У студёной реки

ФЕДЯ-БАЙКЕР

У аэродрома на полянке, покрытой только-только распустившимися, не смотря на июль месяц жёлтыми одуванчиками на ослепительной зелени травы, маялись отпускники в ожидании самолёта. Кто сидел на чемодане, а кто-то прямо на траве, с нетерпением вглядывались в голубую даль, раскинувшуюся над бескрайней тайгой северной золотоносной провинции.

Несколько поселковых работников горно-геологической экспедиции и старателей артели собирались на большую землю, как говорили здесь, – на материк, отдохнуть и поправить здоровье. Материком называли большую заселённую обжитую территорию страны, оторванность от которой ощущалась всегда остро. Казалось, что здесь они временно среди таёжных бескрайних угодий, как десант на чужой планете, хотя многие просто не мыслили себе иной жизни и, оказавшись на материке, в родных краях, вскоре начинали маяться душой и грезить образами своего «острова» – с трудом обжитого места в море тайги или тундры.

Кто-то из отпускников ехал к семье, кто-то в тёплые края, мечтая о солнце и море, вине и шашлыках, доступных женщинах. Многие просто выбирался из посёлка, не имея ни цели, ни какого-либо плана, чтобы передохнуть вне зоны влияния изрядно надоевшего места пребывания. Другие, одурев от монотонной текучки, осоловев от тяжести полученных утром в кассе предприятия пачек банкнот в карманах, и растущего ощущения свободы и казалось безграничных возможностей, ехали порой, куда глаза глядят, в ожидании приключений.

Наставить отпускников по установившемуся в поселке правилу приехал заместитель экспедиции по хозчасти Иван Андреевич с участковым милиционером Кузьмой Бархатовым. Оглядев критически скучившихся на полянке отпускников, прибывшие стали внушать отъезжающим правила поведения на большой земле. Наставления эти были как своевременными, так и совершенно бесполезными, а главный тезис в наставлениях был прост и очевиден, как карандаш в стакане, – не пить в дороге, нигде не задерживаться, а ехать прямо к месту, не отвлекаясь на местных проходимцев и шлюх, особенно в аэропорту, куда отпускников вскоре должны были доставить.

– Всем советую, в «Мечту», что на площадке возле аэропорта не заходите вовсе. Там можно без штанов остаться, – давал последние наставления Иван Андреевич, зная по опыту, что непременно кто-то из отъезжающих наставление это нарушит, зайдет в ресторан, что раскинул свои «сети» со столь соблазнительной многообещающей вывеской.

Многие знали, что если соберётся бедолага с невинной мыслью перекусить вкусненько и выпить на дорожку качественного коньяка, – чуток шиканув, то запросто окажется в итоге очень скоро снова в посёлке без денег и документов с серьёзно подорванным здоровьем и в совершенно расстроенных чувствах. Место это славилось своим своеобразным гостеприимством, а именно до мелочей отработанным способом отъёма денежных купюр, заработанных горняками и старателями за долгие месяцы и годы тяжёлого, как сам драгметалл, труда.

Среди отпускников был и Федя-Байкер, сорокалетний холостяк, оптимист и неприкаянный бродяга в нескладно сидящем совершено новом чёрном в белую строчку костюме, алой рубашке с непомерно широким воротом, в ярко-оранжевом галстуке и шикарной фетровой шляпе. Всё это добро еще пару часов назад висело на вешалке поселкового магазина, а теперь, спешно оказавшись на Фёдоре, несуразно топорщилось, отказываясь признавать в нескладном горном рабочем своего владельца.

Фёдор выбирался в отпуск впервые за последние три года и был необыкновенно воодушевлен, но при этом абсолютно трезв, рассчитывая гульнуть культурно по прилету и отбыть, наконец, в родную деревню, где ждали сына и брата многочисленные родственники.

Свое прозвище Байкер, Федор получил по недоразумению. Любил Федя присочинить, рассказывая о событиях своей или чужой жизни, пофилософствовать на темы ему порой прямо скажем малознакомые. Обычно начиная рассказ, часто на самую банальную тему, скоро Федор начинал входить в транс и накручивал подробности выхода «в свет» с такой ловкостью в красноречии, что скоро сам забывал конечную цель своего сказания, оказавшись вдруг совершенно в иной плоскости и временном отрезке исторического процесса. И вот в один из таких моментов, кто-то из приятелей, долго слушая увлечённо заливающего колокола Федю, обозвал его Байкером, имея в виду, по безграмотности, то, что Федя сочиняет байки.

