Глава пятая Белая мгла

(Вена, Австро-Венгрия, сентябрь 1909 года)

Смотритель Музея заприметил этого молодого человека с того самого момента, как тот впервые переступил порог зала Сокровищницы Габсбургов.

Молодой человек не производил впечатление обеспеченного австрийца: непокрытая голова, осунувшееся лицо, глубоко запавшие глаза, поношенный и грязноватый плащ, стоптанные башмаки – очевидно, студент или просто безработный, перебивающийся случайными подачками сердобольных сограждан. Его явно не интересовали ни сам Музей, ни Сокровищница – он пришёл сюда, укрываясь от дождя, и был охвачен какими-то своими очень мрачными мыслями, а потому не замечал ничего вокруг.

«Тяжёлые времена, – подумал Смотритель. – Тяжела доля тех, кто не имеет денег или связей в высшем обществе».

Но нужно было работать, и Смотритель пригласил экскурсантов к следующему экспонату Сокровищницы.

– Взгляните сюда, – обратился он к любопытствующей публике. – Перед вами одна из самых дорогих реликвий Сокровищницы Габсбургов. На вид она неказиста, но при этом совершенно бесценна. Перед вами знаменитое Копьё Лонгина…

Копьё – точнее, его тупой и почерневший от времени наконечник – покоилось под стеклом на ложе из красного бархата, поддерживаемое металлическими подпорками. В центре наконечника имелось отверстие, проделанное, видимо, для того, чтобы его можно было носить на груди, как амулет. Внешне реликвия действительно не производила впечатления, поэтому каждый раз требовалось объяснять её значение для мировой истории, посвящая этому отдельную лекцию.

– Это очень древнее Копьё, – рассказывал Смотритель. – Им пользовались многие иудейские первосвященники, но силу подлинной реликвии оно обрело только в ту минуту, когда им было пронзено тело Христа. Удар нанёс центурион, охранявший место распятия. Впоследствии он окрестился и был почитаем среди первых христиан Иерусалима под именем Лонгин. Существует легенда, согласно которой тот, кто владеет Копьём Лонгина и знает его тайну, держит в руках судьбы всего мира и имеет право вершить историю во имя Добра или Зла…

Смотритель заметил, что продрогший молодой человек, скучавший в центральном проходе, вдруг встрепенулся и подошёл ближе, фактически присоединившись к экскурсии. Смотрителю это понравилось: значит, молодого человека интересуют не только проблемы желудка, но и нечто большее. Смотритель улыбнулся молодому человеку и продолжил:

– …Многие императоры и монархи прошлого верили в эту легенду и пытались использовать Копьё для укрепления своей власти или в военных походах. Кому-то оно приносило удачу, кому-то – нет. Константин Великий, Генрих Птицелов, Карл Великий, Фридрих Барбаросса – все они прикасались к этому Копью и черпали в нём силу для своих свершений…

Молодой человек протолкался вперёд и теперь буквально пожирал экспонат глазами. На лбу его выступила испарина. Смотритель мельком подумал, что, наверное, этот «студент» простужен – вряд ли возможно так волноваться даже при виде древнейшей реликвии.

– …Однако последние пять столетий никто уже не верит в мистическую силу Копья Лонгина. Единственным, кто придавал особое значение Копью, был Наполеон Бонапарт. Он потребовал, чтобы ему передали реликвию, сразу после победы при Аустерлице. Но Копьё не досталось узурпатору, потому что по приказу императора Франца Первого было тайно вывезено из Нюрнберга, где до того хранилось, и спрятано в одном из частных домов в Вене. И сегодня вы можете увидеть эту реликвию здесь – в Музее Хофбург!

На этой высокой ноте Смотритель заканчивал каждое своё выступление. Экскурсанты с должным интересом осмотрели наконечник, и Смотритель повёл их дальше – к императорской короне династии Габсбургов.

Он не думал, что, вернувшись по окончании экскурсии в зал Сокровищницы, ещё застанет давешнего молодого человека, и был приятно удивлён, увидев его на том же месте – у Копья Лонгина. «Студент» стоял в напряжённой позе, наклонившись к самому стеклу стенда, и, казалось, находился очень далеко от окружающей его реальности – глаза молодого человека были пусты, губы шевелились в бессвязном бормотании, прямые чёрные волосы растрепались. Где он был в этот момент, по каким мирам или временам странствовал?

Смотритель негромко кашлянул. Молодой человек вздрогнул и очнулся.

– Извините, – сказал он стеснительно. – Я задумался.

– Вы впервые в нашем Музее? – поинтересовался Смотритель с поощряющей улыбкой.

– Нет, но я… наверное, впервые осознал, что за каждым предметом, хранящимся здесь, стоит История. И не только история известная, но и тайная – та, что укрылась от взглядов летописцев.

– Почему вас так привлекло именно Копьё Лонгина?

Молодой человек потупился, но ответил:

– Но вы же сами сказали, что это не просто наконечник копья. Его держали в руках великие императоры… И в нём сосредоточена сила, которая способна изменить мир.

«Как это было бы славно, – с лёгкой грустью подумал Смотритель, – если бы мир можно было изменить одним только пожеланием того, чтобы он изменился».

– К сожалению, я должен разочаровать вас, мой друг, – сказал Смотритель мягко. – Нет никаких доказательств того, что перед вами подлинное Копьё Лонгина.

– Как же так?.. Но вы говорили…

– Да, я не раскрываю всех секретов Музея перед экскурсантами. Музеи существуют для того, чтобы в них ходили, а если нам нечего будет показать…

– Значит, всё это обман, подделка?

На лице «студента» читалось столь глубокое разочарование, что Смотритель сжалился над ним:

– Не огорчайтесь, дорогой друг, вполне может статься, что это подлинное Копьё. Я лишь говорю, что нет никаких документов, удостоверяющих его подлинность. С другой стороны, Наполеон хотел заполучить именно этот наконечник – наверняка, узурпатор знал гораздо больше нашего и не разбрасывался словами понапрасну.

Молодой человек оживился.

– Это просто великолепно! – сказал он и снова уставился на Копьё.

– Простите меня за излишнее любопытство, – продолжил Смотритель, – но о чём вы думаете, глядя на Копьё Лонгина?

Лицо «студента» просветлело.

– Я думаю о будущем… – он снова смутился, но потом всё-таки сказал: – Вот взгляните на меня, господин Смотритель. Кто я такой? В Академию изобразительных искусств меня не приняли, в Архитектурную школу – тоже. Говорят, у меня нет способностей, хотя я люблю и умею рисовать. Я живу на пенсию матери и часто голодаю. Мне не на кого надеяться, и у меня нет будущего… А тут лежит предмет, который может дать будущее даже такому ничтожному человеку как я. Можно попытаться раскрыть его тайну, и тогда он поделится своей силой и изменит мою судьбу… Вы ведь позволите мне часто приходить сюда? – спросил молодой человек, искательно заглядывая Смотрителю в глаза.

– Похвальное желание, – оценил Смотритель. – Пожалуйста, приходите, и я расскажу вам всё, что мне известно о прошлом Копья.

– Спасибо, – «студент» порывисто схватил Смотрителя за руку. – Я очень вам благодарен.

Смотритель осторожно высвободился.

– Извините, – сказал он, – но я не знаю вашего имени. Как мне вас называть?

