У студёной реки

БУЛЬ И УСАЛА

Моя лодка под названием кандидатская диссертация дала течь….

Научный руководитель, мудрый Борис Моисеевич, прослушав доклад на заседании кафедры, резюмировал спокойно и увесисто:

– Что-то, брат, у тебя не сходится. Выявленная тобой погребённая россыпь слабо связывается с поисковыми признаками. Не верно, однако, определен маршрут формирования золотой россыпи. Думаю, надо ещё раз смотаться на реку и взять пробы в шурфах, пока те не обвалились.

Было обидно. Легко сказать – смотаться. До россыпи тысяча вёрст на север в глухую тайгу, по норовистой реке, в мир дикого зверья и ещё более оголтелой банды мошкары, и комаров. Казалось, что вот сделаю доклад на последнем в июне заседании кафедры, за лето всё поправлю, уютненько устроившись на даче у реки, а осенью выйду на защиту. И это была цель, задача, донести до цели этот «саквояж без ручки» или «скользкий арбуз» − свою диссертацию, которая беспокоила, напоминала о себе, несколько отравляя этим жизнь. Работа, которой казалось, не было конца, отнимала массу времени и, твердила-напоминала о не реализованных давно придуманных идеях. Но старик, которого между собой звали, используя инициалы имени и отчества – Буль Мастифф или просто Буль, был иного мнения.

Булем профессора прозвали мы ещё студентами за сходство как внешнее – старик был грузен, если не могуч, а мощь его была как внешней, так и внутренней. При этом повадки профессора очень были близки к характеру популярной породы собак, из которых наиболее были заметны высочайшая скорость реагирования на раздражители и мертвая хватка, что необъяснимо сочеталось с некоторой медлительностью.

Для полноты образа Буля можно привести анекдотический случай, который передавался из уст в уста ряда поколений студентов, имевших честь учиться наукам у старого профессора.

Буль не чужд был принять с устатку рюмку другую коньяка. А когда в государство пришла такая беда как «сухой закон» и купить что-либо спиртосодержащее и достойное по качеству стало сложно, возникла некоторая потребность в исполнении устоявшейся за многие годы привычки. Буль возникшую проблему решал как всегда оригинально. Обнаружив рядом с университетом кафе, где по-пижонски подавали кофе с коньяком, он взял за привычку, заходить в заведение и покупать значительное число чашек кофе, для формирования достойной порции конька и просил подать коньяк отдельно от кофе. Вскоре служители в кафе привыкли к причудам профессора, и без лишних слов наливали ему рюмку хорошего армянского, грузинского или дагестанского.

– Знаешь, Слава, тема твоя хороша и методики выверенные, а вот в выводах о прогнозе коренного месторождения где-то путаница вышла. Если сейчас ошибку эту не устранить, потом сложно будет узелок развязать, − аргументировал Буль, мило улыбаясь, сосредоточенно разглядывая меня нежным взглядом удава, который вот-вот готов тобой позавтракать.

Я было заершился:

– Зачем всё это, Борис Моисеевич? Главные выводы и предложенные методы апробированы и подтверждены, а прогноз это уже второй вопрос. Может уже, закончим с диссертацией и начнём наконец жить? − заскулил я, представляя эту поездку в забытый северный край, где всё так сложно даётся: и дорога, и снабжение, и отсутствие должной помощи.

– Смотри дальше, – у тебя, брат, вся научная жизнь впереди. Эту тему ты будешь долго ещё развивать. Думаю, материала и на докторскую хватит. А сейчас самое время по горячим следам всё уточнить. А надо бы всего-то пробы дополнительные взять и ещё раз провести уже более ёмкий анализ. Не ленись – на себя работаешь, – состроил хитренькое лицо Буль, дружески похлопал меня по плечу, заглянул в глаза и продолжил монолог, включив отеческие интонации.

– Лето проведёшь в поле, на чистом воздухе. И на месте всё ещё посмотреть уже отстранённым взглядом, оперируя новыми данными, будет крайне полезно.

– А какая там рыбалка! Помнишь, какого таймешкá подняли у стрелки? Всем отрядом тянули – умотал он нас тогда! Завидую тебе! − ласково «заглатывал» меня Буль, продолжая нежно похлопывать по плечу.

Я сник. Спорить с Борисом Моисеевичем, который еще и заведующий кафедрой, на которой я работал со студентами, было сложно. Да и прав он был. Какая-то червоточина в анализах была. Очень хотелось всё уточнить, так красиво могло всё сложиться и с хорошей перспективой золотоносного прогноза.

– Ладно, – ещё не веря в реальность предстоящей поездки, выдавил я.

– Вот и славно! Вот и молодец! − поспешил закрепить успех Буль, тайно вынашивая план закончить в этом году свою толстенную монографию о золотоносных перспективах далекого эвенкийского района, который он по молодости исходил вдоль и поперёк, удивляясь геологическому разнообразию и богатству региона. И вот, ещё, оказалось, есть чему удивиться. Удалось его аспиранту выявить редкую закономерность и новые поисковые признаки, но для уверенности нужны ещё пробы и новый анализ. Этот материал мог очень сильно повысить научный уровень книги.

– В общем, – так, − уже сухо, по-деловому, продолжал «душить» меня Буль.

– Я там уже поговорил с местными. Обещали помочь. Много не дадут, но лодку со снаряжением и сопровождающего – местного охотника, выделят. Тебе нужно добраться до места от посёлка по реке и там обойти за пару недель пробитые в прошлом году шурфы и взять пробы на комплексный анализ. Делов-то! А вернешься – сразу отдадим пробы в лабораторию, и к осени будут у нас новые данные. Всё обработаешь сам, проверишь и осенью, после отпуска, мы тебя послушаем и сразу на защиту! Добро? − закончил Буль, с довольным видом хорошо позавтракавшего змея.

Вернувшись домой, я огорошил новостью жену, которой придётся и этот отпуск провести с ребёнком без меня и стал уже думать о том, что с собой необходимо взять в дорогу. Эта задача всегда непроста, несмотря на частые поездки на полевые работы. Но опыт показывал – как не планируй, всегда что-то остается неучтенным или забытым.

Через неделю, я уже пружинисто вышагивал по местному аэродрому эвенкийского края, на территории которого находилась моя золотоносная «провинция». Долетели без приключений на винтокрылой машине золоторудной компании, и теперь предстояло решать, как двигаться дальше до места, до которого было еще более пятидесяти километров тяжёлого таёжного пути.

Меня встречали – Буль серьезно подготовил мою поездку. И не мудрено. Его в этих краях знали хорошо. Шутка ли, с молодости, с университета, он работал в этих краях штатным геологом. Сказывают, однажды блудили по тайге с отрядом с апреля по октябрь. Ни связи, ни весточки. Все думали, гадали, что случилось с геологами. Но Борис Моисеевич вывел заплутавший отряд из тайги, а на истеричные крики начальника экспедиции, спокойно положил на стол карту с новым месторождением редкостного металла, открытого за этот сезон. В результате все оказались довольны. Начальник экспедиции орден получил, а Буль как молодой первооткрыватель месторождения оказался в списке только девятым, но зато без выговора.

