Троглодит

Глава VI. Брехунец в своем репертуаре

Брехунец – знатная личность в нашем городишке, Данила и то менее популярен. Где бы ни появился этот златоуст, о чем бы ни шел до его прихода разговор, через пять минут Брехунок становится центром внимания и продолжает рассказ. А еще через пять минут, он уже «йерой», скачет, рубит, колет, побеждает и первым приходит к финишу. А там его ждет красавица неописуемой красоты. Все его подвиги писаны, по одному сценарию, в центре, на коне Брехунец, а по бокам, валяются в пыли его враги. Все знают, что он на ходу придумывает свои байки, и все равно с удовольствием его слушают. У них с Варламычем, мне кажется, даже существует какое-то негласное соревнование. Если сейчас в нашем городишке обсуждают проблему снежного человека, то Брехунец должен быть впереди паровоза, он должен знать «йети» еще в то время, когда тот не вылупился из яйца.

Еще издалека мы услышали смех и одобрительные возгласы. Я не ошибся, Брехунец, как всегда был в своем репертуаре, и успешно осваивал актуальную для нашего городка тему снежного человека. Кто-то его уговаривал:

– Брехунок, про Атлантиду, мы уже двадцать раз слышали, ты лучше расскажи, как ты с этим йети встречался.

– Гм… встречался! Это не просто так делается, как вы думаете. Прежде чем встретиться с ним я прошел спецподготовку в элитных частях наших космических и глубоководных сил. Как сейчас помню, вот такой же праздничный день был, одел я свои ордена и брюки галифе, начистил сапоги, ну думаю, пройдусь до площади, пусть люди в лучах моей славы погреются. Жена вокруг меня со щеточкой бегала, последние пылинки с мундира офицерского сдувала, вдруг смотрю, неожиданно притихла, испугалась даже. Что такое? Гляжу, у меня перед воротами, остановилась милицейская машина с включенной мигалкой, а за нею правительственная, черная. Соображаю, значит, за мной приехали, из центра по управлению космическими полетами.

В толпе окружающей Брехунца мы заметили давешнего диссидента-критика, он как всегда отвел себе роль непримиримого оппонента.

– Зачем приехали? – спросил он.

– За научной консультацией!

Первый выпад Брехунец успешно отбил, чем вызвал легкие смешки окружавшей его толпы. Смеялись над диссидентом.

– Ну, раз приехали, милости просим в дом. Смотрю, идут, один – в штатском, а второй – старший офицер.

– В каком звании? – послышался тот же голос.

– Выше полковника, но ниже генерала. Адъютант его превосходительства! В космических погонах. Ага, ежу понятно, по мою душу. Донесли уже. Я на неделе рассказывал, как на летающей тарелке летал в созвездие Рака, а потом на Альфу Центавра и привез оттуда образцы их продукции. За ними, значит. Входят, вежливо здороваются. Я демонстрирую ответный перфоманс и приглашаю мужиков в дом! Они сапоги собираются у порога снимать, а я строго говорю: не надо, жена уберет! А сам в этот момент думаю, отдавать образцы или нет? Государственные люди пришли или прошелыги?

– Подожди! Что отдавать, инопланетный грунт? – диссидент начал выходить из себя. – Разве ты куда летал? Мы кто здесь для тебя, идиоты?

Еще кто-то насмешливо усмехаясь сказал:

– Милицию видели, приезжала, с мигалкой. Входили двое, один был сержант, а второго не рассмотрел. И полетел ты Брехунок не Альфа Центавру, а с крыльца.

Брехунец обиделся.

– Не хотите слушать и не надо. А я вам про снежного человека хотел рассказать!

Народ заступился за своего любимца.

– Да не слушай ты никого, Брехунок, давай, рассказывай!

– Завидуют они твоей славе!

– Кому не нравится, тот пусть идет на плотину дедка слушать!

Между тем критик-диссидент, наконец, получил возможность явить миру свою собственную харизму. Ему также не была чужда мирская слава. Он начал пересказ истории деда Варлама.

– Господа! Со слов очевидца, я могу вам рассказать удивительную историю про снежного человека.

Мужики недоуменно на него посмотрели. А диссидент, посчитал их молчание за добро и перевел внимание толпы на себя. Частя и сглатывая окончания слов он стал рассказывать:

– Дед Варлам, с того берега, оказывается, десять лет жил у диких людей, за деревней Большие Кабаны. Там болото непроходимое, а дальше остров. Вот на этом острове и жили Эльчибей, его жена Гульчатай, их малая орда, они были из рода Мамая. А потом пришли двухметровые «йети», волосатые снежные люди, всех их перебили, и сами жить стали. А эти следы, от босых ног, что на озере вы недавно видели, след снежного человека, оттуда с болота. Я бы никому не рекомендовал с ним встречаться!

Пересказ был закончен.

– И это все? – насмешливо спросили доброхота рассказчика.

Диссидент, хлопнул себя по лбу.

– Ох, забыл! В их общинной избе, в подполе осталась лежать дань, куча золота и всякие чаши. Но я настоятельно никому не рекомендовал бы соваться туда.

Он ожидал одобрения или хулы. Но не последовало, ни того, ни другого. Мужики равнодушно отвернулись от него. Затем кто-то снова обратился к Брехунцу, которого донимал словесный зуд:

– Брехунок, чего обижаешься, поучил бы зеленого, как языком чесать надо!

– Ладно, так и быть, доскажу! – не утерпел оскорбленный краснобай, – Только все это, правда было!

– Верим!

– Рассказывай!

Рассказчик расправил плечи, свысока посмотрел на критика-диссидента и начал на скорую руку сшивать очередную байку:

– Итак, пропустим несущественные для истории человечества детали, а сразу перейдем к аргументам и фактам. После того, как забрала меня милиция, а это было, как бывает у нас разведчиков, всего лишь официальное прикрытие-легенда, доставили меня в закрытый городок, от академии наук, за колючей проволокой…

Брехунок покосился на диссидента и на всякий случай добавил:

– На пятнадцать суток! Чтобы все чин-чинарем сходилось и у некоторых не вызвало подозрения, почему я раньше или позже этого срока появился дома. Привезли, значит меня, и выводят под белы ручки из воронка… То есть я хотел сказать из черной Волги. Гм… – Брехунок откашлялся и спросил: – Вы надеюсь, все слышали, что такое клонирование, клон и овечка Долли?

– Слышали!

– И даже видели по телевизору!

