Трое в тайге

I

Ольга с силой прихлопнула дверь. Никогда еще она не чувствовала себя такой злой и уставшей. Кончился осмотр первой партии оленей, прибывших с летних пастбищ.

Для Ольги работы прибавилось вдвое. С пастбищ олени привели с собой немало болезней… Отяжелевшие важенки на пастбищах и в пути произвели худосочный отел…

Ольга шагала по кабинету, заложив руки за спину, и кусала губы: «Больные, тощие олени. Судороги, поранения конечностей, кожи, воспалительные процессы в легких — и в результате — сухое, жесткое, невкусное мясо и жалобы комбината. Это же безобразие!»

Бросила на стол листки с диагнозами, села, обхватив голову руками: «Спокойней, спокойней».

Отодвинула диагнозы в сторону: «Страшно подумать — тридцать процентов оленей больны копыткой! Совершенно ясно: оленеводы вели стадо не в обход, а прямой дорогой через каменные площадки. В результате — хромые, чахнущие от боли и нервных судорог олени…»

За спиной кто-то кашлянул.

Ольга подняла голову, обернулась. У двери стоял молодой манси — Хантазеев — бригадир оленегонов, вызванный Ольгой. Хантазеев, улыбаясь, держал в руке трубку, не решаясь закурить в присутствии русской женщины-врача. Он смотрел на Ольгу, наклонив голову набок, прищурив раскосые черные глаза, и был, казалось, совершенно спокоен.

Ольга разглядывала его скуластое, наивное и в то же время с хитрецой лицо и удивлялась, как может человек не чувствовать свою вину.

— Ну, садись, дорогой! Разговор у нас будет особый…

Хантазеев только что вернулся с летних пастбищ, но сдав оленей в совхоз, уже успел переодеться в свой новый пиджак, брюки и сапоги, которыми недавно его премировали. Хантазеев работает в совхозе оленеводом со дня его основания. Семья у него большая: старая мать, две сестры-ученицы и младший братишка, — но из работников в семье Хантазеев один и считается старшим.

Ольга представила, как скоро Хантазеевы выйдут провожать своего кормильца с оленями на зимние пастбища, всей семьей пройдут по совхозной улице за околицу. Ольга всегда была свидетелем семейных прощаний в совхозе и видела дружбу и веселье мансийских и русских семей, провожающих своих работников в далекий путь, и сейчас она вспомнила, как когда-то провожала мать своих дочерей — Ольгу на Север работать, а младшую сестру Ольги, не окончившую из-за болезни институт, — к морю на курорт, лечиться. Ольга была веселой — она в первый раз уезжала из дома далеко и надолго, а сестра завидовала ей, и грустно стояла у поезда.

Хантазеев посмотрел Ольге в глаза, заметил тень на ее лице и по-родному, ласково улыбнулся.

— Вот принес подарок свой, возьми, Ольга Ивановна.

Хантазеев вынул из-за пазухи сверток и развернул. На стол легла пушистая шкура песца, она заискрилась как полоска лунного света, как голубой снег. Ольга досадливо вздохнула. «Задобрить хочет?! Ой, что это я! Может, парень и ничего не знает, от всего сердца дарит… Не взять — обидится».

— Подождем, — отодвинула руку Хантазеева с песцом.

Хантазеев сел подальше, спрятал трубку в карман, так и не закурив, руки положил на колени, наклонил снова голову — что-то тревожное мелькнуло в его маленьких прищуренных глазах…

— Скажи, оленей гнали по камням? По гололедице?

— Оленей вели правильной дорогой, старой дорогой, — Хантазеев замолчал, поднял голову, сжал губы.

«Отпирается, — подумала Ольга. — А может он и не виноват… Что это я как допрос веду! По-другому надо…»

— Песца давно убил? Сколько напромышлял?

Хантазеев заулыбался:

— Недавно… по дороге охотились… восемь шкурок добыл!

— Далеко это отсюда?

Хантазеев присвистнул.

— Э! Тоже на охоту хочешь пойти?! Тебе, Ольга Ивановна, скажу. Три версты отсюда будет. Песцов добыл, когда шли через бугры — так скорее в совхоз оленей привели… Восемь шкурок сдам — денег много-много будет! А это тебе, тебе…

— Слушай, скажи правду, долго по камням стадо вели?

— Немного вели… по буграм…

Ольга вздыхает: «Что же теперь… Скрыть или сказать Матвееву? Нет, не скажу. Матвеев скорее всего сразу выгонит Хантазеева с работы и, чего доброго, под суд отдаст… А куда он… с семьей… Обсудим этот вопрос на партбюро».

Ольга раздвинула занавеску окна.

— Смотри!

Во дворе по изоляционному загону бродили тощие, хромающие олени. Хантазеев прильнул к окну. Ольга взяла со стола песцовую шкурку и, волнуясь, произнесла: — Вот эта шкурка песца — она стоит не так дорого! А смотри, сколько больных оленей в совхозе. Одна шкурка — двести больных оленей!

Хантазеев серьезно встревожился, раскрыл широко глаза, беззвучно зашептал:

— Оленю больно… оленю больно, — повернулся к Ольге.

— Прости, товарищ Ольга Ивановна… Спешили мы к сроку, на убой оленей вели… Мясокомбинату туши нужны — директор сказал.

Ольга положила руку Хантазееву на плечо:

— Всей бригаде покажи больных оленей, поговори с манси — погонщиками.

Хантазеев кивнул:

— Да, да! Больно оленю, больно… Нельзя, нехорошо так, — стоял растерянный и смущенный, держа в руке песца, — не знал, что со шкуркой делать.

— Песца не возьму. Мне он не нужен. А семье твоей пригодится. Девочке на воротничок. Не обижайся. Иди. Поговори с бригадой.