– Адольф, – представился молодой человек. – Адольф Шикльгрубер…

(Авианесущий крейсер «Варяг», Южная Атлантика, март 2000 года)

Офицеры авиагруппы не напрашивались на лекцию. У них и без этого хватало дел и забот. На её проведении настоял сам инициатор – Анатолий Викторович Дугов, магистр и директор НИИ Нематериальных Взаимодействий. Он полагал, что пилоты должны знать, сколь важный и принципиальный вопрос решается в ходе этой экспедиции, а потому договорился с подполковником Барнавели о выделении двух часов из распорядка авиагруппы. Тимур Мерабович, недолго думая, урезал личное время пилотов, заявив при этом, что они всё равно в эти часы бесцельно слоняются по «Варягу» или «трендят» в столовой. Пилоты пробовали было возмущаться, но подполковник напомнил им, что совсем недавно он заставил бы их готовить сообщения о политическом положении, и пусть радуются, что те времена кончились и им прочитают интересную и познавательную лекцию, а не тоскливый бессодержательный доклад.

В итоге тем же вечером офицеры авиагруппы собрались в лектории крейсера, чтобы послушать, что найдёт им сказать магистр от эзотерики. Утешались они только тем, что моряки «Варяга» посетили уже не одну такую лекцию и, вроде бы, остались довольны.

«Скучно не будет, – пообещал помощник по воспитательной работе Мстислав Губанов. – Старикан излагать умеет».

Помимо офицеров авиагруппы, на лекции присутствовали спецназовцы из отряда Романа Прохорова, капитан Фокин и литератор Кадман.

Дугов в своём неизменном френче под жидкие аплодисменты вошёл в зал и занял кресло на подиуме.

– Принято считать, – заговорил он в интонациях Эдварда Радзинского, – будто бы история человеческой цивилизации начинается с Древнего Египта. Современные исследования показали, что это ошибочное мнение. Постоянно приходят сообщения о том, что в малоизученных районах земного шара обнаружены сооружения, построенные задолго до первых пирамид. В самом деле, с учётом хроник Древнего Египта, вся история цивилизации имеет продолжительность не более семи тысяч лет. И за этот чрезвычайно короткий во вселенских масштабах период времени мы сумели создать высокоразвитое общество, слетать на Луну и покорить атом. Но вот что любопытно: история цивилизации коротка, но история человечества насчитывает десятки тысяч, сотни тысяч, а по некоторым данным – миллионы лет! Только кроманьонцы – наши прямые предки – по утверждению научных кругов, полностью заселили Землю около 40 тысяч лет назад. А останки самого древнего человека кроманьонского типа, обнаруженные в Кении, датированы полутора миллионами лет до нашей эры. Возникает резонный вопрос: почему за столь продолжительную эпоху люди, мало от нас отличающиеся, не сумели создать цивилизацию, равную нашей по знаниям и мощи? И вот теперь можно с уверенностью сказать: такие цивилизации существовали!

– Атлантида, Лемурия, Гиперборея – вот имена этих цивилизаций, – шепнул Антон Кадман сидевшему рядом Лукашевичу, очень точно пародируя особенности речи лектора.

– Атлантида! Лемурия! Гиперборея! Вот имена этих цивилизаций! – торжествующе провозгласил Дугов, слово в слово повторив сказанное Кадманом.

Лукашевич с улыбкой подмигнул Антону.

– В который раз слушаешь? – поинтересовался Алексей.

– Сам со счёта сбился, – признался Кадман.

– А зачем ходишь?

– Нравится… Убеждённый человек сегодня – такая редкость.

– Эти имена, – продолжал Дугов, – придуманы много позже. Подлинных имён цивилизаций древности мы не знаем. Мы вообще мало что знаем об их языке, социальном устройстве, укладе жизни. После глобальной катастрофы, вызванной, по-видимому, падением гигантского метеорита, от цивилизаций древности остались только отдельные циклопические сооружения, разбросанные по земному шару да крупицы высшего знания, рассыпанные по сакральным текстам и зашифрованные в мифах. И только сегодня, когда умнейшие из нас сумели проникнуть в тайны этих текстов и мифов, мы начинаем понимать, сколь величественная культура погибла…

– «Умнейшие» – это, конечно же, он сам? – спросил Лукашевич у Антона.

– Нет. Анатолий Викторович отличается скромностью. Он, скорее всего, всяких эзотериков имеет в виду: Блаватскую там, Гурджиева, Рудольфа Штайнера, или Лазарчука с Успенским.

– …Для нас, русских, – рассказывал между тем Дугов, – особый интерес и особую ценность представляет цивилизация, породившая нашу собственную. Только познав историю нашего с вами происхождения, прикоснувшись к святому источнику древней традиции русских, мы сможем понять, кто мы такие на самом деле, что нами движет, откуда и куда мы идём. Я говорю о Цивилизации Севера, которую современные авторы называют Гипербореей, или цивилизацией тех, кто живёт за северным ветром.

– Ага, – шепнул Лукашевич, – сейчас про Ловозеро вещать начнёт. Старая песня…

Антон отрицательно покачал головой:

– Ошибаетесь.

– Давным-давно, миллионы лет тому назад, – говорил Дугов, не обращая внимания на шепотки, несущиеся с галёрки, – на Северном полюсе планеты существовал континент Арктогея.[86] В те времена климат на Земле был много мягче, но только не в Арктогее. Здесь не было весны и осени в сегодняшнем понимании. Полгода длился полярный день, превращая просторы Арктогеи в выжженную пустыню. Полгода длилась полярная ночь, вымораживая землю Арктогеи на несколько метров вглубь. В Арктогее как нигде в другом месте человек имел возможность увидеть, по каким законам существует вселенная – арктическая природа обнажает гармонию космоса, его суть и ритм. Благодаря климатическим особенностям в Арктогее сформировалась уникальная культура, выраженная в Изначальной Традиции, следы которой мы находим во многих религиях мира. Эта Традиция представляет собой сплав из космологического дуализма и метафизического монотеизма. Согласно её канонам, Творец всего сущего, Бог-отец, проявляет себя на физическом плане посредством космических метаморфоз своего Сына – Бога-сына. Метаморфозы происходят в пределах двух полюсов – полюса Света и полюса Тьмы. Бог-сын циклически перемещается от полюса Света, где Он предстает в своей славе и очевидности – до полюса Тьмы, где Он выступает тайно и скрыто, находясь под вуалью черноты. Любой физический или метафизический процесс во Вселенной является отражением этого перемещения. А сам арктический человек выступает как знак Сына божьего или Его замещение на Земле. Фактически, житель Арктогеи и есть Сын божий, потому что в его облике и в его жизни, от рождения до смерти и следующего перерождения, запечатлён весь космос – от полюса Света до Полюса Тьмы…

– Я так и знал! – с хитрой улыбкой сообщил Лукашевич Кадману. – Я всегда был уверен в божественности собственного происхождения. А Дарвин пусть отправляется к своим обезьянам!

– У вас какая группа крови? – вроде бы невпопад спросил Кадман.

– Третья, а что?

– Ничего не светит, – «порадовал» Антон. – Обезьяны вас ждут вместе с Дарвином.

– Это ещё почему? – наигранно обиделся Лукашевич.

– Слушайте дальше.

