные завалились в квартиру Яремчука. Обстановка выглядела убого, потому что последние годы, как выяснилось, Сашка беспробудно пил. Всем было плевать на интерьер, никто и не рассчитывал на роскошные условия. Одноклассники требовали продолжения банкета.

Несмотря на то что наступила ночь, на улицу перед домом вынесли корпеше^[6] и одеяла, расстелили клеенку, перетаскали тарелки и стаканы. В открытое окно выставили магнитофон и выкинули на проводе лампу, чтобы освещать застолье и не пронести рюмку мимо рта.

– Саша, – Айша тихонько позвала хозяина, который руководил свалившимся на его голову кипучим хаосом.

Одноклассник мало походил на себя прежнего. Судьба прошлась по нему беспощадным локомотивом, протащив по всем острым камням и щербатым шпалам. Не справившись с отчаянными девяностыми, он запил. Жена бросила, забрав детей, но даже это не помогло ему завязать с «беленькой». Однажды в незнакомой компании он напился в очередной раз и очнулся в больнице. Упал с седьмого этажа. Как он сам говорил: «Я не мог перепутать балконную дверь с входной». Значит, кто-то из безымянных собутыльников его столкнул… Весь переломанный, он выжил, но передвигаться мог только припадая на трость. Айше казалось, что гости доставляли ему неудобства, но он лишь счастливо улыбался. В его одинокой пустой квартире галдела сама жизнь в лице школьной братии.

– Можно мне выделить какой-то уголок, чтобы я могла отдохнуть хоть пять минут?

Саша провел в одну из комнат, где стояла старенькая тахта.

– Тут тебе никто не помешает.

Айша открыла чемоданчик, чтобы достать полотенце. Обернулась. Сашка переминался в дверях. На ее вопросительный взгляд поинтересовался, краснея, совсем как когда-то в школе:

– Ты не знаешь, Оля Исаева приедет?

Получив утвердительный ответ, он довольно кивнул и прикрыл за собой дверь. «Надо бы предупредить ее о том, что с ним случилось», – подумала Айша. Чтобы его вид не поверг Ольгу в шок, и она в своем духе что-нибудь не сморозила.

Умывшись, Айша прилегла на скрипучую тахту. Сквозь дрему слышался неунывающий гвалт с улицы. Пятиэтажный дом хоть и был наполовину пуст, но все-таки здесь жили люди. Видимо, они знали о грядущем выпускном и с пониманием отнеслись к шуму. «Весь день пили, по жаре ехали – и откуда у них силы? Хоть бы никто не заметил, что меня нет», – размышляла Айша, слушая взрывы хохота, перемежаемые песнями. Когда грянуло «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы – пионеры, дети рабочих!», она уже крепко спала. На рассвете в комнату кто-то скребся, но Айша рявкнула, что это женская опочивальня, и рекомендовала катиться ко всем чертям.

На следующий день помятый 11-й «В» собирался на школьную линейку. Ночь выдалась бессонная, кого-то еле растолкали. Начались суматошные сборы с неизбежной толкотней у санузла. Наконец все загрузились в автобус и выехали в сторону школы. Бюст Шокана безмолвно наблюдал за суетой.

Сашка трясся рядом на жестком сиденье и периодически поворачивался к Айше, порываясь что-то сказать. Она не выдержала:

– Оля должна вот-вот приехать, если ты хочешь спросить о ней.

– Да я о другом…

– Конечная! – гаркнул водитель, притормозив у ворот школы.

Уже была слышна музыка, это означало, что они опоздали, и Вера Алексеевна устроит разнос. Припустили к зданию – так же, как сломя голову неслись когда-то, заслышав звонок на урок.

Двор был забит нарядными учениками и родителями. На крыльце, как на сцене, стояли учителя и почетные гости из администрации города. Опоздавшие сразу нашли своих по Вере Алексеевне, которая совсем не изменилась, только стала чуть меньше ростом. Она моментально схватила Айшу за локоть, требуя, чтобы та блеснула речью на английском языке от лица потертого, но неунывающего 11-го «В». Выступать не хотелось, но отговорки застряли в горле.