Хантазеев торопливо вышел. Ольга спокойно села за стол, достала из ящика стола свои записки, сделала заметки. Задумалась: «Распоряжения ветврачам отдала, осмотр закончен. Работа продолжается…» Посмотрела на стоявшие в углу, привезенные недавно бутылки с карболовой жидкостью, креолином и марганцовкой: «Ну вот, завтра начнем растирание ног оленей. Дезинфицирование ранений…»

Ольга почувствовала, как чьи-то горячие ладони закрыли ей глаза. «Что за мальчишество», — успела она подумать и вскрикнула:

— Слушайте! Вы? — обернулась и увидела пухленькое лицо фельдшерицы Марии. Халат на ней расстегнут, черные волосы растрепались по плечам — видно, бежала сломя голову. Стоит перед Ольгой, затаив дыхание, хитровато поджав губы, прищурив глаза, как будто дразнит чем-то…

Засуетилась около Ольги, начала шопотом, переходящим на крик:

— Ой, Ольга, Ольга! Кого я сейчас видела-а! — И, смеясь, полуобняла рукой главного ветврача.

Ольга убрала руки с плеч: «Что за панибратство такое», — нахмурилась, встала, выпрямилась и, не сдержав себя, зло спросила:

— Что это такое? Что за «Ольга»? Вы где — дома или на работе?

— Да я не по работе, а по личному… — застеснялась Мария. Голос ее дрогнул, пропали искорки в черных глазах, и уже нехотя, обиженно, Мария добавила:

— Комов пришел!.. Он здесь… на ферме…

Ольга почувствовала, как радостно забилось сердце, перехватило дыхание, как опустились руки оттого, что она не может вот сейчас броситься за дверь ветпункта к совхозной ферме, где сейчас директор школы Комов. «Комов, милый… Мария знает о нашей размолвке… Прибежала обрадовать, осчастливить, хорошая, наивная Маша». Стало неудобно перед Марией за то, что была груба с ней, хотелось обнять девушку, извиниться, но сдержалась — мягко произнесла:

— Машенька, — и виновато посмотрела в добрые черные глаза фельдшерицы, на ее молодое красивое лицо, залюбовалась: «Такую сразу полюбят. Вот уже и свадьба скоро у нее… Сколько раз к ней на работу приходил «на минутку» Петр. Счастливая Мария… Приглашала на свадьбу, а я отказалась. Мария ленится работать. Ругала ее несколько раз и по душам говорила — мало толку. Комов пришел… интересно зачем? По делу, или увидеть меня?»

Ольга подошла к Марии, и повернув ее к себе спиной, туго завязала тесемки халата:

— Товарищ Давыдова. Мы на работе. И, пожалуйста, зовите меня по имени и отчеству, или, если нравится товарищ главветврач.

Мария опустила голову, поправила волосы.

— Хорошо, Ольга Ивановна…

— Вот помогите мне переписать диагностику в месячную сводку…

Склонились обе над столом, придвинув поближе чернильный прибор.

Мария тихо посмеивалась и шептала, как бы между прочим:

— А Комов-то, такой разодетый, в шляпе с бантом, подошел ко мне и говорит: «Ольга Ивановна работает?» — Работает, говорю. «Здоровье, — говорит, — как ее?» — Цветущее, говорю. Постоял, посмотрел и, честное слово, вздохнул так тяжело!

Мария помолчала, взглянула на Ольгу, пытаясь прочесть на ее лице, какое впечатление произвели на нее слова о Комове. Ольга писала, нахмурившись.

— Заботливый какой он, симпатичный…

Ольге приятно слушать о Комове, но в то же время, она старается не выдать свое волнение:

— Да ну вас, Маша… Перестаньте…

Осталось дописать последний листок. Мария пододвинула его к себе, взглянула в окно, кого-то увидев, обрадовалась:

— Ой! Вон Петя мой идет! Что-то скучный он сегодня-а-а! Ольга Ивановна, Олечка… До конца работы осталось двадцать минут. Разрешите, я побегу!..

Ольга рассмеялась, взглянув на растерянную и покрасневшую Марию:

— Идите, идите. Разрешаю…

Мария ушла.

Ольга встала, подошла к окну. В окно виден широкий овраг, заросший редкими кустиками ползучей полярной ивы, поблескивающий от солнечных лучей лед мелкой речушки, покатые берега оврага, глинистая твердая дорога и камни, покрытые гололедицей. Ольга задумалась.

Вот уже четыре года прошло с тех пор, как она впервые приехала работать сюда, на эту холодную северную землю. Здесь же Ольге исполнилось тридцать четыре года. Возраст немалый — пора быть замужем, как писала ей — старшей дочери — мать, учительница одной из школ далекого южного городка. Поехать бы сейчас туда к матери, к морю, зайти в свой институт. Никогда она не думала, что так сложится ее жизнь. Поехать, ничего не сделав и не добившись?! Нет. Есть же упорство, сила воли! Когда училась в институте на 3-м курсе — на посредственно сдала экзамены, — перестала посещать танцы, кино, театры, ходить в гости к друзьям, а все-таки стала учиться отлично.

Оставляли в аспирантуре — отказалась, шутила: «Где уж мне, какой из меня научный работник». Мечтала скорей уехать куда-нибудь далеко-далеко, поработать год, два-три в каком-нибудь оленеводческом совхозе, приобрести опыт, собрать богатый материал, приехать защищать диссертацию. И вот это «далеко-далеко» здесь. А мечта не исполнилась. Все по-другому, не так, как думала.

Ольга достает папиросу, чиркает спичкой, — спички долго не загораются, — наконец зажгла, прикурила, затянулась вкусным дымом…

По глинистой дороге понуро брела совхозная лошадь, везла груженную досками телегу. Рядом шел, раскачиваясь, опустив вожжи, плотник Нефедов, маленький кряжистый старик с окладистой бородой. Вот он остановил лошадь, поправил шлею, засупонил хомут, подвинул на телеге ближе к сиденью ящик с плотничьим инструментом и подошел к окну, поклонился Ольге:

— Я по дороге к вам завернул, Ольга Ивановна. Матвеев вызывает вас к себе в кабинет… Срочно, грит… чтоб быстрей, грит, главного ветврача ко мне, вот!