– …Человек отличается от животного только одним, – говорил Дугов, – умением говорить и записывать высказанное. Таким образом, он выступает как проводник Слова Божьего. Истинная речь, которой пользовались люди Полюса, и была Словом Божьим. Позднее её исказили, и она потеряла свою силу и способность влиять на процессы, протекающие в мире. После утраты слов Истинной речи люди Полюса были вынуждены покинуть Арктогею и расселились по Евразии. Их кровь смешалась с кровью других народов европеоидного типа и ныне лишена чистоты. Ближе всех по происхождению к людям Полюса находятся те из нас, у кого первая группа крови…

– М-да, – огорчился Лукашевич. – Облом.

– То ли ещё будет, – пообещал Кадман.

– …Разумеется, так же как и сейчас, в те далёкие времена мир был дуален. У Арктогеи существовал материк-антипод. Его мы условно назовём Гондваной.[87] Гондвана – это страна Ночи. Там царствовали законы, обратные северным. Климат Гондваны, находившейся в тропическом поясе, отличался отсутствием сезонов, а потому существа, живущие там, были лишены возможности наблюдать космический цикл в его первозданной чистоте. Их мышление находилось на зачаточном уровне. По большому счёту, жителей Гондваны нельзя назвать людьми – звериное начало, инстинкты и эмоции у них преобладали над разумом. Говорить о цивилизации в данном случае не совсем уместно, но некоторые исследователи называют это сообщество «недолюдей» Лемурией. Ближайшие потомки жителей Гондваны отмечены третьей группой крови…

– Облом за обломом, – шепнул Лукашевич. – А вообще всё это звучит очень оскорбительно. Хорошо, что я милый и душевный человек, иначе начистил бы рыло вашему Дугову.

– Он не мой Дугов, – отозвался Антон. – Он свой собственный Дугов. А взгляды его действительно отдают расизмом, хотя и совсем с другой стороны, чем вы думаете.

– …Как я уже говорил, люди Севера, продвигаясь на юг, неизбежно смешались с другими народами, в том числе, с выходцами из Гондваны. Изначальная Традиция всё более извращалась, местами превращаясь в свою полную противоположность. В наиболее чистом виде она была представлена в культуре народов, населявших материк в Атлантическом океане, названный Платоном Атлантидой. Атлантический период – это поздний палеолит, продлившийся до десятого тысячелетия до Рождества Христова. Направление всемирного противостояния изменилось: теперь не Север противостоял Югу, а Северо-запад – Юго-востоку. Период атлантической цивилизации закончился после всемирной катастрофы. Падение огромного метеорита полностью изменило облик Земли, а потому нашло отражение в мифах всех без исключения народов мира. Великий Потоп – в Библии. Сошествие демона Ахримана – в «Авесте». Гибель Фаэтона – в древнегреческих источниках. Падение «древнего неба» – в сказаниях аборигенов Самоа. И так далее и тому подобное. В горниле катастрофы Атлантида погибла, целые города и страны были смыты гигантскими волнами, тучи пыли и пепла надолго закрыли солнце, Северный и Южный полюса поменялись местами. Человечество было обречено на голод, войны и многолетнее прозябание. Однако уцелевшие атланты – хотя их оставалось совсем немного – сумели создать новые центры цивилизации…

– Чего-то тут не сходится, – озадачился Лукашевич.

– Это как посмотреть, – отозвался Кадман. – С одной стороны – не сходится, с другой – очень даже. Вот вы, например, верите в Заговор Мирового Сионизма?

– …Сегодня Изначальная Традиция и слова Истинной речи забыты окончательно, – продолжал Дугов. – Кровь Северного континента растворена в крови Гондваны. История завершилась. Великая цивилизация древности умерла. Это было бы приговором всему человечеству, если бы мы забыли о цикличности любых процессов, происходящих во вселенной по воле Творца. А конец отдельно взятого цикла – это не то же самое, чем является всеобщий конец. Он означает начало следующего цикла! Полюс Тьмы в истории достигнут. И мы находимся в преддверии нового этапа, который будет проходить под сенью Полюса Света…

– Ну наконец-то зарплаты начнут платить вовремя, – Лукашевич снова заговорщически подмигнул. – И это… цены снизятся.

– Угу, – Кадман одобрительно хмыкнул. – А рубль из деревянного превратится в золотой.

– …Члены тайных эзотерических организаций всего мира знают об этом. Но тут есть одна особенность. Главной стратегической доктриной большинства этих организаций является способствование скорейшему установлению Господства Света во всём мире, без учёта национальностей и рас. Однако, как мы уже знаем, мир дуален по своей природе, а, следовательно, где-то всё равно останутся страны с преобладанием крови и энергетики Гондваны. На словах оставаясь космополитами, практикующие оккультисты изо всех сил стараются угодить прежде всего своему государству. Именно свою страну они видят прямым наследником Арктогеи и изыскивают способы дать ей очевидное преимущество в борьбе за право быть преемниками Изначальной Традиции…

– Ну что ж, – заметил Лукашевич, – тут я их вполне понимаю.

– …Эта борьба длится уже более тысячелетия, и отголоском её является, например, давний спор о том, кто имеет право называться Третьим Римом. Другой пример – нацистская Германия, провозгласившая себя Третьим Рейхом. В обоих случаях речь идёт вовсе не о наследии латинского Рима или германского Рейха, созданного Оттоном Великим – проблема много глубже и гораздо шире. Сегодня борьба обострилась до предела. Это связано прежде всего с концом тысячелетия, когда все люди христианского мира ждут перемен и морально готовы к установлению нового мирового порядка. И очень важна поэтому наша экспедиция, цель которой – помешать оккультным обществам Северной Америки дать этой стране решающее преимущество в борьбе за наследие Арктогеи!..

– Ого-го-го, – оценил Лукашевич. – Да он покруче любого политрука загибает.

– Оккультрук, – тут же породил Кадман неуклюжий неологизм. – Смешно.

– …Это нужно сделать по двум причинам. Первая причина – в рамках нового мирового порядка, при котором США становятся наследниками Изначальной Традиции, нет места для русских и для России. Вторая причина – наша страна, значительная часть территории которой находится в арктической и предарктической зонах, имеет больше оснований претендовать на это наследие. К этому можно добавить, что население России, довольно долго существовавшей изолированно, по своей крови ближе к жителям Арктогеи, чем население Америки, где велик процент выходцев из Гондваны – негроидов и монголоидов. Америка сегодня сильнее, но Россия имеет больше прав. Противостояние может разрешиться только с приобретением одной из сторон Предмета Силы, помещённого нацистами среди льдов Антарктиды…

– Вот он к чему клонит, – догадался Лукашевич. – Копьё Судьбы!

– …Первоначально вожди Третьего Рейха полагали, что Арктогея находится на севере. Они потратили колоссальные усилия на то, чтобы обнаружить следы этого континента, но их усилия в этом направлении не увенчались успехом. Но вот Отто Келер, штандартенфюрер и сотрудник оккультного отдела СС «Аненербе», опираясь на собственные расшифровки древних текстов, доказал, что полюса поменялись местами, а значит, Арктогею следует искать в Антарктиде. На территории Земли Королевы Мод была построена база, и когда Третий рейх рушился под ударами союзников, туда были переправлены все реликвии, так или иначе имеющие отношение к Изначальной Традиции. Предмет Силы, который находится там, имеет значение ключа, открывающего доступ к власти над будущим мира. Но о нём мы поговорим в следующий раз.