На вопросы: «А как там было в этом затянувшемся маршруте?», Буль, деланно задумавшись, отвечал:

− Штаны падали….

– От голода? Так похудели? – обычно дивились оторопевшие слушатели с воображением, выражая безмерное сочувствие умильным выражением лиц.

– Нет, с голодом всё было в порядке. Изодрали одежонку в тайге до крайности. Под конец уже срамота на свет стала проглядывать, − отвечал, хитровато щурясь, опытный геолог.

И то правда: одежда в тайге просто «горит» на геологах – тут тебе и кусты, и сучья, камни, переправы через реки, осыпи и курумник в горах, огонь костров. Кто побывал хоть раз в тайге, знает, как непросто с экипировкой в природных угодьях.

И вот я снова здесь. Жиденькая улочка тянулась вдоль реки, спокойной в своём местном русле. На берегу размещалась база геологического отряда – всё, что осталось от прежде крупной геологической экспедиции. На пороге встречал начальник отряда, наш бывший студент, расторопный Саша Неверов.

– Привет! − шагнул ко мне Саша, топорща смешную свою бородёнку и протягивая руку для приветствия.

– Нам звонили, – продолжил Неверов, – но знаешь, людей свободных нет, а там, на участке у нас работ нынче не запланировано. Мне в местном сельсовете подсказали, что может тебя сопроводить местный охотник. Зовут его Усала, он коренной эвенк. Он, знаешь, немного странный. Шаманит, травку покуривает, живет в основном в лесу, но охотник от бога – вырос в лесу, вся семья испокон веку только охотой и жила. Он как раз в эти места собирался подготовить к сезону зимовьё, ловушки, капканы. Это знаешь, хороший вариант. У него и лодка, подходящая для прохождения порогов на реке. А лучше него горную реку никто не знает.

– Ну, ладно, что делать? − буркнул я, представляя себя в обществе нелюдимого Усала.

– Только знаешь, у него недавно младшего брата убили. Он с тех пор стал немного не в себе как бы. Нестандартная история. Брат у него – был отличный стрелок. А тут, после всех этих вестей из Чечни про беспредел в Грозном, о наёмниках и жестокостях боевиков, насмотревшись как совсем безусые призывники пытаются одолеть матерых мужиков-бандитов, собрался молча, в милиции взял справку на оружие и уехал в Чечню.

− Куда несет-то тебя? – спросил военком.

– Поеду − нужно помочь старшему брату, − ответил скупо на вопрос охотник.

Старшим братом они называют нас всех, кто в городах живёт и вообще за рекой. Русских и всех других.

Саша прервался, закурил и продолжил свою, крайне меня заинтересовавшую историю:

– Через полгода вернулся. Сказывали, да и сам я видел – часы золотые ему подарил генерал и орден Красной Звезды – как у деда моего еще с той Великой войны. Говорят, покрошил он в Чечне духов много. А вернулся от того, что устал душой, позвал его назад дух лесной. Вот такой народ, эти местные охотники.

– А убили то его как? − уже заинтригованный спросил я Сашу.

– Похоже, выследили и в отместку за убитых в Чечне бандитов наказали. Побоялись видимо, что кто-то ещё соберется из охотников помогать большому брату. Показательная, так сказать, казнь вышла. Кто такие? – Никто толком и не видел – сразу попрятались. Сказывали, местные знали – чужие в тайге. Но они быстро, за сутки всё сделали и сожгли его в баньке. Как было – никто не видел. Ночью заметили, − горит банька. Кинулись – потушили и только утром нашли собаку отравленную, а в баньке обнаружили тело. Кто такой − опознать нельзя, но по всему это брат Усала… Терсу его звали.

– Кто-то выдал его. А так, как могли найти? – вставил реплику я.

– Вероятно, так и было. «Стукачей» у нас всегда хватало. А за деньги теперь и отца родного сдадут не моргнув. Усала твердит, что брат его среди духов мира проживает, и он с ним разговаривает. Говорит, сказал ему брат что с ним случилось и что не жалеет о том, – закончил рассказ Саша.

После рассказа Саши я задумался. История шокировала меня. События на Кавказе болью отзывались и в моем сердце. Я был знаком с ребятами чеченцами. Знал их особый нрав, думал о непростой судьбе многих чеченских семей. Одного из них даже считал приятелем. У этого парня отец сидел в колонии и долго еще был в ссылке в Сибири без права вернуться в родные места. Обида по поводу событий депортации чеченцев порой чувствовалась в нашем, в общем-то, добром общении. А теперь, думал я, возможно и мой приятель, у которого, кстати, мама русская, целится из автомата в какого-нибудь Ванюшку из-под Смоленска.

Я не стал откладывать знакомство со своим помощником Усала и направился к его дому, что стоял на окраине селения. Подходя к дому, почувствовал сзади чьё-то присутствие и, оглянувшись, увидел пёструю собаку лайку с хвостом-калачом, которая беззвучно бежала сзади, контролируя пришельца. Пёс смотрел умными серыми глазами, и было понятно, − угрозы нет, но шалить тебе не позволят.

На порожке дома сидел и пристально смотрел на меня маленький сухого тела человек в брезентовой куртке, кожаных потёртых штанах и лёгких сапожках. Круглое добродушное лицо его возраста не выдавало: ему можно было дать сорок, а можно и все семьдесят лет. Наиболее яркими были чёрные точки глаз, внимательно смотревшие из-под бровей. На лице была редкая бородёнка и едва заметные усы. На голове охотника прижилась небольшая выцветшая шерстяная шапочка в форме тюбетейки. Вся одежда выглядела сильно поношенной, но хорошо и ровно прилажена, а местами на одежде были видны заштопанные суровой ниткой разрывы. В руках Усала держал курительную трубку, изготовленную из рога. Трубка слегка дымилась, а горящий табачок немного искрил и потрескивал, распространяя едва уловимый аромат.

– Добрый день! Вы Усала? – задал я вопрос для начала нашего разговора.

– Да. А ты геолог из города? − спросил Усала и, не ожидая ответа, продолжил:

– Вчера еще хотел уйти по реке, но попросили тебя взять на стрелку, вот сижу, жду.

– Спасибо, Усала. Мне очень нужно на стрелку, а потом, – назад. Поможешь?

– Завтра с утра и пойдем. А пока давай чай попьём. Я тебя ждал, уже и чай заварил, – хитренько прищурившись, Усала встал и слегка косолапя, повёл меня в дом к столу и задымленной печи. Чай был заварен в медной большой и тёмной от копоти кружке. За столом, разлили чай по чашкам, заговорили о поездке. Чай был сделан из травяного сбора, горчил, но был приятным на вкус. Усала попыхивая трубкой, отхлебывал чай и, посапывая, молча глядел, то на меня, то в открытую настежь дверь и на лайку, вытянувшуюся у порога.

Меня подмывало спросить охотника о его брате, о том, что произошло с ним.

