Уайт-Ривер в огне

29.

Гурни пришёл в «Абеляр» за несколько минут до восьми утра. Сел за один из шатающихся, вручную расписанных столиков. Марика, с видом сонной и похмельной, молча поставила перед ним двойной эспрессо. Её волосы снова сменили оттенок — теперь от густого тёмно-фиолетового к зелёному с металлическим блеском.

Он смаковал первый глоток, когда зазвонил телефон. Ожидая услышать Хардвика с объяснением своего отсутствия, он удивился, увидев имя: Марк Торрес.

— Гурни слушает.

— Надеюсь, не слишком рано?

— Вполне нормально.

— Слышал, вас отстранили от дела.

— Формально — да.

— Но не окончательно?

— Можно и так сказать. Чем могу помочь?

— Знаете, у меня сложилось впечатление, что у вас есть сомнения насчёт хода расследования.

— И?

— И… думаю, у меня тоже. Понимаете, есть гора улик — видео, отпечатки, показания осведомителей — всё это связывает Кори Пэйна со стрельбой, с «Короллой» и с людьми из «Альянса защиты чернокожих». Так что лично у меня нет сомнений: стрелял именно он. Вероятно, действовал от имени BDA.

— Но?

— Я не понимаю выбора жертв.

— Конкретнее?

— Джон Стил и Рик Лумис — оба одиночки. Насколько я видел, общались почти исключительно между собой. И в отличие от большинства в отделе, не считали BDA врагом. У меня сложилось впечатление, что они пытались наладить какой-то диалог — разобраться с обвинениями в жестокости и подбрасывании улик. Видите, к чему я веду?

— Сформулируйте это прямо.

— Из всех полицейских Уайт-Ривер — их больше сотни, и среди них хватает откровенных расистов — странно, что целью BDA стали именно Стил и Лумис. Зачем убивать двух тех, кто был наиболее расположен к их делу?

— Возможно, стрельба была случайной, и совпало, что жертвы симпатизировали BDA.

— Если бы убили одного, я бы ещё допустил. Но обоих?

— Почему вы делитесь этим со мной?

— Потому что помню вашу лекцию по расследованиям в Олбани пару лет назад: вы говорили, как важно замечать мелкие несоответствия. Что именно они часто становятся ключом к разгадке. Вот я и думаю: может, странный выбор жертв — тот самый ключ.

— Мысль любопытная. И что дальше?

— Точного плана нет. Может, пока я просто буду держать вас в курсе? Сообщать, что происходит?

— Без проблем. Это даже услуга для меня: чем больше буду знать, тем лучше.

— Отлично. Спасибо. Я на связи.

Разговор закончился, и старый деревянный пол за спиной Гурни жалобно скрипнул.

— Этот парень вылетел из офиса окружного прокурора — и остался в седле, — хрипло произнёс голос. — Нос к точильному камню, рука на телефоне. Чертовски впечатляет.

— Доброе утро, Джек.

Хардвик обогнул стол и рухнул на стул, который ответил угрожающим треском.

— И тебе доброго, мать его, утра.

— Кофе. Крепкий и чёрный, — крикнул он Марике.

Он впился в Гурни взглядом своих светло-голубых маламутских глаз:

— Ладно, выкладывай дяде Джеку, что не даёт тебе спать.

— Вчерашняя история с Карлтоном Флинном…

— «Флинн-Придурок встречает Бекерта-Говнюка». Это-то?

Цинизм и насмешливость были для Хардвика нормой. Гурни это терпел: за язвительностью скрывались ум и приличная душа.

— Судя по кое-каким статьям, — сказал Гурни, — Флинн взлетел на том, что он якобы парень, который умеет задавать жёсткие вопросы. Такой серьёзный тип, что не боится ударов. Так?

— Ага. Обыватель, которому платят тридцать миллионов в год. Любимец злых белых парней.

— Но вчера он выглядел услужливым промоутером Делла Бекерта, льстил, восхищался и делал вид, что потрясён. Как это объяснить?

Хардвик пожал плечами:

— Следуй за деньгами. Следи за властью.

— Думаешь, у Бекерта достаточно того и другого, чтобы превратить Флинна в котёнка?

— Флинн умеет выживать. Как и Бекерт. Как жирная крыса. Всегда строит траекторию повыше, невзирая на обломки за кормой — мёртвая жена, чокнутый сын, хоть что.

Он умолк, когда Марика поставила перед ним кофе. Хардвик отхлебнул треть чашки.

— Значит, Клайн спихнул тебя через два дня?

— Через три.

— Как, чёрт возьми, ты умудрился?

— Задавал вопросы по делу, которых он не хотел слышать.

— По какому? По снайперу или по детской площадке?

— Есть ощущение, что это может быть одно и то же дело.

Хардвик искренне заинтересовался:

— С чего вдруг?

— Убийства на детской площадке исполнены слишком гладко, чтобы быть спонтанной местью за Стила.

— Поясни.

— Значит, они, скорее всего, планировались ещё до того, как застрелили Стила.

— Думаешь, связи нет?

— Связь есть. Только не та, что её втюхивает Бекерт.

— Ты же не намекаешь, что за стрельбой и за избиениями стоят одни и те же люди?

— Это не исключено.

— Зачем? Разжечь, мать его, межрасовую войну?

— И это возможно.

— Чертовски сомнительно.

— Хорошо. Тогда — ради иной цели. — Он помедлил. — Я только что говорил с Марком Торресом, айтишником из полиции. Его тревожит, что мишенями двух нападений, приписываемых BDA, оказались два копа из Уайт-Ривер, которые сильнее всех сочувствовали BDA. Что, к слову, могло бы и столкнуть их с шефом.

Хардвик моргнул; любопытство вспыхнуло снова.

Гурни продолжил:

— Сложи это с текстом, что был в телефоне Джона Стила… с предупреждением быть осторожным.

— Постой, мать твою, — Хардвик подался вперёд. — Не хочешь ли ты сказать, что Бекерт — святой покровитель правопорядка — убрал двух своих людей только потому, что ему не нравились их политические взгляды?

— Ничего столь нелепого. Но есть признаки, что связь между нападениями на Стила и Лумиса и избиениями Джордана и Такера куда сложнее, чем в официальной версии.

— Какие признаки?

Гурни изложил цепочку странных сочетаний предусмотрительности и безрассудства в действиях убийц. Заключительным примером стала разительная разница в маршрутах двух транспортных средств, покинувших дом на Поултер-стрит:

— Водитель «Короллы», Кори Пэйн, прошёл через весь город по главной магистрали — там камер хоть отбавляй, и уличных, и дорожных. Зато мотоциклист выбрал ломаную траекторию, сделал не меньше дюжины поворотов и ухитрился не попасть ни в один объектив. Осторожность, с которой он избегал камер, объяснима. Загадка в том, почему Пэйн не сделал того же.

Хардвик скривился так, будто его снова прихватил кислотный рефлюкс.

— Эти странности не тревожат Шеридана?

— Он настаивает, что в общей картине они несущественны.

— В какой, к чёрту, «общей картине»?

— В той, где за снайперские атаки отвечают чернокожие радикалы и поехавший белый мальчишка; где за убийства на детской площадке назначены виновными парочка белых супремасистов с Богом забытых холмов; где все злодеи схвачены или мертвы, порядок торжественно восстановлен, а Бекерт возносится в политическую стратосферу, прихватывая с собой ключевых союзников.

— Если план настолько прозрачен, какого чёрта Клайн вообще хотел, чтобы ты в этом участвовал?

— Полагаю, текст, который Ким Стил показала ему, выбил у него почву из-под ног: там говорилось о причастности копов к смерти её мужа. Он мечтал запрыгнуть на ракету Бекерта, но боялся, что та рванёт на стартовой площадке. Я должен был тихо стоять у пульта тревоги и предупреждать его о надвигающихся катастрофах. Но, судя по всему, так называемый прогресс расследования до такой степени успокоил его нервы, что теперь он больше боится, будто я испорчу ему отношения с Бекертом, чем каких-то слабых мест в деле.

Хардвик сверкнул холодной усмешкой:

— Клайн — Слизняк. И что теперь?

— Здесь что-то не сходится, и я намерен выяснить — что именно.

— Несмотря на то что тебя выкинули из седла?

— Именно.

— Ещё один, последний вопрос: какого хрена я здесь торчу ни свет ни заря?

— Надеялся, что захочешь оказать мне услугу.

— Оказывать тебе услуги — глазурь на торте моей идеальной жизни. Что на этот раз?

— Подумал, ты мог бы задействовать старые связи в нью-йоркской полиции и поглубже порыться в прошлом Бекерта.

— Конкретнее?

— Всё, чего мы ещё не знаем: его отношения с Терлоком, с первой женой, с сыном. Если сын копа начинает убивать копов, не надо быть гением, чтобы заподозрить в их прошлом что-то мерзкое. Я хочу знать — что именно.

Хардвик снова ухмыльнулся.

— Что смешного?

— Твоя прозрачная попытка слепить теорию, где во всём виноват Бекерт.

— Я ничего не леплю. Я просто хочу больше узнать об этих людях.

— Чушь собачья. Этот упёртый сукин сын тебе так же противен, как и мне, и ты ищешь способ его прижать.

Тот факт, что Хардвик, по сути, повторял слова Клайна, придавал предположению дополнительный вес, но соглашаться Гурни всё равно не собирался.

Хардвик задумчиво отхлебнул кофе, прежде чем продолжить:

— А если Бекерт прав?

— О чём именно?

— О Стиле и Лумисе. О Джордане и Тукере. О Кори — тухлом яблоке — и о свихнувшихся Гортах. Что, если этот придурок во всём прав?

— В чём Бекерт точно прав, так это в умении ловить ветер, когда тот меняет направление. Три дня назад он возложил стрельбу в Стила на Джордана и Тукера. Когда всплыло, что в тот вечер они были с известным пастором, он исполнил изящную ритмическую па, заявив, что, мол, пусть не жали на курок, но уж пособничали и подстрекали — наверняка.

— Что, возможно, и так. И, кстати, что ты знаешь об этом пасторе?

— В каком смысле?

— Ты исходишь из того, что он говорит правду. Может, ты просто хочешь ему верить — потому что его алиби выставило Делла Бекерта в глупом свете.

Гурни не хотел думать, что его мышление настолько предвзято, но замечание заставило его почувствовать неловкость. До этого момента пастор не фигурировал у него в верхней строке листа собеседников. Теперь занял первое место.

30.

Преподобный Уиттекер Кулидж, настоятель епископальной церкви святого апостола Фомы, согласился принять Гурни тем же утром при условии, что беседа завершится до назначенного на десять тридцать крещения. Гурни гнал весь путь до Уайт-Ривер с превышением и вкатился на церковную парковку в девять сорок пять.

Церковь стояла на широком проспекте, разделявшем Блустоун и Гринтон. Старинный краснокирпичный корпус с остроконечной шиферной крышей, витражами и квадратной колокольней отступал от улицы; с трёх сторон его окружал древний церковный двор с замшелыми склепами, ангелами на постаментах и выветренными надгробиями, с четвёртой — тянулась просторная парковка.

Гурни пристроил машину в дальнем углу пустой стоянки. Оттуда тропинка вела через двор к задней двери, через которую, как объяснил преподобный, можно попасть в его кабинет.

Пройдя немного, он остановился у рядка памятников, всматриваясь в надписи. Даты рождения на некоторых тянулись к концу восемнадцатого века. Большинство дат смерти — тридцатые и сороковые годы прошлого столетия. Как и на всяком старом кладбище, кое-где камни отмечали мучительно короткую жизнь.

— Дэйв?

Крупный мужчина с песочными волосами, в рубашке с короткими рукавами, бермудах и сандалиях Birkenstock стоял под расправленным крылом каменного ангела на одном из самых нарядных надгробий. Сделав последний затяг, он затушил сигарету о кончик крыла и швырнул окурок в лейку у могилы. Затем шагнул к Гурни с широкой улыбкой:

— Я — Уит Кулидж. Вижу, вас зацепила наша история. Некоторые покоящиеся здесь люди были современниками скандального полковника Эзры Уилларда. Знакомы с ним?

— С его памятником в парке — да.

— Некоторые наши граждане хотели бы убрать этот памятник. И небезосновательно.

Гурни промолчал.

— Что ж, — сказал Кулидж, переждав неловкую паузу, — пойдёмте в кабинет, там сможем поговорить без лишних ушей.

Гурни подумал, как именно кабинет может быть более уединённым чем пустой двор, набитый мертвецами, но кивнул и последовал за ним в заднюю дверь. В коридоре пахло пылью и сухим деревом. Свет лился из проёма справа — туда Кулидж и повёл гостя.

Комната была примерно вдвое просторнее кабинета Гурни. В одном конце — письменный стол с кожаным креслом, в другом — невысокий камин, в котором догорали угли. По обе стороны камина — два кожаных кресла. На одной стене — окно с видом на охватывающий здание участок двора, на противоположной — две огромные фотографии: мать Тереза и Мартин Лютер Кинг.

Заметив взгляд Гурни, Кулидж пояснил:

— Я предпочитаю современные воплощения добродетели причудливым и догматическим персонажам средневековья.

Он указал на кресло. Когда Гурни сел, устроился напротив.

— По телефону вы сказали, что участвуете в расследовании этой ужасной вспышки насилия. Могу уточнить — в каком качестве?

В его тоне прозвучала нотка, из которой явствовало: он проверил и знает, что официальные связи Гурни с делом разорваны.

— Жёны убитых офицеров попросили меня докопаться до обстоятельств их смерти. Они хотят быть уверены, что узнают правду — какой бы она ни оказалась.

Кулидж с любопытством наклонил голову.

— У меня было впечатление, что наше полицейское управление уже докопалось до истины. Я ошибаюсь?

— Не уверен, что версия полиции подкреплена фактами.

Ответ подействовал: напряжённые лучики морщин у его глаз разгладились, улыбка стала естественнее.

— Всегда приятно встретить человека с открытой душой. Чем могу помочь?

— Я собираю информацию. Сеть контактов у меня широкая. Пока не знаю, что окажется важным. Возможно, вы начнёте с того, что расскажете всё, что знаете о Джордане и Тукере?

— Марсель и Вирджил, — произнёс он с мягким укором. — Их оболгали. И продолжают, утверждая, будто они как-то причастны к убийству офицера Стила. Насколько мне известно, доказательств этому нет.

— Насколько понимаю, в ту ночь, когда застрелили Стила, они были с вами?

Кулидж на миг задумался, прежде чем ответить:

— Они были здесь, в этой самой комнате. Марсель сидел в кресле, где вы сейчас. Вирджил — в соседнем. Я — там, где сижу. Это была наша третья встреча.

— Третья? Была ли у этих встреч повестка?

— Мир. Прогресс. Судебная дорога.

— Проясните.

— Задача была перенаправить негативную энергию в продуктивное русло. Это были злые молодые люди — и понятно почему, — но не бомбисты. И уж точно не убийцы. Искатели справедливости. Искатели правды. Возможно, в этом они схожи с вами.

— Какую правду они искали?

— Они хотели разоблачить многочисленные нарушения и сокрытия в нашем полицейском управлении. Характер злоупотреблений.

— Им были известны конкретные случаи? Имелись ли подтверждающие материалы?

— Им были известны ситуации, где афроамериканцев подставляли, незаконно задерживали, а иногда и убивали. Они искали необходимые подтверждения, документы, улики — всё такое.

— Каким образом?

— Им помогали.

— Помогали?

— Именно.

— Это мало что проясняет.

Кулидж перевёл взгляд на голубоватые язычки пламени, трепетавшие над углями.

— Скажу лишь, что они не были одиноки в стремлении к справедливости — и смотрели в будущее с надеждой.

— Может, чуть конкретнее?

Кулидж помрачнел:

— Больше ничего не скажу, не обсудив последствия с теми, кого это может коснуться.

— Понимаю. Тогда расскажите хотя бы, как Марсель и Вирджил оказались у вас.

Кулидж замялся.

— Их направила ко мне заинтересованная сторона.

— Имя которой вы не можете назвать без консультации?

— Верно.

— Вы знали, что Джон Стил и Рик Лумис хотели наладить содержательный диалог с Альянсом защиты чёрных?

— Я бы предпочёл не ступать на скользкую дорожку рассказов о том, что я знал или не знал о том, чего, возможно, не знал. Мир опасен. Конфиденциальность надо соблюдать.

— Это верно, — согласился Гурни. По опыту он знал, что согласие нередко приносило больше, чем давление. Он откинулся на спинку. — Совершенно верно.

Кулидж вздохнул.

— Я изучаю историю. Я понимаю, что политические разногласия для Америки — не новость. У нас всегда хватало серьёзных трений по самым разным поводам. Но нынешняя поляризация — худшее, что я видел за всю свою жизнь. Поразительная ирония в том, что бурный рост доступности информации в интернете обесценил факты как таковые. Процветание коммуникаций обернулось ещё большей изоляцией. Политический дискурс превратился в сплошной визг, ложь и угрозы. Лояльность определяется тем, кого ты ненавидишь, а не тем, кого любишь. И вся эта невежественная желчь легитимируется наспех состряпанными «фактами». Чем безумнее вера, тем крепче её держатся. Политический центр, рациональный центр, разнесён в клочья. А система правосудия… —

Он покачал головой, сжимая и разжимая кулаки.

— Система правосудия! Боже милостивый, какое же это неправильное название!

— В частности, в Уайт-Ривер? — уточнил Гурни.

Кулидж надолго умолк, глядя на тлеющие угли в камине. Когда заговорил, голос его стал ровнее, но горечь никуда не делась.

— Была когда-то в Ларватоне автомойка. В холод — когда дороги покрывались солью, а автомобили отчаянно нуждались в мойке — механизм либо вовсе отказывал работать, либо неслыханно дурил. Намыливал, когда пора было смывать. Смывал, когда следовало намыливать. Брызгал воском на шины. Машина намертво вмерзла с включёнными на полную распылителями, превращаясь в ледяной монолит. Водитель оказывался заперт внутри. Вентиляторы ревели так мощно, что порой срывало обшивку с кузовов.

Он отвёл взгляд от огня и встретился с озадаченным взглядом Гурни.

— Такова наша судебная система. Наша «система правосудия». В лучшие-то времена — непредсказуемый фарс, а в кризис — сплошная катастрофа. Смотреть, как уязвимых людей заталкивают в пасть этой обезумевшей машины, — слёзы выступают.

— Итак… к чему всё это приводит?

Прежде чем Кулидж успел ответить, у Гурни зазвенел телефон. Он достал аппарат, увидел, что звонит Торрес, отключил звук и убрал обратно в карман.

— Простите.

— К чему всё это меня приводит? — продолжил Кулидж. — Это наводит меня на мысль о Мейнарде Биггсе — кандидате на грядущих выборах генерального прокурора штата.

— Почему именно Биггс?

Кулидж подался вперёд, положив ладони на колени.

— Он человек разумный. Принципиальный. Умеет слушать. Начинает с того, что есть. Верит в общее благо. — Он откинулся на спинку кресла, подняв ладони в примиряющем жесте, в котором звучало разочарование. — Понимаю, что в нынешнем политическом климате это существенные недостатки, но здравомыслие и порядочность нужно отстаивать. Двигаться от тьмы к свету. Мейнард Биггс — шаг в верном направлении, а Делл Бекерт — нет!

Гурни поразила внезапная злость, проступившая в голосе настоятеля.

— Вы не расцениваете заявление Бекерта об отставке как уход из общественной жизни?

— Ха! Мир был бы несказанно счастлив! Похоже, вы не в курсе последних новостей.

— Каких?

— Одна контора, организовавшая экспресс-опрос при поддержке RAM-TV, спросила зарегистрированных избирателей, за кого они скорее проголосовали бы в гипотетическом поединке Бекерта с Биггсом. Статистическая ничья — пугающий результат, учитывая, что Бекерт официально даже не участвует в гонке.

— Говорите так, будто у вас с ним были неприятные встречи.

— Лично — нет. Но я слышал страшные истории.

— Какого рода?

Кулидж, казалось, тщательно подбирал слова.

— У него двойные стандарты в оценке преступного поведения. Преступления, совершённые по страсти, слабости, зависимости, из-за лишений и несправедливости, — караются сурово, часто с применением насилия. Зато преступления, совершённые полицейскими во имя поддержания «порядка», игнорируются и даже поощряются.

— Например?

— Ничего необычного в том, что представитель меньшинства, посмевший возразить полицейскому, получает арест за «домогательства», сидит неделями, если не может внести залог, или его избивают до полусмерти за малейшее сопротивление. А вот полицейскому, вступившему в конфронтацию и в итоге убившему бездомного наркомана, не бывает ровно никаких последствий. Я имею в виду — никаких. Проявите человеческую слабость, которая Бекерту не по нраву, — и вас раздавят. Но наденьте значок и застрелите кого-нибудь на остановке — и вас едва ли спросят. Такова мерзкая — осмелюсь сказать, фашистская — культура, которую Бекерт внедрил в наше полицейское управление, которое, похоже, считает личной армией.

Гурни задумчиво кивнул. При иных обстоятельствах он, возможно, воздал бы должное обобщениям Кулиджа, но сейчас его занимали другие приоритеты.

— Вы знаете Кори Пейна?

Кулидж колебался.

— Да. Знаю.

— Вы знали, что он сын Бекерта?

— С чего бы?

— Это вам виднее.

Лицо Кулиджа стало жёстким.

— Звучит как обвинение.

— Простите. Просто пытаюсь узнать как можно больше. Что вы думаете о Пейне?

— Тем, кто занимается моей работой, доводится выслушивать тысячи признаний. Признаний на все мыслимые темы. Люди выворачивают душу. Мысли. Мотивы. С годами такого опыта набирается достаточно, чтобы научиться разбираться в людях. И вот что скажу: предположение, будто Кори Пэйн убил двух полицейских, — чепуха. О Кори много болтают. Злой, вспыльчивый, обвиняющий — соглашусь, — но это всё разговоры.

— Дело в том, — сказал Гурни, — что есть масса видеозаписей и отпечатков пальцев, указывающих: он оказывался в нужном месте в нужное время при каждой стрельбе. И всякий раз после выстрелов скрывался.

— Если это правда, должно существовать другое объяснение, не то, что вы предположили. Мысль о том, что Кори Пэйн хладнокровно кого-то убил, нелепа.

— Вы знаете его достаточно хорошо, чтобы так говорить?

— Белые политические прогрессисты в этой части штата — редкая порода. Нам приходится узнавать друг друга поближе. — Кулидж взглянул на часы, нахмурился и резко поднялся. — У нас мало времени. Мне нужно готовиться к крещению. Идёмте.

Жестом приглашая Гурни, он направился через церковный двор к парковке.

— Молитесь о мужестве и осторожности, — сказал он, когда они дошли до парковки.

— Необычное сочетание.

— Ситуация необычная.

Гурни кивнул, но не двинулся к машине.

Кулидж снова посмотрел на часы.

— Есть ещё что-то?

— Я хотел бы встретиться с Пейном. Вы могли бы это устроить?

— Чтобы вы его арестовали?

— У меня нет полномочий кого-либо арестовывать. Я свободный стрелок.