— Спасибо, Нефедов. Приду скоро…

Ольга отошла от окна, закуталась в белую пуховую шаль. «Комов уже, наверное, ушел»… — открыла дверь, вышла на крыльцо, вдохнула свежего студеного воздуха.

Совхозный двор пуст. Рабочий день кончился. Все ушли по домам. Солнце закатывалось. Холодно. Оглядела совхозные фермы, загоны, изгороди. Пустынно. Даже на первой улице совхозного поселка никого невидно. Только слышно, где-то вдали, из мансийской юрты плывут по окраине мерные, однообразные звуки санголты, деревянного музыкального инструмента. «Комова нет… ушел. Итак, к Матвееву! Зачем он меня вызывает? Ругаться или защищаться?!»

II

В окно ударил косой луч сентябрьского солнца. Скоро наступит вечер.

Ольге неприятен кричащий Матвеев, его директорский пустой кабинет. Она устало вздыхает и, прищурившись, поворачивается к окну.

Дребезжат оконные рамы: плотник Нефедов стучит топором, подгоняя входную дверь к раме, насаживая дверь на петли.

Когда Ольга шла к Матвееву на прием, Нефедов подмигнул ей, мол, «не трусь!», а вслух сказал: «Злой он». Ольга засмеялась не от приятного ей сочувствия Нефедова, а, от того, что лицо плотника словно дымилось, такой густой дым шел у него от махорочной самокрутки — из ноздрей, изо рта, из бороды.

Последний луч солнца выглядывает из-за округлого облака. Ольга следит за лучом — квадраты стекол окна отражают его, и он ложится ей на колени. Ольге тепло. Она гладит рукой колени.

Земля из окна блестит и переливается, будто вымощенная стеклом от окна до горизонта, который голубой прямой линией отделяет землю от неба.

Там — пастбища, загоны, там — водопои с чистой проточной водой.

Матвеев стучит кованными сапогами по дощатому полу. Но вот вместо луча на коленях Ольги лежит раскрытая папка с последними сводками о заболеваниях в оленьих стадах за минувший месяц. Ольга смотрит на Матвеева, на его старый, потертый френч, на покатый лоб со шрамом, прямой с горбинкой нос и не в меру длинные, отвисшие рыжие усы и встречается с его взглядом.

У него большие синие чистые глаза, в которых много отцовской теплоты и доброты, когда он спокоен, и только полные, небритые щеки, — когда он кричит — раздуваются. От наплыва морщинок глаза суживаются, стареют, в них вспыхивает колючий огонек.

Сейчас он начнет тихо говорить, но скоро снова перейдет на крик. Матвеев часто кричит.

Директор встретил Ольгу строго-официально:

— Я вызвал вас затем, чтобы сообщить вам, дорогая товарищ… что у нас нелады с консервным комбинатом. Много жалоб со стороны приемщиков оленей на то, что оленье мясо сухое, тощее, жесткое, невкусное.

Вопрос об этом обсуждался на бюро райкома. Матвеев получил выговор, принял вину на себя. Работники совхоза сбились с ног — у каждого с Матвеевым был «крупный разговор». Встал вопрос об усилении борьбы с потерей веса, падежом и болезнями оленей.

— Да-да! — подтверждает Ольга и кивает головой.

— Что «да-да»?! Давайте говорите, выкладывайте. Будем соображать вместе!..

Его раздражает эта напудренная «девица с образованием», спокойно выслушивающая его гневную речь. «Зачем она губы красит? Замуж спешит. Какой у нее вздернутый мальчишеский нос. Веснушки на нем все равно видны сквозь пудру. Заработалась здесь на севере и замуж не успела. Замуж выйдет за Комова — директора школы, окрутит его, это ясно».

Матвеев ждет, когда заговорит Ольга. «Начнет трещать о болезнях ученым языком, латынь ввернет еще — понимай ее».

Матвеев придвинулся к столу, навалился грудью на его край, закрыл собой бумаги, погладил ладонью потертое сукно.

— Понимаете, Ольга Ивановна… Мне нужны практические меры.

Это звучит как укор ей — главному ветврачу.

Но Ольга не хочет оправдываться: виновата, конечно, и она.

Вздыхает. Начинает говорить тихо, вкрадчиво, следя за меняющимся выражением лица директора:

— Мне нужно сделать еще несколько ветеринарных экспериментов, в неслужебное время…

Матвеев стучит пальцем по столу:

— Нет, Ольга Ивановна, хватит с меня экспериментов. Меня интересуют простые вещи: оленеводство, плановый забой, браковка, рост оленей! — застучал ящиками стола, помолчав, попросил:

— Дайте папиросу — мои кончились.

Матвеев закурил, смахнул пепел с бумаг.

— Вам нужны практические меры?! Их много.

Матвеев насторожился, пододвинул бумагу, взял карандаш.

— На мой взгляд, нужно перестроить всю работу на новый лад. Ведь у нас такое большое хозяйство — целое социалистическое производство, а мы растим оленей по стародавним привычкам… — перевела дыхание. — Я представлю вам, товарищ Матвеев, свои соображения письменно.

— А зачем письменно? Выкладывайте, что есть, прямо на стол.

Ольга помедлила:

— Ну… взять хотя бы вопрос об отяжелевших важенках. Мы до сих пор гоняем их на далекие кочевья… получается в результате худосочный отел. На мой взгляд, нужна специальная зона для пастьбы оленух, для отела.

— Говорите еще, Оленька… — Матвеев скрестил руки на животе, прикусил губу.

— Еще?! — Ольге стало легко и свободно. — Ведь весь вопрос роста наших стад упирается в молодняк?!

Матвеев расцепил руки, указал пальцем на Ольгу, соглашаясь, кивнул:

— Вот!

— Телят-олежков я бы, как ветврач, не советовала, и даже запретила бы брать на длинные переходы при пастьбе. Они гибнут от сильного ветра и ночного тумана. Притом пришла пора тщательной сортировки оленей. У нас, знаете, привыкли растить оленей гуртом и как попало…

Ольга продолжает говорить. Матвеев смотрит на нее в упор; у него вздрагивают щеки.