– Позвольте вопрос? – раздался голос из аудитории.

Дугов поискал спрашивающего глазами, а потом благосклонно кивнул:

– Я с удовольствием отвечу.

Во втором от подиума ряду поднялся Константин Громов:

– Вы говорили о том, что полюса поменялись местами. То есть Арктогея находится теперь на Южном полюсе, правильно?

– Совершенно верно.

– Но в таком случае то, что вы называете Гондваной, располагалось не в Африке и в Южной Америке, а как раз в Евразии и в Северной Америке. Следовательно, негроидные и монголоидные расы имеют больше прав называться людьми Северного Полюса, нежели европеоиды, к которым относимся мы и большинство современных американцев. Как вы увязываете одно с другим?

Задав вопрос, Громов сел на своё место. Дугов выглядел озадаченным, а по лекторию прокатилась волна смешков.

– Ловко он его поддел, – сказал Кадман. – В самое уязвимое место.

– Да, Костя в этих делах разбирается, – подтвердил Лукашевич, испытав прилив гордости за начитанного друга.

– Если говорить о физическом плане, – отвечал Дугов, осторожно подбирая слова, – то противоречие действительно бросается в глаза. Но не всё в этом мире подчинено материалистическим законам. Арктогея и Антарктида едины в метафизическом смысле. Когда я утверждал, что Север и Юг в результате катастрофы поменялись местами, то имел в виду, что изменилось сакральное значение этих полюсов. Если же перевести обсуждение в сферу географии, то произошло следующее: северная Арктогея, к тому времени обезлюдевшая, погрузилась в пучину вместе с Атлантидой, а на Южном полюсе образовался новый континент, быстро покрывшийся льдом. Мы не можем, разумеется, утверждать, что рельеф их идентичен, но это не имеет принципиального значения. Вас удовлетворил мой ответ?

Громов кивнул.

– Чего он про каменный уголь не спросит? – удивился Кадман. – В Антарктиде давно уже каменный уголь обнаружили. Так что она существовала задолго до описываемой катастрофы.

– Костя у нас – гуманист, – сообщил Лукашевич весело. – Не добивает лежащих…

* * *

Лукашевич и Стуколин жили в двухместной каюте и ночевать приходили примерно в одно и то же время. Накануне выборов Президента они выполняли вечерний патрульный облёт по внешнему радиусу и сильно вымотались. Лукашевич сразу же завалился и захрапел, а Стуколин, который с недавних пор не мог уснуть без книги, полчасика почитал очередной боевик из серии «Держись, братишка!». Эту серию в количестве десятка томов он закупил, поддавшись на уговоры книжного торговца в Евпатории, который уверял, что «более крутых военных приключений» (!) Алексей нигде не найдёт.

Редкий случай, но серия Стуколина не разочаровала. Однако в общем ряду попадались и довольно странные авторы. Например, некто Влад Рокотов описывал с претензией на документализм недавнюю Югославскую кампанию. При этом он отпускал направо и налево такие эпитеты в адрес противоборствующих сторон, наклеивал такие ярлыки, что становилась непонятно, кто прав, а кто виноват, – все выглядели одинаковыми уродцами. Впрочем, один положительный персонаж в тексте всё же имелся – собственно, сам главный герой, русский по национальности и биолог по специальности, по ходу сюжета превратившийся в натурального «отморозка», покрошившего чуть ли не всю албанскую Освободительную армию Косова в полном составе, а потом, по возвращении в родные палестины, принявшегося и за соотечественников. Стуколина смущал этот персонаж (до сих пор все научные сотрудники, с которыми ему приходилось иметь дело, не отличались бесстрашием и вряд ли могли составить конкуренцию волкам Хашима Тачи[88]), но с другой стороны, Алексей искренне верил, что плох тот роман, где нет Героя с большой буквы, способного сокрушить всех, кто встаёт у него на пути, а потому прощал автору эту очевидную «натяжку». В большей степени Стуколина задевало то, что Рокотов, мягко говоря, мало разбирался в военной технике, которую описывал. Если поначалу Алексей старался не замечать мелких ляпов, допускаемых тут и там, то с какого-то момента они начали его раздражать, потому что вступали в противоречие с сюжетом. Стуколин вообще был любитель выискивать ляпы у зарвавшихся авторов, но никогда не делал трагедии из наличия их в тексте или в фильме – в конце концов, автор может быть сколь угодно выдающимся специалистом в какой-нибудь области, но при этом всегда допустит промашку в другой. Однако когда большинство побед главного героя и других персонажей напрямую зависят от плохого знания автором существующих реалий, при чтении или просмотре возникает инстинктивный протест. Уговаривая самого себя не придавать особого значения нагромождению ляпов, Алексей за три дня одолел первую книгу Рокотова, но на второй сломался, когда к огромному своему удивлению узнал, что мобильный зенитный комплекс С-125, оказывается, вооружён ракетами на жидком топливе.[89] После этого он с негодованием захлопнул роман и более к нему не прикасался.

Сегодня он читал другого автора, отрекомендованного издателями в качестве действующего майора ПВО. Этот товарищ своё дело знал, и, несмотря на некоторую шероховатость стиля, поймать его на неточностях технического плана было нереально. Прочитав страниц десять и убедившись, что персонажам пока ничего страшного не грозит, Алексей спрятал книгу под подушку и погасил свет.

Ему снилось, будто он летит на спарке «Су-27УБ», а сзади возится премьер-министр Путин, которого пророчат в Президенты России и который всё никак не может подбросить дров в топку. «Эй ты, живее там! – прикрикнул Стуколин, поправляя сползающую на глаза ушанку. – Скорость падает». «Сейчас, сейчас, – ответил премьер-министр и с грохотом уронил на пол промёрзшее полено. – Тише ты, дурак!»

От удивления Стуколин проснулся, и тут же понял, что услышанные им во сне слова были произнесены на самом деле, в реальности. В каюте, кроме него с Лукашевичем, находились ещё двое. Они стояли над Стуколиным, один из них светил фонариком, а другой – возился с брезентовым мешком.

– Я вам не мешаю? – с юмором поинтересовался Алексей.

Двое замерли. А потом фонарик погас, и ночные визитёры разом набросились на Стуколина. Сопротивлялся тот отчаянно: вырывался, брыкался, матерился – но все его усилия пропали втуне, нападавшие оказались сильнее, и вскоре Алексей был связан по рукам и ногам крепкой верёвкой, рот его был заклеен скотчем, на голову накинут мешок, и Стуколину оставалось только мычать.

Зашевелился разбуженный вознёй Лукашевич. Не отрывая голову от подушки, он взглянул на фосфоресцирующий циферблат своих наручных часов и пробормотал сонно:

– Господи, шесть часов! Вы там все обалдели, что ли?

– Молчи, сухопутный! – оборвал его грубый голос, и ночные визитёры навалились теперь уже на Лукашевича.

Через минуту всё было кончено, и двое неизвестных остановились, тяжело дыша и утирая трудовой пот.

– И чего это я согласился участвовать в этой идиотской затее? – спросил сам себя один из них.