Тут в разговор встрял второй кореш Феди, заявив, что байкер, − это как-то неверно звучит. Вот он читал книгу Конана Дойля про светящуюся в ночи страшную собаку Баскервиля, убивающую людей, так он жил на улице Байкер Стрит, а потому выходит, что Байкер – это видимо фамилия какого-то деятеля.

– Ну и что? Каждый писатель – врун-сочинитель, так на какой ему улице жить, – возразил приятель, – как раз на улице Байкера. И потом, может фамилия у того, в честь которого назвали эту улицу, была Стрит, а Байкер как раз и есть по-ихнему – сочинитель.

– Да нет! – вновь возразил кореш Феди, – я узнавал, стрит − это улица по-английски.

– Ну, тогда всё понятно, – Байкер стрит – улица врунов. А как ещё можно называть людей, сочиняющих такую хрень про светящуюся в темноте собаку?

На том и порешили.

Как ни странно, прозвище-нелепица закрепилась за Федей, и стало вторым именем. Было решено – любишь и умеешь врать, сочинять небылицы – значит ты байкер.

Своим прозвищем Федя загордился особо, когда раздобыл журнал с крупным на развороте фото заморского мачо в стильных тёмных очках, шляпе и кожаных штанах верхом на сверкающем хромом Харлей Девидсоне и яркой дамой в крохотной кожаной юбчонке на заднем диване мотоцикла. С удовольствием прочитав, что это и есть байкер, Федя повесил картинку у себя над кроватью, любуясь, порой и представляя себя на месте загорелого американца.

Образ байкера запал Федору в душу. Теперь при знакомстве, протягивая руку для пожатия, Федя говорил:

– Федор, и сделав паузу, увесисто подчеркивал – Байкер.

Получалось, что Байкер как бы фамилия, которая на самом деле была по-русски проста и со смыслом – Свистунов.

Вскоре отъезжающих позвали к самолёту, прибывшему и украсившему местный аэродром, на котором кроме оранжевой бочки для керосина и развивающейся на шесте полосатой мешка-кишки более ничего и не было.

По прилёту Федя, раскрасневшись от волнения, огней аэродрома, увидел в надвигающихся ранних сумерках сверкающую надпись «Мечта» и сам не заметив перемены своего состояния, уже двигался по тесной дорожке мимо палисадника прямиком к стеклянной двери ресторана, как очевидно всякий мотылёк летит на огонь, рассчитывая остывшей душой согреть хотя бы тельце.

У двери ресторана, с неоновой надписью: «Добр. …жаловать!» пританцовывали от нетерпения две девахи с непомерно длинными ногами в красных колготках, в вызывающе-боевой раскраске лиц и свирепо торчащими вздыбленными грудями. Навстречу Фёдору раздались возгласы удивления, восхищения:

− Какой мужчина! И он был тут же подхвачен под руки милыми дамами, одурманенный невероятными ароматами парфюма, и уже совершенно счастливый, шагнул в пропасть ресторана. Фёдор вдруг как-то сразу уверовал в искренне гостеприимство и чистые помыслы принимающей стороны, совершенно забыв утренние наставления ответственных товарищей.

Федю встречали с музыкой: гремела гитара, а пара девиц, одетых в цыганские броские наряды, озорно и зазывающе подмигивая, трясли цветастыми юбками, раскачивали бёдрами и качали грудями, подавали поднос с угощением. Федя выпил, его обняли и повели, потом налили еще….

«Пей до дна, пей до дна…», – это последнее, что помнил Фёдор.

Очнулся Федя от странного ощущения, как будто его кто-то пытался брить-скоблить тупой безопасной бритвой: на лице было мокро и липко, потом пахнуло смрадом псины. Федя сразу почувствовал озноб и жуткий холод, – его колотила дрожь. Открыв с огромным трудом глаза, он увидел над собой огромную лохматую харю с мокрым носом, свесившимся до земли языком и ушами, которые громоздились на огромной башке пса бесформенными лопушками. Собака, отметив, что человек очнулся, села на землю, шумно вздохнула и горестно заскулила, словно оплакивала несчастного. Затем «лопушок» огляделся, как бы выискивая того, кто может помочь безрассудному горемыке и вернулась к сидящему на газоне Фёдору. Федя осмотрел себя и, мало удивившись, отметил, что на нём только рубашка, изрядно испачканная, трусы и ботинки, а сумки, шляпы, пиджака и штанов не было. Не было и денег, так увесисто разместившихся утром в карманах и сумке. Где всё это его увесистое богатство и что случилось с ним, Фёдор не помнил совершенно.