Усала, посмотрел на меня с укоризной, как мне показалось, и сам, без расспросов, рассказал историю брата.

– Терсу поехал на войну тогда, когда узнал, что туда приехали и воюют против солдат чужие люди из других стран. Плохо воют − зло, жестоко. Когда два брата дерутся, это худо, но чужим в такой драке места нет. А солдаты-призывники – они же совсем ничего не умеют на войне, дети еще совсем. И он поехал помочь старшему брату. А на войне он не убивал обычных чеченцев, а только чужих и самых озлобленных. Их там тогда очень много собралось. Очень злые. А брат он умеет превращаться в камень, в дерево, он может так спрятаться, никто его не найдет.

– А как же он попал им в руки уже здесь – дома? – вырвался вопрос у меня.

– Он сам так решил. Устал он сильно от убитых им людей. Убитые они возвращаются и отнимают жизнь. Когда они пришли, он вышел к ним. Но они испугались, и он сам пошел в баню. Они его там заперли, подожгли баню и убежали – так они его боялись. Он теперь там, – Усала показал пальцем вверх и продолжил:

– Ему там хорошо. Мы с ним говорим обо всем. Вот вчера он мне рассказал, что приедешь ты. Он просил меня тебе помочь и рассказать про россыпь, – продолжил рассказ Усала.

Я встрепенулся:

– Откуда про россыпь знаешь?

– Теперь знаю. Ищите золото, да не там, где оно спрятано. Я точно не знаю, но знаю, что не там ищите. Так брат сказал, – ответил охотник.

Я отправился ночевать к Саше, мы долго говорили о золотой россыпи, которая всколыхнет здешние места, когда сюда придут большие деньги. О Усала и его брате мы не говорили, но я думал о них и многого понять просто не мог: эти люди жили в каком-то ином измерении, мерой которому была уникальная восприимчивость к вибрациям природы, высочайшая космическая чувствительность к малозначимым, как нам казалось, вещам. Это было сложно понять.

Утром, чуть рассвело, мы с Усала и его верной лайкой отплыли из посёлка вниз по течению реки. Смоленая узкая и длинная лодка скользила беззвучно по воде. Лайка бодро занимала носовую часть, оглядывала выплывающие из-за поворотов реки плёсы, шивера, стремнины, берега, скалы и рвущуюся вверх зелень тайги, порой поскуливая от нетерпения, если замечала на берегу какую-то живность. Усала сидел на корме у неработающего и поднятого теперь мотора и правил лодку длинным веслом. Я, опираясь на борт лодки, оглядывал окрестности и размышлял о предстоящей работе.

Плавное течение реки сменилось быстриной. Лодка ловко лавировала между огромных камней, срываясь с кручи порога вместе со стремниной. При преодолении порогов река ревела, обдавая лодку и нас холодным душем брызг. Собака легла на дно лодки, где стойко переносила качку и брызги. Я помогал править лодкой сидя на носу. После порога река успокоилась, молчали и мы: каждый был занят своими мыслями. Беззвучный сплав по реке позволял наблюдать жизнь обитателей тайги на берегах реки: то косуля, то олени были застигнуты на водопое. Вдоль леса прошмыгнула лисица, воровато поглядывая на нас. За поворотом реки открылся плёс с купающимся у берега медведем. Медведь был настолько беспечен и занят собой, что совершенно не обращал внимания на лодку. Усала приподнявшись, что-то зычно прокричал и рыкнул. Зверь встрепенулся и выскочил на берег, замер у кромки берега, поднявшись на задние лапы, внимательно и тревожно вглядываясь в проплывающую лодку.

– Что ты ему сказал? − спросил я Усала.

– Я ему сказал, что пусть будет осторожен. Пришли чужие люди в тайгу, – ответил серьезно охотник.

Так поворот за поворотом, от порога к порогу мы добрались до стрелки. Река здесь раздваивалась на два притока основного русла. Между двумя потоками у леса стояла охотничья изба, к которой мы и причалили. Пока Усала занимался поклажей, я успел сбегать до наступления ночи к ближайшим шурфам и с удовольствием отметил, что они в порядке, ещё не осыпались и воротки на них вполне пригодны для спуска. Поэтому уже на утро я наметил взять пробы в ближайших шурфах.

Работа подвигалась быстро. За три дня мы с Усала обошли ближайшие выработки, и я успешно взял пробы песка со дна каждого из них. Оставался один шурф, который был пробит в отдалении под самым склоном хребта у заболоченной речушки. Пробили его на возвышении, и вода собралась только на самом дне, что не могло помешать взять пробу. Но до этого шурфа было достаточно далеко, и я отложил работу в этом месте до следующего утра, вернувшись к домику на стрелке в сопровождении лайки. Усала, покинувший меня несколько раньше, уже готовил ужин, и я объявил ему, что завтра видимо закончим и можно будет порыбачить, наконец, вволю, а затем отправляться назад в посёлок. Усала молча кивнул, попыхивая трубочкой, которая светила ярким угольком, подсвечивая контуры лица охотника.

Смеркалось, и навалилась сразу непроглядная ночь. Я спал безмятежным сном человека, который выполнил сложную работу и не испытывал больше ни сомнений, ни каких-либо угрызений въедливой совести.

Утром с первыми лучами солнца уже хотелось вскочить и бежать по росе к реке, − так ярко и азартно начинался день. Я сбегал к реке и, набравшись духа, нырнул в ледяную тугую струю воды, отчаянно гребя против течения. Вся моя мощь пловца в борьбе со стремниной позволила продвинуться не более чем на пяток метров – река летела со скоростью поезда. Свежий и бодрый, утираясь на ходу полотенцем, я пришел к домику. Усала сидел на пороге избушки и покуривал свою трубку – казалось, он и вовсе не ложился.

– Тебе не нужно ходить к дальнему шурфу, − попыхивая трубкой, сказал оглядывая меня Усала.

– Там тебя ждёт беда. Дождись меня, вместе сходим. Я схожу на кордон, где прикармливаю соболей, а потом и сходим, – продолжил Усала и пригласил позавтракать ухой из наловленных им с утра хариусов, поднявшись и приглашая пройти в домик к столу.

Позавтракали. Усала взялся готовить поклажу для поездки на кордон.

Я, удобно устроившись в тени домика, чертил схему расположения шурфов и строил варианты прогноза выноса россыпи, размышляя о том, где же ошибка, и почему не сходится анализ проб и выстроенный нами прогноз коренного месторождения.

Усала не спешил, хотя вчера говорил о раннем своем отплытии на кордон, – его как будто что-то сдерживало, не давало уехать. Покрутившись у лодки, он подошел ко мне и присел рядом на корточки. Поглядывая на вычерченную схему и, как всегда, потягивая трубочку, на этот раз, погасшую, Усала показал на ближайший к нам склон горного массива и изрёк фразу, которая, показалось, перевернула подо мной твердь земли.

– Там раньше текла река, − несколько напряженно, как бы неохотно выдавая секрет, выдавил он из себя.