— Так, так, так! — Молчит, обдумывая что-то, грызет спичку.

— Вот как… дела-то наши… — Матвеев встает и, тяжело поднявшись, ходит по кабинету: — И чего вы раньше молчали? Я прошу вас, Ольга Ивановна, собрать ветперсонал и лично побеседовать. Это вы можете. Главное, обратить внимание на то, как серьезно наше сегодняшнее состояние, заставить задуматься, тревожиться… Под вашим началом шесть ветврачей женщин, не считая молодых фельдшериц… А то, знаете, этакое блаженное спокойствие в вашем хозяйстве, в вашем, — Матвеев усмехнулся: — «женском монастыре»…

Ольга встала.

— Ну, знаете, товарищ Матвеев! — взметнулись брови, закусила нижнюю губу: «Что же ему сказать обидное, что же? Да нет, ничего не скажешь. Прав он». Проглотила сухой комок в горле, устало опустила руки, произнесла:

— Ну… знаете…

Матвеев крякнул, отвернулся к окну, разгладил загнутый угол диаграммы.

— Знаю.

Ольга вздыхает и удивляется матвеевскому спокойному «знаю».

Он выдвинул ящик стола, забарабанил пальцами по календарю.

Ольга подсунула Матвееву папиросы. Отошла к окну.

«Уже темно. Падает снежок. Он такой мягкий, теплый, легкий и чистый». Ольге захотелось пойти на улицу, ступить на землю, подышать.

«Все хорошо. Наладится работа. Комбинаты будут получать после плановых убоев хорошее жирное мясо. Жалоб не будет».

Матвеев курит жадно, долго держит дым во рту, надувает щеки — отдыхает. Ольга смотрит из окна на ограду. Ограда железная, крепкая, витая: «Ее привезли издалека, из Сибири. Вот и я тоже издалека. Но я не крепкая, не железная. Комов… это фамилия. А человек? Он милый, не такой грубый, как Матвеев. Я и Комов — пара, да? А почему нет? Он любит меня. — я это знаю. Люблю ли я? Были интересные встречи, были разговоры о свадьбе. Он сделал предложение мне выйти за него замуж. Но тогда я его не любила. А теперь? А теперь… не знаю…»

— Ольга Ивановна, что с вами? — слышится тихий голос Матвеева.

— Со мной?

Земля стала светлой, тонкая железная ограда расплывается, почему-то часто моргают глаза. «Чуть не расплакалась».

Матвеев посмотрел ей в глаза, одергивая френч и приглаживая лысину, как бы извиняясь за то, что ей стало грустно. Мягко проговорил:

— Что нужно сделать? Садись, Оленька. Попробуем созвать совещание всех работников совхоза.

Ольга спрашивает:

— Завтра совещание?

— Нет, после представления вами «обещанных письменных соображений», а пока, — Матвеев оторвал лист от настольного календаря, пишет быстро, мелко. — Вот вам памятка, — потянулся: — Да-а-а. В этом месяце, уважаемая Ольга Ивановна, плановый убой…

Ольге смешно и почему-то становится легко, она иронизирует над Матвеевым: «Плановый убой, плановый убой! Перестроим работу. А вот личную жизнь попробуй перестроить. Кто сделает так, чтоб я была с Комовым вместе. Он в последнее время стесняется говорить о любви. А я хочу быть уверена в нем. Я гадаю, сомневаюсь, капризничаю, наконец! Кто он такой, да полюблю ли я его. А вдруг он не тот идеал, о котором я мечтала и чей образ создала в эти годы?! Может быть… бросить все: совхоз, работу, хозяйку, у которой живу, крики Матвеева, эту холодную землю, в общем Север, — уехать в родной город… Но работа? Замахнулась-то как? И вдруг такая трусость. А диссертация, что это — игра в кошки-мышки?! А Комов?! Здесь останется? Что-то в нем хорошее, теплое и родное». Она вдруг поняла, что нельзя ей так дальше жить одинокой. Остро захотелось каждый день быть счастливой и слушать дома голоса мужа, детей…

Матвеев что-то записывает в блокнот. Ольга молчит.

Ей хочется уйти домой, умыться холодной водой, расчесать перед зеркалом волосы, переодеться в халат, прилечь, смотреть в потолок и просто вот так, лежать, дышать и ни о чем не думать. Это не пессимизм, не хандра, а минуты покоя для души и тела. А потом снова — дела, заботы. Будут проходить минуты, стрелка отсчитывать часы. Жизнь будет идти вперед.

Матвеев кончил писать. Ольга ожидает. Она спрашивает:

— Все? Что еще?

Звонит телефон. Матвеев вздрагивает, берет трубку.

— Что? Кто? Громче! Не слышно! — Надулись жилы на шее. Произнес удивленно, грубовато.

— А-а-а! Здравствуй, главный инженер. Што, не нравятся олешки?! Ха-ха!

Густой смех Матвеева не вмещается в трубку. Он отнимает ее ото рта. Затряслись плечи. Матвееву трудно смеяться — у него одышка. Снова закричал, пригибая голову вместе с трубкой к столу:

— Ты, что же это, друг любезный, — факты раздуваешь! Чернишь на весь край. Мясцо последнее не понравилось, говоришь?! Дак это просто косяк оленей тощий попался, никудышний! Что?

Помедлил, слушая, обдумывая какую-то мысль. Кивнул Ольге, сказал шопотом:

— Предлагает отбор лучших оленей делать…

Ольга хмурит брови: она тоже мысленно разговаривает с главным инженером консервного комбината:

— Ни в коем случае! Через год при такой практике мы останемся без оленей.

Матвеев доволен. Он садится поудобнее, и уже не кричит, а уверенно, деловым басом говорит, крепче сжав трубку:

— Отбора делать не будем! Это же государственное преступление. Да, да, дорогой, не имею права. Что? Да, метод сортировки оленей существует у нас, но это наше внутреннее совхозное дело. Сортировка оленей — тонкая математика, брат! А в отношении доброкачественности и поставляемой продукции выправим положение. Все будет в порядке.