Кулидж пристально на него взглянул.

— Исключительно затем, чтобы собрать информацию для жён погибших офицеров?

— Верно.

— И вы полагаете, что Кори должен вам доверять?

— Он не обязан. Можем поговорить по телефону. У меня к нему только один вопрос. Что он делал в местах, где работали снайперы, если не участвовал?

— И всё?

— Ровно столько. — Гурни легко мог бы перечислить ещё с дюжину вопросов, но сейчас было не время усложнять.

Кулидж неуверенно кивнул.

— Я подумаю.

Они пожали руки. Большая мягкая ладонь настоятеля вспотела.

Гурни поднял взгляд на кирпичное здание.

— Святой апостол Фома — разве он не был тем самым «сомневающимся»?

— Был. Но, по моему скромному мнению, его следовало бы называть здравомыслящим.

31.

Если сомнение — признак здравомыслия, размышлял Гурни, выезжая с церковной стоянки, то здравомыслия в нём было в избытке — и это качество оказалось крайне неприятным.

Его переполняли вопросы. Были ли заявления Кулиджа выводами, опирающимися на факты, или всего лишь отражали его политические взгляды? Джордан и Тукер искренне стремились к конструктивному решению проблемы — или пытались обвести настоятеля вокруг пальца, заручиться его благоволением и создать ореол респектабельности? Был ли Бекерт злым маньяком, одержимым контролем, или же поборником закона и порядка, ведущим решительную борьбу с преступностью и хаосом? И ещё — Джадд Терлок. Жёсткий коп, каким казались его сжатые челюсти, или наёмный убийца, прячущийся за бесстрастными глазами? А как насчёт Марка Торреса? Стоило ли на веру принимать его попытки поддерживать контакт? Или это признаки чего-то более манипулятивного — возможно, даже задания, которое он выполнял?

Мысли о Торресе напомнили Гурни о пропущенном звонке во время беседы с настоятелем. Он притормозил у обочины на выгоревшей улице на окраине Гринтона и прослушал сообщение.

— Это Марк. Хотел сообщить: в карьерах случился сбой. Расскажу подробнее при разговоре.

Гурни перезвонил, желая понять, не поставит ли эта неудача под сомнение ещё один аспект дела.

Голос Торреса звучал извиняющимся тоном:

— Ситуация довольно щекотливая. Не хотел излагать в сообщении.

— В чём проблема?

— Убита собака К-9.

— Та, что выслеживала Гортов?

— Верно. Чуть ниже заброшенных каменоломен.

— Как убили?

— Арбалетный болт в голову. Довольно странно. Напоминает их вывеску на воротах.

Гурни отчётливо помнил — человеческий череп, пробитый болтом, торчащим из глазницы. В качестве предупреждения трудно придумать выразительнее.

— С проводником собаки что-нибудь случилось?

— Нет. Только собака. Болт вылетел будто из ниоткуда. Уже ведут ещё одну собаку. И вертолёт штата подтягивают — с инфракрасным поиском. Плюс резервная штурмовая группа.

— Официальные заявления для прессы?

— Ни слова. Хотят всё держать под колпаком, чтобы не выглядело, будто ситуация выходит из-под контроля.

— Значит, Горты по-прежнему на свободе — со своими арбалетами, питбулями и динамитом?

— Похоже.

Торрес замолчал, но у Гурни возникло ощущение, что разговор ещё не окончен.

— Хотели поговорить ещё о чём-то?

Торрес прочистил горло.

— Мне неловко предполагать без доказательств.

— Но…

— Ну, думаю, не секрет: шеф Бекерт ненавидит Гортов.

— И…

— История с собакой, похоже, только подлила масла в огонь.

— И что?

— Если схватят Гортов, у меня такое предчувствие, что что-то случится. Джадд Терлок едет в каменоломни, чтобы лично руководить операцией.

— Вы полагаете, Гортов убьют? Из-за отношения Бекерта к ним?

— Я могу ошибаться.

— Я думал, Бекерт ушёл из департамента.

— Формально — да. Терлок исполняет обязанности начальника до официального назначения. Но суть в том, что Терлок всегда делает то, чего хочет Бекерт. И никто здесь не верит, что это изменится.

— Это тебя тревожит?

— Меня всегда тревожит, когда картинка не совпадает с действительностью. Отставка должна означать, что ты действительно ушёл, а не делаешь вид. Вы понимаете, о чём я?

— Прекрасно. — Несоответствие между видимостью и реальностью не только беспокоило, но и составляло сердцевину любого расследования: прорваться сквозь оболочку и добраться до того, что там есть на самом деле.

— Что-нибудь ещё хотите мне сказать?

— На данный момент — всё.

Закончив разговор, Гурни заметил, что осталось ещё одно не прослушанное сообщение — от доктора Уолтера Трэшера. Самое время было заняться им сейчас, пока он всё ещё стоял на парковке.

— Дэвид, это Уолт Трэшер. Судя по тому, что вы уже обнаружили, ваши раскопки могут представлять серьёзный исторический интерес. Я хотел бы получить ваше разрешение на дальнейшее изучение этого района. Пожалуйста, перезвоните как можно скорее.

Что бы ни привлекло внимание Трэшера, в этот момент Гурни было безразлично. Но звонок судмедэксперту открывал возможность затронуть другие темы.

Он набрал номер.

Мужчина ответил на первом гудке:

— Трэшер.

— Получил ваше сообщение. По поводу раскопок.

— Ах да. Раскопки. Я бы хотел немного покопаться — посмотреть, что там есть.

— Ищете что-то конкретное?

— Да. Но предпочёл бы пока не говорить, что именно.

— Что-то ценное?

— Не в обычном смысле. Клада там нет.

— К чему такая секретность?

— Ненавижу домыслы. У меня слабость к неопровержимым доказательствам.

Лучшего начала и не придумать, подумал Гурни.

— Кстати о доказательствах: когда вы ждёте результаты токсикологии Джордана и Тукера из лаборатории?

— Вчера днём я отправил отчёт Терлоку по электронной почте.

— Терлоку?

— Он ведь по-прежнему ведёт это дело?

— Да, он, — уверенно откликнулся Гурни, скрывая сомнения. — Вероятно, он перешлёт ваш отчёт в офис окружного прокурора, а я получу копию у Шеридана. Есть там что-то, на что мне стоит обратить особое внимание?

— Я сообщаю факты. Расставлять приоритеты — ваша задача.

— И факты таковы?

— Алкоголь, мидазолам, пропофол.

— Пропофол… как в случае с передозировкой Майкла Джексона?

— Верно.

— Пропофол вводят внутривенно, так?

— Так.

— Не думал, что его можно достать на улице.

— Нельзя. Обычному наркоману было бы трудно с ним справиться.

— Почему?

— Это мощный седатив с узким терапевтическим окном.

— Что это значит?

— Рекомендуемая доза находится сравнительно близко к уровню токсичности.

— То есть можно легко столкнуться с передозировкой?

— Проще, чем большинством уличных наркотиков. И противоядия нет — аналога «Наркана» для опиатов не существует. Если перейдёте грань, вернуться не получится.

— Передозировка пропофола могла стать причиной смерти?

— Непосредственная причина смерти обоих — удушье, приведшее к сердечной и дыхательной недостаточности. Я бы сказал, пропофол ввели раньше ради седативного, а не токсического эффекта.

— Чтобы снизить боль при клеймении? Чтобы жертвы были спокойны и с ними можно было управляться?

— Седативный эффект соответствует таким целям.

— Это дело с каждым днём становится всё интереснее, верно?

— Определённо. Собственно, вы застали меня в пути от стола для вскрытий к себе в кабинет.

— Вскрытие кого?

— Офицера Лумиса.

— Полагаю, смерть наступила от ожидаемых осложнений после попадания пули в височную долю?

— Височная доля была повреждена, но не перфорирована. Он почти наверняка оправился бы, пусть и с некоторыми стойкими нарушениями. Впрочем, с травмами мозга никогда нельзя быть уверенным. Смерть же наступила из-за осложнений, вызванных разрушением тканей, сепсисом и кровоизлиянием в жизненно важные структуры ствола мозга — прежде всего в продолговатый.

Гурни нахмурился.

— Какая связь между этой зоной и участком головы, куда пришёлся выстрел?

— Никакой, имеющей отношение к результату.

— Я запутался. Вы хотите сказать, что он умер не из-за отдалённых последствий выстрела в висок?

— Он умер от медленного действия ножа для колки льда, вонзённого в ствол мозга.

32.

У Гурни не было времени задать Трэшеру все вопросы, которые лезли в голову. Он остановился на трёх главных.

Первый: за какой промежуток до выявленного ухудшения состояния могло произойти ранение ножом? Ответ: где угодно в интервале от одного до двадцати четырёх часов до появления симптомов. Ничего точнее без более тщательного анализа поражённой области мозга — который будет проведён по запросу полиции или окружного прокурора — сказать нельзя.

Второй: почему ни один датчик не среагировал в момент нанесения удара? Ответ: глубокая седация, вызванная искусственной комой Лумиса, смягчила бы любую немедленную физиологическую реакцию. Наблюдатели фиксировали бы признаки сердечной и дыхательной недостаточности лишь по мере развития постепенного кровоизлияния в ствол, общего ухудшения и сепсиса.

Третий: не вызвал бы такой грубый инструмент, как ледоруб, кровоточащую рану, которую заметил бы медперсонал? Ответ: кровотечения можно избежать, если задать входному каналу такой угол, чтобы миновать основные артерии и вены шеи — как и было сделано, что показало вскрытие. Имея некоторые медицинские знания и хорошую анатомическую схему, это не так уж сложно. Кроме того, место прокола прикрыли небольшим пластырем.

Гурни не мог не отметить простоту этого завершающего штриха.

Далее Трэшер сообщил, что его стажёр-медик вскоре начнёт расшифровывать аудиозапись с подробными комментариями, сделанными им во время вскрытия. Он ознакомится с отчётом, пометит его как «Предварительный, подлежит доработке» и отправит электронную копию Марку Торресу, официальному директору по информированию в деле Лумиса.

Гурни понимал: Торрес передаст данные по цепочке командования Терлоку, а тот поделится ими с Бекертом. На каком-то этапе кому-то могло прийти в голову съездить в больницу и запросить список всего персонала и посетителей отделения интенсивной терапии, которые могли иметь доступ к Лумису в течение растянутого периода, в который мог быть нанесён ножевой удар.

Личной целью Гурни было добраться до больницы, добыть тот же список и уехать прежде, чем кто-нибудь выяснит, что его лишили официального статуса.

У стойки регистрации его снова встретила элегантная дама с белым перманентом и ярко-голубыми глазами — она его вспомнила. Улыбнулась с печальным оттенком:

— Мне так жаль вашего коллегу.

— Спасибо.

Она вздохнула:

— Хотелось бы, чтобы больше людей ценили жертвы, которые вы приносите, сотрудники правоохранительных органов.

Он кивнул.

— Чем можем помочь сегодня?

Он заговорил доверительно:

— Нам понадобится список сотрудников и посетителей, которые могли контактировать с Риком Лумисом.

Она встревожилась:

— Боже мой, почему…

— Обычная процедура. На случай, если он ненадолго приходил в сознание и в чьём-то присутствии сказал что-то полезное.

— О да. Конечно. — На её лице проступило облегчение. — Вам нужно к Эбби Марш. Позвольте, я позвоню, чтобы убедиться, что она на месте. У вас есть что-то с указанием звания?

Он протянул удостоверение окружной прокуратуры.

Она положила его перед собой и набрала внутренний номер на настольном телефоне:

— Привет, Мардж? Эбби у себя? У меня здесь старший следователь по особо важным делам из окружной прокуратуры… Верно… Да, он один из офицеров, что были тут раньше… Список персонала… Он объяснит лучше меня… Хорошо… Я отправлю его к ней.

Вернув ему документы, она объяснила, как пройти в кабинет директора по персоналу больницы «Милосердия».

У двери кабинета его встретила Эбби Марш. Рукопожатие — крепкое и короткое. Ростом с Гурни, на вид около сорока; худощавая; каштановые волосы острижены так коротко, что это наводило на мысль о недавней химиотерапии. Измождённое выражение подсказывало: времена, когда кадровая служба была безоблачной синекурой, давно прошли. Растущее минное поле правил, льгот, жалоб и исков превратило должность в бюрократический кошмар.

Он объяснил, что ему нужно. Она попросила предъявить документы и рассеянно их изучила. Сказала, что может предоставить список имён с адресами, телефонами, должностями и датами приёма на работу, но никакой иной информации — нет. Указать конкретных сотрудников с доступом в реанимацию невозможно, поскольку доступ персонала в это отделение не ограничен и не контролируется.

Она поспешно глянула на часы. Он что предпочитает — распечатку или цифровой файл?

Цифровой.

Отправить по электронной почте в офис окружного прокурора или записать на флешку?

Сейчас — на флешку.

Это оказалось до смешного просто.

Он надеялся, что его не вполне честный способ получить нужную информацию, не обернётся для неё проблемами. Последствия за предъявление документов, которые, возможно, уже недействительны, неизбежны, но он рассчитывал, что удар придётся по нему, а не по ней.

Его план был прост: вернуться домой и внимательно просмотреть список, который она ему передала. Не то чтобы он ожидал внезапных озарений, но лишний раз вглядеться в имена — не вредно; пригодится, если одно из них всплывёт позже в нужном контексте. К тому же было больше, чем вероятно, что кто-то из этого перечня до полусмерти напуган возможным выздоровлением Лумиса, боялся того, что он может рассказать, — настолько боялся, что постарался обеспечить, чтобы этого не случилось.

Последовательность букв и цифр на карточке вновь вспыхнула в памяти Гурни. Если эти загадочные знаки и впрямь хранили информацию о том, за что Лумиса сначала пытались пристрелить, а затем добили ножом для колки льда, чтобы не позволить ему говорить, — расшифровать их значение было важнее, чем когда-либо.

Возвращаясь в Уолнат-Кроссинг, он проезжал мимо съезда на Ларватон с межштатной трассы и размышлял, не означают ли цифры из сообщения 13111 номер почтового ящика, когда зазвонил телефон.

Звонил Уиттакер Кулидж.

Голос звучал натянуто — Гурни не мог понять, от волнения это или от страха.

— Мне удалось выйти на человека, о котором вы спрашивали. Думаю, можно устроить какое-то общение.

— Хорошо. Каков следующий шаг?

— Вы всё ещё в городе?

— Могу вернуться через двадцать минут.

— Зайдите ко мне в кабинет. Тогда я буду знать, что делать дальше.

На следующей развязке Гурни съехал с трассы и повернул назад, к Уайт-Ривер. Припарковался на прежнем месте у кладбища и вошёл в церковное здание через заднюю дверь.

Кулидж сидел за столом у себя в кабинете. На нём было священническое облачение — чёрный костюм, тёмно-серая рубашка с белым воротничком. Рыжеватые волосы расчёсаны на прямой пробор.

— Присаживайтесь. — Он указал на деревянный стул у стола.

Гурни остался стоять. В комнате стало прохладнее, чем раньше — возможно, потому что огонь в камине погас. Кулидж переплёл пальцы: жест выглядел наполовину молитвенным, наполовину встревоженным.

— Я поговорил с Кори Пэйном.

— И?..

— Думаю, он хочет поговорить с вами не меньше, чем вы — с ним.

— Почему?

— Из‑за обвинений в убийстве. В его голосе слышались и злость, и страх.

— Когда встретимся?

— Есть промежуточный этап. Я должен набрать номер, который он мне дал, и включить громкую связь. Он хочет задать несколько вопросов до личной встречи. Вас это устроит?

Гурни кивнул.

Кулидж поднял трубку стационарного телефона, набрал номер, поднёс к уху. Через несколько секунд сказал: — Да... готово... Перевожу вас на громкую связь. — Он нажал кнопку и поставил трубку. — Можете говорить.

Из динамика раздался резкий, раздражённый голос: — Это Кори Пэйн. Дэвид Гурни? Вы здесь?

— Здесь.

— У меня к вам вопросы.

— Слушаю.

— Вы согласны с тем, что говорил Делл Бекерт о снайперах и Союзе защиты чернокожих?

— У меня недостаточно фактов, чтобы соглашаться или не соглашаться.

— Согласны ли вы с его обвинениями против меня?

— Ответ тот же.

— Вы когда‑нибудь стреляли в людей?

— Да. В парочку убийц‑психопатов, которые целились в меня из пистолетов.

— А как насчёт перестрелок, которые не так просто оправдать?

— Других не было. И слово «оправданно» никогда многого для меня не значило.

— Вас не волнует, оправдано ли убийство?

— Убивать или не убивать — это вопрос необходимости, а не оправдания.

— В самом деле? Когда убийство другого человека становится необходимым?

— Когда это спасает жизнь, которую иначе не спасти.

— Включая вашу собственную?

— Включая мою.

— И только вам решать, насколько это необходимо?

— В большинстве случаев нет возможности для более широких обсуждений.

— Вы когда‑нибудь подставляли невиновного?

— Нет.

— Вы когда‑нибудь подставляли виновного — того, в чьей виновности были уверены, но у вас не хватало законных доказательств для суда?

— Нет.

— А хотелось?

— Много раз.

— Почему не сделали?

— Потому что ненавижу лжецов и не хочу ненавидеть себя.

Последовала пауза — настолько долгая, что Гурни решил: связь оборвалась.

Наконец вмешался Кулидж: — Кори? Вы ещё на линии?

— Я обдумываю ответы мистера Гурни.

Снова тишина, на этот раз короче.

— Ладно, — произнёс голос из динамика. — Можем продолжать.

— Как и договаривались? — уточнил Кулидж.

— Как и договаривались.

Кулидж нажал кнопку, разомкнув соединение. Он выглядел удовлетворённым, даже немного расслабленным.

— Всё прошло неплохо.

— И что теперь?

— Теперь мы поговорим, — отрезал голос у Гурни за спиной.

33.

Стройная фигура Кори Пэйна в дверном проёме казалась собранной для прыжка — только непонятно, к Гурни или от него. В атлетической фигуре и чеканных чертах лица угадывалось родство с Деллом Бекертом. Но в глазах, вместо отцовского высокомерия, жгло что‑то едкое.

Пэйн и Гурни стояли друг против друга. Кулидж сидел за столом; он отодвинул стул, но не встал, будто по какому‑то странному расчёту решил, что стоячие места уже заняты.

Гурни заговорил первым:

— Ценю ваше желание поговорить.

— Это не услуга. Мне нужно понять, что, чёрт побери, происходит.

Кулидж отодвинулся ещё на пару дюймов и жестом показал на кресла у камина:

— Господа, не присядете?

Не сводя взгляда с Гурни, Пэйн осторожно подошёл к коричневому кожаному креслу по другую сторону камина. Гурни опустился в такое же кресло напротив.

Он всматривался в лицо Пэйна:

— Вы похожи на своего отца.

Губы молодого человека дрогнули:

— На человека, который называет меня убийцей.

Гурни поразил тембр его голоса: тот же, что у отца, но тон жёстче, злее.

— Когда вы сменили фамилию с Бекерт на Пэйн?

— Как только смог.

— Почему?

— Почему? Да потому что вся эта патриархальная шелуха — чушь собачья. У меня был не только отец, но и мать. Её фамилия — Пэйн. Так мне больше нравится. Какая разница? Я думал, мы поговорим об убийствах, в которых меня обвиняют.

— Да, к этому и идём.

— Ну?

— Вы их совершили?

— Нет! Это нелепо. Глупая и отвратительная идея.

— Почему нелепо?

— Просто потому. Стил и Лумис были хорошими людьми. Не такими, как прочие в этом вонючем отделе. То, что творится сейчас, пугает меня до смерти.

— Почему?

— Посмотрите, кто умер. Посмотрите, кого обвиняют. Как думаете, кто следующий?

— Не вполне понимаю.

Пэйн, заметно волнуясь, стал загибать пальцы, перечисляя:

— Стил... Лумис... Джордан... Тукер. Все мертвы. А кто под ударом? Братья Горт. И я. Видите закономерность?

— Не уверен, что понимаю.

— Семь человек, которых объединяет одно! Все мы доставляли проблемы святому начальнику полиции. Ему куда спокойнее жилось бы, если бы нас не существовало. И вот он уже убрал четверых с дороги.

— Вы утверждаете, что это сделал ваш отец?..

— Не собственноручно. У него для этого есть Джадд Терлок. Поразительно, сколько людей убили или отправили в больницу за «сопротивление аресту» с тех пор, как в Уайт‑Ривер приехали Терлок и великий Делл Бекерт. Об этом я и думаю без конца. Как только я услышал своё имя в шоу Флинна прошлой ночью, подумал: я следующий. Это как жить при гангстерской диктатуре. Чего ни пожелает большой босс — кто‑нибудь исполнит. А тот, кто встанет на пути, в итоге умирает.

— Если вы боитесь, что вас выследят и застрелят в инсценированной стычке, почему не нанять хорошего адвоката и не сдаться властям?

Пэйн резко рассмеялся:

— Сдаться — и торчать бог знает сколько в тюрьме Гудсона Клутца? Так им только проще. Если вы ещё не заметили — Клутц скользкий кусок дерьма. И в этой чёртовой тюрьме найдутся те, кто заплатит ему за возможность убить сына начальника полиции!

Гурни задумчиво кивнул. Он откинулся на спинку, перевёл взгляд через дальнее окно на церковный двор. Помимо того, что давал себе время обдумать слова Пэйна, он намеренно создавал эмоциональную паузу — чтобы тот успокоился перед сменой темы.

Голос Кулиджа нарушил тишину: предложил кофе.

Гурни согласился. Пэйн отказался.

Кулидж ушёл ставить кофе, а Гурни продолжил:

— Нам нужно прояснить некоторые улики. Есть видеозапись: вы за рулём чёрной «Короллы» подъезжаете к двум точкам, откуда работали снайперы, и уезжаете оттуда.

— Многоквартирник в Гринтоне и частный дом в Блустоуне?

— Да.

— Когда сегодня утром показали эти места по новостям, меня чуть не вывернуло.

— Почему?

— Потому что я их узнал. Я там был. В обоих.

— Зачем?

— Встретиться кое с кем.

— С кем?

Он покачал головой, выглядя сразу злым и испуганным:

— Не знаю.

— Вы не знаете, с кем встречались?

— Понятия не имею. Люди сами на меня выходят. Моя политическая позиция никому не тайна. Я основал организацию «Белые за справедливость для чёрных». Меня показывали по телевидению. Я прошу делиться информацией. Публикую свой номер. Иногда получаю анонимные наводки от тех, кто хочет помочь.

— Помочь в чём?

— Вытащить на свет гниль нашей фашистской полиции.

— Поэтому вы и ходили по этим адресам? Чтобы встретиться с кем‑то, кто обещал помощь?

— Он сказал, у него есть видео — запись с камеры на приборной панели полицейской машины во время стрельбы в Лакстона Джонса. Видео, которое покажет, что было на самом деле, и разоблачит полицейскую версию как лживую.

— Это был мужской голос?

— Было сообщение. Наверное, я просто решил, что это мужчина. Имени не было.

— Значит, вы получили анонимку с предложением посмотреть видео?