Рассказчик еще раз подозрительно покосился на промолчавшего критика и продолжал:

– Смотрю, на крыльце стоит директор института в белом халате, по бокам его заместители в военной форме, и все они встречают одного меня с букетами цветов. Я им естественно сразу замечание сделал, говорю, мол, привык к другой встрече, чтобы меня красавицы в кокошниках встречали. Они мне в ответ, не торопись, для этого, мол, тебя сюда и позвали. Будут тебе красавицы.

Короче, прошли сразу в зал заседаний. Дверь закрыли на ключ, окна зашторили, отпустили мне руки и говорят, соглашайся. А я понять не могу, с чем соглашаться? В какую авантюру они меня затягивают? Сейчас ведь ни с кого ничего не спросишь! Сам потом крайним будешь!

– Вообще-то, говорю, я не против! И не в таких передрягах бывать приходилось, но не могли бы вы конкретикой наполнить содержание? Видят они, что правильно им на меня указали. Тот я человек. Решили, открыть передо мной карты и не играть в кошки-мышки. У нас говорят, закрытый институт, мы клонированием занимаемся. А поскольку, вы согласны, то чего кота тянуть за хвост, давайте сразу перейдем к деталям… Не поверите, у меня, как у зайца уши сразу вытянулись вверх. Ну, думаю, мне пару идентичную сделают, братца-клона. А зачем он мне нужен был? Придем мы к жене, она из нас двоих, конечно, его чистенького, новенького сразу выберет, а куда я денусь? На мороз? Вопрос! Вот, то-то и оно! Все мы в тепле и уюте, за женской спиной привыкли жить.

Поэтому, я сразу беру быка за рога и чтобы не оказаться как бомж на улице, выдвигаю дирекции института встречные требования. Говорю им, я на ваши условия согласился, а вы на мои – соглашайтесь. «А что это за условия»? – спрашивают они меня, как будто не понимают, что за ними стоит. Я человек прямой, откровенный, так им и говорю: раз такое дело, новую бабу, мол, хочу с квартирой, поскольку старая, может и на улицу вышвырнуть.

Один из заместителей так и зашелся в кашле: – Аб. баб. бу! – сипит, – мы тебе обеспечим. Кто же знал, что это у них пароль, кодовое слово. Ладно, говорю им, режьте меня, берите ребро, делайте клона. А им оказывается ничего этого не нужно, они этих клонов наштамповали, как собак нерезаных. Насколько я смог понять, дирекция института, нет, чтобы начать с невинной овечки, из болота натаскала утопленников, и давай по их образу и подобию клонов под прессом штамповать. Малую татаро-монгольскую орду наштамповала, принялась за неандертальцев. Как сосиски с конвейера слетали у них двухметровые, волосатые красавцы. Лапа пятьдесят пятого размера, холода не боятся, и жрут за десятерых. А финансирование в институте, сами понимаете, бюджетное, есть хотят не только клоны, но и директор. Спрашивается, кому в первую очередь в миску еда попадет?

– Естественно директору! – засмеялись слушатели.

– Правильно. Хотели институтские пристроить маленькую орду на работу, дачи строить, а те только грабить умеют. Пришлось их обратно в подвал запереть. Неандертальцы тоже хороши, хитрые, небритые, шляются туда-сюда по институту целуй день, грудь чешут и с ордой задираются. Тут начальство из Москвы приехало, посмотрело на клонов и говорит, вы не тех наштамповали, население и так в стране вымирает в год по миллиону, вы кем хотите опустевшие земли заселить? Ордой или троглодитами?

В толпе снова засмеялись.

– Троглодитов и так сейчас хватает.

– Вот! – улыбнулся Брехунец. – Начальство уехало, институтские за голову схватились. Одна проблема за другой. Клоны-то телевизор смотрят, а там что? Сплошная порнуха. Двухметровые троглодиты наглыми стали, ни одну сотрудницу не пропустят, и еще в столовой прямо из под носа, тарелки с едой воруют. Орда внизу табором расселась, собак институтских всех поела. Голова у ректора пухнет, что делать? Как избавиться от этого балласта? А тут еще пришел приказ из Москвы, что институт за ненадобностью ликвидируется, нефть в стране есть – наука не нужна. Слух быстро разнесся по этажам и до подвала дошел. Сообразили видно клоны, что их участь незавидна и как сквозь землю провалились.

Когда утром на следующий день администрация явилась на работу, в подвале они увидели только развороченные двери. Следы клонов вели за деревню Большие Кабаны и терялись среди непроходимых болот. Ушла и малая орда и троглодиты.

– А тебя Брехунок зачем вызвали?

– Меня! О… если бы вы только знали. Директор института меня еще раз спрашивает, значит, бабу хочешь? Я подтверждаю, что, мол, раз такое дело, да, хочу! Они и стали мне лапшу на уши вешать, что, мол, наклонировали молодых красавиц человек двадцать, одна краше другой, а те возьми и сбеги от них на болото. Красавицы, мол, числятся на балансе института, вдруг недостача обнаружится. Вот и спрашивают меня, в силах ли я один уговорить этих амазонок вернуться обратно в институт? И главное фотографии мне показывают.

Мне бы дураку догадаться, что эти длинноногие фурии на фотках с конкурса «мисс мира», а я тасую колоду и только слюни пускаю. Дирекция института переглянулась между собою, и говорит мне, верни их нам обратно в институт и проси у нас, что хочешь. А сроку тебе даем пятнадцать суток. Я спрашиваю их, а гарем мне можно будет среди этих амазонок-клонш организовать? Отвечают, организуй, если сможешь, хоть два. Ну, я то старый дон-жуан, свои способности знаю, мне бы только дорваться до этого острова, а уж там я развернусь среди моих красавиц.

Везите, говорю, меня. Я готов. Высадили они меня за деревней Большие Кабаны, и показали рукой, туда, мол, ушли твои красавицы, там за болотом остров. Стал я на охотничьи лыжи и чуть ли не побежал. Дурак, хоть бы ружье взял, или рюкзак еды! Нет, так потащился. Как же, терпения нету, амазонки ждут! Мне бы домыслить, что не в дом отдыха иду, не на курорт, договориться с институтом, чтобы с вертолета продукты нам на эти пятнадцать дней сбрасывали. Нет, ничего не сделал. Только колоду с фотографиями забрал, где на обороте были имена указаны. Одна мне особенно понравилась – Гюльчатай.