III

Ольга не заметила, как вошел Комов. Он вошел без стука, попросту, потому что они с Матвеевым договорились встретиться в это время. Внезапное появление Комова так удивило и обрадовало Ольгу, что она еле удержалась, чтоб не вскрикнуть: «Ой! Комов!» Она привстала, снова села, стараясь не выдать своего волнения, чувствуя, как к сердцу подкатила теплая волна радости. Ей хотелось дотронуться до его плеча, закрыть глаза и прижаться к его щеке: «Милый… хороший. Мой!»

Ольга слышит его тяжеловатые шаги, его веселое громкое «Здравствуйте!»

Ей неприятно было, что Матвеев все еще продолжал говорить по телефону, и, не повернув головы в сторону Комова, пробасил:

— Здорово, садись!

А хотелось, чтоб она и Комов, и Матвеев помолчали бы несколько минут, разглядывая друг друга.

«Пришел он. Пришел по делу. А может быть, специально увидеть меня».

Ольга незаметно подталкивает Комова рукой и произносит:

— Нам нужно поговорить…

Комов понимающе кивает и поворачивает голову в сторону Матвеева.

Матвеев кричит в трубку:

— Я же говорю, слышишь, инженер? При выбраковке и убое оленей комиссия назначается директором, то есть мной!

Ольга разглаживает воротничок блузки, плотно облегающей грудь.

«У Комова грусть в глазах. Это от моего долгого молчания после предложения выйти за него замуж. Он старается быть подчеркнуто вежливым. А мы ведь уже целовались!»

Ольга внимательно осматривает Комова. Его черные волосы, взлохматились и перепутались под шляпой… Тонкие губы. Глаза серо-зеленые, добрые. Худое лицо. Мягкие теплые руки… А галстук у него съехал набок.

«Поправить надо, товарищ Комов!»

Матвеев повесил трубку. Он зол; наклонив голову, расправляет отвисшие казацкие усы.

«Что такое с ним? Что-то новое с комбинатом! Я прослушала, разглядывая Комова…» — думает Ольга. Уходить ей уже не хочется. Она готова сидеть здесь в кабинете до утра и чувствовать, что рядом сидит Комов.

Он явно пришел не во-время. Разгневанный Матвеев всегда груб и нетактичен. Ольга готова вступить в разговор, чтобы Комов не почувствовал себя неловко, остановить взглядом и жестом горячность Матвеева. Ольга ловит себя на мысли о том, что она готова подняться, стукнуть кулаком по столу и тоже грубо крикнуть Матвееву: «Да говорите же что-нибудь! Ведь Комов ждет!»

— Я вас слушаю, Алексей Николаевич! Что у вас?

— Дело вот в чем… — Комов помедлил, поправил галстук. — Ученики имеют малое представление об оленеводстве, а в учебнике и того меньше. Поэтому школе необходимо ваше разрешение на экскурсию.

Матвеев озабочен:

— Так, так… Экскурсия? Хм!.. — Дорогой Алексей Николаевич! Не во-время вы все это затеяли. Что смотреть на плохое хозяйство, на плохих оленей? — махнул устало рукой. — Не до этого. Притом, мы сейчас перестраиваем решительно всю работу и нам не до экскурсий» Да, да! Вот, Ольга Ивановна — главный ветврач вам подтвердит.

Ольга волнуется. Комов заговорщицки смотрит на нее: «Давай, выручай!» Ольге нравится веселое лицо Комова.

— Почему же так строго, товарищ Матвеев. Экскурсия школьников как нельзя кстати. Они увидят своими глазами то, что рассказывается в учебниках про оленя, о его строении, — там только не упоминается наше кустарное оленеводческое хозяйство, и тощие олени. Пусть наши дети полюбуются на дело рук своих папаш и мамаш.

У Ольги забилось сердце: «Наши дети — сказала я. — Нет, дети Комова — ученики».

Комов улыбается: он благодарен Ольге — глаза его становятся теплыми.

Матвеев поднимается, отодвигает стул:

— Давай, дорогой, веди детишек, пусть полюбуются… Вот Ольга Ивановна, главный ветврач, будет вас и иже с вами присных водить по хозяйству. Она вам все расскажет и покажет… — отвернулся, одернул френч, встретился взглядом с Ольгой.

Она поняла насмешку: «Это камень в мой огород. Пусть. Нехорошо-то как! Мелочно».

Комов смотрит на Ольгу в упор, словно вспоминая что-то, желая что-то спросить. Она заметила, как дрогнули уголки его тонких губ.

— Да, я поведу вас и все-все расскажу и покажу.

— Спасибо.

Матвеев наблюдает за ними, хотя делает вид, что занят своими делами, ворошит бумаги, зачем-то открывает сейф, ищет что-то в карманах: «Ну, вот. Сидят они вместе, черти этакие. Чем не пара? Женить бы их! А Комов-то смотрит на Ольгу Ивановну, ест глазами, как будто видит впервые. Что это он ей говорит?»

— Почему у вас веки красные?

Ольга будто не слышит:

— А? — не знает, куда девать руки, куда смотреть: — Ничего… так…

— Вам надо отдохнуть, — говорит Комов. — Вы, наверное, мало спите?

Матвеев смеется про себя над Комовым и думает: «Ну, понес чепуху. Зря это он. Унижает себя. Наверное, помириться хочет. Что-то у них произошло! — выпрямился, спохватился: — Что это я думаю так? Как баба-сплетница! Ишь, воркуют голубки!» — усмехнулся, остановил взгляд на пустом графине. Чувствуя неловкость, нарочито грубо произнес:

— Где это техничка? Опять графин пустой! — шагнул к двери: — Маланья Тимофеевна! — ушел, улыбаясь чему-то, жестко выпрямив плечи.

Ольга и Комов рассмеялись, разгадав тактику Матвеева. Рассмеялись от того, что за окном ночь, что рабочий день давно окончен, что техничка Маланья Тимофеевна, маленькая, юркая, заботливая старушка, уже давно дома, спит.