Псина, которая теперь сидела и внимательно рассматривала Федю, выглядела странно. Огромная лохматая голова каким-то образом уживалась с длинным тщедушным телом на кривых коротких ногах. Впечатление о псе завершал безнадежно обвисший хвост и невероятно грустные слезливые глаза, над которыми громоздились увесистые в складках, нависающие на глаза, брови.

Фёдор подался по пустым ещё улицам в сторону вокзала и, наткнувшись на зевающего у дверей сержанта милиции, попросил его увезти в представительство родного горного предприятия: сейчас хотелось одного – поскорее домой. Сержант, нимало не удивившись, расспросил потерпевшего, вошел в положение, и предложил Фёдору старые штаны, брошенные кем-то за ненадобностью. Вскоре мученик со свалившейся на него собакой предстал перед глазами начальства и, глядя с тоской, попросился домой по-детски всхлипывая. Пёс поддакнул, легонько тявкнул и лизнул в знак поощрения руку обретшего его хозяина. Начальник, видевший всякое, скривился, махнул рукой и определил явиться завтра на вертолётную площадку.

На следующий день на вертолёте, заказанного экспедицией для заброски геологического отряда в тайгу, Федя прибыл в посёлок.

В посёлке не удивились прибытию Фёдора, и только местные собаки недружелюбно приняли прибывшую псину, так что пришлось нескладёныша нести на руках – благо руки были не заняты. Так и пришел Федя к своему домишке в обнимку с собакой, – тёплой душой, для которой его жизнь была небезразлична. Изведав местного собачьего гостеприимства, Пёс теперь не выходил из двора, а только выставлял из приоткрытых ворот свою огромную лохматую голову и утробно лаял, и этого было достаточно. По поселку прошёл слух, что привёз Фёдор то ли кавказца, то ли какую иную дикую огромную псину.

Но отпуск продолжался и, заняв денег у горняцкой братвы, зажили было, но в сельмаге повстречал Федя старого приятеля охотоведа, который узнав, что Фёдор ныне не при делах, позвал его поработать на заимке:

– Делов-то – поправишь домишко, крышу починишь, дров заготовишь, с капканами да ловушками разберёшься. А зимой, если хочешь, давай поработай на охоте. Знаешь, − людей, не хватает, а зверья нынче ожидается много.

Фёдор, намаявшись без дела, согласился и на другой день уже по реке на лодке добрался до заимки, где с псом разместился в ветхом охотничьем домике, который следовало прибрать к зиме. Руки ремесло знали, дело спорилось, и скоро дом приобрел вполне жилое состояние.

Как-то Фёдор собрался половить хариуса в ближней протоке и отправился налегке. Собака, освоившись уже в тайге, молча следовала за ним. Фёдор увлеченно удил вечно голодных рыб и, снимая очередного красавца с крючка, разглядел на другом берегу реки медведя. Медведь, учуяв человека, встал на задние лапы и, покачавшись из стороны в сторону, направился через реку в сторону рыбака. Стало тревожно. Медведь, казалось, был настроен решительно. Убегать? Было уже поздно бежать, ведь Фёдор знал, что от косолапого в тайге не убежишь.

И тут, мирно спавший под кустом пёс, учуяв неладное, шмыгнул по высокой траве к берегу и, выставив из зарослей свою огромную голову с лопухами-ушами на голове, уставился на бредущего через реку медведя.

– Ть-рр-гаф! – визгливым противным голосом заявил о себе нескладёныш, провозгласив ещё дважды свое собачье отрицание медвежьей агрессии.

Медведь, покрутил головой, выискивая обладателя столь противного лая и увидев в траве голову пса, крепко задумался: что-то в его лохматой дикой голове не сложилось и косолапый, презрительно фыркнув, рванулся вскачь по воде и далее назад в чащу леса.

– Ну, ты брат, даёшь! Спас! Спас меня снова, – тискал пса на берегу Фёдор, настолько остолбенев от пережитого, что не мог стоять и сидел теперь, обхватив голову своего спасителя.