— Да.

— С указанием прийти в тот многоквартирный дом на Бридж‑стрит?

— Да.

— Это было в тот вечер, когда в парке проходила демонстрация BDA?

— Да. Мне велели заехать в переулок за зданием и ждать.

— И вы так и сделали.

— Я действовал по инструкциям. Был в переулке в назначенный час и ждал. Минут двадцать, не меньше. Потом приходит сообщение: планы меняются, подъезжай к дальнему краю Гринтонского моста. Я так и сделал. Стою, жду. Через пару минут — третье сообщение: выражают тревогу насчёт слежки, мол, встречу надо перенести до более безопасного времени. Я возвращаюсь домой. Думаю — на этом всё. Но через пару дней приходит новое. На этот раз — спешка, как пожар. Немедленно ехать в дом на Поултер-стрит, Блустоун. Заехать прямо в гараж и ждать. Я успеваю вовремя; и сижу, сижу, сижу. Через какое-то время начинаю думать, что мог неверно понять. Может, тот, у кого видео, ждёт меня внутри. Выхожу из машины, подхожу к боковой двери. Не заперта. Открываю. И тут слышу звук, похожий на выстрел. Откуда-то из дома. Я, ясно дело, сваливаю к чёрту. Прыгаю в машину, рву с места, лечу домой. Конец истории.

— Вы поехали прямо к себе? — уточнил Гурни.

— На парковку рядом. Квартал отсюда.

— Были ещё сообщения от предполагаемого информатора?

— Ничего.

— Сообщения сохранили?

— Нет. Номер, с которого они приходили, я записал, а сами — удалил.

— Почему?

— Предосторожность. Я всё время боюсь, что телефонные хакеры или кто-нибудь ещё прорвётся к личной информации. А тут — суперчувствительная штука, видео с камеры на приборной панели. Если не те люди узнают, что я собираюсь его получить... — Голос его сошёл на нет.

— Вы когда-нибудь звонили на номер, с которого приходили сообщения?

— Пытался раз пять-шесть. Никто не отвечает, только безликий автоответчик. Я ещё подумал, может, они и правда были в том доме — и, возможно, в них стреляли. А сегодня утром RAM-TV выкатило сюжет о точках, откуда били снайперы. До сих пор они талдычили только о том, где находились полицейские в момент обстрела, а не о местах, откуда прилетали пули. А теперь показали многоквартирник на Бридж-стрит и частный дом на Поултер-стрит, и какой-то придурок-репортёр стоял на улице и тыкал в них пальцем. Я думаю: чёрт побери, да это же те самые места, где был я — оба. И думаю: какого же чёрта происходит? Ясно же, что творится что-то странное. Прибавьте к этому историю с Флинном, когда великий шеф полиции тычет в меня своим долбаным пальцем, и выходит одно: что за хрень? Что за чертовщина?

Пэйн сидел на краю стула, тёр ладонями бёдра, будто пытаясь их согреть, покачивал головой и впивался взглядом в пол — взгляд у него был немного безумный.

— На обоих местах обнаружены отпечатки пальцев, — мягко сказал Гурни.

— Мои отпечатки?

— Так мне сообщили.

— Этого не может быть. Ошибка.

— Возможно, — Гурни чуть повёл плечом. — Если нет, есть идеи, как они могли там оказаться?

— Единственное место, где могли остаться мои отпечатки, — это машина. Я из неё не выходил... разве что открыл боковую дверь дома. Но я внутрь не заходил. А у многоквартирника сидел в переулке. В машине. Так и не сумел выбраться из этого...

— У вас есть оружие?

Пэйн резко замотал головой, почти яростно:

— Я ненавижу оружие.

— Вы храните боеприпасы у себя в квартире?

— Пули? Нет. Конечно, нет. Что бы я с ними делал? — Он осёкся, внезапно выглядя ошеломлённым. — Чёрт! Вы хотите сказать, что кто-то нашёл у меня пули?

Гурни промолчал.

— Потому что, если кто-то заявляет, что нашёл пули у меня в квартире — это чистейший бред! Что, чёрт возьми, происходит?

— А вы как думаете, что происходит?

Пэйн закрыл глаза, медленно, глубоко вдохнул. Потом открыл, встретился с испытующим взглядом Гурни.

— Похоже, меня пытаются подставить. Кто-то, кто прикрывает того, кто на самом деле причастен к преступлениям.

— Вы верите, что ваш отец пытается подставить вас?

Он продолжал смотреть на Гурни, будто не расслышал вопроса. Затем жесткость ушла с его лица. Уголки глаз и губ подрагивали. Он резко поднялся, отвернулся и подошёл к окну, выходившему на старое кладбище.

Гурни ждал.

Минуту стояла тишина.

Пэйн заговорил, всё ещё глядя в стекло:

— Я думаю — да. И думаю — нет. Я уверен и не уверен. Я говорю себе: конечно, он бы меня подставил, почему нет? У него нет чувств, кроме амбиций. Амбиции для него священны. Успех. Священен и для него, и для его ужасной второй жены. Хейли Бовилль Бекерт. Знаете, откуда у неё деньги? Табак. Её прапрадед, Максвелл Бовилль, держал гигантскую рабовладельческую плантацию в Виргинии. Один из крупнейших табачных магнатов штата. Иисус. Вы знаете, сколько людей табак убивает каждый день? Чёртовы жадные убийцы-подлецы. А потом думаю — нет. Мой отец? Обвинить меня в убийстве? Это же невозможно, правда? Да. Нет. Да. Нет. — Он издал сдавленный, хриплый звук, похожий на задавленное рыдание. — В общем, — сказал он наконец, глубоко вдохнув, — я ни черта не знаю.

Гурни решил сменить направление:

— Насколько вы близки с Блейз Джексон?

Пэйн отвернулся от окна, уже собравшись.

— Блейз, милая Джексон. Она настаивает на полном имени. У нас был роман. Время от времени. Почему спрашиваете?

— Это она одолжила вам «Короллу» Девалона Джонса?

— Она позволяет мне ей пользоваться, когда нужно.

— Вы сейчас живёте у неё?

— Я съезжаю.

— Разумная мысль.

Они помолчали.

Кулидж вернулся с кофе для Гурни. Поставил кружку на столик рядом с креслом, затем, бросив тревожный взгляд в сторону Пэйна, вернулся к своему столу.

Пэйн посмотрел на Гурни:

— Я могу нанять вас?

— Нанять?

— Как частного детектива. Чтобы вы выяснили, что, чёрт побери, происходит.

— Я уже стараюсь это выяснить.

— Для жён полицейских?

— Да.

— Они вам платят?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что расследования стоят денег. У вас наверняка будут расходы.

— К чему вы ведёте?

— Я хотел бы быть уверен, что у вас есть ресурсы, чтобы сделать всё необходимое.

— Вы в состоянии их предоставить?

— Мои бабушка с дедушкой оставили деньги мне, а не моей матери. Поместили их в траст, доступ к которому имел только я — и только после двадцати одного. Это было в прошлом году.

— Зачем они так поступили?

Пэйн помолчал, глядя на пепел в камине.

— У моей матери были серьёзные проблемы с наркотиками. Отдать человеку с такой бедой кучу денег — всё равно что подписать смертный приговор. — Он снова замолчал. — И ещё они ненавидели моего отца. Хотели быть уверены, что ни цента не достанется ему.

— Ненавидели? За что?

— Потому что он ужасный, бессердечный, властный ублюдок.

34.

Встреча завершилась тем, что Гурни отказался от «найма», но оставил открытой возможность выставить Пэйну счёт за любые непредвиденные расходы — при условии, что те приведут к установлению фактов, способных его оправдать. Поскольку Пэйн опасался дать Гурни номер своего мобильного — нового, анонимного, предоплаченного, — боясь, что полиция его засечёт и вычислит местоположение, Кулидж, заметно нервничая, согласился стать посредником.

Теперь, спустя тридцать пять минут, Гурни быстро доедал обед в пустом кафе на одной из главных торговых улиц Уайт-Ривера, прокручивая в голове всё, что запомнил из Пэйновых рассказов, его интонации, мимику, резкие, почти судорожные жесты, очевидные эмоции. Чем больше он перебирал детали, тем сильнее склонялся к тому, чтобы признать рассказ Пэйна правдоподобным. Ему подумалось, как отнёсся бы к этому Джек Хардвик — абсолютный скептик. В одном Гурни не сомневался: если всё это — лишь искусная постановка ловкого убийцы, то это одна из лучших — возможно, лучшая, какие ему доводилось видеть.

Он откусил последний уголок сэндвича с ветчиной и сыром и подошёл к кассе расплатиться. Владелец — мужчина средних лет с печальным славянским лицом — вышел из соседней кабинки и подошёл принять деньги.

— Все тронулись, да?

— Простите?

Мужчина махнул рукой в сторону улицы:

— Сумасшедшие. Дикие. Бить. Жечь.

— Даже в этой части города?

— В каждой улочке. Может, ещё не горит. Но может. Почти так же плохо. Как спать, когда думаешь про это безумие? Горят, стреляют — чокнутое дерьмо. — Он покачал головой. — Сегодня официанток нет. Боятся, понимаешь. Ладно. Я понимаю. Может, это и не важно. Клиентов нет. Тоже боятся, сидят по домам. Может, по шкафам прячутся. Какой смысл в этом дерьме? Они же свой дом, чёрт побери, сжигают. Ради чего? Зачем? Что теперь нам делать? Купить оружие — всем разом — и перестрелять друг друга? Глупость. Глупость.

Гурни кивнул, взял сдачу и вышел к машине по почти пустой улице.

К тому времени, как он сел за руль, зазвонил телефон.

— Это Гурни.

— Уит Кулидж. После вашего ухода Кори вернулся к тому, что вы сказали — о записи, где он подъезжает к местам стрельбы и уезжает оттуда.

— Да?

— Он говорит, и я с ним согласен, что дорожные камеры на тех трассах слишком очевидны. Любой, кто ездил по Уайт-Риверу, знал бы об их наличии.

— И что?

— Если убийца знал о камерах, разве он не постарался бы их избежать?

— Вопрос разумный.

— Значит, мы думаем, что логичнее поискать того, кто на этих видео не появляется.

— Эта мысль мне тоже приходила.

— Прекрасно. Вы так мало говорили на встрече, что трудно было понять, к чему вы склоняетесь.

— Я больше узнаю, когда слушаю, а не когда говорю.

— Абсолютная истина. Принцип, по которому нам всем следовало бы жить. И который так легко забыть. В любом случае, мы просто хотели поделиться с вами этой мыслью насчёт видео.

— Ценю это.

Завершив разговор, Гурни ещё несколько минут сидел в припаркованной машине, мысленно возвращаясь к карте, которую показывал ему Марк Торрес: на ней был отмечен путь красного мотоцикла и его неизвестного седока в кожаной куртке — путь, воссозданный по опросам тех, кто видел или слышал, как с оглушительным гулом пронеслась машина. Маршрут тянулся от Поултер-стрит до Уиллард-парка, умело обходя все городские дорожные камеры — в то время как чёрную Corolla Кори Пейна те снимали одна за другой.

Гурни поддался было искушению ещё раз поехать в парк — к последней точке, где мотоцикл вроде бы видели, прежде чем он, по всей видимости, «растворился» на одной из лесных троп. Но он бывал там уже трижды, а оставались две важные для расследования локации, куда он так и не заглянул. Пора было это исправить.

Для этого требовались ключи. Он позвонил Марку Торресу.

Статус невольного «изгнанника», в котором оказался Гурни, не остудил готовности Торреса сотрудничать, но сделал нежелательным любое демонстративное взаимодействие.

Они выработали схему, позволявшую Гурни осмотреть квартиру Кори Пейна и ту квартиру, из которой стреляли в Стила, — без прямого контакта. Торрес обещал обеспечить, чтобы двери обеих квартир с двух тридцати до трёх тридцати дня были не заперты. Гурни предстояло уложиться в этот промежуток и действовать максимально незаметно.

В 2:31 он уже был у здания, откуда стреляли в Стила. Пятиэтажка, как и многие дома в Уайт-Ривер, пережила лучшие дни. С записи, показанной на одном из совещаний, он помнил номер: 5С. По закону в домах ниже шести этажей лифтов не полагалось — здесь их не было. К моменту, когда он добрался до пятого, дышал уже более напряжённо, чем ему хотелось; в который раз подумал, что неплохо бы добавить аэробику к обычному распорядку отжиманий и подтягиваний. Недавно ему стукнуло пятьдесят: поддерживать форму становилось труднее.

Дверь квартиры выглядела так, будто её не мыли годами. Дверной глазок, из закаленного стекла, являл собой такой же наглядный симптом городского упадка, как и резкий запах мочи на лестнице. По плану, дверь действительно оказалась незапертой. Если когда-то здесь и была полицейская лента, её уже сняли.

Планировка внутри — крошечное фойе, ведущее в просторную комнату, с кухней и ванной справа, — совпадала с тем, что он помнил по видео, разве что большое окно теперь было закрыто. На пыльном полу ещё сохранялись едва видимые следы от треножника.

Встав в центре треугольника, образованного тремя отпечатками ножек, и глядя через забрызганные стеклянные панели, он различал вдали край Уиллард-парка — там, где убили Джона Стила. Обведя взглядом пустую комнату, он задержался на древнем паровом радиаторе: именно под ним нашли латунную гильзу. Нижняя кромка радиатора приподнималась от пола минимум на четыре дюйма, так что пространство под ним просматривалось без труда.

На кухне ничего примечательного — только следы порошка для снятия отпечатков на ручках, дверцах шкафов и ящиках: работа криминалистов.

Зато ванная интересовала его гораздо больше — особенно унитаз и рычаг смыва. Он внимательно изучил их, затем снял крышку бачка и осмотрел внутренности механизма. Глаза расширились. То, что он увидел, объясняло, почему отпечатки Пейна оказались на рычаге смыва, на залоснившейся обёртке от еды в чаше унитаза, на латунной гильзе в гостиной — и нигде больше в квартире.

Его с самого начала смущало отсутствие свежих отпечатков на дверях и на открытой оконной раме. Теперь у него появилась версия, отчего так случилось; однако требовалось подкрепить её дополнительными свидетельствами, прежде чем делиться с Торресом.

Он сделал несколько снимков бачка на телефон, затем бегло проверил, всё ли оставил так, как нашёл. Торопливо сбежал четыре пролёта, стараясь вдыхать поменьше кислятины, вышел через вестибюль на Бридж-стрит и поехал по адресу, где располагалась квартира Пейна.

Дом стоял на дальней стороне Уиллард-парка. Квартал был запущен, но на него ещё не обрушились случайные пожары и мародёрство, поразившие остальной Гринтон. Впрочем, в воздухе висел едкий пепельный запах, словно он просочился во все щели города.

Здание — узкий трёхэтажный кирпичный прямоугольник с заросшими пустырями по бокам. На первом этаже – магазин. Над витриной — два жилых этажа. На оконных проёмах магазина были опущены стальные рольставни. На двери — самодельная табличка: «Закрыто». Повыше — более профессиональная вывеска: «Ремонт компьютеров». Два входа: один — в магазин, другой — к лестнице, ведущей к квартирам.

Жилище Пейна располагалось на втором этаже. Дверь, как и обещано, оставили незапертой; за ней — тёмное фойе, переходящее в гостиную с частичным видом на лесистую часть парка. В комнате тянуло слабым канализационным духом. Мебель стояла как попало. Ковёр был откинут, подушки с дивана и кресел сброшены в кучу, стулья опрокинуты, ящики письменного стола выдвинуты, полки книжного шкафа опустошены. Удлинитель и клубок проводов на полу намекали, что здесь недавно стоял компьютер. Светильники вскрыты, жалюзи опущены. По всему было видно: тщательный полицейский обыск.

Слева от гостиной — дверь в спальню, где, похоже, находился единственный шкаф в квартире. Ящики комода выдвинуты и пусты. Матрас снят с пружинного основания, одежда из шкафа – на полу. В углах — неразобранные кучи белья, носков, рубашек, брюк.

Будь у Гурни больше времени, он бы покопался, но сейчас были приоритеты. Вернувшись в гостиную, он прошёл к двум открытым дверям. За одной — кухня: отпечатки там и тут, обшарпанные шкафчики и выдвижные ящики, открытая дверца холодильника. Канализационный запах здесь стоял сильнее.

Другая дверь вывела в короткий коридор; в конце — ванная, то самое место, которое интересовало его больше всего, и источник вони. Сливная крышка под раковиной была снята, и из стояков сочился запах сточных вод. Аптечка пуста. Полотенец нет. С сиденья унитаза снята крышка.

Гурни поднял крышку бачка и осмотрел механизм смыва вместе с внешним рычагом. Удовлетворённо кивнув, достал телефон и сделал несколько кадров того и другого.

Он взглянул на часы. До завершения «окна» от Торреса оставалось пятнадцать минут. Первая мысль — выжать из них максимум и перерыть всё, что осталось после полиции. Вторая — довольствоваться найденным и убираться к чёрту.

Он выбрал вторую. Вышел, сел в машину и взял курс на Уолнат-Кроссинг — у него было в запасе тринадцать минут. Он не останавливался, пока не добрался до межштатной зоны отдыха, где они с Торресом впервые созвонились. Место показалось уместным, чтобы притормозить, поблагодарить за помощь и доложить о прогрессе.

Отвечая на звонок, он ломал голову: насколько откровенным быть — не только о своей новой трактовке «дела отпечатков», но и о перемене в восприятии всей истории.

Он решил быть достаточно прямым, умолчав лишь о недавнем личном контакте с Пейном.

Торрес снял трубку после первого гудка.

— Как прошло? — спросил он.

— Гладко, — сказал Гурни. — Надеюсь, у вас не возникло проблем.

— Никаких. Я только что запер двери обеих квартир. Что-нибудь полезное нашли?

— Думаю, да. Если я прав, это поднимает несколько важных вопросов.

— Например?

— Например, насколько вы уверены, что стрелял Пейн?

— Настолько, насколько можно быть уверенным без признания.

— Продайте это мне.

— Ладно. Во-первых, мы знаем, что он был в нужных местах в нужное время. У нас есть видео с метками времени, это подтверждающими. Во-вторых, у нас его отпечатки на боковой двери дома на Поултер-стрит, в туалете и на обёртке от фастфуда в квартире на Бридж-стрит. В-третьих, его отпечатки на гильзах, найденных в обоих местах стрельбы. Мы уверены, что это его следы — они совпадают почти со всеми отпечатками, обнаруженными у него в квартире. В-четвёртых, коробка из тридцати шести патронов, не хватает двух, — лежала под рубашками в шкафу спальни. В-пятых, только что получили ДНК-анализ: совпадение между лейкопластырем, найденным в туалете на Бридж-стрит, и волосяными фолликулами из слива раковины в квартире Пейна. В-шестых, у нас есть конфиденциальные данные от информатора BDA, который прямо называет его стрелком. В-седьмых, его собственные публичные высказывания рисуют навязчивую ненависть к полиции. Вот и картина: озлобленный парень, которому помогает организация из таких же озлобленных людей. Дело убедительное, улик хватает — куда больше, чем бывает обычно.

— В этом-то и кроется часть проблемы.

Уверенность в голосе Торреса испарилась. — Что вы имеете в виду?

— Кажется, улик действительно много. Даже слишком много. Но ни одна из них не является по-настоящему убедительной.

— А как насчёт видеозаписей?

— Видеозаписи сообщают нам, где он был в конкретные моменты. Они не объясняют — зачем.

— Разве не чересчур странное совпадение, что он очутился именно в тех двух местах, когда раздались выстрелы?

— Нет, если кто-то его туда направил.

— Чтобы подставить?

— Вполне возможно. Это объяснило бы, почему он не пытался скрыться от дорожных камер и не прятал номер.

Гурни представил, как Торрес хмурит лоб, серьёзно оценивая возможные последствия.

— Но как вы объясните отпечатки?

— Есть одна занятная деталь, связанная с ними. Все они — на предметах, которые можно перенести, кроме одного — на дверной ручке дома на Поултер-стрит.

— Что вы называете переносными предметами? Туалеты, знаете ли, не переносят под мышкой.

— Верно. Но отпечатка не было на самом унитазе. Он — на рычаге смыва.

— Ладно, рычаг… Нажми на рычаг… И куда нас это приводит?

— Час назад я перебрался из квартиры на Бридж-стрит в квартиру Пейна. Проверил оба туалета и сделал несколько снимков. Я вам их пришлю.

— И что на снимках?

— Возможно, рычаги смыва меняли местами.

— Что?

— Вполне вероятно, что рычаг смыва в туалете на Бридж-стрит, на котором нашли отпечатки Пейна, сняли с его собственной ванной.

— Господи… Если это правда… всё становится с ног на голову. Вы хотите сказать, что улики подбросили? Лейкопластырь с ДНК Пейна? Гильзы с его отпечатками? Что всё, связанное с ним, — часть грандиозной подставы?

— Факты этому сценарию не противоречат.

Торрес помолчал. «Похоже, мне придётся снова загонять криминалистов… пусть посмотрят на дело с отключённой сливной трубой… Но предположим… Господи…»

Гурни закончил за него: — Но предположим, что подмену осуществил кто-то из отдела?

Торрес промолчал.

— Такое возможно. На вашем месте, я бы держал тему с рычагом при себе, пока мы не копнём глубже и вы будите уверенны, что не обсуждаете её не с тем человеком. Дело может оказаться куда неприятнее, чем кому-либо сейчас кажется.

Закончив разговор, он вновь отчётливо увидел в памяти текст, отправленный Джону Стилу в ту ночь, когда того убили.

Несколько минут он сидел, глядя на луг возле невысокого кирпичного строения с туалетами. Местные стервятники лениво резали круги в потоках раскалённого воздуха, поднимавшихся над залитой солнцем землёй.

Он решил позвонить Хардвику и изложить ему события дня.

Первые слова, которые тот произнёс, взяв трубку, не стали для Гурни сюрпризом.

— Какого чёрта тебе опять надо?

— Обаяние, тепло и приветливый голос.

— Ты не туда попал, приятель.

С Джеком лучше сразу переходить к сути, и Гурни так и сделал: — Судмедэксперт утверждает, что Лумис умер не от пули. До него добрались в больнице - ножом для колки льда.

— Ни хрена себе! Небольшой сбой системы безопасности. Есть зацепки?

— Насколько знаю, нет.

— Работа изнутри? Кто-то из персонала больницы?

— Может быть. Но прежде, чем к этому перейти… почва под всем делом смещается. Похоже, Пейн… — Гурни осёкся, увидев в зеркале заднего вида синий Ford Explorer, вкатывающийся на площадку зоны отдыха. — Секунду, Джек. Похоже, у меня намечаются проблемы с Джаддом Терлоком.

— Где ты?

— Пустующая зона отдыха у выезда на Ларватон на межштатной. Он только что зашёл ко мне в хвост. Я не видел, чтобы он следил, так что либо повесил на машину маячок, либо слушает мой телефон, чтобы вычислять локацию. Сделай одолжение: я оставлю трубку включённой. Оставайся на линии — на случай, если мне понадобится свидетель.

— У тебя ствол есть?