IV

Они вышли из правления совхоза вместе, шли рядом, неторопливо, смотрели на снег. Ольга ждала, когда он начнет разговор, будет говорить о своей любви, опять предложит «руку и сердце», как раньше, когда они оставались одни.

Но Комов молчал. Было неловко обоим. Ольга сказала первая.

— Алексей Николаевич… — Голос прозвучал звонко в ночной тишине, Ольга заметила, как вздрогнул Комов, поднял голову. Но голос был подан — разговор должен был произойти. Комов приостановился и добродушно пошутил:

— Зачем так официально? Просто Алексей. Как раньше.

Шли. Думали. Он взял Ольгу под руку, она прижалась к его плечу:

— Алеша…

Стало легко, весело; пошли быстрей, но продолжали молчать. Ольга произнесла, стараясь сказать тише, размерив слова и шаги:

— Почему… ты… не говоришь… о любви… сегодня? Раньше тебе… это нравилось. Я просто уставала слушать.

Комов не удивился ее словам, он только помедлил с ответом:

— Потому, что ты не нравишься мне сегодня такая.

Ольге хотелось обидеться, спросить: «Какая?» Но Комов перебил:

— Мы с тобой редко стали встречаться.

Ольге хотелось крикнуть: — Сам виноват! — но сказала другое — тихо, виновато:

— Мне некогда, много работы…

«Оно и верно, что и некогда, и много работы. Но раньше было тоже некогда, тоже была работа, а ведь встречались, говорили о хорошей любви, о свадьбе даже… Было такое? Было? Я сказала: подумаю, а теперь — больно. Думала — все попрежнему, только ты все дальше и дальше от меня».

Ольга с острой радостью подумала, что сейчас она и Комов, будто муж и жена, идут к себе домой.

Давно она чувствовала тягу к семье — своей собственной, но думала уже поздно. А сейчас, идя рядом с Комовым, который ее любит, она поняла — это просто и возможно быть вместе с любимым, заботиться о нем, растить детей. И стало грустно оттого, что у нее нет ни сынишки, ни дочки, которые бы так же, как и у других, бегали в школу, говорили «мама» и весело смеялись, когда их ласкают.

Ольга приостанавливает шаг и оглядывает Комова. Он — высокий, крепкий, сутуловатый. Вот он высвободил руку, наклонил лицо — спросил заботливо:

— Что?

— Что? Ничего… Так. Будем идти…

Шли. Думали.

Молчание обоим приятно, они думают друг о друге и о себе. Это как разговор, как откровение.

«А вдруг мы — родные души! Да! Ты повторил: «Мы с тобой редко стали встречаться». Как хорошо: ты думаешь обо мне! Я уже не скажу: «сам виноват» или «некогда» — скажу так:

— Я не знаю почему…

Комов удивленно смотрит на Ольгу, стряхивает снег с ее плеч:

— Я не о том. Я говорю не о специально назначенных встречах. Раньше мы часто попадались на глаза друг другу. А теперь… — Помедлил, обдумывая какую-то мысль.

— Что теперь?

Прибавил шаг. Ольге подумалось, что Комов идет один, без нее, просто идет к себе домой, в школу, а она не идет, а стоит, наблюдает за ним где-то в стороне, из-за угла дома, или из окна. — «Он стал строже и серьезнее. От прежней горячности не осталось и следа. Он раньше был похож на юношу, а теперь — солидный сорокалетний мужчина. О чем он думает? Нет, не обо мне. Он сейчас как чужой, далекий…»

Ольга тяжело дышит. Она устала. Много прошли пешком. Обогнули весь поселок — возвратились на старое место. Искренности и откровенности — конец. Снова голос ее официален:

— Наши встречи раньше были просто случайны. Бывает так? Случайные обстоятельства, случайные мысли о любви…

Комов шагает, как прежде. Он только выпрямил плечи, его голос звучит круто.

— Не бывает! — замолчал, вздохнул, закурил. В одной руке папироса, другой трет уши.

— Холодно! Люблю тепло… тепло на земле, в доме и в сердце… Есть ли тепло в твоем сердце, а? — шутит Комов.

— При чем тут мое сердце! Я без сердца, — и продолжает задорно, тоном приказа, подталкивая рукой Комова: — Пойдем чай пить?! Согреемся!..

V

Ольгина хозяйка сегодня натопила печь. Она встретила Ольгу и Комова на крыльце, помогла им снять одежду. Ольга сердилась на хозяйку за то, что та перебивает у нее возможность поухаживать за гостем: перчаткой смахнуть снежок с плаща Комова. Комов стеснялся, стоял, не двигаясь, отдав себя во власть гостеприимным женщинам. В доме было тепло. Хозяйка торопилась оставить Ольгу и Комова одних, да все не могла уйти — смотрела, вздыхала, радовалась, подперев подбородок ладонью. А потом спохватилась и уплыла на кухню.

В доме тихо. Не скрипят половицы. Не тревожит свет. Горит только настольная лампа в комнате Ольги. За окном — ночь. Звезды. Луны нет. В доме такая тишина, словно в нем никого нет. Ольга полулежит на диване, смотрит на Комова, читающего ее записи — ее диссертацию. Он сразу спросил о диссертации, едва хозяйка оставила их одних, и теперь, после того как выпили чаю, читает долго, сосредоточенно.

Он сидит лицом к Ольге, за ее письменным столом вполоборота к окну и настольной лампе, большой и сутулый. Свет освещает одну сторону лица Комова; Ольге нравится суровая умная сосредоточенность его лица.

…Вот Комов откинулся на спинку стула, прищурившись смотрит на Ольгу. А Ольга наблюдает за ним из-под опущенных тяжелых ресниц и отмечает, что Комов искренне взволнован.

Он мнет пальцы, ищет слова для выражения сочувствия, одобрения, признательности за доверие:

— Ольга, у вас большая душа… Вы… — от волнения он называет Ольгу на «вы».