Табличку с надписью «Выпускники 25 лет спустя», дурачась, вертел над головой невысокий мужчина в темно-синем костюме. По-мальчишески худощавый, только волосы припорошены белым. Айша изумленно смотрела на знакомую макушку с неукрощенным за годы строптивым вихром. Вероятно, почувствовав ее взгляд, мужчина обернулся и подмигнул. Сунул табличку соседу, шепнул что-то на ухо и начал пробираться назад.

– Привет. Я ждал тебя. Пойдем в наше место?

На светлом, испещренном морщинками лице – узнаваемые карие глаза. Родом из детства.

«Все это уже было, было», – пронеслось в голове Айши, когда такой знакомый и незнакомый Андрей схватил ее за руку и увлек прочь со двора. Вслед раздалось негодующее:

– Юрковский, Жумабаева, куда?!

Айша прыснула. Андрей на ходу обернулся и прокричал:

– Мы на пять минут, Вера Алексеевна!

Завернув за угол, они добежали до скамейки, на которой обычно восседал физрук и покрикивал на потеющих школьников. Та самая скамейка…

Пытаясь выровнять сбитое дыхание, Айша спросила:

– Где же ты пропадал все эти годы, Андрюша?

Он расслабил галстук, вытер ладонью лицо, снимая невидимую липкую паутину. Глаза потухли, будто в них резко убавили свет.

– Сидел в тюрьме. Я убил двух человек.

2. Магия родного города

– Вот вы где!

Ольга налетела на них привычным со школьных времен вихрем, затормошила, затрясла, не обратив внимания на необычную стылость подруги.

– Чего спрятались? А я у наших спрашиваю – где мои дорогие? Вера там разоряется. Говорит, Айше речь толкать, а она убежала с Юрковским. Мне такой нерасторопный таксист попался до Жанатаса, что я уже пешком готова была к вам ринуться.

Продолжая щебетать, Оля шумно расцеловалась с Айшой. За эти годы они успели даже съездить друг к другу в гости, а вот Фонпанбек был для всех невиданным много лет явлением.

Ольга вклинилась между Айшой и Андреем, взяла его за плечи.

– Жирок, смотрю, не нарастил в своей Неметчине?

Андрей обмяк, улыбнулся.

– Не нарастил. А ты совсем не изменилась.

Ольга отмахнулась, блеснув браслетами на запястьях.

– Врешь, но приятно.

Она из тонкой-звонкой девчонки превратилась в статную женщину, у которой всего было много – макияжа, украшений, слов. От жесткого топчана в «комке» до директорского кресла крупнейшего оптового магазина – такой путь проделала жанатасская девчонка, посвятив себя торговле без остатка. Сейчас она выглядела свежо, будто и не было трехчасовой гонки на такси из Тараза.

Из-за угла нервным колобком выкатилась Вера Алексеевна и заорала:

– Жумабаева, речь!

Как застигнутые врасплох дети, троица переглянулась и помчалась обратно.

Андрей успел шепнуть:

– Потом.

Выпускники 1991 года произнесли душевное напутствие нынешним ученикам. Вера Алексеевна, как руководитель со стажем, обладала железной хваткой. Она все-таки соорудила полиязычное трио для выступления. Айша поздравляла на английском, художник, он же скульптор, на казахском, еще один одноклассник, приехавший аж из Владивостока, – на русском. Остальные маялись с похмелья и с трудом могли внимать официальной части линейки. А ведь впереди еще предполагались танцы, концерт и посадка деревьев. Бедной Вере Алексеевне уже прилетело замечание от директора школы, что ее взрослые ученики плохо себя ведут. Как в былые времена, она беспрестанно шикала и делала страшные глаза, если кто-то болтал слишком громко или вовсе утекал за угол перекурить, устав стоять на солнцепеке.

Когда начались танцы, Айшу пригласил один из учеников, на груди которого красовалась голубая лента с надписью «Выпускник-2016». Из разговора с ним она узнала, что парнишка – племянник Кубы. Крохотный Жанатас, в кого ни ткни – обязательно найдутся общие знакомые. Рядом в объятиях представителя городской администрации дивной жар-птицей кружилась Ольга. Ваятель Шокана залихватски оттаптывал ноги Вере Алексеевне. «Интересно, как она воспримет бюст?» – мельком подумала Айша.