– Как там? Там скалы, коренник. Там не могло быть русла реки! – воскликнул я, уже привыкнув к тому, что к словам Усала всегда стоит относиться с вниманием. Но сказанное было на первый взгляд настолько абсурдно, что я не сдержанно повысил голос.

Но Усала был спокоен:

– Землетрясение сильное было давно. Трясло горы, земля ходила шибко, скалы двигались, вершины рушились, вот гора и сползла в русло. Видел там за этой горой озеро? Вот что и осталось от реки. А река поменяла русло – обогнула гору и вышла через ущелье здесь, – Усала уверенно показал на русло правого речного потока.

У меня перехватило дыхание.

– Значит коренное месторождение где-то там? Под этой грядой, которая сползла в результате мощных тектонических подвижек и накрыла истинно коренные выходы золотоносных пород? Вот это да! Это очень красивая легенда, − выдохнул я, уже сходу понимая, что все ранее сделанные анализы показывают именно этот маршрут формирования россыпи.

Попив чаю, и еще раз наказав мне, чтобы я без него не ходил к дальнему шурфу, Усала с лайкой отправились верх по течению реки, огласив тайгу гулом лодочного мотора.

Я не находил покоя. Сказанное Усала меняло все представления, которые мы копили последние несколько лет. Меня несло в моих новых фантазиях и зрело чувство, что вот он − реальный и верный ответ на все вопросы, которые поставила передо мной россыпь и добытые анализы. Я решил как можно быстрее закончить с отбором проб и завтра с утра отправиться назад, чтобы доложить Булю об открытии. Нужно было искать варианты для поискового бурения через толщу пород на глубину несколько сот метров, чтобы подтвердить возникшую версию и ответить, наконец, на вопрос о коренном месторождении.

Я ходко добежал до дальнего шурфа и, обвязавшись верёвкой для страховки, соскользнул вниз в прохладу – благо, что шурф был неглубоким – метров пять-шесть, не более.

Расположившись на дне шурфа, стал ковырять песок и складывать его лопаткой в ведро. Вдруг навалилась слабость, перед глазами побежали яркие круги, дышать стало трудно. Я потерял сознание.

Очнулся я уже наверху. На меня смотрели Усала и пёс. Встревоженный взгляд обоих я принял как укоризну и, поняв, что жив, снова потерял сознание.

Усала отпаивал меня чудными отварами трав, которые собирал здесь же в тайге, добавляя свои тайные снадобья из кожаных мешочков, что-то шепча-приговаривая. Несколько окрепнув, я смог, опираясь на Усала, добрать до домика и лодки. Мое состояние нельзя было назвать стабильным и реальным. Приходя в сознание, я мог только попить или принять отвар и снова улетал в сумерки дремоты и пучину бессознательности. Очнувшись в очередной раз, я видел борт лодки и ощутил свежесть реки. На корме я увидел Усала, который поверх меня остро всматривался в стремнину реки, направляя лодку между камней.

В поселке нам помогли добраться до базы геологического отряда. Саша Неверов тут же связался с городом, вызвал санитарный борт МЧС и позвонил Булю. Я же, продолжая пускать горькую слюну, жил на грани сознания и обморока.

Последнее, что я видел, улетая на вертолете МЧС, уже с капельницей в руке, это две фигуры на краю аэродрома – большая грузная ссутулившаяся Буля и маленькая сухая − Усала. Они стояли, такие разные, но очень похожие общим – позой, в которой было отчаяние, ожидание и надежда.

Я, после интенсивной терапии, быстро пошел на поправку. Отравление болотным метаном, который скопился в шурфе, оказалось сильным, почти фатальным. Это крохотное «почти» было малообъяснимо с точки зрения медицинской науки, но что-то своевременно вмешалось в процесс отравления организма и защитило его от умирания. Пока я болел, Буль развернул с помощью Саши активную деятельность и по принципу удава «заглотил-таки» своего бывшего студента, добившись от него организации буровых работ на склоне, сползшей когда-то во время тектонического катаклизма и землетрясения горной гряды. В результате была извлечена со склада новая компактная буровая установка поискового бурения, которую подняли на гору на лошадях, выделенных также отрядом, и уже к исходу лета нам передали выбуренные образцы замечательного керна жильного кварца с крупными прожилками желтого металла. Анализ показал – наряду со спутниками в пробе очень хорошее по составу и содержанию золото.

На кафедре был праздник. Буль тряс образцами керна и без конца любовался на фотографии шлифов, тискал меня в избытке чувств и бесконечно часто поминал в своих рассказах Усала, качая головой и с чувством выражая восхищение и уважение к охотнику.

А я вспомнил наш разговор с Усала на стрелке, когда задал ему, как мне казалось, провокационный вопрос о том, как он относится к нам геологам и вообще к людям, несущим, так сказать, прогресс в первозданные северные края, которые безвозвратно меняются, теряя свои природные заповедные качества.

Ответ Усала, как всегда, озадачил меня и заставил задуматься.

«Всем нужен большой брат. Нам без большого брата не выжить. Нельзя сохраниться нам в этом теперь таком изменчивом мире без защиты большого брата», − так сказал старый охотник Усала.

А я тогда подумал:

«То, кто из нас большой брат понятно, но спорно, кто из нас брат старший, а, значит, и более мудрый».

ДОСРОЧНАЯ ОТСТАВКА

Рейс из Домодедово вылетал по расписанию. Неслись на дежурной министерской «Волге» на предельных скоростях по предновогодней, уже изрядно заснеженной и загруженной потоками столице. Автомобили вокруг елозили, разгребая снег, выпавший обильно за ночь.

На одном из перекрестков, нырнули на желтый сигнал светофора и угодили под офицера ГАИ, но опытный служака, успел разглядеть на лобовом стекле наклейку с красной полосой, одернул палочку и козырнул по-армейски.

Едва разместившись в переднем салоне ТУ-154 на удобных кожаных креслах служебной зоны, Дмитрий Бобров, оказавшись один на один со своими тягостными мыслями, вновь переживал позор и крайнее унижение, пережитое накануне в кабинете министра геологии Павлова.

− Паскудники! Что устроили! Охоты вам захотелось за государственный счет! – ревел министр, и весь его вид огромного крепкого мужика с перекошенным от злости багровым лицом вызывали оторопь.

Знали друг друга генеральный директор Бобров и министр геологии Павлов друг друга давно: многократно порой решали проблемы отрасли на совещаниях, всегда были эти часы наполнены и уважением, и пониманием.

Но теперь случилось непоправимое.

В руках министр держал газету «Известия», в которой только вчера появилась большая, на половину страницы с фото, статья известного столичного журналиста о браконьерстве геологов в Забайкалье и Якутии. Суть статьи заключалась в том, что, используя служебное положение и арендованный вертолет, геологи, геологические начальники с приглашенными гостями, занимались браконьерством и выбивали зверье прямиком из зависающей над деревьями винтокрылой машины. Под расстрел попадали и олени, и волки, и лоси, а осенью или ранней весной и медведи, едва очнувшиеся от спячки. Потешившись над зверьем, на дальней заимке устраивали шумные пиры с возлияниями, жаркой банькой и прочими атрибутами мужского сурового застолья.