Брехунец на минуту замолчал, стараясь оценить произведенное рассказом впечатление. Оно его удовлетворило. Слушали его внимательно, никто не собирался перебивать. Он презрительно посмотрел, на уразумевшего свое второстепенное место критика-диссидента и неспешно продолжил:

– Болото за Большими Кабанами знаете, почему называют Прорвой?

– Да вроде слышали!

– Расскажи!

– У него со дна, вместо холодных ключей бьют горячие гейзеры. И даже зимой образуются промоины. Идешь по болоту, думаешь, под тобой лед тридцать сантиметров толщиной, ступишь ногой, а там тоненький ледок, чуть-чуть припорошенный снежком, или вообще синеет чистая вода. Страшно! – Брехунец, как от холода, передернул плечами.

С ним согласились:

– Вот потому, мы на это болото и не ходим.

– А я, этого не знал. Похоть в спину погоняет, иду себе и иду. Бог миловал, повезло, никуда не провалился. Подо мною лед пару раз трещал, но я успевал отскочить туда, где он потолще. Часа два уже в дороге. Как по минному полю, верст двадцать отмахал. Вдруг смотрю, передо мною, вроде остров возвышается, и дымок, спиралью, эдак курится чуть в глубине. Фу, обрадовался, думаю дошел, самый к обеду поспел. Бдительность утратил и к берегу рванул. Сами знаете, куда спешка приводит. Прямо у самого берега, лед подо мною хрустнул, я в образовавшуюся полынью и провалился. Чувствую, как снизу идут слабые токи теплой воды, они то и не дают льду по настоящему застыть. Только мне от этого не легче, ушел я под воду, ногами дна коснулся, понял мелко, вынырнул, смотрю до берега всего ничего, а доплыть или вылезти на лед не могу. Ломается он подо мною, и дно илистое. Такой страх меня обуял, воля к жизни откуда-то появилась, кричу: – Гульчатай! Помоги! Гульчатай!

А вокруг никого. Ни одной живой души. Дымком с острова в мою сторону тянет, значит, думаю, против ветра кричу. Могут и не услышать. И такая смертная тоска на меня напала, что я волком завыл, вот он гарем рядом, а я в болоте замерзаю. Собрал я последние силы и крикнул:

– Гульчатай! Ты где моя ласточка?

Тишина!

Брехунец замолчал. Обрадованные перекуру, мужики стали доставать сигареты, в первую очередь пытаясь угостить рассказчика. Затянулись, понимающе глянули друг на друга, и приготовились услышать самую захватывающую часть рассказа, где обычно Брехунок штабелями укладывал влюбленных в него красавиц. Именно ради этой упоительно-грешной части ему обычно прощалась сюжетная витиеватость повествования. Пока он рассказывал, народу добавилось. Самые нетерпеливые начали подбивать Брехунца к столь любимой ими развязке.

– Сексу давай!

– А бабы, бабы где?

– Чего молчишь!

– Али утоп?

Брехунец медлил. Любил он довести котел нетерпения до взрыва. Наслаждался людской слабостью и собственной популярностью. Дождался, услышал заискивающий голос:

– Брехунок, мы все молчим!

– Скажи, какие там бабы?

Перекур закончился. Довольный Брехунец ощерил рот:

– Аб. баб. бы!

– Да, бабы!

– Вдруг слышу над головой: – Аб. баб. бы! – открыл я глаза, а от меня метрах в трех стоит троглодит: голова – черная, грудь – рыжая, челюсть – лопатой, волосатый весь от ног и до загривка, на плечи спадают грязные волосы. Смотрит он на меня и талдычит вроде тебя одно и тоже: – Аб. баб. бы!

Брехунец, довольный тем, что так удачно вписался в поворот импровизированного сказа, толкнул в живот любителя клубнички.

Опешил я. Волосы дыбом стали. Мне ведь в институте про амазонок рассказывали, лапшу на уши вешали, а тут зверь-человек. Сам под три метра ростом, взгляд дикой, но хитрый. Что мне делать, банкует-то этот троглодит. Я окоченел уже весь, ему и показываю, мол, руки уже не двигаются, вытащи. Рявкнул он еще раз свое: «Аб. баб. бы», лег животом на лед, да ручищей своей и схватил меня за хохолок. Как морковку с грядки выдернул меня из болота клон поганый. Отполз, встал на ноги, да так и повел сбоку, как нашкодившего юнца. А я рад, бегу рядом, думаю, к жилью приближаемся, откуда дымок шел. Сейчас согреюсь, обсохну.

Как бы не так! Гляжу, что такое, на поляне костер, на костре стоит большой казан, в нем вода налита, а под казаном дрова чадят. Ту же рядом стоят понуро четыре ордынца, руки у них связаны и с ними древняя старуха, а парадом командуют два трехметровых волосатых амбала. Привел меня мой лохматый спаситель к костру, толкнул к сумрачной орде, и что-то радостно пролаял на своем диком языке. А я мокрый весь, коченею на ветру, ищу глазами дворец с амазонками. Только нет никакого дворца, Китеж града. Жилье неподалеку – это полуврытый в землю длинный сарай с окнами из бычьих пузырей. Смотрю, ордынцы увидели меня, обрадовались. Старуха руки ко мне тянет.

– Где Гульчатай? – спрашиваю ее.

– Мянам! Мянам! – отвечает она, тыкая себя в грудь и показывает, раздевайся, мол, и лезь в котел с водой, иначе замерзнешь. А котел огромный, быка там сварить можно. Попробовал я воду рукой, самый раз, вода теплая. Разделся и показываю троглодиту, сажай мол, меня туда. Тот обратно хвать меня за хохолок и бульк в котел. О, благодать! О кайф! Тепло по телу разлилось, вроде стакан водки хлобыстнул. Стал я оживать, мысли появились. Старухе кричу, одежду суши. Поняла без перевода старая карга, развесила белье. А троглодиты развязали ордынцам руки, те кланяются мне в ноги, руки к небу возносят и восклицают:

– О, руссо! Исуссо! Яман якши баран!

И хворост тянут в костер. Огонь разгорелся, я окончательно пришел в себя, смотрю начало припекать. Только не дурак же я, соображаю, что-то тут не так, как мне в институте начальство мозги компостировало. Не амазонок они наклонировали, а вот этих пещерных, волосатых троглодитов вместе с ордынскими бомжами. Склонировали и бросили на произвол судьбы, почти, как у нас в стране сейчас, выживайте сами, если можете. Сообразил, я это и думаю, не моим спасением озабочены эти волки позорные, что расселись вокруг котла, а своим обедом.