– Ничего не меняется в этом мире, – усмехнулся Андрей, когда юный кавалер галантно вернул Айшу под табличку «Выпускники 25 лет спустя». – Тебя вечно крадут на танец у меня из-под носа.

– Молодые наступают Фонпанбеку на пятки? – расхохоталась подскочившая Ольга. Прислонившийся к колонне Сашка Яремчук восхищенно ловил каждое ее слово.

После танцев все переместились в актовый зал.

– Тогда он казался просторнее, не находишь? – шепнул Андрей Айше, усаживаясь от нее по правую руку. Слева расположилась Оля. Вера Алексеевна предупредила, что дети очень старались при подготовке концерта, поэтому зрителям лучше не скупиться на аплодисменты и крики «Браво!». Жаль, на последнем ряду отсутствовали шумные капэашники, которые давно разлетелись по городам и странам. Уж они-то устроили бы неподражаемые овации.

Айша была почти счастлива. Жанатас, школа, друзья детства, даже шумная Вера Алексеевна – все родное и неотделимое, несмотря на годы, испарившиеся, как капли летнего дождя на раскаленном асфальте. Но…

«Я убил двух человек». Она повернулась к Андрею. Тот по-мальчишески радовался происходящему – сложил кисти лодочкой, прокричал что-то, подбадривая детей на сцене, и откинулся на спинку кресла. Но довольное выражение лица тут же сменилось задумчивым, когда он поймал взгляд Айши.

Саженцы, которые презентовал школе один из выпускников, дождались своего часа, но выскочившая на улицу учительница биологии запротестовала, утверждая, что время для посадки неподходящее. Все вздохнули с облегчением – копаться в земле никто не жаждал. Уже накрытый в кафе стол призывал кутить на полную катушку.

Родной городок умел магически возвращать в юность – все снова стали Оксанками и Айгульками, Димками и Ерла́шками. Отбросив начальственные отчества, трясли животами и химическими завивками под нестареющий «Ласковый май». Уединиться в этой вакханалии было невозможно, все общались со всеми, чтобы вобрать больше впечатлений до следующей, «дай бог дожить!», встречи. То и дело вспоминали тех, кто приехать не смог.

– А Жанарка Даулетова?

– Отхватила себе иностранца, теперь живет в Норвегии, представляете? Трое сыновей! Она есть в «Одноклассниках».

– Вы слышали, Тамарка Каримова замужем за братишкой Юрковского?

– Да вы что! Андрюха, как она? Нарожала тебе племянников?

– У нее все хорошо. Две дочери…

– Кто кого еще видел? Расскажите!

– Эх, а какие девчонки были в 11-м «А»! Почему никто из них не приехал?

Диджей, мальчишка лет шестнадцати, – тоже чей-то родственник – моментально сориентировался и включил песню Жени Белоусова. Все побросали разговоры и принялись хором подпевать:

Он не любит тебя нисколечко,

У него таких сколько хочешь.

Отчего же ты твердишь, девчоночка:

«Он хороший, он хороший».

Андрей пригласил наконец Айшу на танец.

– Я приехал на рассвете, зашел к Яремчуку. Постучал к тебе, но спящий там демон меня прогнал.

– Это был ты? – засмеялась Айша. – Так вот что мне пытался сказать Сашка в автобусе!

– Да, все спали вповалку, поэтому я отправился гулять. Соскучился.

«И по городу, и по тебе». Несказанная фраза провальсировала рядом и растворилась, оставив мимолетное, давно забытое чувство покоя. Как отсвет того самого, с ночного стадиона двадцать пять лет назад.

Тончайшие белые занавески, служившие невесомыми стенами в летнем кафе, раздувались величавыми парусами и медленно опадали в такт музыке.

– Что же с тобой случилось? – Айша произнесла мучивший ее вопрос, ответ на который и хотела, и боялась услышать.