Описано было все со знанием дела: подробно рассказано было в статье о стоимости часа работы авиации в тяжелейших полевых условиях, о рисках погубить технику и людей, о том, что цинично глумятся геологи над живой природой. Особо отметил автор то, что когда страна в едином, так сказать, порыве идет по пути социалистического созидания, некоторые ответственные работники, от которых зависит и обороноспособность страны, позволяют вот такие недопустимые нарушения законности.

Теперь в порыве ярости, увидев перед собой ответственного за происшествие, которое наверняка станет предметом разбора в Правительстве, в комиссии контроля центрального комитета партии, министр выскочил из-за стола, и что-то еще крича, в запале, приступе подступившего бешенства взялся хлестать по лицу своего подчиненного, словно генерал провинившегося перед ним денщика.

Такое вот поведение министра было за гранью.

Это был срыв человека со всех «катушек» душевного равновесия и значило одно, − удар такой силы был кем-то подготовлен и срывал личные серьезные планы министра. Гулял слух, что были сделаны попытки продвинуть министра в ЦК компартии, в верховный ряд немеркнущей с возрастом советской и партийной номенклатуры.

Бобров, отпрянул, поначалу оскорбившись от такого с ним обращения, в нем забурлила ярость, но перебить бешеные глаза министра, его жесткую руку и брань с оскорблениями, он не смог, а только отступил и прикрыл лицо рукой, также мгновенно изменившись в облике. Всего он ожидал от срочного, среди ночи вызова в министерство, но не такого вот позора, унижения, нежданного провала долгой и всегда успешной службы в отрасли.

− Ступай, разберись там со своими бездельниками, − проревел вслед министр, отпрянувшему в сторону двери Боброву и тот понял, что лучшее, что следует сделать – это спешно удалиться, ибо все сказано и ничего уже нельзя поправить. Не драться же с ним.

В приемной, полупустой, в столь ранний час было тихо так, словно вся энергия, все звуки и скрипы, кряхтения, вздохи и стук сердец улетучились без следа – снялись, как птицы в преддверии надвигающейся стужи: все замерло до состояния летаргии в ожидании исхода разразившегося скандала.

Бобров потоптался в приемной, в ее самой середине, ощутив вдруг такое бесконечное одиночество и отчаяние, что вдруг где-то в груди заныло и хотелось завыть одиноким псом. Сдержав себя, Бобров оглядел уткнувшегося в бумаги секретаря. Красивого ухоженного лица женщины не было видно, и только затылок с замысловато уложенной прической, как трепетный поплавок над перегородкой, указывал на ее присутствие. Ощутив физически полную свою ничтожность, Бобров, спешно вышел из кабинета, словно ухнул в провал своего состояния, близкого к обмороку.

Бобров шагал по ковровым темно-красным дорожкам бесконечного по длине пустого коридора министерства, не слыша своих шагов, и казалось ему, что он невесом, нереален, и все вокруг декорация дурного сна. Эту ночь он практически не спал, занятый перелетом из далекого сибирского города, а теперь в дурмане навалившегося на него потрясения, был в состоянии полуобморока, ибо сознание никак не могло перемолоть то, что на него обрушилось.

Дмитрий Петрович, назначенный генеральным директором крупнейшего в стране геологического объединения несколько лет назад, получил с этой публикацией в центральной газете такой силы удар в самое солнечное сплетение, что показалось, − из него выпустили дух, выпотрошили и полностью изъяли осознание себя, как значимой личности.

Прочесть статью Боброву довелось только накануне, в огромной приемной министра под ядовитые шепотки помощника и секретаря.

Заголовок статьи мгновенно выбил Боброва из равновесия и, перескакивая от абзаца к абзацу от строки к строке, он словно приговоренный к казни, судорожно хватал воздух, которого стало недоставать, в поисках фразы, слова, способных что-то изменить в восприятии прочитанного, как-то смягчить ситуацию, отсрочить надвигающуюся гибель.

Он знал, конечно, о случаях использования вертолета для охоты, но это все было дедом попутным, когда забрасывали геологический отряд на дальнюю точку. В статье же развернули такой уровень злоупотребления, такой разбор неслужебного использования авиации, что стало понятно, − выговором тут не отделаться. Вспомнил Бобров и приезды коллег из министерства с просьбами устроить «мужское» развлечение. Никогда сам Бобров в этом не участвовал, но рекомендовал подчиненным на местах прислушаться к просьбе.

Собственно, и не думал Бобров в этот момент о наказании. Было это незначимо для него. Нахлынуло на него чувство позора вселенского масштаба, ибо ничего подобного, ничего кроме благодарностей и восхищенных оценок результатов проделанной работы за всю свою долгую карьеру он не знал. Не кичился своими успехами Бобров, выросший в непростых для мальчишки военного времени условиях, испытавший и голод, и холод, и тяжесть личных потерь. Только в праздники, собираясь на торжественные мероприятия, оглядывал он свой парадный костюм с рядком высоких наград, но одевал другой, только-то со знаком Лауреата Госпремии за открытие важного для страны месторождения урана.

Министр геологии был известен своими жесткими методами руководства в стиле крепких, как глыбы, руководителей сталинской поры. Многие из них еще совсем недавно покинули свои посты после трех и даже четырех десятков лет железного управления отраслями промышленности. Этим людям прощалось многое, ибо руководимые ими направления были хребтом экономики Союза, а каждый из них был реальным вершителем судеб тысяч своих подчиненных.

Будучи человеком из современной более молодой волны руководителей, добился министр головокружительного восхождения в высокое кресло, усвоив правила карьерного роста железных людей приводного механизма социалистического хозяйствования. Быть тонким аналитиком, воспитанным спецом, было в этой системе не достаточно: следовало показать себя жестким и уверенным с подчиненными, но покладистым, предугадывающим изменчивые желания тех, кто возвышается над тобой. Но и этого было мало, ибо ко всему требовался высокий покровитель, и вот это было самым непростым и сложным трюком, − обрести такого.

Первое, что следовало сделать на месте первой службы, это показать всем, что он уже сейчас, даже в начале пути ты приметен небесам и не ровня каждому. Для этого требовался приметный предмет поклонения. Для Павлова таким атрибутом стал внушительный дубовый стол с большим резным креслом в комплекте, перед которым он рассаживал подчиненных на скрипучих стульях и отполированных задами лавках и проводил свою линию руководства, порыкивая поставленным командирским голосом на провинившихся и лаская взором приближенных лиц.

Сбились с ног снабженцы, выискивая такую нетипичную мебель, но нашли, притащили из столицы, чуть ли не с антикварного аукциона.

Подчиненные ютились на нескладных скрипучих стульях, уже заранее ощущая себя нашкодившими учениками, и видели перед собой безупречно одетого начальника в темном костюме, белоснежной рубашке, ярком красном галстуке за огромным, словно крепостная стена, столом.