«Какой он милый, хотя рассеянный и тихий в любви… Нет в нем мужского, крепкого и властного».

Ольга удивляется этим мыслям: откуда они? Поняла: недовольная Комовым, собой за то, что все это время были далеки, что сейчас ее почему-то не трогает так, как раньше, его искренность, сочувствие и восторженность ею. Ольге захотелось опять уйти на улицу, чтобы крутила метель, чтоб ветер валил с ног, чтоб буря закружила, унесла с собой.

Ольга встала: устали руки, положенные под откинутую голову. Хрустнула пальцами: «Надо сказать, что уже поздно».

Комов подошел близко — веселый, улыбающийся, тронул за плечо, приблизил свое лицо к лицу Ольги. С трудом искал слова, выбирал, медлил, обдумывал:

— Олюшка, умница ты моя…

Комов помедлил и громко произнес:

— Но пока это не диссертация, а только раздумье.

Ольга выпрямилась, надменно прищурилась, разглядывая Комова, как будто видит его впервые.

— Раздумье? Только?

— Да нет! То есть… я не так хотел сказать… — Комов нахмурил лоб в досаде на себя, — откровенно говоря, это только записи, над которыми еще много нужно работать. Но почему ты обижаешься. — Комов смело взял ее за плечи, прижался щекой к ее щеке. — Ты молодец. Хорошая моя.

Вспомнила, как шли рядом, молчали. Она думала о семье, о детях. Наверное, и он тогда думал о ней. «Хорошая моя!» Сейчас она ждала, что он скажет: «Давай поженимся». «Ты-ты хороший», — кинулась, обняла, обдала жаром, прижавшись грудью, поцеловала. Он отпрянул. Ольге стало неудобно перед ним, смущенным ее внезапным порывом.

— Что, испугала?

Комов провел ладонью по щеке и подбородку — горят. Губы вспухли. Ольга погладила рукой небритые щеки Комова, глядя в его недоверчивые глаза.

— Поцелуй меня!

Комов хотел что-то сказать, поднял руку, улыбнулся, покачал головой в ответ и неуклюже обхватил Ольгу, поцеловал ее в лоб, в щеку, но не в губы.

— Скажи, почему ты такой тихий… Разве так любят? Его руки вздрогнули на Ольгиных круглых плечах — убрал руки и проговорил, волнуясь:

— Я не тихий, Ольга. Я люблю тебя… Ты знаешь… — а он не договорил. Ольга не успела обдумать его мысль, его слова — ей показалось, что равнодушно произносит слово «люблю». Вот он с досадой проговорил:

— Люблю… а ты не веришь!

Ольга мрачнеет, а Комов, видя, что сказал что-то неприятное ей, берет Ольгу за руку, нагибает свое лицо к ее лицу, смотрит в глаза…

— Не сердись! — обнимает и крепко целует в губы. Ольга вздрагивает, садится на стул у письменного стола: «Зачем я его опять обидела?».

— Мы с тобой какие-то… неродные. Это… ты виновата в том, что мы… не вместе. Ты до сих пор проверяешь себя и меня, и… мучаешь.

— Что вы говорите, Леша?! Я устала… Уходите…

Ее пугает жесткий, оценивающий взгляд Комова, его вздрагивающие мягкие руки. Он стоит сейчас у двери и не решается уйти. Он словно ждет чего-то. Ей и самой не хочется, чтобы он ушел, но сказать «останься» она не решается, и злится на себя за то, что минуту назад капризно произнесла «уходите».

— Алеша!

…Ушел.

Ольга осталась одна. Погасила свет, включила настольную лампу. «Спать не хочется. Думать ни о чем не хочется. Комов ушел. Глупо как получилось. Ушел, ушел…»

Ольга заглядывает в диссертацию, замечает подчеркнутое Комовым. Отложила записи в сторону.

Мерно тикали часы, стрелка приближается к двенадцати: «Еще не поздно. Зачем я его прогнала? Завтра воскресенье. Можно сходить в тундру — просто побродить, подышать. Ах, Леша, Леша… Нет, он не виноват. Так будет правильнее. Дура-то я какая. Опять одна, Опять. Еще один день прошел. День жизни. Бывает возможность выйти замуж. Любить, растить детей. Вот когда-то… ехала сюда по реке на барже — молодая, цветущая, красивая. Губы еще не красила. Они горели пунцовым огнем. Да-да, огнем! Часто по дороге смотрелась в зеркало. Стояла на ветру. Пела. Платок на плечах цветной, волосы развеваются, вьются…

В дороге моряк в кителе часто прогуливался по барже, курил, посматривал на меня. Было любопытство к нему. Был первый женский каприз — первый шаг. Шла по сходням на какой-то пристани, чуть не упала — нарочно или нет, не думала. Моряк шел сзади. Поддержал крепкой рукой.

Познакомились. Признался в любви на другой же день. Поторопился, бедный, узнал, что моя пристань скоро. Уговаривал остаться — ехать с ним к его матери куда-то вверх к океану. За руки держал, когда подали сходни.

Остаться с ним было бы безрассудством. В кармане лежало направление в оленеводческий совхоз. Там ждали главного ветврача. Учетную карточку крайком выслал в парторганизацию совхоза.

…Моряк доказывал, что крупных хозяйств много и у них, вокруг Салехарда, и где-то на острове рядом. Басил:

— Подумай. Решай, Ольга, Оля… — голос его дрожал.

Застегнула верхнюю золотую пуговицу черного кителя. Жаль было его. Положила ему свою руку на грудь, хотела обнять, но сдержала себя. Сказала тихо, ласково:

— Это пройдет. Я буду тебя помнить.

Приближалась пристань. На берегу ждали директор совхоза, Комов и кто-то еще. Моряк смотрел в глаза, ждал.

— Я буду тебя помнить!

Он насмешливо ответил:

— Спасибо… На добром слове.

…Где-то он сейчас, плывет по широкой реке и грустно улыбается, раскуривая трубку, обжигая пальцы…»

Ольга горько усмехнулась:

— Эх ты!.. — К сердцу подкатила теплая волна, защемила.