Ишь, какие голодные взгляды у всех. Ждут. А чего ждут и так понятно, ждут когда я сварюсь. Пока клоны жили в институте, окультурились они, оценили по достоинству приготовленную на огне пищу. Старуха потихоньку подбрасывает в костер сучья, три троглодита достали огромные половники, ждут в нетерпении, пока вода закипит и я хоть немного уварюсь, а в это время четыре ордынца, глядь, что на них никто внимания не обращает, потихоньку встали и цепочкой потянулись на другой конец острова. Мне кажется, не появись я вовремя, одного из них ждала участь капитана Кука. А огонь сильнее разгорается, времени у меня цейтнот, как из котла живым выбраться? Вот задача, вот вопрос, всем вопросам, вопрос. Но и тут я не сплоховал!

Брехунец решил перевести дух и собраться с мыслями, взял небольшую паузу, но при этом забыл прописную истину, что нельзя давать народу расслабляться. Думать еще начнут, то им не так, это им не эдак, революции начнут делать, правителей скидывать. До революции дело не дошло, но бунт критик-диссидент учинил. Решив на чужом горбу въехать в рай, позавидовав славе Брехунца рассказчика, он потянул одеяло на себя.

– Что-то у тебя везде нестыковки, – заявил он претензии златоусту-краснобаю, – ты, походя освобождаешься от лишних людей. Спрашивается, куда и зачем ушли четыре ордынца? Почему бросили старуху, она же из их кампании! Где золото, что лежало в подполе в общинной избе? Варламыч, про золото сказывал! Зачем до твоего появления дикари грели воду? Зарапортовался ты братец, совсем! Одни непонятки!

Кто плел интриги, тот знает – это целое искусство. Надо один конец с другим увязать, затем закольцевать их, а лишние хвосты обрубить. Непростое это дело – лапшу на уши вешать. Талант нужен. Критиковать, брехать на рассказчика легче, брехнул и отдохнул. И ты уже правозащитник, права толпы от прохиндея защитил, грязью его измазал, тебе почет и уважение.

Критик-диссидент с упреком оглядел толпу. Вот, мол, я какой «йерой», уел самого Брехунца, сколько блох наловил в его байке, а вы от меня носы воротите. Однако блицкриг его спонтанной речи не привел к скоротечной победе над удачливым соперником – Брехунцом. Последнему, пришла неожиданная помощь со стороны Данилы. Мой дружок неожиданно ввязался в чужую свару.

– А ведь прав гаманоид, – указал он на критика-диссидента, чем вызвал доброжелательный смех толпы, – Брехунец перевирает все в свою пользу. Много ли ему было видно из котла? Он к концу только появился!

– А до этого кто там был?

– Я! И эти самые… красотки!

Заявление Данилы вызвало дружный смех и радостные возгласы:

– О…о, молодец! Может, хоть ты закрутишь сюжет в правильном направлении.

– А что ты там делал?

– Я?.. Я, за золотом ходил!

Мой дружок неожиданно перехватил инициативу. Он еще не начал повествование, а уже пробудил в слушателях два самых могучих инстинкта двигающих человечеством, ненасытную жажду наживы и модную во все времена, а в нашу так особенно, тему эротики.

Брехунец был рад передышке, а диссидента скосоротило. Он и поддел моего дружка:

– Получается, ты был свидетелем?

– Был!

– Хорошо, тогда скажи мне, куда ушли ордынцы, и почему старуха осталась?

– Нет, ничего проще, – заявил мой дружок, – Брехунец появился позже, он не видел, что до этого на острове происходило. А дело было так. Про золото я узнал от Варламыча раньше вас всех и наладил на остров лыжи. У меня бабка родом из Больших Кабанов, так что я все окрестности знаю вдоль и поперек, где Прорва – болото, где остров – на нем! А болото действительно опасное, в нем, что летом, что зимой по нескольку человек тонуло. Теплые газы, как на Камчатке, выходят со дна и зимой лед тоньшат. Зимой пройти еще можно, а вот летом, в некоторых местах в кипятке сваришься. Страшное озеро, наверно, поэтому дикие люди его выбрали, что не каждый храбрец туда сунется.

– А ты храбрец? – кривя рот в усмешке, спросил диссидент.

– А я храбрец! – ответил Данила, – я когда от Варламыча узнал, что на острове ржавеет дань, собранная татаро-монгольским темником Эльчибеем, у меня лыжи сами по снегу заскользили, я только ноги переставлял. Пошел, не раздумывая ни минуты! Не спеша, осторожно, обошел я все полыньи. Там где дорога занимает два часа прямого ходу, я шел, как заяц петляя, весь день, и только к вечеру вышел на остров.

Смотрю, – Данила гордо глянул на меня. Его не в пример критику-диссиденту слушали, не перебивая, – смотрю, действительно посреди острова стоит длинная изба, больше на сарай похожая, наполовину вросла в землю, а к двери ведут не звериные, а человеческие следы, но дымок не струится. А следы маленькие, детские, а один вообще, как от дамской туфли со шпилькой. Что за чертовщина, думаю? Варламыч про диких людей рассказывал, а здесь следы цивилизации. Кто тут живет? Чего так тихо?

И пошпионить, понаблюдать издалека некогда. День гаснет, темнеть начинает, думаю, замерзну без огня! Ночевать где-то надо. На болоте нельзя, костер на льду не разведешь, а на острове выдашь себя. Я ведь инкогнито туда заявился. Стал я еще раз в следы вглядываться, а они небольшие, вроде как человеческие, от обуви. Эх, думаю, была не была, дай загляну в избу. А там видно меня тоже заметили. Вдруг слышу из сарая женский говор, дверь скрипит, полог откидывается и выходят три нимфы.

Я видел по телевизору конкурсы красоты, но это нечто. Одна – жгучая брюнетка, волосы воронье крыло, глаза – миндалины, талия осиная – тоньше моей руки, на ней шальвары, цветная шаль, вторая – натураль блондинка, кожа мрамор, фигура пышная, на гитару, если ее стоймя поставить, нижней частью похожа, в белом вечернем платье с вырезом сзади и на груди, и третья волоокая красавица, ноги от ушей растут, в платье до пят, застегнутая на все пуговицы.

Увидали они меня, обрадовались, как бросились тискать, в штаны без спроса лезут, а я щекотки боюсь, ору им, мол, что вы делаете, погодите, успеете?