В своей первой должности начальника небольшой партии в дальневосточных горах, в срубленной на возвышении конторе, был поставлен такой, с кровью добытый стол.

Стол из дуба возвышался, сиял лакированной столешницей под ярким сукном, на массивных резных тумбах и являл образ уверенности и основательности его владельца.

− Широк Павлов, − оценивали молодого начальника партии в экспедиции, а скоро и в геологическом управлении обширного края, подмечая растущий авторитет на местах и улавливая периодические сигналы от чиновников из столицы интересующихся делами молодого руководителя. Судачили тихонько за перекурами, но заметили и держали в уме, ожидая нового рывка вверх в карьере новоиспеченного начальника.

Рывок не заставил себя ждать, но случился в том направлении, куда и посмотреть многие и не думали. Вдруг, после нескольких командировок в Москву, объявил Евгений Павлов, что защищает диссертацию и скоро уже из Министерства рекомендовали новоиспеченного ученого на должность главного инженера. Пока новый руководитель только привыкал к большому кабинету в здании управления в областном центре, пришлось перебираться ему в кабинет повыше ‒ начальника экспедиции.

Дубовый стол с крепким стулом также было собрались быстро перевести в высокий кабинет нового начальника геологической экспедиции, но едва поспевали уже за Евгением Павловичем атрибуты и свидетели его стремительной карьеры. Вскоре утвердился Павлов в Москве начальником крупного НИИ, а как грянула защита докторской, тут же оказался в Министерстве геологии, ‒ пока республики, пока замом, но путь наверх был уже предопределен и был он подобен рвущемуся ввысь памятнику «Покорителям космоса» у ВДНХ.

А стол, оставленный в дальневосточной экспедиции, как отправная точка трамплина высокой карьеры, служил напоминанием и примером всем, кто пребывал сюда по служебным делам. Почти каждому, прибывшему по делам, этот стол показывали со словами:

«Сам Павлов, слышали, сидел за этим столом»

Никто уже и не удивился, когда вышел указ и Павлов вознесся сразу на место уставшего от почестей Министра самой беспокойной и обширной отрасли промышленности, занятой поиском и подсчетом основного природного ресурса огромной страны.

Бобров шел наверх степенно, увлеченный профессией геофизика: рос, как профессионал и управленец неспешно, но основательно и кресло генерального директора занимал по праву, хотя несколько и тяготился ношей руководителя. Но был спокоен Дмитрий Павлович, как бывает, уравновешен человек, профессионал, наперед знающий, куда и как направить силы и ресурсы, кого придержать, а на кого надавить, но так, чтобы человек не потух, а воспрянул. Это было для него легко, ибо знал он свое дело и всегда был готов оставить высокий кабинет и заняться практикой «на земле», среди равных коллег-профессионалов.

Крепкий знаток геофизических теорий начал свою практику на Алдане в должности главного геофизика партии. Объект внимания геологов в этом северном краю был связан в основном с золотом, с обильными россыпями в бассейнах рек − неугомонных потоков, несущих неукротимой энергией гор и предгорий. Россыпь найти было не проблема, − практически любая река в Якутском нагорье несет золото. Бобров, увлеченный поиском, раз за разом убеждался в том, что золото в той или иной мере соседствует с ураном. Уран не прячется, − фонит отчаянно, и эта связь стала решающей при поиске новых объектов и находке урановых руд на Эльконе в Якутии. Рядышком оказалось и золото, и созданный геофизический метод стал давать высокий результат геологического поиска.

Такая вот связка металлов определила дальнейшую судьбу Боброва, его успех профессионала и грянувшую высокую Премию Правительства. Но это сейчас, а тогда, отбив очередной профиль с явным содержанием металла, следовало этот профиль выявить шурфами.

Когда шурфы глубиной в несколько метров пробили, все как положено с крепежом и добротными воротками, отметили, что ведет россыпь к скалам предгорья в сторону от шумливой реки, полной хариусов и ленков. Вот тогда молодой и полный еще иллюзий Бобров предложил пробить штольню прямо в скале, хотя бы на несколько десятков метров и увидеть уникальную руду, в которой и уран, и золото вдруг соединились и выдали богатейшую россыпь, открытую в бассейне реки. Мечтал Бобров увидеть во всю ширь залежь этой уникальной рудной формации.

Начальник партии и руководство экспедиции сразу набычились, потом обматерили, отмахнувшись от надоедливого новатора, убеждая, что план работ не предусматривает такие вот сложности, да и финансирования нет. Многое в этих аргументах было верно: штольню строить – дело непростое, а скорее жутко тяжкое. Для таких работ требовалось серьезное оборудование и кадры, знающие это дело. Бобров возразил и отметил, что золото, оно конечно важное сырье, но вот уран – металл стратегический и не пора ли запросить компетентное ведомство, ибо находка уникального рудного проявления имеет государственное значение высокого порядка.

Под нажимом молодого геофизика радировали в Москву, и ответ грянул незамедлительно – проверить выходы урановых руд.

В этот момент уже начальство экспедиции стало требовать, быстрее исполнить высокое поручение. Решение высокого кабинета взялись реализовывать в спешке, без достойных технических возможностей, стараясь уложиться до холодов и когда уже, казалось, дело пошло, подземная выработка обвалилась.

Бобров горными делами не ведал, но в штольне этой бывал часто. Вышло так, что уберег его Величество Случай от обвала, а вот пяток горняков, мужиков крепких, молодых еще, опытных, оставила гора внутри, верша свой суд. По звукам, – перестукам через вентиляционный канал, стало скоро известно – живы мужики и ждут помощи. Скисшие начальник партии, прибывший из экспедиции главный инженер со свитой, в истерике кинулись к Боброву с претензией, что во всем виноват он: не будь обращения в верха и сезон бы уже закрыли с премией, а так, еще не известно, − всех посадят, или как-то обернется и посадят только стрелочников.

Бобров понял, − разгребать возникшую проблему ему, тем более что, собравшись в горестном единении, начальство ударилось в пьянство и едва ли могло разумно и оперативно действовать.

Скоро взялись расчищать завалы. Бобров приказал, уже на правах неформального руководителя, которого все безропотно начинают слушаться в критических ситуациях, тащить буровой станок по дороге на гору. С недоумением в лицах горняки установили над штольней буровой агрегат и взялись бурить спешно, уловив, что в этом есть смысл. Умело управляя процессом, следовало попасть буром в выработку, в то место, где выживали в удушливой атмосфере и плачущей каплями грунтовых вод кровле, пятеро мужчин, один из которых был тяжело ранен при обвале.

Буровой мастер справился с задачей и уже к вечеру буровой агрегат натужно гудел, углубляясь в твердь массива, устремленный буром в сторону штольни. Бобров тут же на коленке в тетрадке сверял координаты и показания инклинометра, чтобы буримая скважина шла точно в заданную точку. Бобров только и успевал давать команду на замер координат, чтобы не свихнуться с намеченного направления.

И, слава Богу, все удалось! Через сутки бур резко провалился в пространство горной выработки, в которой зажатые горным обвалом ютились в сырости и холоде пять человеческих душ.