– Ладно тебе, – откликнулся другой. – Раньше надо было думать. А если б отказался, Василий искупал бы тебя вместе с остальными.

Стуколин, слушавший всё это, внутренне похолодел.

«На „Варяге“ заговор! – мелькнула паническая мыслишка. – Перетопят нас в мешках, как котят, захватят крейсер и дёрнут на нём в Америку. Блин, получается, я проспал собственную смерть!»

Он снова замычал и заворочался, но верёвки держали крепко.

– Смотри, вырваться пытается.

– Ха, а ты не пытался бы?

– Страшно ему, наверное…

– Аж жуть. Ладно, кончай трепаться – берём первого и понесли.

Под совместное мычание пленённых пилотов, ночные визитёры подхватили Лукашевича на руки и, покряхтывая, выволокли из каюты.

Когда за ними закрылась дверь, Стуколин попытался собраться с мыслями. Алексею уже не поможешь, но нужно хотя бы попытаться спасти себя и корабль. Он принялся интенсивно изгибаться, но добился только того, что свалился на пол, при этом больно ударившись головой. В этом неудобном положении он пролежал не меньше четверти часа – время Алексей всегда определял довольно точно, и ни стресс, ни чрезвычайные обстоятельства не могли его сбить. Потом дверь снова открылась, и в каюту вошли давешние визитёры.

– Ты посмотри, – услышал Алексей. – Наш Монте-Кристо пытался сбежать.

Второй из визитёров хихикнул:

– Не очень-то у него получилось.

– Ладно, хватит издеваться над человеком – понесли.

Стуколина подхватили на руки и довольно небрежно, прикладывая к углам и косякам, поволокли по длинным коридорам крейсера.

«Ну вот и всё, – подумал Алексей. – Отлетался. Господи, и почему я неверующий и даже помолиться не умею?»

Через некоторое время он понял, что его тащат наверх – на полётную палубу. Это породило надежду. Если заговорщики хотят без шума покончить с личным составом авиагруппы, то им следовало бы воспользоваться каким-нибудь другим путём – полётная палуба просматривается насквозь и контролируется ночной вахтой. Однако похитители, сопя от напряжения и, видимо, не догадываясь о соображениях Алексея, продолжали волочить его наверх.

По тому, как разом стало свежо, Стуколин понял, что они на палубе. К своему удивлению, он услышал громкие голоса и жизнерадостный смех.

«Ёрш твою медь, – подумал он. – А ведь поживём ещё!»

Его пронесли шагов двадцать, бросили на палубу, сорвали мешок и скотч. От яркого света, ударившего в глаза, – солнце в этих местах встаёт рано – Алексей на секунду зажмурился. А когда открыл, то обнаружил, что палуба переполнена народом – казалось, сюда собрались все члены команды «Варяга» от старших офицеров до рядовых матросов. На самой палубе из брезента была сооружена огромная ванна, заполненная океанской водой. И в этой ванной уже пребывали пилоты авиагруппы в полном составе. Нельзя сказать, чтобы у них был особо жизнерадостный вид, но и явного протеста они не выказывали.

«Да это же Праздник Нептуна! – догадался Стуколин. – Экватор! Как же мы проморгали?»

К Стуколину подошли два моряка, одетые довольно причудливо – в намотанные на голое тело зелёные тряпки, с ластами на ногах. Моряки споро развязали Стуколина и под всеобщий свист и улюлюканье забросили в ванну к остальным. Алексей погрузился с головой, но сразу вынырнул, отплёвываясь.

– С добрым утром, – сказал Лукашевич, оказавшийся рядом.

– Вот сволочи, – охарактеризовал происходящее Стуколин. – А я уж решил, что на «Варяге» мятеж.

– Не один ты, – усмехнулся Лукашевич. – Серёга своих «тритонов» знаешь как отделал.

К друзьям подгрёб Золотарёв. Лицо его слева украшала свежая ссадина, губы распухли, но вид он имел самодовольный.

– Эх вы, доходяги! – сказал он. – С какими-то субтильными мореманами справиться не сумели.

– Но результат-то один, – заметил уязвлённый Стуколин.

– Я сюда, значит, по доброй воле влез! Не то что вы. Почувствуй разницу!

– Так, – Стуколин огляделся вокруг. – Костю вижу… Барнавели тоже тут… и писатель… А где наши спецназовцы?

– К ним просто так не войдёшь, – пояснил Золотарёв. – У них круглосуточный пост. И оружия – полный рундук. Если захотят участвовать, сами выползут.

Тут моряки, одетые тритонами, расступились, и к ванне приблизилось «чудо гороховое» – Нептун. Из нормальной одежды на нём были только тельняшка и трусы до колен, остальное – распущенные и выдержанные в зелёной краске бинты, изображающие водоросли, борода из мочалки, корона из латуни – были заготовлены специально к празднику. Узнать его под этим нарядом было довольно затруднительно.

– Что за шум? – спросил Нептун густым басом. – Что за переполох в царстве моём?

– Поймали нарушителей, ваше величество, – доложил один из тритонов, в котором Стуколин опознал Мстислава Губанова. – Экватор пересекают, а даров не преподносят.

– Как так? – Нептун нахмурил брови. – Непорядок.

– Вот и мы думаем, что непорядок.

– Что же вы, путешественники? – Нептун снова повернулся к сидящим в ванне пилотам авиагруппы. – Законы морские не цените? Меня, царя всех морей и океанов, водоёмов больших и малых, не уважаете? А как утоплю?

– Рэкетир, блин, – тут же обозвался Золотарёв.

– Кто это сказал?!

Тритоны засуетились, выволокли Сергея из воды и бросили его на колени перед Нептуном.

– Кто таков? – грозно осведомился морской царь. – Почему непочтителен?

– Капитан Золотарёв, – представился Сергей. – Сроду был непочтителен к дутым авторитетам.

– Ах ты, охламон! – рассердился Нептун. – Кого ты «дутым» назвал? – и под одобрительные возгласы тритонов начал охаживать Золотарёва палкой, играющей роль трезубца.

– Ай, ай! – запричитал Сергей визгливым голосом. – Больше не буду, ваше величество!

– То-то же, – удовлетворился Нептун. – Ну сказывай, капитан, на каких кораблях ходил, по каким морям или океанам?

– По воздушному океану, ваше величество! – Золотарёв в карман за словом не полез.

– Это где такой? Почему не знаю?

– Знаете, ваше величество. У вас над головой.

Нептун, задрав голову, посмотрел в небо.

– А, так ты подданный моего японского кореша Камикадзе? – обрадовался Нептун. – У вас, мне утопленники рассказывали, какая-то заварушка с Дядюшкой Сэмом была – чем дело-то кончилось?

– Без бородатого анекдота шагу ступить не могут, – булькнул сидящий в ванне Кадман.

Его тоже вытащили из постели, и был он совсем голый и синий от холода. Без одежды «акула пера» производила довольно непрезентабельное впечатление, отличаясь от остальных худосочностью и слаборазвитой мускулатурой. Но самоуверенности у него при этом не убавлялось.

– Проиграли мы, ваше величество, – отвечал Золотарёв. – Вчистую.

– Что ж вы, соколы? Посрамили, получается, кореша моего?