А они, на руки меня взяли, обнимают, целуют, а сами так и шарят где не надо. Так и внесли меня в избу, к грудям прижимая. Ну, думаю, девки совсем оголодали. Ору им, «погодите», а одна, та, что в шальварах, мне отвечает, – «циво гадить, списьки дявай, пеську тапить».

Догадался я, что им не до секса, в избе холодрыга, у дам зуб на зуб не попадает. А у меня и спички есть, и зажигалка, и порох, и трением могу огонь высекать. Выходит, я их единственный шанс выжить. Глаза к полумраку привыкли, огляделся по кругу. Из камня сложена грубая печь, труба тоже из камня, в потолок уходит, посредине избы стол, персон на двадцать. Пол, стены, крыша, все из грубых бревен. Примитив, конечно, общинная изба, но жить можно. В дальнем углу, за печкой, повыше пола, на уровне пояса, деревянный, ровный настил. Сообразил я, что это – лежак, общинный топчан, там мне придется эту ночь провести.

Ну и что ж думаю, дома козу держу, хряка, а здесь с тремя красотками не справлюсь? Беру инициативу в свои руки. Ружье свое кремневое доставшееся от деда ставлю в сторону, снимаю рюкзак, и начинаю растапливать печь. Благо около печки сухих дров на пол зимы кем-то припасено. Когда, огонь пошел по дымоходу, и в избе потеплело, достал я из рюкзака свечу, зажег ее и поставил на стол. Ну, думаю, пора знакомиться. Показываю, я на себя и говорю:

– Я, Данила! А вы сумасшедшие, кто-такие? Из какого дурдома сбежали?

Та, что блондинка, первой выскочила вперед.

– Юса! Юса! Ай Мерелин Монро! Консул! Кока-кола! Ду ю спик инглыш?

Всмотрелся я получше в нее, действительно похожа на Мерелин Монро, в своем знаменитом белом платье. Грудь пышная, и остальное, филейное, круглое, при ней, и даже знаменитая фляжка с коньяком. А я по-английски знаю только «янки вон». Ну, чтобы показать, что мы люди цивилизованные, а не дикари, я ей на ее языке и ответил:

– Янки гоу хоум!

Обиделась! А что? Зато будет знать, что на дворе двадцать первый век. А то, небось глянула, на мое кремневое ружье, на валенки, на кресало-зажигалку, на лыжи охотничьи, на мой треух собачий и подумала что на улице семнадцатый век, а царь у нас Петр Первый. Разобрался я с первой, подзываю вторую, спрашиваю кто такая? Она мне в ответ:

– Дульсинея Сервантес Торквемада Колумб Ла Гранада!

Знал я, что у испанцев длинные имена, но как я такую колбасу запомню? Ладно, говорю ей, будешь Дуська! Шнель на место! Скромная оказалась, беспрекословно пошла. Подзываю последнюю, в шальварах. Идет, бедрами виляет похлеще американки, глазки строит. Ну думаю, или боится, что я с нею, как с теми двумя поступлю, поэтому ластится, как кошка, или понравился я ей дюже.

– Ну, а ты кто? – спрашиваю восточную красавицу.

– Гюльчатай! – отвечает. – Я был перьви женка хан Эльчибей, кунак Мамай! – И как пошла тарахтеть, хоть уши затыкай. – Я руська мало-мало понимай. Хоцесь, твой гарем первый женка буду! Гульчатай карош! А эти сибка лед. Мерлин толсти, вино пёть, ругасся? Посьто ругасся? Дуська този блеха. Бери Гульчатай! Не амману! Мой повелитель Данилабей! Ты конязь? – шельма спрашивает.

– Конязь! Конязь!

Кое-как я ее загнал на место. Развязал рюкзак, достал еду, разложил на столе, ешьте. А у меня там чеснок, лук, тряпица с солью, две буханки хлеба, шмат сала, чай, да с полкило меда. Набросились они на еду, а я сижу и думаю, кто они такие? Мне и в голову не могло прийти, что это клоны, я подумал это женки наших нуворишей, добегались по казино до белой горячки, а теперь еще и из лечебницы сбежали.

Толпа с удовольствием внимала бахарю Даниле. Один диссидент остался не удовлетворен ответом. Он сказал, что появление этих звезд мировой культуры на острове, неудачная импровизация. Вечно он чем-то недоволен. Данила пожал плечами:

– Не хочешь, не слушай!

На помощь Даниле поспешил Брехунец.

– Я могу объяснить откуда они появились на острове! – запоздало вскинулся Брехунец, – Директор института, а по совместительству генеральный конструктор сам себе на утеху этих красавиц сделал, левый заказ, так сказать, и держал их в отдельной пристройке, а когда комиссия из Москвы приехала, вывез их на снегоходе на этот остров. Сказал на часок, да за хлопотами и забыл наверно.

– Я думаю, так и было! – согласился с Брехунцом мой дружок.

– Так нечестно! – возопил завидущий критик-диссидент и показал пальцем на Данилу с Брехунцом! – Они выручают друг друга, подсказывают!

– А тебе какое дело?

– Что ты каждой бочке затычка?

Народ попросил критика больше Данилу не перебивать, и пригрозил, что слишком умным шею легко намылит.

– Ну, вот, – продолжил мой дружок рассказ, – дело к ночи идет. Печка топится, жарко стало. Устал я за день, ну-ка по болоту с утра помотайся, первый полез на полати. Только лег, смотрю слева Мерелин пристроилась, справа Гюльчатай, а в ногах Дунька-Дульсинея сидит молится. Склочная Гульчатай оказалась. Возьми и отпихни Мерлин. А та не долго думая, фляжкой ей между глаз. Сцепились, как кошки, кое-как разнял. Утихомирились, да только меня не отпускают, с двух сторон прижались, обняли, и дышат на меня луком и чесноком. Атас! Я Гюльчатай спрашиваю, откуда вдруг любовь такая? С тобой, мол, мне все ясно, ты без гарема жить не можешь, а у Мерелин откуда ко мне чувства?

– Боисься! Собь ни сбизал!