Сразу же удалось в спускаемой на лебедке трубе доставить горнякам пищу, горячий чай с коньяком, лекарства, сухую одежду и получить внятный отчет об их состоянии. Получив поддержку тем, что дело не провальное, плотнее взялись за работу и горняки, и прошибли завал через штольню. Через трое суток на четвертые, рано утром горняки были спасены, напоены чаем с водкой и, уже изрядно хмельных, отправили вертолетом в больницу Алдана.

На Боброва все смотрели, как на героя, но скоро стало ясно, что проспавшиеся главный инженер и начальник партии также желают минутку славы и загремели радостные рапорты в управление и министерство об умелом руководстве по спасению попавших под завал горняков. Роль самого Боброва на данном этапе афишировать не стали, но скоро продвинули сразу в главные геофизики экспедиции, занятой разведкой урановых руд в обширных степях Забайкальского края в район Красного камня.

Помнил Дмитрий Петрович свое первое посещение уранового рудника, его подземных лабиринтов и то, как вручали ему в Кремле Госпремию и орден Трудового Красного Знамени за крупное геологическое открытие. Тогда жизнь двигалась вперед широким фронтом новых, больших задач и планы в достижении намеченных целей были грандиозными.

Но не углядел прореху в системе генеральный директор. Знал он, что геологи народ ушлый, отчаянный и порой выполняя свое геологическое задание, то сетку поставят, усадив вертолет на далеком недоступном озере, то заскочат на охоту с открытием сезона. Раз за разом строжился он, прилетая на дальнюю точку. Ругался было, убеждая, что до беды тут не далеко. Но понимал Дмитрий Павлович, − работа такая, да и люди в геологии не маменькины сынки и получается у них дело делать именно от того, что они вот такие – бедовые, работают часто на риске, порой просто самоотверженно. Отвергая себя, свои порой чаяния и потребности, – это точно сказано, ибо мало кто и вспомнит, что уран фонит и по капле отнимает, высасывает здоровье, − хочешь ты этого иль не хочешь. А геологи все равно лезут в штольню, шурф, ‒ пекло без проверки и опаски и делают свое дело. Но прибывая раз за разом на точку, угощали его геологи то копченым хариусом, то ухой из тайменя, то сохатиной и нимало не тушуясь, отшучивались, что охота дело благородное. Качал головой в ответ Дмитрий Петрович, понимая по сути, что без этого в геологии никак: духа первопроходческого, стремления охотника-добытчика у мужчин не отнять, да и не проживешь в тайге на тушенке и галетах.

Самолет встретился снова с землею через пять часов полета на восток, и раннее утро зимнего дня было сумеречным. Путь на такси до дома был быстрым и вот дверь квартиры, за которой еще отдыхали в этот ранний утренний час родные. Состояние Дмитрия Петровича было странным. Он шел, двигался, что-то делал, но видел себя как бы со стороны. Это вот я, − думал он, – человек, которого совсем недавно вывели за скобки системы, в которой он существовал и вершил большие нужные дела. А теперь его как бы уже и нет – есть оболочка, внешность, но был ведь дух, который вышибли нынче, оглушили, распылили, превратили в небылицу.

Бобров прошел в кабинет, открыл сейф. На звуки встала жена и заглянула к нему в кабинет бодрая уже, как будто и не спала.

Странно, но и ее Бобров видел, как бы со стороны – третьим в их компании – вот он, вот она, а видит он эту парочку, как на экране.

Жена улыбнулась ему, поприветствовала и сказала что-то шутливо о том, что он так быстро вернулся, что она даже и не успела погрустить-соскучиться и не устроила девичник, обычный, когда он уезжал в командировку. Шутила супружница, а он знал, ‒ ждала и скучала. А жена, отметив «зашторенность» мужа, бросила с улыбкой, прикрывая дверь:

− Сейчас приготовлю завтрак.

Бобров достал из сейфа наградной пистолет, спрятал его в кармане, шагнул в прихожую, накинул пальто на ходу и, открывая дверь из квартиры, бросил жене, которая уже реально встревоженная выглянула из двери кухни:

−

Все! Меня нет! – и шагнул на площадку.

Он знал, куда ему пойти. Перед отъездом с друзьями они ходили в бассейн, − свой, на содержании объединения, выстроенный в микрорайоне, в котором было престижно получить жилье сотрудникам полевых партий. В бассейне был тир и сауна, и время можно было провести интересно.

На входе в бассейн его встретил сонный вахтер: узнал, козырнул приветствуя.

Бобров не вступил в разговор, так, как делал обычно, ‒ сберег эмоции, попросил ключи от тира, улыбнулся кривенько на реплику:

− «Отчего так рано, Дмитрий Петрович?»

И зашагал спешно в подвал, где тир и размещался.

Здесь в этом глухом помещении за стальными дверьми, словно в склепе, Бобров вспомнил вчерашнюю встречу, то унижение от министра и ощутил, как побледнел, кровь отхлынула от лица, сразу захватил сознание вихрь бунтующей крови, запекло в сердце. Захотелось все сделать скорее. Он знал, что тут ему никто не помешает, и он знал, – жить он далее не сможет.

Дмитрий Петрович в очередной раз увидел себя со стороны, лежащим на неаккуратно уложенном шахматными квадратами кафеле лицом вверх с раскинутыми руками и глазами, устремленными ввысь, а темное, словно черная дыра, поглощающее свет пятно крови, растекалось медленно вокруг головы, словно лава из вулкана после мощного извержения.

БЕЛАЯ СОВА

У Валерки в пять лет уже были обязанности.

Требовалось с утра пойти к берегу океана и притащить кусок выпиленного льда для воды на хозяйственные нужды. Для питья требовалось растопить снег. А еще нужно было принести дров для большой, прожорливой печи. Печь трудно растапливалась, – изрядно дымила, но прогревшись начинала гудеть, голосить, а раздухарившись, раскалялась до красна и бралась греть и дом, да так, что начинали «плакать» заросшие льдом оконца и сочиться вода по наледи в углах промёрзшего насквозь ветхого домишки.

Дом, в котором жил Валерка, его мама и отчим стоял на берегу Ледовитого океана у моря Лаптевых в устье реки Лена у самого северного порта страны Тикси.

На острове с выдающимся в море скалистым мысом стоял маяк и следовало строго по расписанию включать сигнальный огонь. За эту функцию отвечала мама и отчим.

Как сказал, прощаясь, доставивший их на маяк человек в кожаном плаще:

−

Головой отвечаете за работу маяка!

И погрозил, слегка прищурившись, пальцем.

Мама и отчим проводили много времени, выполняя обязанности на сигнальном маяке, и Валерка оставался подолгу один.

Обязанности для мальчика были вполне подходящие, хотя и непростые. Валера справлялся с делами, несмотря на мороз, резкий порой ветер и то и дело разгулявшуюся пургу. Но исполнение дел, возложенных на мальчугана, было серьёзно осложнено тем, что к маяку стала наведываться белая, а иначе полярная сова, что пряталась укутанная туманом, где-то в заснеженных складках прибрежной скалы.