– Так ведь слуги Дядюшки Сэма тоже под ним ходят, ваше величество…

Закончить импровизированный спектакль Нептуну и Золотарёву не удалось. На палубе появился вице-адмирал Долгопрудный. В своём парадном мундире, резким контрастом выделяющемся на фоне тельняшек и зелёных тряпок, в кои были наряжены тритоны, он выглядел белой вороной – очень внушительной белой вороной, надо сказать! Подойдя к Нептуну, Георгий Семёнович окинул его юмористическим взглядом. «Тритоны» притихли, но морской царь ничуть не испугался.

– А это ещё что за франт? – осведомился он. – Вырядился, как на параде. Слушай, франт, я тебя знаю?

Долгопрудный широко улыбнулся и вдруг легко, словно не убелённый сединами адмирал, а юноша с первого курса мореходки, встал на одно колено. Снял фуражку и сказал:

– Здравия желаю, царь-батюшка. Прости нас, окаянных, что нарушили твой покой. Не гневись и не шторми.

Нептун удовлетворённо кивнул:

– Вот как говорить с морским царём надо! – сказал он, обращаясь к сидящей в брезентовой ванне компании. – Учитесь, молодёжь!

– Корабль наш называется «Варяг», – докладывал Георгий Семёнович. – Идём под флагом старинным «андреевским», курсом в Антарктиду. На борту много пушек имеем, чтобы врага устрашить и честь флота своего отстоять.

– Шиза какая-то, – пробормотал Кадман. – Они хоть сами слышат, чего несут? Стилизовать под старину, господа, тоже надо уметь!

– Тише ты, – шикнули на него.

– Я – капитан «Варяга», – говорил Долгопрудный, – и под моим началом находится полторы тысячи разбойников. Пропусти нас с миром, царь-батюшка, дай попутного ветра и низкой волны…

– Дары будут? – деловито поинтересовался Нептун.

– Конечно же, царь-батюшка. И вино, и сдоба для тебя приготовлены. А это лично от меня.

К огромному удивлению присутствующих, Долгопрудный снял с запястья часы и протянул их Нептуну. Морской царь, по всему, растерялся пуще других, и тогда вице-адмирал, привстав, наклонился к нему и шепнул:

– Бери, Василий, не смущайся. Не забудь только потом в кильватер бросить.

– Достойный подарок, – заявил Василий Рушников (а это был именно он – скорый на всякие выдумки командир ЗРК «Кинжал»), взял часы и надел их на руку. – Принимается!

Окружающие зааплодировали.

– Продолжайте, ребятушки, – сказал Долгопрудный, надел фуражку и с достоинством удалился.

…В тот же день состоялись выборы Президента. В офицерской столовой соорудили избирательный пункт с урной и кабинками, и к обеду все члены команды по очереди побывали там, поставив галочки на бюллетенях. Исключения не делалось ни для кого, даже для тех, кто считал себя гражданином Украины – Долгопрудный по-прежнему проводил политику многонационального единства, словно «Варяг» действительно был частью территории исчезнувшего государства под названием СССР.

На вечернем банкете, посвящённом экватору и Празднику Нептуна, старший помощник Ткач озвучил результаты выборов. Как и ожидалось, подавляющее большинство проголосовало за премьер-министра Путина. Три десятка голосов досталось лидеру коммунистов Зюганову. Примерно такое же количество получил популярный в «глубинке» губернатор Кемеровской области Тулеев. Два голоса были отданы режиссёру Говорухину, и один – демократу Явлинскому.

– Теперь начнётся, – зловеще пообещал писатель Кадман. – Будет вам небо в клеточку!

– Кончай злопыхать, – посоветовал командир спецназовцев Роман Прохоров, наливая литератору первую за сегодня стопку горилки. – Давай лучше выпьем. За экватор. И за будущее!..

* * *

Первый айсберг члены команды «Варяга» увидели на сороковой параллели. Многие высыпали на палубу – посмотреть на это чудо природы. Крейсер шёл на скорости в двадцать узлов, оставляя айсберг по правому борту, и все любопытствующие имели возможность рассмотреть подробности в бинокли.

Айсберги южного полушария отличаются от айсбергов северного. Если от арктической полярной шапки отламываются довольно бесформенные глыбы, напоминающие куски льда в бокале с коктейлем, только сильно увеличенные в размерах, то айсберги Антарктики – это целые плавучие острова со своей экосистемой, способные бороздить океан годами, пока течение не вынесет их к экватору. За характерную форму антарктические айсберги называются столообразными, и именно такой повстречался «Варягу».

– Настоящий кусочек Антарктиды, – мечтательно сказал писатель Кадман, отнимая от глаз бинокль. – Всё-таки удивительное дело: мы стремимся в космос, всё выше, и выше, и выше, а тут рядом, на нашей собственной планете, целая terra incognita!

– Ну, не такая уж incognita, – заметил Роман Прохоров, стоявший рядом. – Кто там только со времён Беллинсгаузена с Лазаревым не высаживался.[90] Станций опять же навалом.

– Но кто читает отчёты этих экспедиций и станций? – резонно возразил Антон. – Кому это нужно? А ведь Антарктида будет поинтереснее иных планет, даже поинтереснее Марса, вокруг которого сейчас столько разговоров. Ведь Марс, по большому счёту, – просто безжизненная пустыня, а в Антарктиде когда-то существовала жизнь, и, наверняка, её фауна отличалась от фауны других континентов в той же степени, что и фауна Австралии.

– Вся проблема в том, что за два века тема утратила новизну, – предположил Роман. – К Антарктиде привыкли. Сюда уже экскурсантов возят. Вот будут лет через двести на Марс экскурсантов возить, тоже всем неинтересно станет.

– Смотрите, дельфины! – воскликнул Кадман, вытягивая руку.

При этом он стал похож на мальчишку, которого впервые привели в зоопарк.

Действительно, между «Варягом» и айсбергом, высоко выныривая из воды, продвигалась стая голов эдак в сотню. Роман посмотрел в бинокль:

– Нет, не дельфины, – сообщил он через некоторое время – Похоже, это пингвины.

– Вот и ещё одна примета Антарктики, – подытожил Кадман.

Приметы южного континента множились на глазах. Участились встречи с айсбергами, и пилотам прибавилось хлопот: поскольку системой международной спутниковой навигации «Варягу» было пользоваться запрещено, на них возложили обязанности обеспечения штурманской группы крейсера свежими океанографическими данными. Сам командир крейсера, вице-адмирал Долгопрудный, всё чаще появлялся на мостике, чтобы взять управление на себя. И хотя современный тяжёлый крейсер считается непотопляемым кораблём, айсберги об этом не знают, чему подтверждением – судьба «Титаника», которого тоже когда-то называли «непотопляемым».

Время от времени над «Варягом» появлялись буревестники и альбатросы, однако рёв двигателей их отпугивал, и надолго они не задерживались. Ещё любопытствующие могли наблюдать китов и тюленей, мигрирующих с наступлением антарктической осени. Погода, правда, заметно ухудшилась: с юга дул резкий холодный ветер, волнение усилилось настолько, что порой приходилось отменять плановые вылеты.

А однажды Антон Кадман, выйдя на «крышу», стал свидетелем странного явления. Солнце скрывалось за плотными низкими облаками, а всё вокруг подёрнуло белесой дымкой. Линия горизонта была неразличима, и создавалось впечатление, будто бы «Варяг» находится внутри огромной замкнутой сферы. Опустив глаза, Антон к страху своему не увидел поверхности палубы, на которой стоял. Ему сразу вспомнились многочисленные истории о Бермудском треугольнике и пропавших бесследно кораблях.