Эх, лежу и думаю, вот бы кто увидал, как меня Мерелин титькой прижимает. Да за такие кадры папараци любые деньги отдали бы. И вспомнил я, зачем сюда наведался, жду, пока дамы уснут. Через полчаса, смотрю, уснули. Раскинулись в жарко натопленной избе, как на пляже, и, правда, красивые стервы! Сполз я потихоньку, зажег свечку и пошел в дальний угол избы, где еще вечером заметил медное кольцо. Дернул, пошла крышка. Посветил. В глаза мне как пыхнуло солнцем. Куча монет золотая, ни единой ржавчинки, паутина только сверху. Аж в зобу дыхание сперло. На цыпочках вернулся за рюкзаком, насыпал его на треть, в карманы по жмене монет сунул, задул свечу и лег на этот раз с краю. Засыпаю, а сам в толк взять не могу, как эти припадочные алкоголички вдруг тут оказались? Их же надо выводить отсюда, а как? Ах, махнул рукой, утро – вечера мудренее. Забрался снова посередке между красотками и уснул!

Утром, чуть свет, трах-бах, слышу звериный рык, топот, продираю спросонья глаза, а надо мною морда волосатая склонилась, а за нею еще две такие же. Вроде человек, а вроде зверь. Девки увидали их, дико завизжали, и к стене жмутся. А эти образины вроде даже улыбки из себя выжали и рявкают в три глотки:

– Аб. баб. бы!

Один взял и лапой-рукой смахнул меня с полатей. Тряхнулся я головой об пол и думаю, мужья пожаловали. Самый здоровый поворачивается ко мне и заводит старую песнь:

– Аб. баб. бы!

Разозлился я, понял, что это не мужья пожаловали, и грублю ему в ответ:

– Какие тебе еще бабы нужны, здесь мировая сексэлита, от них полмира слюни пускают. книги про них пишут, в гареме на первых местах. Это и есть варвар, первые бабы на земле!

Сам грублю, а сам думаю, совсем дикие абреки пожаловали. Ничего на них нет, никакой одежды, шерсть сантиметра пять длиной, гора мускулов, и блохи бегают по этим кавалерам.

Однако внимательно слушают меня. Затем хватает меня самый здоровый за шиворот и сует по очереди моим дамам под нос, что-то спрашивая у них. Те, как одна от меня отбрыкиваются, мотают головами, мол, приблудный я, просто так рядом, спал. Ах, вы вертихвостки, думаю! Быстро же вы меня сдали! Пожалеете еще сто раз, как только эти волосатые ребята пятки заставят чесать, вспомните, какой я был джентльмен!

Первый испуг у дам прошел, Мерилин и Гульчатай флиртовать начали, спрыгнули на пол, ходят, об шкуры кавалеров трутся. А эти три волосатых зверя-амбала, ничем от наших мужиков не отличаются, грудь выпячивают, самодовольно хрюкают. Хлопнул один другого по плечу, показывает на меня и вдруг так членораздельно лепит: – Саб. бан. туй!

Спасибо, Брехунец мне сейчас объяснил, что это были клоны. Но я то не знал тогда, что их, козлов, вывели в институте, в пробирке, и что они краткий курс обучения и общения с человеком прошли. Мне кажется, в лаборатории они не один раз видели, как работники института устраивали сабантуйчик-междусобойчик и приглашали на них сотрудниц. Вот эти образины и запомнили, что прежде чем с дамами иметь шуры-муры надо их ублажить. Поэтому один из них и совал меня моим благодетельницам под нос, спрашивал, не брат или сын я случаем одной из них? Все три отказались! Тогда, самый крупный троглодит и произнес волшебное слово: «сабантуй».

Гульчатай, как только услышала, что намечается праздник, так сразу у одного на шее повисла и потащила в дальний конец избы. У, подумал, я развратница. И ошибся. Смотрю, возвращаются они оттуда и катят огромный котел. На улицу потащили его. Выглянул и я, а там смотрю, стоят понурые, веревкой связанные какие-то ордынцы. Троглодиты им котел катят и орут: – Аб. баб. бы! Саб. бан. туй! – и показывают на общинную избу.

Чтобы долго не рассказывать, сразу скажу, что верховодили на этом острове, как и в любом цивилизованном обществе, самые примитивные особи. Наглые, волосатые, здоровые три троглодита, командовали ордынцами. Теперь у троглодитов для сабантуя было все: слуги – ордынцы, три красавицы – для любовных утех, я – как первое и второе блюдо. Сварить они меня решили в котле. Предательница Гульчатай мне по-тихому шепнула:

– Они людяеди!

Не всякое знание добавляет радости в жизни. Я и без нее догадался, что меня ожидает, потому что самый главный троглодит по имени Кяфтар, выволок меня наружу и еще спросил своих соплеменников держа меня на вытянутой руке:

– Аб. баб. бы! Шашлык?

Те отрицательно закачали головами:

– Саб. бан. туй! Шурпа!

Так моя молодая жизнь благодаря демократии продлилась на лишний часок, ибо при личной диктатуре Кяфтара, я бы крутился уже на вертеле. А так проголосовали и определили меня в суп-шурпу. Смотрю, ордынцы подлецы, уже разожгли костер, снег в котле топят. Меня же отволокли обратно в избу и во избежание побега забросили на полати. Злоба душила меня. Я обдумывал один за другим варианты побега, но придумать ничего не мог. Троглодиты постоянно косили в мою сторону злыми и хитрыми глазами. Как же, дадут они своему обеду убежать! Но и тут я придумал им подлянку. Пропадать так с музыкой. Я им даже мертвый должен был насолить. Подтянул я к себе рюкзак и стал золотые монеты глотать. Пусть, думаю, троглодиты зубы себе поломают, когда в меня вгрызаться будут. А тут вдруг смотрю, Кяфтар прислушивается, выскочил из избы и на берег болота побежал. Глядим, а он Брехунца под мышкой несет, раздел и сразу в котел. Знать, для сабантуя он ему жирней показался. Я пот со лба вытираю, и благодарю судьбу, что дала она мне в лице самого знаменитого человека нашего городка отсрочку на сутки!

Данила решил сделать передышку и многозначительно посмотрел на отдохнувшего Брехунца. Собрался с мыслями или нет? А в это время диссидент, не утерпел и все-таки повторил, свой каверзный вопрос, почему старуха осталась и куда ушли четыре ордынца, когда Брехунец попал в казан?

Отвечать надо было немедленно. О, вы бы только слышали, как ловко выкрутился мой дружок. В один ответ сумел увязать два вопроса.

– Куда, говоришь, ушли четыре ордынца, и почему старуха осталась при котле? – переспросил он критика.

– Да куда?

Данила выдержал паузу и добившись гробовой тишины, сказал:

– Старуха четырех ордынцев послала на тот конец острова, на солонец. За солью. Шурпа без соли, не шурпа.