Полярная сова − красивая большая птица, но с некоторых пор взявшаяся охотиться за Валеркой. Сова упрямо решила в эту суровую зиму утащить укутанного в тощее пальтишко и меховую заячью шапку мальца как добычу,

Для обороны от совы отчим выстругал для Валерки остроконечную палку в рост с пикой, но сова умела атаковать мальчишку совершенно неожиданно. В этом грозной птице помогала полярная ночь. Зависнув неслышно над снежной поляной, сова плавно и беззвучно вдруг оказывалась над ребенком и тут же пыталась ударить выставленными вперед когтями или нанести разящий выпад хищным своим клювом.

Однажды, когда мальчик тащил вверх от берега к дому ледяной прямоугольник за верёвку, сова подкралась и зависла парашютом на своих невероятно больших крыльях над Валеркой, но вместо того, чтобы напасть, вдруг пустила в мальчишку белёсую струю и серая жидкая масса тут же застыла на пальто.

− Это, брат, она тебя пометила, − резюмировал отчим, выслушав рассказ испуганного Валерки и осмотрев метку, от которой, даже после стирки на пальто осталось выцветшее, словно прожженное пятно.

− Кислотой, что ли какает, − подивилась мама, оттирая следы нанесённой совой метки.

− Берегись, Валерка, сова не на шутку за тебя взялась, − продолжил отчим.

На острове с маяком семья Валерки оказалась после ареста отчима и ссылки всей семьи перед самой войной. В то предвоенное время грянула депортация граждан западных окраин страны и всю семью отправили поездом на восток, не дав толком и собраться.

Путь на восток занял время до самых морозов. Долго ютились на подселении в пригороде Иркутска, а следующим летом снова ссыльные немалым числом двинулись в путь уже по реке Лена на барже влекомые течением и направляемые буксиром с нещадно чадящим мотором.

Так вот и вышло, что Валерка рос основную часть своей жизни в дороге под конвоем, − то в поезде, то на подселении в деревне, то на барже, плывшей на север долгие два месяца. Теперь вот приходилось спешно взрослеть мальчишке здесь на острове под присмотром белой совы.

На катере семью Валерки сопровождал крепкий мужчина в кожаном плаще и фуражке со звездой, ярко горевшей в сыром морском воздухе. На боку человека, увесисто оттягивая ремень, размещалась кобура из добротной кожи.

− Мам, смотри – у дяди наган! – восхищённо объяснил маме Валерка.

Мама не проявила интереса, а только привычно одернула сына, крайне любопытного и неосторожного по её мнению.

− Как догадался? − спросил строго сопровождающий семью на остров офицер НКВД.

Валерка смутился. В голосе дяди Коли он уловил нотки строгие и понял, что дядя не просто попутчик.

Так поселились на острове спецпереселенцы с далекого запада огромной страны, чтобы здесь на самом краешке континента исполнять важные обязанности.

Валерка помогал, как мог маме и отчиму, и всю осень и начало зимы у него выходило очень неплохо справляться.

Вот если бы не полярная сова.

Сова ждала удобного момента и появлялась совершенно нежданно, как говорила мама: «Как снег на голову». При этих своих словах бледнела и обнимала сына.

Когда Валерка отошёл от дома достаточно далеко и оглядывался с горки по сторонам, думая, чем ему заняться, когда он выполнит свои утренние обязанности, над ним в сумерках полярной ночи появилась крылатая огромная птица. Сова ухватила крепкими когтями мальчонку за пальтишко сзади. Одна лапа держала за плечо и воротник, а вторая крепко впилась в ткань на спине. С ходу ухватив и не теряя скорости, огромная белая сова потащила Валерку сначала по снегу, а затем, убыстряя взмахи крыльями, оторвала лёгкое тельце мальца от земли и попыталась набирать высоту. Силёнок у совы все же не доставало, и утащить в небо парнишку быстро не получалось.

Валерке было не больно, но страшно. Его волокли против его воли, как куклу и если поначалу все казалось забавным, то тут же пришел ужас, − мальчик понял, что с ним решили расправиться, и просто видимо склевать.

За плечом на ремне Валерка носил свою палку-пику, которая ему пока еще ни разу не пригодилась. Изловчившись, парнишка стянул с плеча, подвешенное на верёвочной петле, свое оружие, и снизу, толком не видя совы, взялся тыкать в неё острым наконечником. По ударам Валерка понял, что попадает в птицу. Хватка совы ослабла, но птица не сдавалась и пару раз ударила мальчика клювом по голове, на которой была прочно повязана его меховая шапка. Удары были чувствительными, голове стало больно, но шапка все же защищала от сокрушающих ударов. Валерка продолжал орудовать палкой и, наконец, сова выпустила жертву, сначала одной лапой, а затем, не удержав вес, и второй. Валерка упал в снег, а сова зависла над ним, высматривая, куда бы ударить клювом, заклекотала, негодуя.

Опустив голову и размахивая палкой, Валерка отчаянно отбивался от совы, а та несколько раз кидалась на него и когтями оцарапала руку и лицо.

Бой становился кровавым.

Вдруг раздался хлопок выстрела и птица, издав крик, упала на снег рядом с мальчиком. Валерка видел, как вытянулась шея у совы, и большой выпуклый глаз таращился на него, медленно угасая, а по снегу расползалось алое пятно, плавя его.

Валерка оглянулся и увидел знакомого дядю Колю в длинной шубе, шапке с кокардой и с наганом в руке. Рядом стоял отчим с ружьём. Кто из них стрелял, Валерка не понял, но он отметил, как мужчины бросились к нему. У Валерки ослабли ноги, и он повалился наземь в снег и потерял сознание.

Очнулся Валерка уже в доме, на кровати. Над ним хлопотала мама, смазывая дурно пахнущей жидкостью царапины на лице и руке. За столом сидели дядя Коля и отчим и обсуждали событие.

− Подъезжаю к дому на собаках, смотрю, а сова – огромная, как самолёт, волочит мальчишку. Я было стрелять, – но боюсь попасть в мальца. А тут, пацан стал отбиваться, и сова выронила его. Вот тогда я и всадил в неё пулю, − рассказывал Николай.

− А я подхожу к дому, а тут целое сражение кипит. Спасибо, Вам, товарищ начальник! – отвечал ему отчим.

− Главное парень жив, не пострадал, а сову мы обезвредили. Теперь будет гулять и за льдом ходить к берегу без страха, что им пообедают голодные совы.

У каждого человека в жизни случают события, которые нас формируют незаметно, исподволь, но придают качества характера. Валерка не стал истребителем сов конечно или иной живности в жизни, он стал большим и добрым человеком, которому довелось взрослеть в непростых условиях, он научился рано преодолеть страх и побеждать его, быть сильнее сваливающихся на голову напастей.

Вот так росли и мужали наши предки в годину большой войны и великой напасти на Россию, ковали характер поколения, поднявшего разрушенную войной страну.