— Есть. — С этими словами он вынул «беретту» из кобуры на лодыжке, сунул под правую ногу и снял с предохранителя.

— Почувствуешь угрозу жизни — просто пристрели ублюдка.

— Вот в чём я на тебя и рассчитываю — на тонкие, взвешенные рекомендации.

Когда Терлок подошёл к машине, Гурни засунул включённый телефон в нагрудный карман и опустил стекло.

Голос Терлока был так же безлико-ровен, как его взгляд: — Нервный денёк?

— Достаточно.

— Ты слишком разогнался — начал делать глупые ошибки.

Гурни встретил его взгляд и молча ждал.

— Как с той дамой в больнице. В бумагах, которые ты ей сунул, сказано, что ты из прокуратуры. Но это не так. Уже нет. Я мог бы взять тебя за выдачу себя за полицейского. Может, даже посадил бы на пару ночей в отель шерифа Клутца. Как тебе такая идея?

— Это было бы проблематично. На самом деле — две проблемы. Первая: в моих удостоверениях нет даты истечения, а контракт требует письменного уведомления о расторжении, которого я так и не получил. Значит, обвинение в самозванстве необоснованно. А вам светит иск за незаконный арест. Вторая: до меня дошёл слух, что до Рика Лумиса добрались в реанимации. — Глаза Терлока, кажется, едва расширились. — Охрана, которую вы обеспечили, оказалась недостаточной. Я при свидетелях сказал вашему бабнику-офицеру, что Лумису грозит серьёзная опасность. Предупреждение проигнорировали. Вот что, Джадд. У меня нет желания выносить вашу крупную оплошность на всеобщее обозрение, но люди, когда их берут под белы рученьки, нередко совершают разрушительные поступки.

— Кто, чёрт возьми, тебе сказал, что до Лумиса добрались?

— У меня есть осведомители. Как у тебя и у шефа Бекерта. Только мои информаторы знают, о чём говорят.

В глазах Терлока на миг промелькнуло что-то новое — словно странное затишье перед тяжёлым шквалом. Потом его взгляд опустился на телефон в кармане рубашки Гурни, и выражение сменилось на более собранное, не менее враждебное.

— Провалишь расследование убийств — заплатишь за это, Гурни. В Уайт-Ривер воспрепятствование правосудию — серьёзное преступление. Очень серьёзное.

— Полностью согласен.

— Рад, что понимаем друг друга, — сказал Терлок, всматриваясь в него долгим, ледяным взглядом. Он медленно поднял правую руку, сложив пальцы пистолетом, нацелил указательный в лицо Гурни и опустил большой, как курок. Не прибавив ни слова, вернулся к своему большому синему внедорожнику и выехал с площадки.

Гурни вынул телефон. — Ты всё слышал, Джек?

— Господи… Это ты так проявляешь нюансы? Тебе повезло, что этот свихнувшийся сукин сын тебя не пристрелил.

— Он был бы рад. Может, когда-нибудь попробует. Но сейчас надо обсудить другое. — Гурни ввёл Хардвика в курс событий дня — от бесед с Уиттекером Кулиджем и Кори Пейном до открытия о возможной подмене рычагов смыва.

Хардвик хмыкнул: — История с туалетом звучит натянуто.

— Согласен.

— Но если так, то мы имеем дело с адски изощрённой постановкой.

— Согласен.

— Чертовски тщательно спланированной.

— Да.

— Большой риск — значит, ожидают большой отдачи.

— Верно.

— Тогда вопросы — к расследованию и к мотивам.

— Есть ещё одна занимательная развилка. Если Пейна подставили, это было уловкой, чтобы отвести следствие, или это и была цель?

— Что, чёрт возьми, это значит?

— Убийца выбрал Пейна как удобную жертву для подставы, чтобы запутать расследование убийств полицейских? Или сами убийства полицейских были совершены с явной целью — подставить Пейна?

— Господи… Тебе не кажется, что это уже за гранью? Почему обвинение против него должно быть настолько ценным, чтобы ради него убивать двух копов?

— Признаю, рамки возможностей это расширяет.

— Больше чем на хрен.

— Всё равно хочу знать наверняка, где «собака», а где «хвост». Пока что — как продвигаешься по прошлому Бекерта?

— Пара ребят обещала перезвонить. Может, к вечеру что-то и достану. А может, и нет. Кто их знает, насколько эти персонажи готовы платить взаимностью.

35.

К пяти вечера Гурни поднимался по дороге в гору к дому, измученный навязчивыми переборами сценариев подставы Кори Пейна. С той минуты, как он заметил след от пассатижей на месте, где внешний рычаг смыва соединяется с механизмом внутри бачка, он не мог думать ни о чём другом.

Но на вершине подъёма, поравнявшись с сараем, эта мысль отступила перед взглядом на элегантный чёрный Audi Уолтера Трэшера.

Гурни вспомнил телефонный разговор, в котором согласился позволить тому покопаться в поисках артефактов, способных подтвердить его предположения об истории этого места. Его потянуло подняться к раскопу — проверить, нашёл ли тот, что искал. Но перспектива карабкаться в гору показалась обескураживающей, и он направился прямо к дому.

Мадлен в соломенной шляпе стояла на коленях у края грядки со спаржей и полола лопаткой сорняки. Она подняла взгляд снизу, приподняв поля шляпы, чтобы заслониться от послеполуденного солнца.

— Ты в порядке? — спросила она. — Выглядишь выжатым.

— И чувствую себя так же.

— Есть прогресс?

— В основном формулирую новые вопросы. Посмотрим, к чему они приведут.

Она пожала плечами и вернулась к прополке. — Полагаю, ты в курсе насчёт мужчины у пруда?

— Доктор Уолтер Трэшер. Он просил разрешения заглянуть на наши раскопки.

— Ты имеешь в виду — на твои раскопки.

— По всей видимости, он специалист по колониальной истории здешних мест. — Он помедлил. — А ещё он — окружной судмедэксперт.

Он некоторое время молча наблюдал за ней, прежде чем спросить:

— Как дела у Хизер?

— Последнее, что я слышала, — схватки прекратились. Или, точнее, то, что приняли за схватки. Ее оставят в больнице как минимум на сутки для обследования, — она выдернула из земли длинный корень и бросила его на кучу рядом с собой. На мгновение задержала взгляд на совке, положила его поверх сорняков, снова посмотрела на него. — У тебя и правда вид такой, будто день выдался тяжелый.

— Да, — кивнул он. — Но у меня есть план восстановления. Горячий душ. Увидимся позже.

Как обычно, душ дал хотя бы часть ожидаемого эффекта. Ему казалось странной иронией человеческой натуры то, что самые сложные душевные переживания иной раз поддаются простой теплой воде.

К тому времени, когда они сели ужинать, он уже чувствовал себя спокойным и отдохнувшим. Он даже уловил аромат цветущих яблонь в мягком весеннем воздухе, просачивавшемся через застекленные двери. Они уже принялись за спаржевый суп, когда Мадлен первой нарушила молчание:

— Не хочешь рассказать мне о своем дне?

— История долгая.

— Я никуда не тороплюсь.

Он начал с утреннего визита в церковь святого апостола Фомы. Рассказал о симпатиях преподобного Кулиджа к BDA, о предполагаемых усилиях Марселя Джордана и Вирджила Тукера разоблачить злоупотребления полиции, о его почти бешеной ненависти к Деллу Бекерту и о том, как настойчиво он стоял за невиновность Кори Пейна.

Потом он пересказал свою встречу с самим Пейном — как тот объяснил свое присутствие на местах съемок, с каким открытым презрением отзывался об отце, и как боялся, что станет следующим в очереди на убийство.

Он также поведал о телефонном разговоре с Трэшером, о выявленном в анализах Джордана и Тукера пропофоле и о жутком открытии, сделанном во время вскрытия Рика Лумиса.

При упоминании Гурни о ножах для колки льда Мадлен издала гортанный звук отвращения.

— Ты хочешь сказать, что кто-то… просто вошел в отделение интенсивной терапии… и сделал это?

— Это могло случиться в реанимации. Или, к примеру, когда его возвращали из радиологии.

— Боже мой! Как? Как кто-то мог просто… — она не договорила.

— Это мог быть сотрудник больницы, кто-то знакомый медсестрам. Или человек в форме. Возможно, работник службы безопасности. Или кто-то, кто притворился врачом.

— Или полицейский?

— Или коп. Кто-то, кто хотел гарантировать, что Рик никогда не выйдет из комы.

— Когда Хизер скажут?

— Не сразу, уверен.

— Ей же автоматически дают копию отчета о вскрытии?

— Ей придется запросить его, и официальная версия, скорее всего, будет доступна только дней через тридцать. Трэшер по телефону сообщил мне устно предварительные данные — они никому, кроме полиции, не передаются.

Она съела еще ложку супа, потом отложила её, будто потеряла аппетит, и придвинула тарелку к середине стола.

Спустя некоторое время Гурни продолжил рассказ о событиях дня. Он поведал о визитах в две квартиры, о том, как обнаружил подозрительные следы от инструмента на ручках унитазов, о растущем ощущении, что все, что Делл Бекерт говорил об этом деле, было либо ошибкой, либо ложью, и о пугающей возможности участия полиции в убийствах.

— Это не совсем новость, — заметила Мадлен.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве не об этом с самого начала говорилось в сообщении на телефоне Джона Стила?

— В тексте не было реальной информации. Это мог быть сознательный обман. Да и сейчас это вполне возможно. Это дело похоже на погребенный город. Мы видим лишь осколки. Мне нужны факты. Больше фактов.

— Вам нужно что-то предпринять, — резко сказала она. — Две женщины лишились мужей. Нерожденный ребенок — отца. Нужно действовать!

— Как ты думаешь, что я должен сделать, чего еще не делаю?

— Не знаю. У тебя хорошо выходит собирать крохи сведений и видеть в них закономерность. Но, кажется, иногда тебе настолько нравится сам интеллектуальный процесс, что ты не любишь его торопить.

Он промолчал. Обычное желание оправдываться, исчезло.

Список сотрудников больницы, который он получил от Эбби Марш, был разбит на шесть функциональных категорий: «Администрация и техническая поддержка», «Врачи и хирурги», «Сестринское дело и терапия», «Лаборатория и аптека», «Охрана, техническое обслуживание и хозяйственная часть», «Кухня, кафетерий и сувенирный магазин». Седьмая группа значилась как «Увольнения в текущем году». По-видимому, ее обновляли ежемесячно, и охватывала она период с января по конец апреля, что делало ее бесполезной для выявления уволенных в текущем месяце.

Просмотр шести функциональных списков не принес мгновенных прозрений. Он наткнулся на несколько имен, уже встречавшихся во время визитов. Отметил очевидную зависимость между должностью и домашним адресом: большинство обслуживающего персонала жило в Гринтоне; медсестры, лаборанты и сотрудники техподдержки чаще всего — в Блустоуне; врачи и хирурги предпочитали Астон-Лейк и Киллберни-Хайтс.

Хотя он понимал, что значительная часть детективной работы — это пустые поиски, слова Мадлен вызвали беспокойство и желание ускорить процесс. Обдумав возможные дальнейшие шаги, он решил найти ответ на вопрос, который давно зудел в голове.

Если присутствовали веские сомнения в причастности Кори Пейна, то и всякая возможная помощь, оказанная ему Альянсом защиты чернокожих, выглядела сомнительной. Но если BDA не участвовал в планировании или проведении убийств, зачем Марсель Джордан арендовал два объекта под съемочные площадки? Или он в самом деле этого не делал? Сам по себе факт, что в договорах аренды значилось его имя, еще ничего не доказывал. Прояснить могли брокеры. Гурни позвонил Торресу, чтобы узнать их имена.

Торрес ответила без промедления:

— Лаура Конвей из «Acme Realty».

— Она брокер по обоим объектам?

— По большинству объектов аренды в Уайт-Ривер. В городе есть и другие брокеры, но «Acme» ведет почти все виды аренды. У нас с ними хорошие отношения. Чем могу помочь?

— Хочу узнать о договорах аренды квартиры на Бридж-стрит и дома на Поултер-стрит, особенно — был ли у кого-то из риелторской компании прямой контакт с Марселем Джорданом.

— Могу сам выяснить это для вас. Или, если предпочитаете, попрошу Лауру Конвей связаться с вами напрямую.

— Второй вариант лучше. В зависимости от того, что она скажет о Джордане, у меня могут возникнуть дополнительные вопросы.

— Посмотрю, смогу ли сейчас до нее достучаться. Порой она работает допоздна. Позвольте, я вам перезвоню.

Минут через пять Торрес перезвонила:

— Конвей в отпуске, в лесах штата Мэн; ни сотового, ни Интернета, ни электронной почты. Должна вернуться в офис дня через три-четыре.

— Никто больше в офисе не был связан с этими контрактами?

— Я спросила. Ответ — «нет». Обоими занималась Лаура лично.

— Хорошо. Благодарю за старание. Попробуете связаться с ней, когда вернется?

— Конечно, — сказала она. Он помедлил. — Вы думаете, с контрактами что-то не так?

— Я хочу точно знать, арендовал ли Джордан помещения лично. Кстати, вы упомянули, что у департамента «хорошие отношения» с Acme. Какие именно «хорошие»?

— Просто… хорошие.

— Марк, ты не слишком-то умеешь лгать.

Торрес помедлил:

— Завтра утром мне нужно давать показания в суде в Олбани. К десяти мне нужно быть там. Могу заехать в Уолнат-Кроссинг около восьми. Сможем где-нибудь встретиться и поговорить?

— В Дилвиде есть кафе, где подают кофе. «Абеляр». На окружной дороге, в центре деревни. Я буду там в восемь.

— Тогда до встречи.

Гурни знал, что если поддастся искушению строить догадки, то потратит уйму времени, чтобы добыть ответ, который, скорее всего, получит уже на следующее утро. Вместо этого он позвонил Джеку Хардвику.

Тот не взял трубку — включилась голосовая почта, и Гурни оставил сообщение:

— Это Гурни. У меня появились неприятные мысли по поводу дела, и мне нужно, чтобы ты сказал, где я ошибаюсь. Завтра утром еду в «Абеляр» — встречаюсь с молодым детективом. Ему на слушание в Олбани, выехать надо в половине девятого. Если сможешь подъехать к тому времени — будет идеально.

36.

Когда Гурни в 7:55 въехал на крошечную парковку перед «Абеляром», «Краун Вик» уже стоял там.

Он нашел Торреса за одним из шатких, антикварных столиков в глубине зала. Каждый раз, видя этого молодого детектива, он замечал, что тот выглядит еще немного моложе и еще чуточку растеряннее. Плечи опущены; кружку с кофе он держал обеими руками, будто лишь бы занять их.

Гурни сел напротив.

— Помню это место, когда был маленьким, — сказал Торрес. Голос выдавал особое напряжение, родившееся из попытки казаться непринужденным. — Тогда это был старый пыльный универсальный магазин. Здесь продавали живца. Для рыбалки.

— Вы выросли в Дилвиде?

— Нет. В Бингемтоне. Но здесь у меня были тетя и дядя. Иммигрировали из Пуэрто-Рико примерно за десять лет до нашего переезда. Держали маленькую молочную ферму. На фоне Бингемтона это была настоящая сельская местность. Район не слишком изменился. Скорее обеднел, обветшал. Но это место, несомненно, привели в порядок, — он помолчал и понизил голос: — Вы слышали о последней проблеме с поисками Гортов?

— Что теперь?

— Вторую К9, которую они пригнали, настиг тот же конец: арбалетный болт в череп, как и у первой. А вертолёт полиции штата сел вынужденно в одном из заброшенных карьеров — какая-то «механическая неисправность». Полный бедлам, каким СМИ упиваются. Бекерт – в бешенстве.

Гурни промолчал. Он ждал, когда Торрес доберётся до сути. Заказал у Марики двойной эспрессо; сегодня её взъерошенные волосы держались в рамках одного оттенка — сдержанного серебристо-русого.

Торрес глубоко вдохнул:

— Прости, что выдернул тебя сюда в таком виде. Мы, наверное, могли бы и по телефону, но… — он покачал головой. — Кажется, у меня начинается паранойя.

— Мне знакомо это чувство.

Глаза Торреса округлились.

— Тебе? Ты производишь впечатление… непоколебимого.

— Иногда да, иногда нет.

Торрес прикусил нижнюю губу, словно готовился прыгнуть с трамплина:

— Ты спрашивал про «Acme Realty».

— Про их отношения с департаментом.

— Насколько я понимаю, это своего рода взаимовыгодная сделка.

— Что именно это значит?

— В некоторых кварталах управлять арендой — дело непростое. И речь не только о выбивании платежей у неплательщиков, но и о куда более неприятных вещах. Дилеры превращают квартиры в притоны. Правонарушения, из-за которой страховщики аннулируют полисы. Арендаторы угрожают убить домовладельцев. Бандиты распугивают приличных жильцов. Квартиры разгромлены. Если ты арендодатель в таком неблагополучном районе, как Гринтон, тебе приходится иметь дело с опасными, неадекватными жильцами.

— И каков предмет «взаимности»?

— «Acme» получает необходимую поддержку от департамента. Гангстеров, наркоторговцев и психов убеждают двигаться дальше. Тех, кто не платит, — платить.

— А что получает департамент?

— Доступ.

— Доступ к чему?

— К любому объекту аренды под управлением «Acme».

— К дому на Поултер-стрит?

— Да.

— К квартире на Бридж-стрит?

— Да.

— К квартире Кори Пейна?

— Да.

Подошла Марика с эспрессо.

— Боже, — сказала она, — вы выглядите донельзя серьёзными. Чем бы вы ни занимались, рада, что это не моя работа. Сахару добавить?

Гурни покачал головой. Когда она отошла, он спросил:

— Значит, мы говорим о несанкционированных обысках?

Торрес промолчал, только кивнул.

— Допустим, у тебя смутное подозрение: в конкретной квартире творится неладное, но ничего предметного. Ты знаешь, что днём дома никого нет. И что дальше? Звонишь некой Конвей и просишь ключ?

Торрес нервно огляделся:

— Нет. Ты идёшь к Терлоку.

— И он звонит Конвей?

— Не знаю. Знаю одно: идёшь к нему — он выдаёт тебе ключ.

— Берёшь ключ, осматриваешь, видишь именно то, чего и ожидал. А дальше?

— Оставляешь всё, как было. Получаешь ордер у судьи Пакетта — с перечнем того, что «ожидаешь обнаружить», подкреплённым, как утверждается, сведениями от двух надёжных источников. Потом возвращаешься — и «находишь» это. Всё чинно и законно.

— Ты так делал?

— Нет. Мне это не по нраву. Но знаю ребят, которым в самую масть.

— И у них с этим нет проблем?

— Похоже, что нет. Это благословлено свыше. А это многое решает.

Гурни не нашёлся, что возразить:

— Значит, плохие парни либо в тюрьме, либо бегут из города. У «Acme» меньше головной боли — бизнес прибыльнее. Тем временем Бекерту записывают в актив «очищение» Уайт-Ривера и снижение численности нежелательного элемента. Он — рыцарь закона и порядка. Все при деле, все довольны.

Торрес кивнул:

— В общих чертах — да.

— Ладно. Большой вопрос. Известны ли тебе случаи, когда улики подбрасывал тот же полицейский, что потом их «обнаруживал»?

Торрес уставился в кружку, которую всё так же сжимал обеими руками:

— Не могу сказать наверняка. Всё, что я знаю, — это то, что уже сказал.

— Но тебе не по душе весь этот незаконный «доступ»?

— Думаю, да. Иногда кажется, что я выбрал не ту работу.

— Правоохранительные органы?

— Реальность такова: то, чему учат в академии, прекрасно на бумаге. Но на улице всё иначе. Будто ты вынужден нарушать закон, чтобы его блюсти.

Он сжал кружку так, что побелели костяшки.

— Я пытаюсь понять: что такое «надлежащая правовая процедура»? Это должно быть по-настоящему? Или мы играем, будто по-настоящему? Мы обязаны уважать её всегда — даже когда неудобно, — или только пока она не мешает получить желаемое?

— Как ты думаешь, какова позиция Делла Бекерта?

— У Бекерта — только результат. Конечный продукт. Точка.

— А как он к нему приходит — без разницы?

— Похоже, да. Похоже, единственный стандарт — это то, чего хочет этот человек, — он вздохнул и встретился взглядом с Гурни. — Как думаете, может, мне и правда сменить профессию?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что я ненавижу конфликты, которые идут в комплекте с этой работой.

— С работой вообще? С этим странным делом? С работой в городе, расколотом по расовым линиям? Или только с работой «на Бекерта»?

— Может, всё понемногу. И ещё… быть латиноамериканцем в очень англоязычном департаменте — иногда давление. А порой — не просто давление.

— Скажи честно: зачем ты вообще пошёл в полицию?

— Быть полезным. Добиваться перемен. Делать правильно.

— И ты не думаешь, что делаешь это?

— Я стараюсь. Но ощущение — как будто я на минном поле. Взять хоть эти ручки унитазов. Если Пейна подставил кто-то из департамента… — голос его сорвался. Он взглянул на часы. — Чёрт. Мне пора.

Гурни проводил его до парковки.

Торрес открыл дверцу «Краун Виктории», но не сел сразу. Тихо, безрадостно хмыкнул:

— Только что сказал, что хочу быть полезным. А понятия не имею, как. Чем дальше заходит это дело, тем меньше я понимаю.

— Это не худшее в мире состояние. Осознавать, что ничего не понимаешь, лучше, чем быть абсолютно уверенным во всём — и абсолютно не правым.

37.

Через три минуты, когда «Краун Виктория» Торреса выкатилась на окружную дорогу, к «Абеляру» подрулил красный GTO Хардвика.

Хардвик выбрался из машины и захлопнул тяжеленную дверь — так умеют грохотать лишь старые детройтские монстры. Он косо посмотрел на удаляющийся седан:

— Кто этот придурок?

— Марк Торрес, — ответил Гурни. — В полиции вел дела об убийстве Стила и Лумиса.

— Только снайперы? А кто вёл убийства на детской площадке?

— Он занимался ими минуты десять. Потом Бекерт перехватил и перекинул всё на Терлока.

Хардвик пожал плечами:

— Всё, как всегда. Делл раздаёт команды, а Говнюк гребёт лопатой.

Гурни повёл его к тому же шаткому столику. Подошла Марика; он заказал ещё один двойной эспрессо, Хардвик — большую кружку фирменного «тёмного» от «Абеляра».

— Что накопал про Бекерта? — спросил Гурни.

— В основном вторсырьё: слухи, пересуды, собачья чушь. В чём-то, возможно, крупица правды. В чём — не скажу.

— Внушаешь доверие.

— «Уверенность» — моё второе имя. Итак, басня такова. «Делл» — сокращение от «Корделл». Точнее, Корделл Бекерт Второй. Некоторые свои зовут его Си-Би-2. Логика проста: где-то в древе есть ещё один Корделл Бекерт. Вообще-то Кори Пейна окрестили Корделлом Бекертом Третьим.