Перекрывая музыку и звон бокалов, в кафе с ревом ворвался опоздавший Куба. Он протаранил толпу и сграбастал Андрея в медвежьи объятия. Айше пришлось отступить перед натиском старой дружбы.

– Ох и зажигали они, помнишь? – рядом возникла Ольга с хрупкой сигаретой, источающей сложный нездешний аромат. – А Фонпанбек здорово сдал, согласна?

Она поискала глазами на столе пепельницу, не нашла. Не церемонясь, воткнула окурок в салатник с подсохшим оливье.

– Женись он тогда на мне, все сложилось бы по-другому…

Айша открыла было рот, но разговор прервал Яремчук, принесший бутылку шампанского:

– Девчонки, давайте выпьем за встречу!

– Не пью, – отрезала Ольга. – И тебе не советую.

В этот момент кто-то присвистнул. В кафе вошла совсем юная девушка ослепительной красоты. В жанатасских степях таилось много полезных ископаемых, даже золото, но такие алмазы не водились. Блестящая копна темных волос, короткое разлетающееся платьице с цветочным принтом и безукоризненные ножки в золотистых туфлях на шпильке. Казалось, даже ветер очарованно притих, оставив в покое занавески. Беспечно размахивая сумочкой, нимфа направилась к застывшей компании.

– Мама, я чуть ноги не переломала, пока дошла. Ну и дороги здесь!

– Ты в таком виде одна шла по городу?

– Нет, дядя Петя меня проводил.

– Слава богу! – Ольга закатила глаза и вполголоса пояснила Айше: – У Захаровых оставила ее отсыпаться.

Она оглядела замерших одноклассников, наслаждаясь произведенным эффектом:

– Всем старым ловеласам подобрать челюсти, прошу любить и жаловать – моя дочь Евгения! Приехала на мамину родину.

Когда утихли восторженные крики, ребенка усадили за стол, вручили тарелку плова и баурсак.

– Про Эдика не хочешь спросить? Захаровы подробно о нем рассказали, – Ольга лукаво смотрела на Айшу.

Та отмахнулась:

– Неинтересно.

Оля обратилась к Сашке, который подливал Женьке лимонад.

– Красота у меня получилась?

– Совсем как ты в молодости, – с жаром выпалил тот и тут же стушевался от своего кургузого комплимента.

Оля приподняла бровь:

– А сейчас я уже не та?

– Ты стала еще прекраснее. – Сашка попытался исправить положение, окончательно запутался и взмолился: – Пойдем лучше танцевать!

Айша вышла из кафе, присела на лавочку. Суетный день клонился к завершению. Приближалось лучшее время майского дня – фиолетовые сумерки, щедро прогретые солнцем. Вдалеке звонко кричали играющие дети. Видимо, жанатасские родители знали секрет, как заставить их выйти гулять, или просто пожирающие время гаджеты не добрались сюда, заплутав в степи.

К большому счастью, городок смог устоять, стряхнув с себя наваждение девяностых. Сменив несколько хозяев, градообразующее предприятие перешло в руки крупной компании. Снова появилась работа. В магазинах исчезли толстенные тетрадки, куда записывали фамилии всех берущих в долг. От снесенных микрорайонов остались пустыри-шрамы, но уцелевшие дома уже сияли свежей облицовкой с пестрым орнаментом. Тут и там красовались клумбы с неприхотливыми цветами, способными выдержать беспощадное солнце. Люди продолжали жить, рожать детей, сажать деревья. Город, как человек после затяжной опасной болезни, выстоял и теперь понемногу приходил в себя.

– Не возражаешь? Я тебя потерял.

У скамейки возник Андрей. В его словах снова почудился какой-то скрытый смысл. Айше стало смешно. Им не по пятнадцать лет. Как было в школе: стоило мальчику лишь взглянуть – и девочка уже обсуждала с подружками фасон свадебного платья. Видимо, это наваждение города, в котором прошла юность. Здесь все кажется иным, и обыкновенные слова приобретают особенное значение.

– Конечно, присаживайся.

– Ожил наш городок. А то окрестили его уже призраком. Горько было все эти годы слышать о нем в таком ключе.