– Что это? – с ужасом спросил писатель пробегавшего мимо Рушникова.

Василий приостановился.

– Это «белая мгла», – ответил он, улыбаясь. – А значит, мы в Антарктике…

(Авианосец «Джон Ф. Кеннеди», Антарктика, апрель 2000 года)

Сообщение о том, что в трёхстах морских милях северо-восточнее движется параллельным курсом авианесущий крейсер «Варяг», пришло в боевой информационный центр ударной группировки по системе спутниковой связи SAT-COM незадолго до того, как передовые корабли боевого охранения пересекли пятидесятую параллель. Случилось это ранним утром, и большая часть личного состава авианосца «Кеннеди» ещё отдыхала в своих каютах.

Командир авианосца кэптен Уильям Перкинс объявил «тревогу» и распорядился разбудить всех, кто, согласно «тревожному» расписанию, должен был занять свои посты. Ещё через четверть часа в боевом информационном центре флагмана собрались офицеры в должности не ниже командира части.

Среди присутствующих был и командир авиакрыла Майкл Санчес. Он ещё не знал, в чём дело, но нехорошее предчувствие уже овладело им. Экстренный сбор походного штаба группировки мог означать только одно – «прогулка» (как охарактеризовал экспедицию Дик Митчем) не получилась. Враг (поначалу – виртуальный, а потому совсем нестрашный) вдруг приобрёл зримые черты в виде засветки на главном тактическом дисплее автоматизированной системы раннего предупреждения «Аутло Шарк». А если вспомнить о том, что обычно стоит за подобными засветками… Санчесу очень хотелось оказаться подальше и от боевого информационного центра, и от авианосца, и от всей этой Антарктиды, будь она навеки проклята.

Однако, несмотря на дурные предчувствия, Майкл держался в рамках – должность командира авиакрыла ко многому обязывает; к тому же, степень опасности потенциального противника ещё предстояло оценить.

Зайдя в штаб и поприветствовав собравшихся офицеров, Санчес прямиком направился к оператору центра, отвечающему за управление воздушным движением:

– Доложите обстановку!

– «Хаммер»[91] в контакте с противником, – сообщил оператор. – Два дежурных «томкэта» заняли эшелон на «угрожаемом направлении». Ещё два – в пятиминутной готовности. Сейчас взлетает «гувер».[92]

– Отлично, – сказал Санчес. – Вы сделали за меня всю работу.

Он повернулся к контр-адмиралу Эллисону:

– Необходим ваш приказ, сэр. Я прошу объявить «боевое расписание».

– Подождите, – остановил Эллисон нетерпеливого кэптена. – Они видят нас? – спросил он у оператора.

– Да, сэр, – отозвался тот. – Мы только что получили данные с «хаммера». Корабль противника соблюдает режим радиомолчания, РЛС выключены, но в воздухе постоянно находятся два «бандита».[93] По характеристикам это – «флэнкеры», палубная модификация.[94] В настоящий момент один из них находится на удалении в двести миль от нас и на высоте в тридцать тысяч футов – он нас видит, сэр.

– Плохо, – сказал контр-адмирал. – Это очень плохо.

Он взглянул на главный тактический дисплей.

– Кто может что-нибудь сказать об этом корабле?

– Если позволите, сэр, – поднял руку присутствовавший здесь же «независимый эксперт» Риан. – «Варяг» – это систер-шип флагмана российского Северного флота «Адмирал Кузнецов». Он считается недостроенным и не так давно был продан частной компании. Государственная принадлежность его не определена. Но, судя по тому, что он появился в этих водах и на его борту находятся «флэнкеры», данные разведки устарели.

– Устарели? – Эллисон даже не пытался скрыть раздражение. – Чем вы вообще занимаетесь в своём Управлении, если о появлении на океанских линиях нового тяжёлого авианосца мы узнаём в тот момент, когда он наводит на нас свои пушки?

– Никто не предполагал, что русские рискнут использовать недостроенный крейсер и противопоставить его нашей группировке.

– А откуда известно, что это русские? Вы же говорили, что государственная принадлежность авианосца не определена.

Риан повернулся к стоящему в сторонке Фоули:

– Может быть, вы ответите на вопрос адмирала?

– Да, сэр, – Фоули выступил вперёд. – Произошла утечка секретной информации, сэр. Русские знают о нашей экспедиции. Они заинтересованы в том, чтобы помешать нам, сэр.

– Теперь мне понятно, зачем вам понадобились личные дела экипажа, – Эллисон нахмурился ещё больше. – И вы скрывали это? Вели расследование, а я ничего не знал?

– Прошу прощения, господин адмирал, – вмешался Риан, – но сейчас нет времени на разбирательство. Мы должны принять решение…

– А я не могу принять решение на основании тех данных, которыми располагаю! – в довольно резкой форме заявил Эллисон. – Хорошо, допустим, это русские. Что они могут реально предпринять?

И снова отвечать за всех пришлось Джеку Риану.

– Очевидно, – сказал он, – в данном случае русские действуют тайно, без официальной санкции своих властей. Если бы такая санкция имелась, они отправили бы нам вдогонку свою собственную авианесущую группировку. А здесь мы имеем дело с одним-единственным крейсером, вышедшим без боевого охранения и без поддержки.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр!

– Что ж, – задумчиво произнёс контр-адмирал, – разведка своё слово сказала. Теперь наша очередь, кэптен, – он повернулся к ожидающему приказа Санчесу: – Поднимите в воздух ещё два «томкэта». Кроме того, пошлите пару из «жука»[95] и «тома»[96] к русскому авианосцу – нужно им продемонстрировать, что мы готовы к ответным действиям при любом развитии ситуации.

Майкл подумал, что при ином раскладе он с лёгким сердцем послал бы к вражескому крейсеру пару своих подчинённых, но только не теперь – после длительного перехода и в момент первого контакта с противником. Его просто неправильно поймут офицеры авиакрыла, возникнет слушок, что кэптен Санчес сыграл труса, и это раньше или позже дойдёт до старшего брата и отца. Страшно даже представить, что навоображают себе эти вояки!..

– Сэр! – обратился Майкл к контр-адмиралу. – Вы позволите мне лично навестить русский авианосец?

Эллисон окинул бравого кэптена одобрительным взглядом:

– Разрешаю.

– Ещё один вопрос, сэр. Цвет ракет?

– Повесьте белые. Пусть русские увидят, что мы не шутим.[97]

– Слушаюсь, сэр!

Отдав честь, Санчес покинул боевой информационный центр и по галерейной палубе прошёл в штаб авиакрыла. Там его дожидались командиры эскадрилий. Майкл посмотрел на их хмурые озабоченные лица и понял, что колебаний они ему не простят. Он прокашлялся в кулак и в нескольких словах изложил офицерам имеющиеся у него сведения по оперативной обстановке. Те приняли новости молча и внешне спокойно, один только Фрэд Кинг по прозвищу Небесный Король широко улыбнулся, продемонстрировав белоснежные блестящие зубы.

– Приказ командира группировки, – Майкл возвысил голос. – Необходимо нанести нашим русским друзьям визит вежливости. Ведущим буду я. Кто хочет составить мне компанию?