— Делл родился в Ютике сорок шесть лет назад. Отец — полицейский, стал инвалидом после перестрелки с наркоторговцами: парализованы все конечности. Умер, когда Деллу было десять. После начальной школы — я кое-что уже рассказывал — Делл получил стипендию на обучение в военной подготовительной школе на реднек-окраине Вирджинии. Академия «Баярд—Уитсон». Там он и познакомился с Джаддом Терлоком. И там же у Джадда, как у несовершеннолетнего, возникли проблемы с законом. К этому вернусь через минуту. После «Баярд—Уитсон» он подался…

Гурни перебил:

— Забавно, что Бекерт никогда не использовал историю с отцом в качестве знамени в своей войне с наркотой — в отличие от смерти жены.

Хардвик пожал плечами:

— Может, на старика ему было плевать.

— Или, наоборот. Некоторые обходят молчанием то, что болит сильнее всего.

Марика поставила перед Хардвиком кофе и ушла. Когда её не стало слышно, он продолжил:

— После «Баярд—Уитсон» Делл поступил в христианский колледж Чоука, где встретил свою первую жену — Мелиссу Пэйн, и женился. Кори родился сразу после того, как он закончил программу ROTC в Чоука. Делл пошёл в морскую пехоту лейтенантом, отслужил четыре года, дослужился до капитана, а затем перешёл в Военно-морскую службу в Нью-Йорке. С офицерским опытом рос быстро — лет за семь-восемь. Работа — на первом месте, семья — на втором. По дороге Мелисса влюбилась в обезболивающие, а Кори стал для него вечной занозой — я это уже упоминал.

— Кульминацией стала попытка поджога вербовочного пункта?

— Верно. Но есть и ещё кое-что, о чём мне только что шепнул человек, знавший ту семью тогда. Может, это чистая чепуха. Пойми, делая тебе услугу, я превращаю свою жизнь в геморрой: звоню людям, с которыми годами не общался, допрашиваю их по пунктам. Они, возможно, несут околесицу только затем, чтобы от меня отвязаться.

— Ты просто обожаешь создавать себе проблемы. Что выяснил?

— За два-три месяца до того, как папаша отправил маленького ублюдка в тренировочный лагерь—интернат—тюрьму — называй как хочешь, — у Кори, предположительно, была подружка-наркоманка. Он — крупный, агрессивный двенадцатилетний. Ей — лет четырнадцать, время от времени приторговывала травкой. Делл арестовал её и упёк в колонию для несовершеннолетних — чтоб наглядно объяснить Кори, что бывает, когда водишься с «не теми», кого папа не одобряет. Проблема в том, что в изоляторе её, по слухам, изнасиловали двое полицейских, а затем она повесилась. Такова, по крайней мере, история. Как бы то ни было, именно после этого, у Кори окончательно сорвало крышу — и его отправили на дисциплинарную ферму.

— Смерть девочки никак не отразилась на Бекерте?

— Ни малейшего намёка.

Гурни задумчиво кивнул, потягивая эспрессо.

— Значит, он отправил девушку своего сына туда, где её изнасиловали и в конце концов убили, а когда парень взвился, запихнул его в какую‑то адскую дыру с модной вывеской. Его отчаявшаяся жена‑наркоманка, случайно или нет, подсела на героин, и он использует это, чтобы укрепить свой образ бескомпромиссного борца с наркотиками. Переносимся в настоящее. Двух копов из Уайт‑Ривера убивают, ему подсовывают шаткие доказательства, будто его сын к этому причастен, и он заявляется на одно из самых рейтинговых интервью‑шоу страны, чтобы объявить не только о приказе арестовать собственного сына за убийство, но и о том, что он жертвует своей блестящей полицейской карьерой во имя справедливости. Знаешь, Джек? От этого типа меня едва не вывернуло.

Вызывающий взгляд, который и так никогда не покидал Хардвика, стал ещё острее.

— Он тебе не нравится потому, что, по‑твоему, принимает шаткие улики против собственного сына за чистую монету? Или наоборот — считаешь улики шаткими лишь потому, что он тебе не по душе?

— Не думаю, что брежу. Простой факт: все так называемые улики переносимы. Ни одну не нашли на внутренних дверях, стенах, окнах или каких‑либо конструктивных элементах помещений. Тебе это не кажется странным?

— Странное дерьмо происходит постоянно. Мир — фабрика необычного дерьма.

— Ещё одно замечание. Торрес только что сказал, что Терлок заключил сделку с агентом по аренде, которая обеспечила ему лёгкий доступ к местам, где обнаружили эти самые «улики».

— Постой. Если ты предполагаешь, что Терлок их подбросил, то на деле предполагаешь, что это сделал Бекерт. Этот говнюк ничего не делает без божьего соизволения.

— Рычаг на ручке сливного бачка указывает, что кто‑то установил его с намерением обвинить Кори Пейна. Другого разумного объяснения нет. Всё, что я могу сказать о Терлоке и Бекерте, — их причастность возможна.

Хардвик скривился.

— Я признаю, Бекерт — придурок. Но обвинить в убийстве собственного сына? Что это за человек должен быть?

— Слепо амбициозный психопат?

— Но зачем? Даже психопатам нужен мотив. Здесь нет ни хрена смысла. И это куда непонятнее, чем предположение, что стрелял Кори. Убери из уравнения эту странную штуку с ручным спуском, и вся твоя теория о «подставе» посыпется. Не мог ли ты ошибиться в трактовке царапин от инструмента?

— Слишком уж велико совпадение: обе ручки сняты и заменены — и на одной вдруг появляются отпечатки пальцев, ключевые для расследования убийства.

Хардвик покачал головой.

— Посмотри на это с точки зрения мотива. Взгляни на то, что мы знаем о Кори Пейне. Радикал, неуравновешенный, полный ярости. Ненавидит отца, ненавидит копов. Долгая история публичных выступлений против правоохранителей. Одна из любимых фраз — девиз BDA: «Проблема не в убийцах полицейских, а в самих копах‑убийцах». Я слушал его выступление на YouTube — он говорил о моральном долге угнетённых отвечать «око за око», то есть прикрывался Библией, оправдывая убийство полицейских. И эта история о девушке, которую изнасиловали какие‑то бандиты, — разве не видно, что она у него сидит занозой? Чёрт, Гурни, по‑моему, он главный подозреваемый ровно в том, в чём его обвиняют.

— Есть одна проблема. Мотивация у него может быть хоть космическая, но он не идиот. Он не оставил бы на месте стрельбы латунные гильзы со своими отпечатками. Не бросил бы в унитаз пластырь со своей ДНК. Не ехал бы на легко отслеживаемой машине с читаемыми номерами мимо ряда дорожных камер и не парковал бы её рядом с каждой точкой нападения — если только не делал этого по какой‑то другой причине. Не похоже, чтобы он хотел, чтобы его поймали, или чтобы он брал на себя ответственность за стрельбу — он категорически отрицает причастность. И ещё вопрос о выборе жертв. Почему именно эти двое — копы из отдела, меньше всего похожие на тех, кого он якобы ненавидит? Логически и эмоционально это не бьётся.

Хардвик раздражённо вскинул руки.

— Думаешь, что подстава собственного сына, устроенная Бекертом, логична и эмоционально оправданна? С какого чёрта бы ему это делать? И, кстати, что именно — по‑твоему — он сделал? Ты предполагаешь, что Бекерт обвинил сына в двух убийствах, совершённых кем‑то другим? Или хочешь сказать, что Бекерт также организовал убийства двух своих копов? Плюс убийства в BDA? Ты серьёзно во всё это веришь?

— Верю в другое: люди, на которых он всё это валит, ни при чём.

— Горты? Почему бы им не быть при чём?

— Горты — жестокие, необразованные, грубые расисты. Их быт — черепа, арбалеты, питбули и разделка мёртвых медведей на корм собакам.

— Ну и что?

— Убийства на детской площадке были тщательно спланированы и исполнены. Требовали знания распорядка жертв, безупречного двойного похищения и грамотного введения пропофола. Трэшер сказал, что токсикология жертв выявила не только пропофол, но и алкоголь с бензодиазепинами. Это наводит на мысль о сценарии, начинавшемся с дружеской встречи за выпивкой — чего я просто не могу вообразить между лидерами BDA и Гортами.

— А как же улики, о которых распинаются по телевизору, — верёвка, найденная на территории Гортов, и диск с данными по сайту KPC?

— И то, и другое так же легко подбросить, как и предметы, которыми они пытаются повесить Кори.

— Господи, если вычёркивать все улики, которые могли подбросить, никого бы и никогда ни за что не осудили!

Гурни промолчал.

Хардвик уставился на него.

— Эта твоя одержимость Бекертом — на чём она вообще основана, кроме того, что его сумасшедший сын валит на него всё подряд?

— Пока лишь на предчувствии. Потому я и хочу узнать о нём всё, что возможно. Минуту назад ты упомянул неприятности Терлока с законом, когда тот был для несовершеннолетним, и когда тот учился в школе Бекерта. Удалось ли разнюхать что‑то ещё?

Хардвик помедлил. Когда заговорил, голос звучал уже не так жёстко.

— Может, что‑то, а может, и ничего. Я позвонил в Академию Баярд‑Уитсон и нашёл помощницу директора. Сказал, что хотел бы поговорить с любым сотрудником, кто работал там тридцать лет назад. Она спросила, зачем. Я ответил, что один из их выдающихся выпускников, Делл Бекерт, тогдашний студент, может стать следующим генпрокурором штата Нью‑Йорк, и что я пишу о нём статью для курса журналистики и хотел бы получить мнения его учителей — пару забавных историй, если такие найдутся.

— Купилась?

— Да. Более того, после недолгих расспросов призналась, что сама была там ассистенткой прежнего директора, когда Бекерт учился.

— И что‑нибудь о нём рассказала?

— Сказала: холодный, расчётливый, умный, амбициозный. Каждый из четырёх лет он получал знак отличия «Лучший кадет».

— Значит, впечатление осталось на тридцать лет.

— Похоже, Джадд Терлок произвёл посильнее. Я только упомянул его имя — и тишина, будто связь оборвалась. В конце концов сказала, что не желает говорить о Терлоке, потому что за всё время в Баярде он был единственным студентом, из‑за которого ей было не по себе. Я спросил, известно ли ей о неприятностях, в которые он попадал, — снова гробовая тишина. Потом попросила подождать минуту. Вернулась с адресом в Пенсильвании. Сказала, что телефон принадлежит детективу по имени Мерл Тейбор. Мол, если кто и может рассказать мне о происшествии с участием Терлока, так это Мерл.

— О «происшествии»? Ни слова конкретики?

— Нет. Моё упоминание о Терлоке её фактически остановило. Сложилось впечатление, что, сообщив адрес, она просто хотела поскорее повесить трубку.

— Ничего себе реакция спустя тридцать лет.

Хардвик поднёс кружку и сделал большой глоток.

— В этом дерьме есть что‑то нервозное. Он, как правило, надолго въедается в память.

— Интересно. Планируешь связаться с Мерлом Тейбором?

— Чёрта с два. По словам сотрудницы школы, Мерл — тип замкнутый. Ни телефона, ни электронной почты, ни компьютера, ни электричества. Можешь съездить сам и проверить. Поездка вряд ли займёт больше четырёх часов — если, конечно, не заблудишься в лесу.

Хардвик вытащил из кармана листок и протянул через стол. Там неразборчивым почерком был нацарапан адрес: «Блэк Маунтин Холлоу, Паркстон, Пенсильвания».

— Кто знает? Пара старых пердунов на пенсии вроде тебя могут поладить. Может, Мерл в итоге сунет тебе ключ от всего этого проклятого бардака.

По его тону было ясно: в такой исход он не верил. Гурни не видел причин спорить.

38.

Когда Хардвик умчал на своём экологичном мускулкаре, Гурни ненадолго задержался в «Абеларде» — допить кофе и распланировать остаток дня.

Мерл Тейбор внезапно стал центральной фигурой всей картины, и, несмотря на смешанные чувства Гурни относительно пользы визита в Блэк Маунтин Холлоу, отмахнуться он не мог. Он достал телефон и открыл в Google спутниковый обзор Паркстона, штат Пенсильвания. Смотреть было не на что: перекрёсток дорог у чёрта на куличках. Он набрал «Черная горная лощина» — и увидел узкую грунтовую дорогу, отходящую от окружного шоссе и тянущуюся на три мили вверх по холмам. На ней значился один‑единственный дом, в самом конце.

Он наметил путь, ввёл свой адрес в Уолнат-Кроссинге как отправную точку и выяснил: до Паркстона — сто сорок две мили. Навигатор обещал дорогу чуть меньше трёх часов, а не четыре, как уверял Хардвик. И всё же ехать вслепую ему не хотелось — хоть какое‑нибудь подтверждение, что Мерл Тейбор действительно там, не помешало бы. Он нашёл номер полицейского управления Паркстона.

Звонок автоматически переадресовали в офис окружного шерифа. Мужчина на проводе представился — сержант Джербил; Гурни решил, что, должно быть, ослышался, но уточнять не стал. Он объяснил, что он — отставной детектив нью‑йоркского отдела по расследованию убийств, нанят для работы по давнему делу в округе Бутрис, штат Вирджиния, и у него есть основания полагать, что житель Паркстона по имени Мерл Тейбор может сообщить важные сведения. Проблема в том, что он не знает, как до него добраться. Он уже начал объяснять, что Тейбор живёт в Блэк‑Маунтин‑Холлоу и у него нет телефона, когда сержант, протянув слово гнусавым аппалачским акцентом, перебил:

— Вы собираетесь к нему ехать?

— Да, но мне бы хотелось убедиться, что он на месте, прежде чем тащиться три…

— Он там.

— Простите?

— Он весной всегда там. И в остальное время тоже.

— Вы его знаете?

— В какой‑то степени. Но не похоже, что вы — да.

— Я — нет. Мне назвали его как человека, знакомого с одним делом, над которым я работаю. Есть способ связаться с ним?

— Если хотите его увидеть, просто приезжайте к нему.

— Его дом в конце Холлоу‑роуд?

— Там всего один дом.

— Ладно. Спасибо.

— Ещё раз, как вас зовут?

— Дэйв Гурни.

— Полиция Нью‑Йорка?

— Отдел по расследованию убийств. В отставке.

— Удачи. И, кстати, глядите, чтобы было светло.

— Светло?

— Мерл не любит, когда на его землю заявляются после темноты.

Отключившись, Гурни взглянул на часы. Без пяти десять. Если выехать немедленно, шесть часов на дорогу туда‑обратно плюс минут сорок пять на разговор с Мерлом Тейбором — и к четырём он успеет вернуться домой.

Ему предстояло сделать пару звонков, но это можно и по пути. Он расплатился у Марики за кофе, щедро оставил на чай и выдвинулся в Паркстон.

Держа курс на юго‑запад, через долину Лонг‑Ривер, к Пенсильвании, он первым делом позвонил Мадлен. Звонок ушёл в её голосовую почту. Он оставил развёрнутое сообщение: куда едет и зачем. Затем проверил собственную почту — оказалось, Мадлен уже звонила, пока его телефон был выключен всё утро. Он включил запись.

— Привет. Я только что приехала в клинику. Не знаю, был ли здесь этот Трэшер, когда ты уезжал к Абеляру утром, но, когда я уходила в восемь сорок, я увидела его шикарную машину у нашего сарая. Мне не нравится, что он появляется на нашей земле, когда ему вздумается. Честно говоря, мне вообще не нравится, что он там. Нам нужно поговорить. Скоро. Увидимся позже.

Помимо рефлекторного раздражения, которое он испытывал всякий раз, когда Мадлен поднимала неприятную тему, ему действительно было не по себе от присутствия Трэшера. И тем более — от того, что тот явно что‑то скрывает.

Следующий звонок — Торресу: задать вопрос, который он собирался обсудить в «Абеларде», прежде чем его отвлек приступ самокритики у молодого детектива.

Снова голосовая почта.

— Марк, это Дэйв Гурни. Хочу выдвинуть предложение. Если Кори Пэйн не был стрелком в доме на Бридж‑стрит, то, очевидно, стрелял кто‑то другой. Пересмотрите записи с камер наблюдения и дорожных регистраторов. Стрелок мог использовать красный кроссовый мотоцикл. Или другое транспортное средство. Даже полицейскую машину. Если сценарий на Поултер‑стрит повторился, он мог держаться второстепенных улиц, чтобы не попасть в объектив. Возможно, большую часть пути он и вовсе прошёл пешком. Но в этом районе камер куда больше, чем на Поултер‑стрит, и держу пари, хотя бы одна его зацепила. Если сходу не узнаете знакомое транспортное средство, ориентируйтесь на время — ищите те, что въезжают в зону съёмки и покидают её в привязке к времени нападения. Это долго и муторно, но может сдвинуть дело.

Когда он пересекал скромный мост через верховья Делавэра, уже на стороне Пенсильвании, он позвонил приходскому священнику епископальной церкви в Уайт‑Ривер.

Мужской голос прозвучал так непринуждённо, что на секунду показалось, будто это ещё один автоответчик:

— Доброе утро! Уиттекер Кулидж, приход Святого Апостола Фомы. Чем могу помочь?

— Это Дэйв Гурни.

— Дэйв! Я как раз думал о тебе. Есть хорошие новости?

— Есть некоторый прогресс, но звоню с вопросом.

— Валяй.

— На самом деле — для Кори, если ты сам не знаешь ответа. Мне нужно понять, были ли у него, когда‑либо винтовочные патроны калибра тридцать шесть.

— Разве ты не спрашивал об этом, когда приходил?

— Я говорил, что полиция нашла в его шкафу коробку патронов, и…

Кулидж перебил:

— А он всё отрицал. Яростно.

— Знаю. Но вопрос другой. Было ли у него оружие? Или, может, всего несколько патронов — к примеру, хранил для кого‑то. Хотя бы один день.

— Сильно сомневаюсь. Он ненавидит оружие.

— Понимаю. Но мне всё равно нужно знать, имел ли он хоть какой‑то контакт с патронами калибра тридцать на шесть. И если да — при каких обстоятельствах. Не мог бы ты задать ему этот вопрос?

— Задам, — в вежливом голосе Кулиджа прозвучало раздражение. — Я просто предлагаю тебе предполагаемый ответ заранее.

Гурни заставил себя улыбнуться. Он когда‑то читал, что улыбка делает голос дружелюбнее; ему хотелось сохранить расположение настоятеля.

— Я правда ценю твою помощь, Уит. Ответ Кори может сыграть большую роль. — Его подмывало добавить, что время критично, но он не стал искушать судьбу.

Впрочем, спешить не пришлось. Меньше чем через пять минут позвонил сам Пэйн.

Тон — жёсткий:

— Не уверен, что правильно понял. Я ведь объяснил: у меня нет оружия. Вы всё ещё спрашиваете, есть ли у меня патроны?

— Или были, когда‑нибудь. Тридцать шестого калибра.

— У меня никогда не было пистолета. И патронов у меня не было вообще.

— Никогда? Может, держал для кого‑то. Или купил и передал. В порядке одолжения?

— Ничего подобного. Почему вы спрашиваете?

— Найдены две гильзы с твоими отпечатками.

— Этого не может быть.

— Мне сказали: отпечатки отличного качества.

— Я сказал, этого не может быть! У меня нет пистолета. Нет патронов. Я никогда не покупал патроны, не держал их в квартире, ни для кого не приберегал. Точка. Конец истории! — слова срывались на крик.

— Тогда должно быть другое объяснение.

— Очевидно!

— Ладно, Кори. Подумай. Я тоже подумаю — возможно, что‑то сложится.

Пэйн промолчал. Гурни отключился.

Минутой позже снова звонок — Пэйн.

— Кажется, кое‑что вспомнил… то, что произошло месяца два‑три назад. — Он всё ещё говорил быстро, но злость ушла. — У моего отца случился один из его коротких человеческих периодов. Мы были…

— Человеческие месячные?

— Время от времени он ведёт себя как нормальный человек. Даже разговаривает со мной. Длится это день, от силы чуть больше, потом он снова становится Богом.

— Ладно. Извини, перебил. Что случилось в тот раз?

— Мы пообедали. Съели бургеры, и он ни разу не сказал, что я зря трачу жизнь. Потом мы поехали к нему в хижину. Вы знаете, что такое перезарядка?

— Изготовление патронов?

— Именно. Он фанат оружия. Он и Терлок. Они вообще делят ту хижину — для охоты.

— Зачем он взял вас туда?

— Его представление о «связи отца и сына». Сказал, хочет, чтобы я помог перезаряжать боеприпасы. Как будто это честь — допустить меня в мир оружия и охоты‑убийства. У него там устройство, которое засыпает порох в латунь, и ещё штуковина, что вдавливает пулю.

— Он хотел, чтобы ты помог?

— У него было несколько маленьких коробок, в которые он складывал готовые патроны. Он заставил меня раскладывать их по коробкам.

— Значит, ты держал эти патроны в руках.

— Раскладывал по коробкам. Я и не подумал об этом, когда ты спросил, есть ли у меня патроны. Не уловил мысль в таком ключе.

— Не знаешь, это был калибр тридцать шестой?

— Понятия не имею.

— Говоришь, это случилось два или три месяца назад?

— Что‑то около того. И знаете что? Теперь, когда вспоминаю, понимаю: это был последний раз, когда я его видел — до того, как он объявил меня убийцей по телевизору.

— Где ты тогда жил?

— В той же квартире, что и сейчас. Я слышал, эти идиоты‑копы превратили её в свинарник.

— Как давно ты там?

— Чуть больше трёх лет.

— Нравилось?

— Когда я впервые приехал в Уайт‑Ривер, пару месяцев жил в доме отца. Начал брать курсы по информатике в колледже в Ларватоне и устроился в местную мастерскую по ремонту компьютеров. В том же здании на втором этаже сдавалась квартира. Жить с отцом и его отвратительной стервой‑женой было невыносимо, так что я снял её. Какое это имеет значение?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

— И с тех пор ты там живёшь?

— Да.

— Ты когда‑нибудь пытался вернуться в дом своего отца?

— Нет. Я несколько раз оставался там на ночь. Никогда не мог задержаться дольше, чем на одну ночь. Я бы предпочёл переночевать на улице.

Пока Пэйн говорил, Гурни сбавил скорость и свернул на заправку. Припарковался у неприметного магазинчика за линией насосов.

— У меня к тебе ещё один вопрос. Как ты познакомился с Блейз?

Пэйн замялся.

— Через её сводного брата, Дарвина. Он владеет компьютерным бизнесом, где я работаю. Почему мы говорим о Блейз?

— Она заметная фигура в «Союзе защиты чернокожих». Дело против тебя связано с этим. И ещё она одолжила тебе машину, на которой ты ездил к местам, из которых стреляли.

— Я же сказал, что дело против меня — чушь собачья! И объяснил, почему ездил в те места!

— Какие у вас с ней отношения?

— Секс. Веселье. Время от времени. Ничего серьёзного. Никаких обязательств.

Ему трудно было представить, как этот напряжённый, резкий, злой молодой человек способен на «веселье».

— Как она относилась к Марселю Джордану и Вирджилу Такеру?

— Она о них не говорила.