Далее, наглый мой приятель, спросил Брехунца, кому дальше рассказывать, ему – Даниле, или вожжи удивительного повествования перехватит сам златоуст-краснобай?

– Спасибо, дорогой, что неизвестные мне детали осветил, – сказал Брехунец. – позволь я дальше сам расскажу, как из котла выбрался, как пятнадцать суток гарем содержал, как троглодиты прислуживали мне и пятки чесали, как охотники ордынцы лосей, оленей и медведей на стол поставляли!

Данила потянул меня из толпы. Придурок диссидент видя, что мы собираемся уходить неожиданно спросил Данилу:

– А что стало с теми золотыми, что ты проглотил?

– Ах, с теми, что я проглотил? – Данила помедлил с минуту, обвел толпу бесовскими глазами, в которых вспыхнул дьявольский огонь и важно ответил:

– Выскакивают до сих пор! На рентген ходил, еще три осталось! Если интересуешься нумизматикой, приходи с утра, с лупой. Глядишь и тебе повезет! Разгребешь что-нибудь!

– Га. га. га!

– О. го. го!

Толпа уважительным хохотом провожала нас. Когда мы отошли на приличное расстояние, я пожурил Данилу, что он не дал до конца дослушать историю про снежного человека. Мой дружок неодобрительно посмотрел на меня.

– Представляешь, соберутся вот так вот, мужики вокруг Брехунца и целый день его байки готовы слушать. Знают, что брешет, как кобель, смеются за глаза над ним, а все равно ничего с собой поделать не могут, подсели на его байки, просят, еще что-нибудь выдать. Болезнь у них, брехоманией по научному называется!

А мне было жалко, что мы ушли раньше времени. Я сам за короткий стал брехоманом.

– Ну и остались бы! – недовольно заявил я Даниле. – Интересно все-таки, как Брехунец выберется из котла?

– Да, элементарно! – небрежно махнул рукой мой приятель. – Я бы на его месте, продолжил так, что его увидала Гюльчатай и с ходу влюбилась в него. Естественно эта верная гусыня полезла к милому дружку в котел-джакузи, а за нею американка. Американки любят водные процедуры, жить без них не могут, каждый день ванны принимают, а там и Дульсинея. Можешь представить, как эту сцену распишет Брехунец?

– Да уж представляю! Только, все равно не вижу выхода! Сам же говорил, троглодиты, как волки по кругу с большими поварешками сидят вокруг костра, и ждут пока шурпа-варево из Брехунца сварится.

Данила с любопытством посмотрел на меня.

– О господи! Какой же Макс ты примитивный, неужели выход найти не можешь? Ну, представь себе только на минуту, что в это время из-за кустов на Росинанте выметается Дон Кихот и видит, как его несравненную, прекрасную из прекраснейших Дульсинею варят в котле какие-то три типа в волосатых шкурах. Рассказывать дальше, как он опрокидывает котел, как шипят дрова, как Гюльчатай ему на шею вешается…

– Пожалуй, не надо! – согласился я с ним, и тут же, мысленно проклиная себя, задал третий и последний вопрос. – Складно у тебя получается, не хуже чем у Брехунца. Только извини меня, нестыковочка у тебя маленькая выскакивает.

– Какая? – удивился Данила.

Я вроде того диссидента-критика рад был уколоть рассказчика.

– Как какая нестыковка? Есть то им надо всем? Сабантуй объявили! Народу тьма: три троглодита, три прекрасные, но голодные дамы, четыре ордынца, старуха с ними, Дон Кихот. Там наверно и Санчо Панса появится, а он поесть любит. Спрашивается, кого в итоге эта орава съела, старуху?

Дикими глазами смотрел на меня мой приятель. Потом, медленно выговаривая слова, спросил:

– А ты, рядом никого больше не видишь, кого можно съесть? Только ее?

Еще раз мысленно я обозрел этот уединенный остров посреди непроходимого болота и отрицательно мотнул головой.

– Никого!

Данила истерически захохотал:

– Москвич! Вшивота! Ой, не могу. Оставь тебя наедине с этими троглодитами и ордынцами, ты действительно старуху отдал бы им на съедение. Зачем она, эта старуха ордынская жить будет? В котел ее. И мою бабку заодно, и свою! И думать не надо, как ее можно спасти. Ты, Макс, от тележвачки тупой стал, любую хавку лопаешь, что тебе предложат, мозгами шевелить разучился. Га. га. га! У тебя старуха, значит, слабое звено! За борт ее, в котел, а ты на Лазурный берег пупок греть!

Ты что другого выхода не нашел? Забыл? Я ведь с ружьем туда пришел! Ружье есть, значит, лося убить можно! Можно кабана убить! Можно оленя на копье Дон Кихоту посадить. А ты, старуху предлагаешь в котел. Знаешь, ты кто? Безбашенный ты осел! Тьфу!

– Ты чего разошелся? – обиделся я. – Я сам, своими ушами слышал, как по телевизору говорили, большой человек говорил, что мы хорошо заживем, только тогда, когда старшее поколение вымрет. Мешает оно сейчас хорошо жить.

– А я наоборот, – зло заявил Данила, – за свою бабку горло ему перегрыз бы. И если бы надо было, то и за эту ордынскую глупую старуху, что сучья в костер подкладывала, сам полез бы в котел. Жалко мне их старых, ох как жалко!

Что я мог ему ответить? Что мир чистогана так устроен, один должен трудиться, а другой веселиться! Тяжело, конечно жил мой дружок со своей бабкой на одну ее пенсию. Половина ее уходила за жилье, а второй половины, при прожорливости моего дружка, кое-как хватало на хлеб. Был у них большой огород, но на нем, кроме картошки, что-либо другое плохо росло. Северская земля. Спасибо, урожаи картофеля были изобильные. Представляю я, как ему надоели картофельные блюда, которыми он питался наравне с хряком. Поэтому, чтобы его в конец не раздражать, я сказал, что считаю, такой порядок несправедливым, и что наоборот, мой дружок, должен загорать на Лазурном берегу, а тот мерзавец, что ограбил стариков и старушек, должен ответить по закону.

Данила, немного успокоился и сказал:

– Ну, закон то нынче на их стороне, по закону не получится. Он должен ответить по христовым заповедям, что заслужил то и получи!

– Где ты такие христовы заповеди слышал? – возразил я ему, – Христос говорил, ударили по одной щеке, подставь другую. А ты предлагаешь разобраться по понятиям!