Пришла зима, стало холодать и по ночам затрещали лиственницы, лопаясь от мороза. Фёдор, надышавшись воздухом тайги, решился провести зиму на заимке, занимаясь охотой. Взяв в аренду у охотоведа добрую лайку Елизаветку, весёлую выученную охотницу светло-палевого окраса с замечательным хвостом-калачом, отправился Фёдор по реке на лыжах к заимке, благо, что основной груз ещё по осени завезли на лодке. Встал вопрос, а как быть с Псом, которому и имя как-то не приставало. Бежать по снегу он не мог, в отличие от Лизки, поэтому пришлось несуразную псину тащить в рюкзаке. Так и шли три десятка километров по реке. Фёдор на лыжах едва скользил, утаптывая глубокий снег с двумя рюкзаками: в одном, что был на груди, была снедь всякая и припасы, а во втором, что висел на спине, сидел Пёс и крутил головой, то и дело, стараясь лизнуть хозяина в заиндевелую щёку. Идти по глубокому снегу нескладёныш не мог: его коротких лап едва хватало брести даже по неглубокому снегу.

Лизка носилась окрест, оглашая лес от собачьего восторга звонким лаем при виде какой-либо живности.

Пришли на заимку и начались охотничьи будни. Петли, ловушки, приманки, выслеживание зверя по следу. Дела пошли неплохо. Лизавета сноровисто отрабатывала свой хлеб, загоняя на дерево то белку, то соболька. Пёс, совершенно не приспособленный к охоте, оставался в избе и радовался, когда хозяин и Лизка возвращались с охоты.

В один из дней, ещё до больших холодов, возвращаясь с обхода петель и капканов вдоль реки, Фёдор увидел барахтающегося в воде реки, на самой быстрине, волка. По следам было видно, что серый пересекал реку вдоль промоины и тонкий лед у её края не выдержал и проломился. Теперь волк безнадежно пытался выбраться, но тонкий лёд ломался, и зверь снова и снова оказывался в воде, теряя силы. А вода на стремнине уходила с шумом под лёд, увлекая и волка – тот боролся из последних сил. Федя скинул лыжи и, распластавшись на них, по льду стал скользить к промоине страшно рискуя оказаться в воде, – лед был еще крайне ненадежным. Оказавшись у края промоины, Фёдор увидел глаза волка – глаза смертельно уставшего зверя смотрели пристально и в них был и испуг, и мольба, и звериная неукротимость духа. Фёдор ухватил волка за холку и потянул к себе, старясь вытащить на лёд. Зверь, уже несколько выбравшись, прихватил зубами вторую руку Фёдора, сжал зубы, но ровно на столько, чтобы показать свою силу и решимость биться до конца. Фёдор, собрав все силы, рванул зверя и вытащил его, наконец, из воды на край полыньи. Волк тут же отпустил руку человека, встал на лапы и, покачиваясь, потрусил неуверенно к кустам на берегу. Поднявшись со льда на берег, волк замер, повернул свою угловатую голову, а осмотрев долгим взглядом своего спасителя, явно запоминая его, потрусил дальше и вскоре скрылся в чаще леса.

Фёдор вернулся в домик, а утром, услышав, как занервничала Лизавета, вышел глянуть на причину такого нервного её поведения и, выйдя на крылечко, увидел своего вчерашнего серого знакомца. Волк стоял поодаль на пригорке в компании с двумя своими сородичами, и они смотрели на Фёдора, а на тропе, почти у самого крыльца дома лежала тушка зайца, уже застывшего на морозе.

– Вот так! – подивился Фёдор и поднял добычу, как следовало понимать, принесенную волком в знак благодарности.

Волк, как будто вполне довольный, ещё мгновение смотрел на Фёдора, а затем, круто развернувшись, затрусил восвояси, отчаянно косолапя.

А на следующий день, обходя петли и капканы, Федя отметил, что из одной из петель, выставленных им в распадке, исчез попавший в неё заяц.

– Вот, проныра! – восхитился волком Фёдор, отметив вереницу волчьих следов разного размера – знать с выводком ходил петли проверять спасённый им в протоке зверь.

Какой же все-таки удивительный этот мир, – думал Фёдор, сидя вечером у потрескивающей горящими поленьями печи и теребя за ухом своего спасителя-нескладёныша, устроившегося рядом на лавке. Вспомнился вдруг волк с его долгим пытливым взглядом серых глаз и его доверие к человеку в критические мгновения жизни. Подумалось, что ищем порой в жизни то, что не ведаем, а если находим простое живое участие другого человека ли, существа, как важно остаться благодарным даже за малое его проявление.