Гурни сделал мысленную пометку выяснить это подробнее, затем сменил тему:

— Ты знаешь, что‑нибудь о юридических трудностях, с которыми столкнулся Джадд Терлок, когда они с вашим отцом вместе учились в школе?

На миг воцарилось молчание.

— Какие трудности?

— Ты понятия не имеешь, о чём я говорю?

Ещё пауза, длиннее.

— Я не уверен. Кажется, что‑то было… что‑то произошло. Но я не знаю, что именно. Я не думал об этом много лет.

— Не думал о чём? — спросил он.

— Когда я был ребёнком… когда они оба ещё служили в полиции штата… однажды вечером в кабинете они говорили о каком‑то судье в Вирджинии… о судье, который много лет назад уладил кое‑что для Джадда… что‑то, что могло бы стать огромной проблемой. Когда они увидели меня в дверях, замолчали. Помню, это было странно, будто мне нельзя было что-то слышать. Думаю, что бы это ни было, случилось, когда они были в школе, потому что школа была в Вирджинии. Но я не уверен, что это то самое, о чём ты говоришь.

— Я тоже. Кстати, где вы обедали?

— Обедали?

— С вашим отцом. В тот день, когда он пригласил вас в свой домик.

— В забегаловке у торгового центра на стрипе. Думаю, это был «Макдоналдс». Или «Бургер Кинг». Почему тебя это интересует?

— Чем больше фактов у меня будет, тем лучше.

Закончив разговор, Гурни вошёл в круглосуточный магазин. Там стоял кислый запах залежалой пиццы и пережжённого кофе. Кассир — высокий, худощавый парень лет двадцати с небольшим, с отсутствующим взглядом и кружевом загадочных татуировок — улыбнулся гнилыми зубами, разрушенными метамфетамином, некогда популярным в сельской глубинке до прихода героина.

Гурни купил бутылку воды, отнёс её к машине и некоторое время сидел, прокручивая в голове слова Пэйна. На самом деле тот сказал немало. Но, пожалуй, важнее всего выглядело возможное объяснение того, как отпечатки Пэйна могли оказаться на латунных гильзах, найденных на местах стрельбы, а также на обёртке от фастфуда в квартире на Бридж‑стрит. И если гильзы и обёртка действительно были сделаны в тот день, когда Пэйн был со своим отцом, значит, Делл Бекерт должен был быть вовлечён в схему фальсификации. Сценарий, который становился всё уродливее по мере того, как приобретал реальное очертание.

39.

Пока Гурни ехал на юго‑запад, мимо череды зарослей черёмухи и распахнутых пастбищ, его не отпускал пустой взгляд продавца круглосуточного магазина и всё, что он говорил о прогнившей изнанке сельской жизни в Америке. Разумеется, беды водились не только в глуши — городские районы нередко были грязнее и опаснее. Но здесь контраст между зелёной красотой ландшафта и серой безнадёжностью многих жителей резал глаз. Хуже всего то, что в эпоху порочной поляризации будто не оставалось приемлемого пути к решению. Добавь несколько слоёв расовой вражды, культурного раздражения и политического пиара — и выход казался недостижимым.

Когда он начал погружаться в тяжёлую тоску от этих мыслей, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Закрытый номер».

— Гурни слушает.

— Дэйв! Я так рада, что застала тебя. Это Триш Гелтер.

— Триш. Привет. — Первым всплыл в памяти её недавний образ — незабываемый вид со спины, когда она в облегающем платье пересекала зал на благотворительном вечере в пользу приюта для животных. — Сюрприз. Как дела?

— Это зависит.

— От чего?

— От того, как скоро я смогу вас увидеть.

— Увидеться?

— До меня дошли слухи, что вы работаете над тем ужасным делом о стрельбе.

— От кого вы это услышали?

— Боялась, что спросишь. Я плохо запоминаю имена. Это правда?

— В общих чертах — да. Зачем вы спрашиваете?

— Я думала, полиция уже во всём разобралась.

Он промолчал.

— Но вы так не думаете?

— Я пока не уверен, что и думать. — Он на миг замялся. — Вы хотели мне что‑то сказать?

— Да. Но не по телефону.

«Не по телефону». Он лихорадочно вспоминал, кто ещё недавно произнёс те же слова, и понял: Рик Лумис — когда предложил встретиться в закусочной «Ларватон». На ту самую встречу он и ехал, когда в него стреляли.

— Как же тогда?

— Лицом к лицу. — Прозвучало так, будто это её любимая поза в сексе.

Он колебался.

— Не можете рассказать сейчас?

— Слишком сложно. — В голосе прозвучала обида. — И я очень хотела бы вас увидеть.

Он снова помедлил:

— Где бы вы хотели встретиться?

— Лучше бы у меня. Я в тупике: мой «Порше» в ремонте, а Марв забрал «Феррари» и укатил в Хэмптонс на пару дней.

Он не ответил сразу, и она добавила:

— Знаю, Локенберри не по пути, но мне правда кажется, что это срочно.

Сочетание «срочно» и «уехал муж» звучало… интригующе.

— Как скоро вы сможете приехать? — спросила она.

Он взвесил разные варианты — некоторые отвлекали больше других, и это заставило усомниться, правильную ли он принимает решение и по правильным ли причинам.

— Я сейчас в Пенсильвании, у меня встреча. Смогу ближе к вечеру. Или рано вечером.

— В любом случае хорошо. Я буду здесь. Мне будет очень приятно увидеть вас снова.

Звонок Триш Гелтер отвлёк мысли Гурни от социальной и экономической разрухи северо‑востока к конкретному, яркому воспоминанию с их благотворительного вечера: Триш подходит к Марву сообщить, что звонил Делл Бекерт, и Марв тут же покидает приём, чтобы ответить на звонок. Тогда он задумался, какие отношения могут связывать Гелтера и Бекерта, и теперь тот же вопрос всплыл с новой силой.

Пока он перебирал возможные варианты, навигатор увёл его в ещё более глухой край, где дома стояли всё реже. В конце концов прибор объявил о прибытии — к началу дороги, ведущей к дому Мерла Тейбора.

«Black‑Mountain‑Hollow Road» почти не была обозначена. Её указатель использовали как мишень: по ржавым дырочкам от пуль угадывались лишь клочки букв — они складывались в слова только для тех, кто и без того знал их наизусть.

Дорога была узкой, извилистой, в колеях, с россыпью камней и глубокими лужами. Когда она пошла вверх, лужи исчезли, но камни, рытвины и крутые повороты остались. Через три мили, как показал одометр, неровная грунтовка вынырнула из кустарникового леса, что сопровождал её большую часть пути, и закончилась на поросшей травой поляне. Справа виднелись измазанный грязью пикап «Тойота» и старый мотоцикл «Сузуки». Прямо по курсу — бревенчатая хижина, крупнее обычной, с зелёной жестяной крышей, длинным крытым крыльцом и маленькими окнами. Поляну по периметру сжимали заросли ежевики.

Гурни припарковался за мотоциклом. Выйдя, он услышал знакомый по спортзалу звук — ритмичный глухой стук по тяжёлому боксёрскому мешку. Настойчивость и сила ударов приковали внимание. Он двинулся на левую сторону дома, туда, откуда шёл звук.

— Мистер Тейбор? — позвал он.

Удары не смолкли.

— Мистер Тейбор?

— Сюда.

Близость голоса поразила.

С другой стороны пикапа стоял мужчина и разглядывал его со спокойным любопытством. Обветренный, крепкий, лет семидесяти с небольшим, он держался пружинисто; мускулистые руки лежали на борту грузовика. В седых прядях мерцал рыжеватый отголосок прежнего цвета.

Гурни улыбнулся:

— Рад познакомиться, сэр. Меня зовут Дэйв Гурни.

— Я знаю, кто вы.

— Да?

— Новости разлетаются быстро.

— От помощника шерифа, с которым я говорил по телефону?

Тейбор не ответил.

— Я думал, вы здесь недоступны.

— У человека есть машина, у меня есть адрес.

— И не подозревал, что мой визит вызовет такой интерес.

— Харлан нашёл вас в Интернете. Большая звезда из большого города. Чего он мне не сказал — так это какого чёрта вас интересует древняя история округа Бутрис.

— Возможно, вам известно о деле в Уайт‑Ривер, штат Нью‑Йорк, где двое полицейских…

Тейбор перебил:

— Я всё об этом слышал.

— Тогда вы знаете, что это дело расследует…

— Делл Бекерт. Для шефа маленького городка этот человек слишком любит внимание.

— Вы в курсе, что он подал в отставку?

— Слыхал, как он устроил из этого шоу, разыграл грандиозный жест. Конечно, у него не было выбора — ведь преступник его сын.

— А вы знаете, что исполняющим обязанности шефа полиции назначен Джадд Терлок?

Тейбор долго смотрел на Гурни — непроницаемо, как старый полицейский.

— Этого я не знал.

Гурни обошёл к ближнему борту пикапа, став прямо напротив него.

— Мне говорили, что у них с Терлоком давняя история.

— Это и привело вас сюда?

— Мне сказали, что вы можете предоставить мне информацию об инциденте, в который был вовлечён Терлок, когда он учился в академии Баярд‑Уитсон.

— Я что-то упустил?

— Сэр?

— Зачем вы копаетесь в прошлом исполняющего обязанности начальника полиции? Это официальный интерес или частное дело?

— Я действую от имени жён убитых офицеров.

— У них есть претензии к Терлоку?

— Возможно, речь о проблеме посерьёзнее. В уликах против сына Бекерта больше дыр, чем в вашем дорожном указателе.

Тейбор поднёс к подбородку жёсткую на вид ладонь и задумчиво помассировал его.

— Кто-нибудь, кроме вас, так считает?

— Детектив из команды Терлока сомневается.

— Вы полагаете, что парня подставляют?

— Да.

Он одарил Гурни ещё одним непроницаемым взглядом.

— И какое, по‑вашему, отношение всё это имеет к тому, что произошло в округе Бутрис почти тридцать лет назад?

— Я не знаю. У меня плохое предчувствие насчёт Терлока. Может быть, я ищу ему оправдание. А может, пытаюсь понять, кто он на самом деле. — Он помолчал. — Есть и другой аспект. Бекерт, скорее всего, собирается баллотироваться на пост генпрокурора штата. Если победит, Терлок почти наверняка станет его заместителем. Влиятельная должность. От этой мысли мне не по себе.

Мышцы челюсти Тейбора напряглись. После долгого молчания он, казалось, принял решение.

— Дай‑ка взглянуть на твой телефон.

Гурни достал аппарат из кармана и приподнял.

— Выключи его.

Он выключил.

— Положи так, чтобы я видел.

Гурни положил телефон в кузов пикапа.

— Не хотелось бы, чтобы это записывалось, — сказал Тейбор. Он умолк, уставившись на собственные руки. — Я об этом много лет не говорил. Хотя, конечно, оно не уходит из головы. Однажды даже приснилось мне кошмаром.

Он снова замолчал — дольше прежнего — затем встретился взглядом с Гурни.

— Джадд Терлок уговорил умственно отсталого чернокожего парня повеситься.

— Что?

— За кампусом Баярд‑Уитсон был ручей с купальной ямой. На высоком берегу рос старый вяз; ветка нависала над водой. Мальчишки привязывали к ней верёвку, раскачивались и отпускали — плюхались в яму. В тот день там были Терлок и Бекерт. Чуть поодаль на берегу сидел третий парень. А ещё в мелководье, в одних трусах, сидел Джордж Монтгомери. Джорджу было двадцать, а умом — лет пять‑шесть; сын одного из работников кухни. О том, что случилось дальше, существуют две версии. Парень, сидевший на берегу, рассказал, что Терлок позвал Джорджа присоединиться. Джордж подошёл — робко, — и Терлок показал ему, как ухватиться за верёвку и раскачиваться над водой. Только объяснил, что безопаснее будет, если свободный конец верёвки обмотать вокруг шеи, чтобы та не мешала. Джордж сделал, как велели. Потом он спрыгнул в сторону ручья... — Тейбор помедлил, и голос его натянулся. — Вот и всё. Джордж повис над самой серединой ямы, дёргался, захлёбывался воздухом. Пока не умер.

— Какова была версия Терлока?

— Что он не сказал Джорджу ни слова. Будто Джордж сам поднялся на берег, желая воспользоваться верёвкой, как он видел у других. Что‑то там запуталось, и когда всё случилось, добраться до него уже не было возможности.

— И Бекерт повторил ту же историю?

— Разумеется.

— Дальше?

— Парень с берега прошёл детектор лжи и выдержал его. Мы сочли его заслуживающим доверия свидетелем. Прокурор согласился: надо предъявлять Терлоку обвинение в непредумышленном убийстве и ходатайствовать о суде как над взрослым.

— Значит, в суде получилось бы слово Терлока и Бекерта против слова парня?

— До суда дело не дошло. Парень изменил показания. Сказал, что на самом деле не расслышал, о чём говорили. Может быть, Терлок как раз просил Джорджа не затягивать верёвку у него на шее. А может, вообще ничего не говорил.

— До него кто‑то добрался?

— Семья Терлоков. Большие деньги. Долгая история коррупционных строительных сделок с окружным советом. Судья отклонил наш иск и закрыл дело. А Джадд Терлок вышел сухим из воды после садистского убийства, без единой царапины. Были времена... — он сжал губы. — Времена, когда, я был чертовски близок к тому, чтобы оборвать его жизнь так же, как он оборвал жизнь Джорджа. Раньше я ловил себя на мысли о том, как он захлёбывается на конце проклятой верёвки. И, признаюсь сейчас, жалею, что не сделал этого.

— Похоже, Бекерт был в этом замешан не меньше, чем Терлок.

— Это факт. Пока казалось, что дело у нас в руках, мы обсуждали, как с ним поступить. Но всё развалилось раньше, чем мы успели что‑то предпринять.

— Вам тогда не приходило в голову, что идея могла принадлежать Бекерту?

— Нам приходило в голову многое.

Повисла тишина. Её нарушил Гурни:

— Если не возражаете, спрошу: почему вы переехали сюда?

— Я хотел не столько переехать сюда, сколько убраться оттуда. Дело Монтгомери всё изменило. Я взялся за него агрессивно. Терлоки не сомневались, как я отношусь к их сынку‑мерзавцу. Они взбесили местных расистов, раззвонив, будто я отдаю предпочтение умственно отсталому чернокожему, а не хорошему белому парню. В это же время моя дочь встречалась с чернокожим мужчиной, за которого в итоге вышла замуж, и местная реакция была отвратительной. Я считал дни до пенсии. Знал, что надо убираться, пока я кого‑нибудь не прикончил.

В наступившей тишине стук тяжёлого мешка, казалось, стал ещё громче.

— Моя внучка, — сказал Тейбор.

— Похоже, она знает, что делает.

Тейбор кивнул, обошёл кузов пикапа и жестом пригласил Гурни следовать к углу большой избы.

Там, на ровном затенённом клочке земли, где не росло ни травинки, жилистая молодая девушка в спортивных шортах и футболке наносила тяжёлому кожаному мешку, подвешенному к ветке дуба, серию мощных боковых.

— Когда‑то здесь висели её качели.

Гурни наблюдал за шквалом ударов.

— Вы её этому научили?

В глазах Тейбора светилась гордость.

— Подсказал пару моментов.

Девушка была, по виду, подростком, явно смешанной расы. В её естественно африканской внешности угадывался рыжеватый отблеск волос Тейбора. Кожа — цвета карамели, глаза — зелёные. Кроме короткого, оценивающего взгляда на Гурни, всё её внимание было приковано к мешку.

— В ней сила, — сказал Гурни. — Заразилась ею от вас?

— Сейчас она лучше, чем я когда‑либо был. И к тому же отличница, кем я не был никогда. — Он остановился. — Так что, возможно, она выживет в этом мире. Как думаете, каковы её шансы?

— С такой концентрацией и решимостью — лучше, чем у большинства.

— Вы имеете в виду — лучше, чем у большинства чёрных девушек? — В его голосе вдруг зазвучали воинственные нотки.

— Я имею в виду — лучше, чем у большинства чёрных, белых, смуглых... девушек, мальчиков, кого угодно.

Тейбор покачал головой.

— Может, в правильном мире так оно и есть. Но мы — не там. Реальный мир всё ещё тот самый, что убил Джорджа Монтгомери.

40.

Разговор Гурни с Мерлом Тейбором дал пищу для размышлений на долгой дороге к дому Гелтеров, в ухоженном Локенберри.

Повешенный чернокожий мужчина из прошлого Джадда Терлока тревожно откликался в образах двух людей, задушенных верёвками, которых привязали к тренажёрам на площадке Уиллард‑парка. Гурни невольно подумал: тот, кто тридцать лет назад оказался ответственен за один такой кошмар, вполне мог совершить ещё два. Эту гипотетическую связь подкреплял один факт — сеть тропинок, позволяющая легко добраться до Уиллард‑парка от охотничьего домика, который Терлок делил с Бекертом. Если один из них — или оба — схватили Джордана и Тукера или обманом выманили на встречу под благовидным предлогом, хижина была бы идеальным местом для введения бензодиазепина и пропофола, избиений и клеймения.

Мысли перескочили к перестрелкам — в частности, к тому, что красный кроссовый мотоцикл, рванувший со стороны Поултер‑стрит, в последний раз видели на окраине Уиллард‑парка, неподалёку от тех самых троп, ведущих к домику Бекерта‑Терлока.

Мог ли Терлок быть вторым человеком на Поултер‑стрит — тем, кто на деле застрелил Лумиса? По крайней мере, разве нельзя предположить, что Терлок, по причинам, которые ещё только предстоит установить, спланировал и осуществил убийства и в полиции, и в BDA? С самого начала Гурни казалось, что казнь Джордана‑Тукера была организована слишком гладко, чтобы быть спонтанной реакцией на первую стрельбу. Одно лишь планирование приобретения пропофола исключало бы импровизацию.

Мысли о пропофоле заставили Гурни вздрогнуть. Он съехал на обочину и воспользовался телефоном, чтобы выйти в интернет. Нужно было проверить срок годности пропофола. Первая же фармацевтическая база, на которую он наткнулся, дала ответ: два года в запечатанном флаконе, год — в предварительно заполненном шприце.

Он почувствовал себя глупо: упустил из вида очевидное. Он сосредоточился на больнице «Милосердия» из‑за её связи с убийством Рика Лумиса ножом для колки льда и проигнорировал её возможную связь с убийствами Джордана и Тукера. А из‑за того, что он искал владельца ледоруба среди нынешних сотрудников, он даже не заглянул в раздел «Список персонала», где были указаны уволившиеся и ушедшие до госпитализации Лумиса. Но если убийства Джордана и Тукера планировались задолго до исполнения, а срок хранения пропофола велик, то список бывших сотрудников может оказаться не менее актуальным, чем нынешний.

В стремлении загладить собственную оплошность он почти поддался искушению перенести встречу с Триш Гелтер. Но сильнее оказалось желание наконец услышать, что именно она намеревалась ему сообщить, и понять, каков был истинный характер связи её мужа с Деллом Бекертом. Список придётся отложить. Он решил позвонить Мадлен и предупредить, что заехал в Локенберри и вернётся позже, чем планировал.

Когда он уже поднял телефон, обнаружилось, что от неё пришло сообщение — пока аппарат был выключен по просьбе Мерла Тейбора.

«Привет, дорогой. Возможно, я не увижу тебя сегодня вечером. После работы еду в “Милосердия” посидеть с Хизер. Видимо, брат Рика и сестра Хизер где-то застряли из‑за погоды, отмена рейсов, общая неразбериха. Ким Стил тоже собирается в больницу. В палатах комфортно. Если будет поздно, я, возможно, останусь на ночь в гостинице для посетителей. Позвоню, как только пойму, как лучше поступить. Надеюсь, твоя поездка в Пенсильванию оказалась полезной. Люблю тебя».

Остаток пути до Локенберри Гурни подпитывал себя всё нарастающим подозрением, что снайпер и убийства в BDA связаны напрямую — но вовсе не так, как это представляли другие; что Терлок и Бекерт, возможно, причастны к обоим эпизодам; и что больница, где зарезали Лумиса, вполне могла стать источником препаратов, сыгравших ключевую роль в убийстве Джордана и Тукера.

Однако если эти предположения — истина, то к чему всё это сводится? Какой выигрыш оказался достаточно велик, чтобы оправдать месяцы подготовки, риск и чудовищную жестокость? Какова цель, требующая смерти именно этих людей? И нет ли ещё каких‑то нитей, тянущихся к «Милосердия»?

Когда навигатор сообщил о прибытии — к железным воротам в каменной стене, окружавшей владения Гелтеров, — он почти не продвинулся в ответах.

Миновав луг с дикими цветами и, далее, ослепительное поле нарциссов, он сосредоточился на цели визита и на том, чего надеялся достичь. Он припарковался перед кубическим домом.

Стоило ему подойти к гигантской входной двери, как она беззвучно отворилась — точь‑в‑точь как в первый раз. И, как тогда, на пороге стояла Триш. И улыбалась так же — мягко, с крошечной щелью между передними зубами, как у Лорен Хаттон. Только в тот раз она была одета. Теперь на ней был лишь короткий розовый шёлковый халат. Её длинные стройные ноги воплощали платоновский идеал — хотя ничего платонического во впечатлении, которое они производили, не было. Как и в выражении её глаз.

— Ты приехал быстрее, чем я думала. Я только что из душа. Заходи. Принесу нам чего‑нибудь выпить. Что бы ты хотел?

Позиция, в которой она стояла, вынудила его пройти совсем близко. Комната‑пещера была залита светом: послеобеденное солнце просеивалось через стеклянную кровлю.

— Мне ничего, — сказал он.

— Не пьёшь?

— Нечасто.

Она облизнула уголки губ кончиком языка.

— Возможно, мне не следует такое говорить — ты же детектив и всё такое, — но у меня найдётся пара косяков. Если тебе интересно.

— Не сейчас.

— Чист душой и телом?

— Никогда не думал об этом с такой стороны.

— Может быть, для тебя ещё есть надежда, — она улыбнулась. — Пойдём. Посидим у огня.

Коснувшись его руки, она повела его мимо кубической мебели к коричневому меховому ковру перед широким модернистским камином. Из‑под поленьев, выглядевших подозрительно реалистично, вырывались зелёные языки пламени. Зрелище напомнило ему её слова на вечеринке: «Я люблю зелёный огонь. Я как ведьма с магическими силами. Ведьма, которая всегда получает, чего хочет».

Сбоку от камина стояло нечто вроде кушетки из низких модулей и огромных подушек. Она взяла с одной из подушек небольшой пульт и нажала кнопку. В комнате сгущались сумерки. Подняв глаза, Гурни увидел, как стеклянная кровля мутнеет; небесная голубизна в одно мгновение сменилась густой темно‑фиолетовой.

— Марв объяснил мне, как это работает, — сказала она. — Какая‑то электронная штуковина. Кажется, ему это нравилось. Я сказала, что это меня усыпляет. Но я люблю темноту — тогда огонь зеленее. Тебе нравится ковёр?

— Это какой мех?

— Бобровый. Очень мягкий.

— Никогда не слышал о бобровом ковре.