Андрей закинул руки за голову и посмотрел на небо, которое исподволь наливалось своеобычной синевой. Вскоре одна за другой начнут вспыхивать звезды.

– Помнишь? «Вечер осенний был душен и ал». Я часто вспоминал твое любимое стихотворение, когда снова и снова прокручивал в голове то, что случилось. Хотя стоял июль, но тот вечер был именно таким.

3. Старые вопросы, новые ответы

К Ольге, сидевшей рядом с дочерью, присоединился Куба. Кивнул на вертящую головой Женьку и шепнул:

– Не моя ли?

– И не мечтай! – хохотнула Ольга.

Оглядевшись по сторонам, она понизила голос:

– Поэтому даже провожать не пришел, когда я уезжала из Жанатаса?

Марат отвел глаза. Оле было забавно видеть его сконфуженным.

– Сам не понимаю, как так вышло. Ты же мне всегда сестренкой была, – потупился он.

В тот день, много лет назад, ступив на тропу здорового образа жизни, она впервые собралась на пробежку. Надежда Петровна дисциплинированно растолкала ее в шесть часов утра. Когда Оля обреченно плелась к стадиону стоящей рядом школы, мимо проезжал Куба. Он учился водить и брал у отца машину, чтобы покататься либо рано утром, либо поздно вечером. Вместо спорта они умчались за город навстречу солнцу. Там-то все и произошло. Пробежка оказалась первой и последней.

– Было и прошло. – Оля похлопала Кубу по руке.

Ее больше тяготил Сашка. Во время вальса выдал, как он ее любил. Будто она этого не знала! И до сих пор любит… Танцевать с ним было невыносимо. Из-за перекошенного тела, похожего на ствол дерева, в которое попала молния, из-за восторженного взгляда, из-за неуместных и ненужных слов. Олю подмывало послать его к черту, но не хотелось прослыть отъявленной стервой и испоганить человеку и без того горькую жизнь. Не хватало, чтобы он снова запил – из-за нее! Оля осчастливила его номером своего телефона, он угомонился и сидел теперь с благостной улыбкой.

Откуда-то появилась разбитная ведущая, начались конкурсы. Пьяненьких мужчин разодели на манер девиц в платки и сарафаны, заставили танцевать. Красномордые и потные, никак они не походили на юных дев, больше на переодетых медведей, но с чувством топтались в хороводе, послушно выполняя задания. За столом почти никого не осталось, к нему возвращались только для того, чтобы опрокинуть рюмку-другую и обняться в порыве братской нежности. Кто-то танцевал, кто-то фотографировался, кто-то курил на улице. Все плавно перетекали друг от друга, вспоминая школьные годы и узнавая друг друга нынешних. Договаривались о новой встрече через пять лет, перекрикивая хиты юности, которые продолжал ставить неутомимый диджей.

Ольга оглядывала зал, улыбалась, когда встречалась с кем-то глазами. Вырваться с работы удалось с великим трудом, но не приехать она не могла.

Внезапно почувствовав смертельную усталость от гвалта и мелькания лиц, она встала и направилась к выходу. Там все так же кучковались свои, кто-то закричал и замахал рукой, но сейчас Ольге хотелось тишины.

Спустившись по тропинке в сквер, прилегающий к кафе, она прислонилась к деревцу. Сидеть не хотелось, насиделась уже за праздничным столом. Во времена детства здесь был пустырь, а теперь, поди ж ты, и скамейки, и фонари. Но главное – памятник павшим воинам-интернационалистам.

Она смотрела издалека на бронзовую фигуру солдата. Женька погиб в Чечне. Навсегда остался таким же ясноглазым, как на старой фотографии, которую Ольга до сих пор хранила. И даже дочь назвала в честь него. Так мечтала она встретиться с ним взрослым, вспомнить о своей первой любви, посмеяться над тогдашними переживаниями, которые чуть не разрушили дружбу с Айшой. Пусть бы он жил, пусть бы приехал, пусть повинил бы перед ними свою седую голову… Но этому никогда не случиться. Он мечтал быть военным, и война его забрала. От нее, от Айши, от жены, которая успела родить ему сына. А Оле от него не досталось даже поцелуя…