Встала.

«Ладно! Хватит! Расхныкалась! Какие еще наши годы! Сядем работать. В понедельник пригон с летних пастбищ. Осмотр. Сортировка». Пододвинула диссертацию: «Вот они мои мысли. Что это? К чему? От скуки! Нет! Облегчить работу. Кому? Себе. Может быть, другим… А что у меня? Я не могу найти того рационального зерна, той главной идеи, которая ляжет в основу моей диссертации».

Ольга наливает чернил, пробует перо, читает заглавие, измененное несколько раз. Когда-то Комов подарил большую, широкую нотную тетрадь специально для диссертации. Тетрадь уже начата — исписано несколько листов. Они большие, белые, гладкие. «Есть где растекаться «мыслию по древу».

Ольга читает несколько строк, думает.

Много написано о болезнях. Но главное не болезни.

…Доказывала: гонять оленей за тысячу верст на летние и зимние пастбища не выгодно. Олень тощает от длинных переходов, теряет жир. Консервный комбинат ругает Матвеева, Матвеев — меня и всех.

Ольга пишет на отдельном листочке: «Сокращать перегон оленей». Это Матвееву, как практическая мера. Остановилась, грызет карандаш: «Фф-у, химический! Горько!». Улыбнулась, вспомнила о Комове. «На свадьбах тоже кричат горько». Звенят стаканы, люди много говорят, поют. Не то я думаю, не то, наверное, пишу. Это же не диссертация — это раздумье. Вот и я раздумываю».

Отодвинула диссертацию, придвинула листочки. «Болезни начинаются после пастбищных выгонов. Где причина? Где выход?.. Матвеев ждет. Замахнулась сама. Выскочка? Нет. Трезво обдумала. Письменные соображения будут».

Ольга откинулась на стуле, закрыла глаза. Болели плечи. Жарко. Хотелось освежиться в холодной воде.

Письменные соображения будут. В главном же Матвеев прав, — чтоб все думали, беспокоились.

Ольга раскрывает коробку, берет папиросу, мнет, папироса трескается. «Что-то душно. А накурила-то я!»

Взгляд упал на пепельницу: «Раз-два, три-четыре-пять папирос — стоющих мыслей!»

Ольга встает, открывает форточку. Ветер бросает на стол хлопья снега, серебрит черного чугунного льва на пресс-папье. «Вот еще, нехватало!» — сердито захлопывает форточку, шлепает босыми ногами по полу, переходит на ковер, на половицы, идет к двери. Приоткрывает ее, чтоб освежить комнату.

Из кухни слышны голоса: «А-а! Это хозяйка и соседки заняты чисткой картофеля к завтрашнему обеду. Будут гости. Пригласят меня и обязательно Комова. Все еще сватают по-старинному».

В голову пришли стихи. Ольга мысленно припоминает строчки. Взобравшись с ногами на диван, стоя на коленях, декламирует, любуясь своим голосом.

…«Чье тепло? Комова?» — вспоминает его небритое лицо, теплые серо-зеленые глаза, сутуловатую фигуру, — закрывает лицо руками: «Не знаю, не знаю… Как сильно желание увидеть его, заглянуть в глаза, погладить щеки, услышать дыхание его!..»

Открывает ящик письменного стола, достает альбом: «Вот его фотография! Вот он в день открытия школы. Он что-то с улыбкой говорит на трибуне. А рядом Матвеев, Мария, Хантазеев, представители крайкома, работники совхоза, пастухи, оленеводы, охотники, рыбаки и много, много детей. Милые, родные, хорошие люди!» — стало радостно, свободно, тепло на душе.

Ольга впервые уверенно думает: она любит, любит. Ей мучительно то, что она понимает сейчас: любит Комова давно, а все время с первой встречи с ним была занята собой, печалью, она мало думала о нем, больше о себе.

Ольга сидит на диване, упершись руками в подбородок, — сидит уставшая, одна: «Ведь это и есть счастье: работа, любовь, жизнь! Вчера я еще не знала об этом, не чувствовала это, — была раздражительной. А сегодня… Удивительная тишина на душе! Все, все на земле хорошо! Хорошо смотреть в окно, видеть небо, снег, чувствовать холод. Даже звуки льющейся на кухне воды, шаги, голоса хозяйки и женщин-соседок приятны, приятно сидеть одной, думать, вспоминать Матвеева, ожидающего ее «письменные соображения»…

Ольга встает, подходит к столу: «Вот практические меры, которые я предложу Матвееву. Они помогут перестройке нашей работы».

Ольга решает обратить главное внимание на осмотр копыт оленей.

Она улыбается, представляя в памяти всех виденных ею за все время молодых оленят. Ей очень запомнился один — маленький, тощий, тихий. Олешек стоял, растопырив ноги. Ольга шла на него прямо. А он стоял и не пугался. Голова большая, тяжелая. Смотрел на нее печальными глазами.

Ольга ходит по комнате: «Наладится работа. Наладится жизнь. На душе будет спокойно.

Скажу Комову, что люблю его. А вдруг он не придет больше? Или ушел от меня навсегда?»

Ольга вздрагивает, останавливается. Ее пугает эта мысль. Она глядит себе под ноги, снова начинает ходить, считает шаги, слушая частые удары своего сердца. «Нет, нет! Да нет же!.. Он не ушел. Он только рассердился.

Нет, он не уйдет. Он придет… Он придет на экскурсию со школьниками. Я встречу их всех, вот так, улыбаясь… Я буду экскурсоводом. Они будут смотреть на здоровых упитанных оленей, на совхозные постройки — молочную ферму, лабораторию, холодильник, загоны, газокамеры, ванны… Я расскажу им о болезнях оленей. Они, а с ними и Комов увидят, и поймут, и оценят мою работу, живую диссертацию…»

Ольга встает у окна. Глядит в ночное звездное небо. На земле темно, и только у горизонта от снега полоса и далекое мерцание огней окраины совхозного поселка.