— Идея Марва. Так на него похоже. В его ручье, где водилась форель, развелось полно бобров. Он нанял местного охотника, чтобы тот их пристрелил и освежевал. Потом велел кому‑то сшить из них ковёр — чтобы стоять на нём и пить свой шестисотдолларовый коньяк. По сути — стоять на тех, кто мешал ему жить. Идея, по‑моему, дурацкая, но ковёр мне нравится. Ты уверен, что не хочешь выпить?

— Не сейчас.

— Можно взглянуть на твою руку?

Он поднял правую ладонь.

Она взяла её, внимательно изучила и медленно провела указательным пальцем по самой длинной линии.

— Ты когда‑нибудь убивал человека?

— Да.

— Этой рукой?

— Из пистолета.

Её глаза расширились. Она перевернула ладонь и коснулась каждого пальца.

— Ты всегда носишь обручальное кольцо?

— Да.

— А я — нет.

Он промолчал.

— Не то, чтобы у нас плохой брак или ещё что. Просто я слишком остро чувствую свою женственность. Знаешь, будто быть чьей‑то женой — это главное. Мне это кажется… ограничением.

Он не ответил.

— Рада, что ты смог прийти, — сказала она.

— Ты говорила, что хочешь сообщить мне кое‑что по делу.

— Может, присядем? — она посмотрела на ковёр.

Он отошёл к дивану.

Она медленно отпустила его руку и слегка пожала плечами. Он подождал, пока она устроится на другом конце, и сел в нескольких футах от неё.

— Что ты хотела сказать?

— Тебе стоит получше узнать Делла. Он далеко пойдёт. Очень далеко.

— Откуда ты знаешь?

— Марв умеет выбирать победителей.

— Зачем ты рассказываешь это мне?

— Было бы замечательно, если бы ты стал частью команды.

Гурни промолчал.

— Тебе просто нужно узнать Делла немного ближе.

— Почему ты думаешь, что я знаю его недостаточно?

— Я кое‑что слышала.

— От кого?

— У меня ужасная память на имена. Слышала, он тебе не по душе. Это так?

— Совершенно верно.

— Но вы с Деллом так похожи.

— Чем?

— Вы оба сильные… решительные… притягательные.

Гурни прочистил горло.

— Что ты думаешь о его сыне?

— Кори — чудовище. Жаль, что он не застрелился сам, а убил тех копов.

— А если он не стрелял в копов?

— О чём ты? Конечно, стрелял.

— Почему?

— Почему? Чтобы ударить по Деллу любым доступным способом. Чтобы показать, как он его ненавидит. Чтобы реализовать свои властные фантазии. Почему вообще любой маньяк убивает?

Гурни помолчал, затем спросил:

— Это то, что ты хотела мне сказать?

Она полуобернулась к нему, позволяя халату ещё выше задраться на бедре.

— Я хотела сказать, что ты можешь оказаться на стороне победителей. Чем дальше продвинется Делл, тем дальше продвинемся и мы все, — она медленно улыбнулась, выдерживая его взгляд.

Он поднялся.

— Боюсь, мне это не интересно.

— О, уверена, ты мог бы поменять мнение. Тебе просто нужна поддержка.

На полпути между Локенберри и Уолнат‑Кроссинг Гурни остановился у питомника «Зелёный мир» Снука. Он знал, как любит Мадлен это место — за редкие растения и за советы по садоводству, которыми с ней делилась Тэнди Снук. Он подумал, что подберёт что‑нибудь особенное для одной из её клумб. Ещё он надеялся, что это занятие вытеснит из головы удивительно навязчивые образы Триш Гелтер.

Эти образы, конечно, были далеки от реальности по множеству причин. Прежде всего, он никогда не решился бы разрушить близость с Мадлен тайнами и ложью, неизбежными при любой, даже самой краткой интрижке. И ещё — вопрос самой Триш. При всей её откровенной «доступности» мотивы могли быть куда прозаичнее. В подобном доме ничто не мешало вести запись всего происходящего. А видеозапись определённых действий легко превращается в инструмент давления — в том числе на ход расследования. Несмотря на то, что Триш прямо говорила по телефону, будто муж уехал в Хэмптонс, он мог знать о её намерениях и даже поощрять их. А возможно, и вовсе никуда не уезжал.

Приятными людьми они не казались — по крайней мере, в обычном понимании.

Выбравшись из машины у оранжерей, он заметил Роба Снука, шагавшего к нему с лучезарной улыбкой. Невысокий, плотный мужчина с лукаво поблёскивающими глазами.

— Дэйв Гурни, если память не изменяет — супруг Мадлен! Рад видеть вас в этот чудесный день, дарованный Господом! Чем могу послужить? Цветы или съедобное?

— Цветы.

— Однолетники или многолетники?

— Многолетники.

— Малые, средние или крупные?

— Крупные.

Снук задумчиво прищурился, затем победоносно вскинул указательный палец.

— Гигантские дельфиниумы! Фиолетовые и синие! Просто великолепие! Идеальный выбор!

Когда дельфиниумы были надёжно уложены на заднее сиденье «Аутбэка», Гурни решил позвонить Марку Торресу, чтобы узнать последние новости, прежде чем отправиться домой.

Молодой детектив ответил сразу; голос у него был взволнованный.

— Дэйв? Я как раз собирался вам звонить. Сделал то, что вы советовали, — пересмотрел уличные записи за ту ночь, когда убили Стила.

— Вы что-то нашли?

— Да. Нашёл. Я просмотрел примерно треть электронных файлов, и “Эксплорер” Джадда Терлока засветился дважды. Довольно близко к дому, и время сходится.

— Что вы имеете в виду под «довольно близко»?

— Видео, на котором появляется внедорожник, записано камерой над входом ювелирного магазина в двух кварталах оттуда.

Звуковой сигнал известил Гурни о втором входящем, но он перевёл его на голосовую почту.

— Расскажите про время.

— Эксплорер проезжает мимо камеры в сторону Бридж-стрит примерно за сорок минут до стрельбы. Потом — в обратном направлении — через восемь минут после этого.

— Камера захватила водителя?

— Нет. Угол не тот.

— Если я правильно помню, записи парадного входа в многоквартирный дом у нас нет — только уличный кадр, показывающий путь в переулок. Так?

— Так. Но если время появления и ухода «Эксплорера» не связано со стрельбой, это было бы слишком уж большим совпадением.

— Согласен.

— Я досмотрю остальное, что у нас есть, и сообщу, что найду.

— Спасибо, Марк. Отличная работа.

— И ещё кое-что, если вы не в курсе: сегодня вечером Карлтон Флинн берёт интервью у Мейнарда Биггса.

Гурни уже собирался спросить, кто такой Мейнард Биггс, но вспомнил: Уиттекер Кулидж упоминал его как соперника Делла Бекерта в борьбе за пост генерального прокурора штата. И понял, что интервью может оказаться очень интересным.

41.

Возобновив путь в Уолнат-Кроссинг, Гурни поймал себя на мысли, что извилистым поворотам в делах Уайт-Ривер нет конца; всё это лишь укрепляло растущее в душе согласие с подозрениями Кори Пейна: на самом деле речь идёт об одном деле с несколькими жертвами. Запись, где Торрес заметил внедорожник Терлока в окрестностях Бридж-стрит, отчасти подтверждала версию подставы, хотя вовсе не доказывала, что стрелял именно Терлок. За рулём мог быть Бекерт. Но Гурни был не в том положении, чтобы требовать алиби от людей, которые формально вели расследование.

И всё же кое-какие шаги предпринять можно. Идущие рука об руку Терлок и Бекерт невольно подсказывали мысль навестить их общий охотничий домик. Он примерно представлял, где находится заповедник «Ган Клаб». Решил связаться с Торресом, чтобы уточнить маршрут к хижине. Припарковался на своём обычном месте у двери прихожей, позвонил — звонок ушёл на голосовую, и Гурни оставил сообщение с просьбой о деталях маршрута.

Выйдя из машины, он на мгновение остановился, подставив лицо сладости весеннего воздуха. Сделал несколько медленных, глубоких вдохов, потянулся, скользнул взглядом по множеству оттенков зелени на высокогорном пастбище. Казалось, от одного лишь вида напряжение покидало мышцы. Это напомнило ему и о дельфиниумах. Он достал их с заднего сиденья и поставил, всё ещё в пластиковых горшках, у главной клумбы Мадлен.

Он зашёл в дом, быстро принял душ, приготовил яичницу с ветчиной и запил всё большим стаканом апельсинового сока.

К тому времени, как он вымыл посуду, было уже четверть восьмого: солнце клонилось за западный хребет, а воздух, втекавший в комнату через распахнутые французские двери, ощутимо посвежел. Он принёс из кабинета ноутбук и флешку со списком персонала больницы «Милосердия», устроился в кресле у камина. Прежде чем перейти к списку, решил проверить почту. Сервер в последнее время барахлил, и данные подгружались мучительно медленно. Он откинул голову, прикрыл глаза — и стал ждать.

Вздрогнув, он распахнул их почти час спустя: зазвонил телефон. Было 8:03 вечера. Звонил Кори Пэйн.

«Мейнард Биггс — на RAM-TV. У него берёт интервью этот мерзавец Флинн. Тебе стоит быть начеку».

«Откуда звонишь?»

«Из безопасного места в Уайт-Ривер. Слушай, тебе нужно включить его сейчас. Он в эфире. Поговорим позже».

Гурни открыл на сайте RAM страницу «Прямая трансляция», нашёл выпуск с Карлтоном Флинном и выбрал его.

Спустя мгновение на странице развернулось видео. Флинн, в своей фирменной белой рубашке с закатанными рукавами, сидел напротив темнокожего спортивного вида мужчины с серыми глазами, в коричневом свитере с круглым вырезом. В то время как от Флинна исходила агрессивная энергия, гость излучал спокойствие.

Флинн оборвал фразу на полуслове: «…представьте, какой тяжёлый бой вам предстоит с человеком, ставшим символом закона и порядка в эпоху хаоса, с человеком, чьи показатели в опросах выше ваших и продолжают расти».

— Я считаю, что вести этот бой — если хотите так это назвать — правильно, — голос мужчины был столь же ровен, как и его манера держаться.

— Правильно? Пытаться одолеть одного из величайших защитников закона и порядка наших дней? Человека, который ставит закон превыше всего? — Флинн прищурился.

— Законность и упорядоченность — желательные качества цивилизованного общества. Это естественные признаки здоровья. Но если сделать порядок главным приоритетом, он становится недостижим. Как и многие хорошие вещи, надлежащий порядок — побочный продукт чего-то иного.

Флинн скептически приподнял бровь:

— Вы профессор, верно? — в его устах слово прозвучало как обвинение.

— Верно.

— Психологии?

— Да.

— Неврозы, комплексы, теории. Уверен, всему этому есть место. Но мы в эпицентре кризиса. Позвольте кое-что зачитать. Это заявление Делла Бекерта — простыми словами о природе нынешнего кризиса, — Флинн достал из кармана очки, надел, поднял со стола лист и прочёл: — «Нашу нацию поразил рак. Годы он проникал в наше общество разными путями. Сжигание флага. Отмена дресс-кода в школах. Голливудское поношение наших вооружённых сил, правительства, корпораций. Популяризация непотребства. Унижение религиозных лидеров. Прославление преступности в рэп-музыке. Война с Рождеством. Ужасная эрозия авторитета. Инфантильное понимание прав. Эти тенденции — как термиты, пожирающие фундамент Америки. Наша цивилизация на переломном этапе. Будем ли мы поощрять фатальное погружение общества в джунгли насилия? Или выберем порядок, здравомыслие и выживание?»

Флинн потряс листком перед Биггсом:

— Это говорит ваш вероятный соперник в гонке за кресло генпрокурора. Что скажете?

Биггс вздохнул:

— Отсутствие порядка — не проблема, а симптом. Подавляя симптом, болезни не излечишь. Инфекцию не лечат, сбивая температуру.

Флинн пренебрежительно фыркнул:

— В ваших публичных речах вы звучите как мессия. Спаситель. Так вы себя видите?

— Я считаю себя самым удачливым из людей. Всю жизнь был окружён пламенем расизма и ненависти, преступности и наркомании, ярости и отчаяния. И всё же, по милости Божьей, стою на ногах. Верю, что те из нас, кто знаком с огнём, но не обгорел, обязаны служить тем, кого он искалечил.

Флинн неприятно усмехнулся:

— Значит, настоящая цель на посту генерального прокурора — служить чёрным калекам в гетто, а не всему населению штата и страны?

— Нет. Совсем нет. Когда я говорю, что обязан помочь тем, кого искалечил огонь, я имею в виду всех, кого искалечил расизм. И чёрных, и белых. Расизм — бритва без ручки: он ранит и того, кто её держит, и того, кого режут. Мы должны исцелить обе стороны — иначе нас ждёт бесконечное насилие.

— Хотите поговорить о насилии? Давайте поговорим о ваших сторонниках из Альянса защиты чернокожих, о насилии, которое они спровоцировали, о пожарах, мародёрстве — и о прелестной Блейз Джексон, которая изрыгает ненависть к полиции при каждом слове! Как вы оправдываете то, что принимаете поддержку от таких людей?

Биггс печально улыбнулся:

— Должны ли мы отвергать человека из-за его гнева на несправедливость? Из-за нанесённой его сердцу раны, из-за страха, маргинализации, разочарования? Должны ли мы отворачиваться, потому что его гнев пугает нас? Вы говорите своим сердитым белым слушателям, чтобы они перестали вас слушать? Говорите каждому белому мужчине, который осуждает чёрных, — уйти и больше не включать вашу программу? Разумеется, нет.

— Итак, ваш ответ — заключить в объятия изрыгающую ненависть Блейз, эту «самую прекрасную из Джексонов»? Закрыть глаза на то, что она считает убийство полицейских пустяком?

Биггс обратил свой печальный взгляд на Флинна:

— Родни Кинг спросил: «Почему мы все не можем просто ладить?» Это прозвучало наивно. Но если ответить на этот вопрос…

Флинн закатил глаза и перебил:

— Пошла байка о великом Родни!

— Если понимать вопрос Кинга буквально, нас утянет в омут исторических причин, по которым белая и чёрная Америка уживаются хуже, чем нам хотелось бы. Но я предпочитаю слышать в нём другое — отчаянный запрос на решение. Для меня он звучит так: что нам нужно, чтобы объединиться? И ответ на него умещается в одном слове. Уважение.

— Отлично! Без проблем! — воскликнул Флинн. — Я с радостью отдам должное любому, кто уважает нашу страну, наши ценности, нашу полицию!

Биггс покачал головой:

— Я говорю о безусловном уважении. Держать уважение при себе до тех пор, пока мы не решим, что его «заслужили», — это формула бесконечной нисходящей спирали, которая и привела нас туда, где мы сейчас. Уважение — не разменная монета. Это дар, который достойный человек преподносит всем прочим. Если дарить его только при выполнении условий, это ничего не изменит. Уважение — не тактика торга. Это форма доброты. Пусть Бог дарует нам смирение принимать добро лишь потому, что оно — добро. Дай нам Бог здравомыслия понять: уважение само по себе — награда, уважение...

Флинн, снисходительно кивавший по мере того, как говорил Биггс, прервал его фразу:

— Прекрасная речь, Мейнард. Добротная проповедь. Но реальность, с которой мы сталкиваемся, не...

Внимание Гурни внезапно зацепил звук, который у него неизменно ассоциировался с лёгким мотоциклом. Прислушавшись, он уловил, как шум нарастает. Мысль о неуловимом красном кроссовом байке всплыла сама собой.

Он опустил ноутбук на подушку перед креслом и быстро направился к той стороне дома, откуда открывался вид на высокогорное пастбище — казалось, звук пришёл оттуда. К тому времени, как он добрался до окна кабинета, шум смолк. В редеющем сумеречном свете ничего необычного не бросалось в глаза. Он тихо распахнул створку и вслушался.

Слышалось только далёкое карканье ворон. Затем стихло и оно.

Понимая, что, возможно, реагирует чрезмерно остро, он всё же прошёл в спальню, где оставил свою «Беретту» в кобуре на лодыжке. Присев на край кровати, чтобы пристегнуть её, он заметил то, что прежде ускользнуло от внимания, — записку, прижатую будильником на тумбочке. Она была от Мэдлен.

«Привет, милый. Я решила переночевать в гостинице. Заехала домой взять кое-что на ночь и чистую одежду на завтра. Утром из Уайт-Ривер сразу поеду на работу. Люблю тебя».

Он отметил про себя: позвонить ей позднее вечером. Затем вышел из спальни и обошёл окна первого этажа, вглядываясь в поля и лес по периметру. Повторил обход. Не заметив ничего примечательного, вернулся в кресло у камина и снова взялся за компьютер.

Карлтон Флинн как раз произносил заключительное слово — прямо в камеру и миллионам своих преданных зрителей:

— ...каждому из вас стоит обдумать идеи, прозвучавшие сегодня из уст доктора Мейнарда Биггса, и сопоставить их с позицией Делла Бекерта. На мой взгляд, всё сводится к одному-единственному вопросу: продолжим ли мы вновь и вновь проявлять то уважение, которое, по утверждению Биггса, решит все наши беды, или же мы подведём черту и скажем громко и ясно: «Хватит!» Сколько раз надо подставлять другую щёку, прежде чем признать, что это не работает? Моё личное убеждение — и это всего лишь моё мнение, друзья, — таково: мир — это улица с двусторонним движением. Я — Карлтон Флинн, и так вижу это я. Вернусь после этих важных сообщений.

Когда Гурни закрыл страницу RAM-TV, зазвонил телефон. Звонил Торрес.

— Гурни слушает.

— Вы спрашивали, как попасть в «Оружейный клуб»? И как опознать хижину Бекерта?

— Правильно.

— Самый прямой путь идёт из Клэпп-Холлоу, куда вы доберётесь по окружному шоссе номер двадцать, его ещё зовут Тиллис-роуд. Примерно в трёх милях от Клэпп-Холлоу будет мост через ручей, а сразу за ним — две тропы, прямо одна напротив другой. Та, что справа, уходит к старым каменоломням. Та, что слева, ведёт в заповедник «Оружейный клуб». Я только что отправил вам на почту спутниковую карту с нанесённым маршрутом и GPS-координатами хижины.

— Как думаешь, мой «Аутбек» пройдёт по этим тропам?

— Зависит от грязи. И от того, не навалило ли поваленных деревьев.

— Вы сказали, одна тропа ведёт к старым карьерам — это тот район, где скрываются Горты?

— Да. Но там не только старые каменоломни. Есть пещеры и заброшенные шахтные штреки, которых нет ни на одной карте. Дикая местность. Глухой лес, колючие заросли и никаких дорог. Горты родились и выросли в этих горах. Они могли бы прятаться там бесконечно.

— Любопытная ситуация.

Заканчивая разговор, Гурни услышал, как на ноутбук пришло письмо. Это была та самая спутниковая карта маршрута, о которой упомянул Торрес. Он развернул экран, чтобы рассмотреть её повнимательнее, и тут телефон зазвонил снова.

На линии был Кори Пэйн — голос резкий от возбуждения.

— Вы смотрели это?

— Смотрел.

— Что думаете?

— Биггс производит впечатление порядочного человека. Порядочнее большинства политиков.

— Он понимает суть. Единственный, кто понимает.

— Проблема неуважения?

— «Неуважение» — другое слово для «принижения». Буквального принижения чёрного человеком белым. Принижения беспомощных сильными мира сего. Принижения слабых теми, кто одержим контролем и хочет, чтобы всё было по-ихнему. Они втаптывают свои жертвы в землю, лицом в грязь. Часто эти побои, это нескончаемое унижение рождают ярость. Одержимые контролем зовут эту ярость крахом цивилизации. Знаете, что это на самом деле?

— Скажи.

— Это естественная реакция человека на невыносимое унижение. Удар по сердцу, по душе. Неуважение, которое делает меня хуже тебя. Прежде чем нацисты истребляли евреев, они делали их менее равными, менее гражданами, менее людьми. Видишь ужас этих слов? Ужас в том, что один человек становится хуже другого?

— Этим занимается твой отец?

Голос Пэйна зазвенел сарказмом:

— Вы бывали с ним в одной комнате? Наблюдали его? Слушали, о чём он говорит? Видели его по телевизору на взаимных любезностях с этим бандитом Флинном? Слышали, как он назвал собственного сына убийцей? Как думаете, что он за человек?

— Слишком непростой вопрос, чтобы отвечать на ходу.

— Упростим. Он хороший человек или плохой?

— Это вовсе не простая дихотомия. Но у меня есть простой вопрос к тебе — о хижине, где ты помогал ему с патронами.

— И что с ней?

— Она заперта?

— Да. Но внутрь попасть можно, если знать, где лежит запасной ключ, — в голосе любопытство чуть разбавило кислоту. — Думаете, там есть что-то, что даст вам ответ?

— Возможно. Где ключ?

— Понадобится приложение «Компас» на телефоне. Встаньте у северо-восточного угла его хижины. Идите прямо на восток, футов тридцать-сорок, пока не наткнётесь в траве на небольшой квадратный осколок голубого камня. Ключ под ним. По крайней мере, так было в тот день, когда он меня туда позвал.

— Не знаешь, кто-то из членов клуба пользуется домиком в это время года?

— Им пользуются только в сезон охоты. Вы понимаете, что ищете?

— Пойму, когда увижу.

— Будьте осторожнее. Если он решит, что вы для него опасны, он прикажет Терлоку вас убрать. А потом свалит вину на кого-нибудь. Возможно — на меня.

42.

Закончив разговор, Гурни ещё посидел у камина, прокручивая в голове слова Пэйна — и ту страсть, с которой тот откликнулся на анализ Мейнарда Биггса.

Что до самого интервью, Гурни вновь не мог избавиться от внутреннего отвращения к Карлтону Флинну: ему в который раз пришло в голову, что безошибочным признаком нечестности служит самохарактеристика — «я человек, который говорит правду».

Гурни снова повернулся к ноутбуку и к спутниковой карте, присланной Торресом: маршрут от Клэпп-Холлоу к «Оружейному клубу». Двухмильная нитка пути, выделенная на снимке, проходила три развилки: на первой и второй — вправо, на третьей — влево, после чего выходила к ряду связанных просек у длинного узкого озера. Снимок хижины на первой из полян был помечен GPS-координатами.

Гурни запомнил координаты и примерные расстояния от Клэпп-Холлоу до каждой развилки. Всё казалось достаточно простым — если, конечно, тропы окажутся проезжими.

Мысли пронзил резкий писк пожарной сигнализации, реагирующей на пропажу напряжения. Единственный свет — лампа у кресла — погас.

Сначала он не шевельнулся. Кратковременные перебои стали привычными: местная электрокомпания урезала профилактику. Но через несколько минут, когда свет так и не вернулся, он позвонил в аварийную службу. Автоответчик сообщил, что в его районе отключений не зафиксировано, но его сообщение передадут в сервис, и представитель свяжется с ним «в ближайшее время». Вместо того чтобы сидеть в темноте и ждать или выяснять, что именно означает «в ближайшее время», он решил запустить генератор — газовый агрегат на крошечном заднем крыльце, подключённый к щиту в подвале.