Беспредметный разговор у нас был с Данилой, ни заповеди Христа я толком не знал, ни бандитские нормы поведения. Между тем моя позиция устроила Данилу. Он заявил:

– Вот и хорошо, что ты согласен разобраться. Я этому рыжему подлецу так не оставлю, будет знать, как меня грабить! Макс, представляешь, я бабке ножку от поросенка обещал из гостей принести, а он, нас ограбил, рыжая скотина! Жрал наверно вчера моего жареного поросенка и еще смеялся надо мною!

И столько неизбывной горечи было в его словах, что я подумал, слезу сейчас пустит мой приятель. У нас с ним были достаточно, крепкая, мужская дружба, размазывать сопли и изливать прилюдно эмоции между нами не было принято. Увольте, не наш это стиль. Поэтому вместо фальшивого соболезнования, я его просто спросил:

– Как ты собираешься разобраться с троглодитом?

Данила жестко заявил:

– Сначала хочу проверить, кто он? У меня на примете есть тут две кандидатуры, кто мог бы эту пакость на Новый год устроить. Поможешь в случае чего? Сам же видел, здоровый он как бык, боюсь, один не управлюсь!

Мой дружок уперто гнул хулиганскую версию, считая, что снежный человек – это переодетый в искусственную шкуру наш соплеменник, обнаглевший от безнаказанности и денег богатый сосед или их прихвостень.

– И кого ты подозреваешь? – невинным голосом спросил я. Он недобро усмехнулся:

– Сначала, посмотрим, куда следы ведут!

Я мысленно обругал нас с Данилой. То же мне, следопыты нашлись, вместо того чтобы сначала доглядеть, куда побежал снежный человек, мы как старухи пошли собирать слухи. Между тем любая информация приносит пользу. Я обратил внимание, моего дружка, на то обстоятельство, что ни у Варламыча, ни у Брехунца не поднимался вопрос насчет вчерашнего набега. Как будто и не было его.

– Мы молчим, а им откуда знать! – сказал Данила.

– А ты чего не рассказал, как вчера он на нас напал?

– Смеяться будут!

Мы подошли к тому краю озера, куда высоченным забором упиралось подворье Сан Саныча. Вот, сразу за калиткой, чуть-чуть припорошенный вчерашней небольшим снежком отпечаток босой ноги пятьдесят пятого размера. Следы снежного человека вели в сторону леса. Мы с Данилой пошли по ним. Вчерашний ужас, вчерашняя жуть налили свинцовой тяжестью мои ноги. Мне, показалось, что от следов исходит звериный запах. По мере того, как мы удалялись от жилья и приближались к лесу, моя бравада и желание помочь Даниле приказали долго жить. Следы троглодита, снежного человека уходили не к жилью, а к горловине озера, туда, где в него впадала небольшая речушка Вахчелка, и где надвинув снежную шапку на брови угрюмо смотрел на нас вековечный, хвойный лес. Лес мог подумать, что два маленьких человечка решили побеспокоить его давнего жителя, обитающего здесь тысячи лет – снежного человека. Мне показалось, лес громко шепчет: откажитесь от навязчивой идеи найти то, что является его маленькой тайной. Я еще раз попробовал образумить Данилу показывая на след:

– Видишь, в лес побежал. Там у него берлога!

Однако упрямец и не думал останавливаться.

– Как только из виду скроется проходимец, – уверенно заявил Данила, – так, сразу обратно повернет, вот посмотришь.

Мы шли уже по руслу реки, сзади скрылся город, а цепочка следов тянулись вперед и вперед, снежный человек и не думал останавливаться. Я постоянно оглядывался по сторонам, боясь встретиться со злобным взглядом троглодита. Рассказ Варламыча и Брехунца и вчерашняя собственная встреча не добавляли настроения.

– А вдруг он нам засаду устроил? – решил я напугать Данилу.

Как бы не так, испугаешь его.

– Я ему морду набью! – заявил мой дружок.

– Но он же сильнее тебя!

– А ты разве мне не поможешь?

– Помогу! – жиденьким голоском, откликнулся я на его предложение.

Через две минуты Данила остановился. Кустарники по берегам реки, как лесозащитные полосы, защищали след даже от легкой пороши. Ступня впечатляла.

– Теперь видишь? – указывая на глубокие отпечатки ног, спросил меня Данила, – это след проходимца, а не снежного человека.

Сколько я не всматривался, ничего такого особенного не увидел. След, как след! Троглодит нигде не остановился, а бежал и бежал вперед.

– Ничего не вижу! – признался я. Вместо того чтобы привести вещественное доказательство, он высосал его из пальца.

– И не увидишь. Если бежал троглодит, он, как только отбежал бы на приличное расстояние обязательно бы остановился и назад поглядел, а этот хмырь, как припустился, так и чешет без остановки. Значит, боится. А чего бы снежному человеку бояться? Кого? Тебя с Баранами? Я бы на месте снежного человека вон за тем поворотом, за кустами стал и поросенка умял, а он бежит. Такое впечатление, что к Новому году боится опоздать!

Мы прошли с ним еще пару сотен метров, туда, где через речку был переброшен небольшой мосток. Поверху бежала дорога из нашего городишка в бывший пионерский лагерь. Лет десять назад его вместе с заводами закрыли. Мы с Данилой как-то были летом на его территории. Там сквозь разбитые корпуса начала уже пробиваться молодая поросль леса. Троглодит у мостка вышел на дорогу. Дальше по руслу реки его следов не было.

– Ну, что я тебе говорил? – воскликнул мой приятель. – Видишь, его здесь машина поджидала, он сел на нее и уехал. Человек это был!

Мне же показалось совершенно другое. Я подумал о том, что снежный человек добежал до этой глухой дороги, выскочил на проезжую часть и понесся по ней дальше в лес. А там, где ему надо будет, он просто снова с нее свернет и пойдет дальше по снежной целине. Но, убеждать в этом Данилу бесполезно. Он Статьку с Васькой обзывает Баранами. Да эти ребята по сравнению с ним, упертым бараном, невинные агнцы. Одна истина во всей своей очевидности предстала перед нами. Следы этого троглодита и в одну и во вторую сторону обрывались у этого мостка, отстоящего от жилья на несколько километров. А дальше столкнулись лбами две версии: Данилина, что этот человек-скотина сел на автомобиль и укатил встречать Новый год, и моя, что йети-троглодит сократил себе путь.

Я уговорил Данилу повернуть назад.