Он вышел боковой дверью и обошёл дом с тыла. Было без нескольких минут десять. Сумерки уступили место ночи, но при полной луне фонарик не требовался.

Генератор запускался ручным стартером. Он схватил рукоятку и дёрнул несколько раз, энергично. Двигатель не схватился. Он наклонился, проверил положения рычагов подсоса и подачи газа. Затем снова взялся за рукоять.

Выбирая удобный упор для рывка, он краем глаза уловил движущуюся точку света. Поднял взгляд — на угловом столбе крыльца, прямо над собой. Крошечная, круглая, ярко-красная. Он соскочил со ступени в полосу нескошенной травы. Почти одновременно услышал свист пули, ударившей в столб, и более сухой хлопок выстрела где-то на краю пастбища.

— Пробираясь сквозь густую, мокрую траву к ближайшему углу дома, он уловил, как внезапно ожил двигатель. Перекатившись на спину, выхватил «беретту» из лодыжечной кобуры. Но визг мотора, вместо того чтобы приближаться, стремительно таял. Он понял: стрелок спустился с холма не к нему — тот уходил в противоположную сторону, поднимаясь между соснами к северному гребню.

Пока он прислушивался, рёв мотоцикла полностью растаял в ночи.

Торрес появился на ферме Гурни спустя час после нападения. Ещё через несколько минут подъехали Гаррет Фелдер и Шелби Таунс во фургоне криминалистов. Гурни мог бы и сам извлечь пулю из столба, но благоразумнее было поступить по инструкции — с безупречной цепочкой сохранности улик от места преступления до баллистической лаборатории.

Отношения с местными правоохранителями у него и без того были натянуты, и усугублять их не хотелось. Он сообщил об инциденте не в департамент Уолнат-Кроссинга, а Торресу — и предоставил тому разрулить юрисдикционные вопросы. Подключать местных к первичному реагированию на эпизод, имеющий смысл лишь в контексте расследования Уайт-Ривера, казалось пустой тратой времени.

Пока специалисты по сбору улик работали снаружи, Торрес сидел с Гурни у камина, задавал вопросы и фиксировал ответы по-старинке — в блокнот, ручкой. Генератор, который Гурни запустил, как только стрелок исчез, ровно, почти убаюкивающе гудел.

Когда основные факты были занесены, Торрес закрыл блокнот и с явным беспокойством всмотрелся в Гурни:

— Есть предположения, почему вы могли стать мишенью?

— Возможно, кто-то уверился, что я знаю больше, чем знаю на самом деле.

— Считаете, это мог сделать Кори Пэйн?

— У меня нет оснований так думать.

Торрес помолчал.

— Вы собираетесь воспользоваться тем маршрутом на карте, что я вам прислал?

Прежде чем он успел ответить, в застеклённую дверь постучали. Гурни подошёл, откинул защёлку. Вошёл Фелдер, возбуждённый, почти сияющий находкой:

— Два открытия. Во-первых, пуля в цельнометаллической оболочке, тридцать на шестьдесят — как и две предыдущие. Во-вторых, отключение электричества произошло потому, что у вас перерезали линию питания.

— Как перерезали? — уточнил Гурни.

— Похоже, каким-то инструментом для резки кабеля с толстой изоляцией.

— Где именно срез?

— У вашего сарая. У основания крайнего столба коммунальной линии на просёлке — там, где отходящая к дому ветка уходит в землю.

Вскоре после отъезда Торреса, Фелдера и Таунса прибыла ремонтная бригада энергокомпании. Гурни показал им повреждения, которые, по его убеждению, были делом рук вандалов. Они отреагировали с долей скепсиса, но искать более «правдоподобное» объяснение он не стал — смысла не видел.

Затем он позвонил Джеку Хардвику, сел в «Аутбек» и направился к арендованному тем фермерскому дому. Хотел ещё раз проговорить свои соображения по делу, хоть тот и относился к ним скептически. Да и перспектива уснуть этой ночью в собственном небезопасном доме казалась нереальной.

Дом Хардвика — оббитый белой вагонкой, без намёка на узнаваемый стиль — стоял в конце длинной грунтовки, высоко на холмах над Диллуидом. Когда Гурни подъехал, немного раньше полуночи, Хардвик уже ждал на пороге, с девятимиллиметровым «Зиг-Зауэром» в наплечной кобуре, пристёгнутой поверх чёрной футболки.

— Ждёшь неприятностей, Джек?

— Думаю, тот, кто стрелял в тебя, может решить догнать и дослать ещё пару пуль. Полнолуние. Оно толкает безумцев на безумные поступки.

Он отошёл от двери, и Гурни шагнул в тесную прихожую. На крючках висело несколько курток, на полу ровным рядом стояли ботинки. Гостиная за фойе была светлой и опрятной; ваза с весенними полевыми цветами недвусмысленно говорила, что Эсти Морено, полицейская штата и давняя подруга Хардвика, вновь появилась в его жизни.

— Пива хочешь?

Гурни покачал головой. Он сел за безупречно чистый сосновый стол в углу, ближе к кухне, а Хардвик достал себе «Гролш».

Устроившись напротив и сделав первый глоток, он сверкнул своей высокомерной ухмылкой — той самой, что всегда бесила Гурни:

— Так почему он промахнулся?

— Возможно, из-за моей реакции.

— На что?

— На лазерную точку от его оптики.

— И что ты сделал?

— Упал на землю.

— Почему же он не добил тебя, когда ты был на земле?

— Не знаю. Может, промах был намеренным?

— Рискованная игра, чтобы просто тебя отпугнуть, не находишь?

Гурни пожал плечами:

— Вообще всё это плохо вяжется. Если он хотел меня убить — почему ограничился одним выстрелом? Если нет — какой в этом резон? Он всерьёз полагал, что я брошу дело из-за пули в столбе моего заднего крыльца?

— Твою ж мать, откуда мне знать. Ладно, каков план?

— Ты знал, что Бекерт и Терлок живут вместе, в охотничьем домике?

— Не удивлён.

— Хочу на него взглянуть.

— Собрался что-то доказать?

— Просто собираю информацию.

— Беспристрастно, значит?

— Верно.

— Чушь собачья, — Хардвик сделал ещё глоток «Гролша».

Гурни помолчал:

— Я разыскал Мерла Тейбора.

— И?

— Он рассказал свою историю.

— Про проблемы несовершеннолетнего Терлока?

— Это мягко сказано. — Гурни мрачно, по пунктам, изложил, что Тейбор поведал о смерти Джорджа Монтгомери.

Хардвик надолго притих.

— Ты веришь Тейбору?

— Верю. Судя по всему, то, что случилось и как это «урегулировали», сломало его.

— И ты заключил, что Бекерт и Терлок — социопаты?

— Да.

— Социопаты, способные застрелить своих же копов, избить и задушить пару чёрных активистов — и свалить все четыре убийства на невиновных?

— Тот, кто сотворил такое с умственно отсталым парнем, способен почти на всё.

— И раз они способны — ты считаешь, что именно они и сделали это в Уайт-Ривер?

— Вероятность достаточно высока, чтобы я пригляделся повнимательнее.

— Пригляд, который подразумевает взлом и проникновение?

— Есть ключ. В худшем случае — незаконное проникновение на частную территорию.

— Тебя не волнуют камеры?

— Если у них есть камера, они увидят парня в лыжной маске.

— Похоже, ты уже всё решил.

— Если только ты не отговоришь.

— Я уже говорил у Абеляра: в твоей гипотезе дыра величиной с задний проход слона — мотив. Ты утверждаешь, что крупный босс правопорядка и его зам убивают людей без всякой причины. Да им хватило бы единственной, грёбаной причины, чтобы обосновать такую серию. И эта расплывчатая чушь — будто все жертвы потенциально мешают политическим амбициям Бекерта — ничего не меняет.

— Ты забываешь маленькую деталь, из-за которой мы в это дело и вляпались.

— О чём ты, чёрт побери?

— Сообщение на телефоне Стила. Предупреждение, что кто-то «по его сторону» может захотеть убрать его, а затем свалить всё на BDA. И именно это Бекерт и сделал — по крайней мере, обвинил.

Хардвик хмыкнул едко:

— Думаешь, это Бекерт стрелял в тебя?

— Хотел бы выяснить.

— Надеешься найти в его хижине подписанное признание?

Гурни пропустил реплику мимо ушей:

— Знаешь, мотив, возможно, не так уж туманен. Может, на грядущих выборах поставлено больше, чем мы предполагаем. И жертвы представляли большую угрозу, чем мы думали.

— Господи, Гурни, если бы каждый политик с амбициями начал устранять всех, кто может встать у него на пути, Вашингтон утонул бы в трупах, — Хардвик поднял бутылку «Гролша» и сделал долгий, задумчивый глоток. — Ты, случайно, не смотрел шоу Карлтона Флинна до того, как в тебя пальнули?

— Смотрел.

— И что думаешь о Биггсе?

— Порядочный. Невыдуманный. Сострадательный.

— Три качества, гарантирующие поражение. Он мечтает лечить межрасовые проблемы честно и тонко. Бекерт мечтает закрыть грёбаных нарушителей покоя и выбросить ключи. Никакого, мать его, соревнования. Бекерт побеждает всухую.

— Если только...

— Если только ты не добудешь видео, где он жарит живых котят во фритюре.

Гурни поставил будильник на телефоне на 3:45, но проснулся раньше. Воспользовался крохотной ванной на втором этаже, рядом со спартанской спальней, где Хардвик устроил его на ночь. Оделся при свете прикроватной лампы, пристегнул «беретту» в лодыжечную кобуру и бесшумно спустился.

На кухне горел свет. Хардвик сидел за маленьким столом и заряжал пятнадцатизарядный магазин «Зиг-Зауэра». Рядом с чашкой кофе — открытая коробка патронов.

Гурни остановился в дверях, вопросительно глянув на пистолет.

Хардвик блеснул одной из своих лучезарных улыбок, вталкивая последний патрон:

— Решил прихватить по дороге к домику ещё и ствол.

— Думал, ты считаешь это плохой идеей.

— Плохой? Это одна из худших, грёбаных идей, что я слышал. Легко выльется в враждебную конфронтацию с вооружёнными людьми.

— И?

— Я давненько ни в кого не стрелял, а перспектива меня забавляет, — улыбка вспыхнула и погасла. — Кофе будешь?

43.

Из‑за опустившейся полной луны и лёгкого тумана, который отражал свет фар, дорога от Диллуида до начала тропы в Клэпп-Холлоу заняла почти час. Вёл Гурни; Хардвик тянулся следом на GTO — чтобы был запасной автомобиль, на всякий случай. На случай чего — не обсуждалось.

У начала тропы Хардвик на своём GTO свернул на ту, что уходит к карьерам, заехал достаточно далеко, чтобы машину не было видно с дороги, и вернулся к Гурни, устроившись рядом в «Аутбэке».

Гурни сверился с одометром, перевёл коробку передач на пониженную и медленно выкатил машину на полевую трассу, ведущую к стрелковому клубу. До рассвета оставалось полчаса. В плотном сосновом бору не мерцал и призрачный отблеск луны. В мутном свете фар стволы деревьев швыряли на дорогу причудливые тени, пока машина, вздрагивая, ползла по изрезанной колеями грунтовке. Он опустил передние стёкла, прислушался — но кроме собственных механических звуков авто да случайного скрипа низко свисающей ветки о крышу не донеслось ничего. В салон вливался прохладный, влажный воздух. Он был рад, что принял предложение Хардвика и взял у него одну из лёгких ветровок.

Они добрались до первых двух развилок, строго придерживаясь отметок одометра, которые предсказала карта Торреса. На третьей развилке он нарочно свернул не туда и ехал дальше, пока не убедился, что машину уже не видно с ответвления, ведущего к стрелковому клубу.

— Здесь оставим и пойдём пешком, — сказал Гурни, натягивая лыжную маску и перчатки.

Хардвик нахлобучил шерстяную шапку, надел тёмные очки и обмотал шарфом открытые участки лица. Включив фонарики на телефонах, они выбрались из машины, вернулись к перекрёстку и двинулись по верной ветке. Вскоре остановились у большого печатного щита, прибитого к стволу дерева у обочины:

ОСТАНОВИСЬ!

ОРУЖЕЙНЫЙ КЛУБ «УАЙТ-РИВЕР»

НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРИВЛЕЧЕНЫ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Ещё четверть мили — и тропа упёрлась в широкую, заросшую травой поляну. Здесь, в молочной дымке, Гурни уловил первые отсветы рассвета. На дальней кромке поляны едва намечалась ровная серая плоскость озера.

Слева, у края, луч его фонаря выхватил из темноты плотную громаду бревенчатой хижины. Из карты Торреса он знал: здесь жили Бекерт и Терлок. Он вспомнил, что вдоль берега тянулся десяток таких же полян с домиками, связанных тропой, которая, уходя в противоположном направлении, в конце концов приводила к игровой площадке в Уиллард-парке.

— Я проверю, что внутри, — сказал Гурни. — А ты осмотрись снаружи.

Хардвик кивнул, отстегнул страховочный ремешок на кобуре и направился к дальнему углу. Гурни переложил «беретту» из лодыжечной кобуры в карман ветровки и подошёл к строению. Влажный воздух был густо насыщен смолистым запахом сосны и холодной озёрной воды. Подойдя ближе, он отметил, что хижина стоит на традиционном фундаменте из бетонных блоков — значит, под ней, по крайней мере, есть лаз.

Он переключил экран телефона с фонарика на компас и, следуя указаниям Пэйна, направился к северо-восточному углу, а оттуда строго на восток — к плите голубого камня размером примерно в фут. Поддев её, обнаружил небольшой пластиковый пакет. Вернув фонарь, увидел: внутри не один, как обещал Пэйн, а два ключа.

Он вернулся к хижине. Первый же ключ подошёл к замку на входной двери. Когда он уже брался за ручку, с противоположной стороны дома появился Хардвик.

— Нашёл что-нибудь? — спросил Гурни.

— Надворную постройку с биотуалетом. Небольшой генератор. Большой сарай и на нём серьёзный висячий замок.

Гурни протянул ему второй ключ:

— Попробуй этот.

— Лишь бы там не кишело пауками, — пробурчал Хардвик, забирая — Я их, мать их, искренне ненавижу.

Гурни толкнул дверь. Водя лучом из стороны в сторону, осторожно вошёл и медленно продвинулся к центру просторной комнаты, отделанной сосновыми панелями. В одном конце — плита, раковина и небольшой холодильник, очевидно питающийся от генератора, когда хижиной пользуются. В другом — пропановый обогреватель, спартанский диван и два жёстких на вид кресла, поставленных к нему под прямым углом. Прямо перед ним, на прямоугольном ковре с строгим геометрическим узором, стоял такой же прямоугольный стол. За столом — лестница на чердак.

Решив проверить, нет ли тайника, он начал искать вход вниз. Обошёл комнату, пристально осматривая половицы. Вернувшись к исходной точке, отодвинул стол, отбросил ковёр и осветил доски.

Если бы не блестящее латунное отверстие для пальца, он мог бы и не заметить люк — столь точно он был вписан в окружающий настил. Наклонившись и просунув палец, он легко приподнял крышку на бесшумных петлях. Посветив в темноту, с удивлением увидел пространство глубиной почти как у обычного подвала.

Он спустился по простой деревянной лестнице. Когда ноги встали на бетон, макушка едва не чиркнула по выступающим балкам перекрытия. Всё в луче фонаря выглядело поразительно чистым — ни пылинки, ни паутинки, ни намёка на плесень. Воздух — сухой, без запаха. У одной стены — длинный верстак, а над ним, на перфорированной доске, рядами и строго по размеру слева направо — пилы, отвёртки, ключи, молотки, стамески, свёрла, линейки, струбцины.

Это напомнило ему, как монахини в его начальной школе выстраивали детей во дворе после перемены — по росту, от самого маленького к самому высокому, — прежде чем вести обратно в классы. Мысль, как и большинство детских воспоминаний, оставила неприятное послевкусие.

Он продолжил осмотр, отметив: единственное свободное место на доске зияло в ряду струбцин. Пропавшая струбцина тут же вызвала в памяти разговор с Полом Азизом и фотографии верёвок на месте преступления — с заметно сплющенными участками, указывающими на использование зажима.

У противоположной стены громоздилась стопка брусков два на четыре. Он медленно обошёл подвал, чтобы не упустить ничего существенного. Осмотрел пол, стены из бетонных блоков, промежутки между балками над головой. Ничего необычного — кроме ошеломляющего порядка и отсутствия пыли.

Дойдя от одного торца штабеля, до другого, он заметил: в высоту двенадцать брусков и в глубину двенадцать, а с этой стороны торцы выровнены как под линейку — ни один даже на миллиметр не выбивается. На ум пришло, что столь навязчивая тяга к симметрии могла бы лечь в основу клинического диагноза.

Однако, проходя вдоль идеальных восьмифутовых брусьев, он уловил неровную тень на дальнем конце. Остановился, навёл луч — и увидел, что один торец выступает примерно на четверть дюйма, заметный лишь на фоне безупречной выправки остальных.

Маловероятно, чтобы заводской брус из той же партии оказался на четверть дюйма длиннее. Он положил телефон-фонарь на ступеньку, направив свет на стопку, и начал разбирать её ряд за рядом.

Добравшись до выступающего бруска, он во второй раз с начала этого дела ощутил безошибочный трепет. Центральные части четырёх брусьев в середине штабеля были вырезаны, оставив по два фута с каждого конца. Так образовался тайник шириной в два бруса, глубиной в два и длиной в четыре фута. Торцы обрезков аккуратно совпадали с целыми — кроме одного выступающего.

Причина была очевидна. Содержимое укладки мешало торцу встать заподлицо: классическая винтовка Winchester Model 70 с затвором, ещё пахнущая недавним выстрелом; лазерный прицел с красной точкой; глушитель дульного пламени; и коробка цельнометаллических патронов .30–06.

Гурни осторожно поднялся по лестнице. Перешагивая через раскрытый люк в главную комнату, он услышал, как в парадную дверь входит Хардвик. В тусклом свете было видно, что тот снял очки, шапку и шарф, призванные скрыть его лицо от возможных камер.

— Лыжная маска больше ни к чему, — сказал он Гурни. — У нас достаточно, чтобы выходить на публику.

— Нашёл что-то? — спросил он.

— Клеймо. Бывшее в употреблении, — он сделал короткую драматическую паузу. — И откуда я знаю, что им пользовались? Потому что к буквам на конце, похоже, прилипла обожжённая кожа. Кстати, буквы — «KRISHNA».

— Иисус.

— Это не всё. Там ещё красный кроссовый мотоцикл. Очень похож на тот, что видели удирающим с Поултер-стрит. Ты здесь что-нибудь нашёл?

— Винтовку. Вероятно, ту самую. Спрятана в штабеле досок в подвале.

— Неужто мы прищемили этим злобным ублюдкам яйца? — врождённый скепсис Хардвика явно боролся с охотничьим азартом. Он огляделся, и луч фонаря упёрся в чердак. — А наверху что?

— Сейчас выясним.

Гурни первым взбежал по лестнице и вошёл в просторное помещение над кухней. Нижняя сторона крутой крыши была обшита сосновыми досками, и от них шёл насыщенный, характерный запах. В комнате — две кровати, по одной с каждой стороны, заправленные строгим военным способом. У ног каждой — низкая скамья, а на полу между ними — прямоугольный ковёр. Лофт отражал навязчивый порядок, царящий повсюду в хижине: одни прямые линии, прямые углы и ни соринки.

Гурни принялся проверять одну кровать, Хардвик — другую. Пошарив под матрасом, он наткнулся на что-то холодное, гладкое, металлическое; приподнял матрас — под ним оказался тонкий компьютер, вроде ноутбука. Почти одновременно Хардвик указал на мобильный телефон, примотанный скотчем к изножью второй кровати.

— Оставьте всё так, как было, — сказал Гурни. — Нам нужно сообщить об этом и вызвать группу по сбору улик.

— Кому именно ты собираешься докладывать?

— Окружному прокурору. Клайн может временно забрать Торреса к себе вместе с криминалистами, но это уже его решение. Важно вот что: дальше и расследование, и команда, которая им займётся, должны подчиняться ведомству, не относящемуся к городской полиции.

— Альтернативой был бы департамент шерифа.

Одна мысль о Гудсоне Клутце вызвала у Гурни приступ тошноты.

— Я бы проголосовал за Клайна.

На лице Хардвика проступила холодная усмешка.

— Шеридану придётся туго — такой уж он был поклонник Бекерта. Нелегко ему будет наблюдать, как всё это летит в тартарары. Как, по-твоему, он собирается это проглотить?

— Узнаем.

Глаза Хардвика сузились.

— Думаешь, этот мелкий ублюдок попробует устроить финальный раунд с клеймом и винтовкой, лишь бы не признать, что был не прав?

— Узнаем, — отрезал Гурни и переключил телефон из режима фонарика в набор номера.

Не успел он набрать номер Клайна, как его остановили вой и рычание. Это была какофония безумной стаи... кого? Волков? Койотов? Кто бы это ни был — их было много, они шли слаженно, на взводе, и стремительно приближались.

Через секунды морозящий кровь хор взметнулся до яростной силы — казалось, он сгустился прямо перед хижиной.

От этого бешеного рева у Гурни покрылись мурашками руки.

Они с Хардвиком одновременно выхватили оружие, сняли с предохранителя и отошли к открытому краю чердака, откуда просматривались окна и дверь.

Пронзительный свист рассёк шум — и так же внезапно, как начался, дикое гудение оборвалось.

Они осторожно спустились по лестнице — первым пошёл Гурни. Он тихо скользнул к передней стороне хижины и выглянул в одно из окон. Сначала не увидел ничего, кроме тёмных, склонившихся силуэтов болиголова, обрамлявшего поляну. Трава, которая в луче фонаря телефона казалась темно-зелёной, в рассветной дымке стала безлично-серой.

Но не совсем безликой. В ярдах тридцати от окна он различил пятно более густого серого цвета. Он снова включил фонарик, но луч только резал туман бликами.

Он осторожно приотворил входную дверь.

Слышно было лишь медленное капание воды с крыши.

— Какого чёрта ты творишь? — прошептал Хардвик.

— Прикрой. И придержи дверь — если придётся срочно отступать.

Он тихо вышел, держа «беретту» двумя руками наготове, и двинулся к тёмной фигуре на земле.

Подойдя ближе, понял: перед ним тело. Оно было словно переломано, вывернуто в неестественной позе, будто его швырнул неведомой силы порыв ветра. Сделав ещё несколько шагов, он застыл, поражённый количеством крови, блестящей на мокрой траве. Подойдя вплотную, увидел, что большая часть одежды разодрана в клочья, обнажив разорванную плоть. Левая кисть искалечена, пальцы сведены вместе. Правой руки не было вовсе — на месте запястья зиял отвратительный красный обрубок с торчащими раздробленными костями. Горло рассечено — сонные артерии и трахея буквально разорваны. Меньше половины лица уцелело, придавая ему невыносимо омерзительное выражение.

Но в этом лице было что-то знакомое. И в складке мышц — тоже. Гурни вздрогнул и понял, что смотрит на то, что осталось от Джадда Терлока.