Хотели, разумеется, все, но раньше остальных успел высказать своё желание Фрэд Кинг:

– Если позволите, сэр!

Отказать ему Санчес не имел оснований. Но и радости не выказал.

– Будь на палубе через пятнадцать минут, – распорядился он, выходя из помещения штаба.

В указанное время он сам, одетый в высотный компенсирующий костюм, вышагивал по резиновому покрытию «крыши» авианосца, направляясь к своему «хорнету», выставленному дивизионом буксировки у самолётоподъёмника номер три. Заняв своё место в кабине и проверив работоспособность бортовых систем, Санчес захлопнул фонарь и повёл штурмовик к носовой катапульте правого борта.

Рассвет уже окрасил горизонт в ярко-алые тона, по светлеющему небу быстро бежали облака, а слева по курсу виднелся одинокий айсберг. Чтобы обеспечить лучшие условия для взлёта и посадки, «Джон Ф.Кеннеди» увеличил скорость до 32 узлов и пошёл против ветра. На кормовых углах барражировал вертолёт SH-3 «Си Кинг» с группой спасателей, готовых оказать помощь экипажам самолётов в случае аварии или другого бедствия.

Аккуратно подведя штурмовик к катапульте и по толчку почувствовав, что носовая стойка шасси встала в гнездо ведущего захвата, кэптен связался с командиром авиационной боевой части:

– Крыша! Здесь Пустынник. К взлёту готов.

– Взлёт разрешаю, Пустынник, – отозвался Дик Митчем. – Удачно слетать, Майкл!

– Спасибо, Дик.

В это время техники в зелёных куртках, обозначающих их принадлежность к дивизиону обслуживания взлётно-посадочного оборудования, закончили взвешивание штурмовика, чтобы точно определить необходимое давление пара, и оператор катапульты высветил на специальном табло номер самолёта и его взлётную массу. За хвостовым оперением «хорнета» поднялся отражатель газовой струи. Майкл движением РУД вывел двигатели на максимальную тягу, отпустил тормоза и мигнул аэронавигационными огнями, в очередной раз сигнализируя палубной команде о своей готовности. Руководитель группы обслуживания катапульты, внимательно наблюдавший за процессом подготовки, махнул зелёным фонарём, и оператор нажал кнопку «Пуск». С задержкой в две секунды катапульта сработала, калиброванное кольцо страховочного штока оборвалось, и «хорнет» с огромным ускорением помчался по катапультному треку, развив в момент отрыва от палубы скорость в сто шестьдесят узлов.

Оказавшись в воздухе, штурмовик чуть провалился, но, управляемый опытной рукой, начал быстро набирать высоту. Через полминуты к нему в хвост пристроился «томкэт», за штурвалом которого сидел лейтенант Кинг.

– Сегодня без баловства, Фрэд, – предупредил Санчес своего ведомого по ближней связи. – Мы должны лишь провести разведку и показать русским, что знаем об их присутствии.

– Слушаюсь, кэптен, – подтвердил получение приказа лейтенант. – Сегодня без баловства.

Голос Кинга в наушниках шлемофона звучал бесстрастно и, казалось, не должен был вызывать подозрений, но Майкл Санчес почему-то ему не поверил…

(Антарктика, апрель 2000 года)

Первым корабли американской ударной группировки заметил Руслан Рашидов. Случилось это через три минуты после того, как «хорнет» Майкла Санчеса взлетел с палубы «Джона Ф. Кеннеди». Тонко пискнул сигнал захвата цели, и на панели многофункционального индикатора появилась условная карта местности с отмеченными на ней объектами противника. Один, два, три, четыре… семнадцать объектов! С высоты они казались сбившимися в кучу, зоны действия радиолокационных станций накладывались друг на друга, что, по идее, снижало боеспособность, но старший лейтенант знал, что это обманчивое впечатление – просто принципы организации противовоздушной обороны на суше и на море довольно сильно разнятся.

Кто другой на месте Рашидова при виде такого количества целей мог растеряться и запаниковать, но только не Руслан. Быстро проанализировав воздушную обстановку, он по каналу шифрованной связи соединился с оператором боевого информационного поста:

– Сфера, как слышно меня, приём? На связи Сибиряк. Наблюдаю группу из семнадцати объектов. Удаление – триста семьдесят. Направление – двести. Семь объектов идентифицировал как военные корабли и один – как корабль снабжения. В воздухе находятся девять птичек: самолёт дальней локации, один «противолодочник», один вертолёт, четыре истребителя кружат над группой, и два идут к нам.

– Принято, Сибиряк. Мы уже видим их на дисплее.

После довольно продолжительной паузы в эфире появился Барнавели.

– Сибиряк, на связи Ас. Немедленно возвращайтесь на палубу. Как поняли меня, приём?

– Понял вас, Ас. Возвращаюсь на палубу.

Рашидов развернул истребитель и лёг на обратный курс. Лишних вопросов он задавать не привык.

По истечении десяти минут полёта в горизонте, «Су-33» Рашидова появился на траверзе «Варяга». Облетев крейсер, Руслан не обнаружил на полётной палубе ни одного истребителя. Поскольку воздух над «Варягом» был чист, выходило, что все машины были опущены вниз, на ангарную палубу. Предположение старшего лейтенанта оказалось верным.

Когда на БИП крейсера поступила информация о появлении американской группировки, вице-адмирал Долгопрудный созвал на капитанский мостик офицеров, возглавляющих подразделения «Варяга».

– Так-то вот, ребятушки, – сказал он, и владевшее им лихорадочное возбуждение заметили все присутствующие, – начинается самое интересное.

– Я предлагаю отогнать наглецов, – тут же выступил подполковник Барнавели. – Мы с Костей Громовым слетаем и…

– А вот этого не надо, – с ходу отверг Георгий Семёнович идею командира авиагруппы. – Незачем нам провоцировать конфликт раньше времени. А средств для того, чтобы отогнать пару истребителей, у нас и на корабле хватит. Какие ещё будут предложения?

– Запустить одну «триста тридцатую»,[98] – помедлив, сказал капитан первого ранга Мстислав Губанов, исполнявший обязанности командира боевого информационного поста и помощника по воспитательной работе. – И взорвать на подлёте. Полные штаны пилотам обеспечены.

– Какие вы все, ребятушки, воинственные, – огорчился Долгопрудный. – Они ведь нам не враги пока, а наоборот даже – геополитические союзники. Но лишнего им знать не следует. Поэтому я предлагаю всю авиацию с палубы убрать и начать радиоигру.

– Это как же? – немедленно воспротивился Барнавели. – Вот так взять и убрать?

– Взять и убрать, – подтвердил вице-адмирал. – Пусть помучаются, посчитают, сколько мы единиц авиации на себе нести можем.

Приказ командира «Варяга» был выполнен в точности, и Руслан Рашидов сел на совершенно пустую палубу. Буксировочная команда тут же отволокла его истребитель к самолётоподъёмнику, торопливо, под окрики офицера, сложила консоли крыльев, и «Су-33» опустился вниз, в чрево крейсера.

Ещё через три минуты американские самолёты, шедшие на высоте двух километров, появились в зоне прямой радиолокационной видимости.

– Всем постам, внимание! – разнёсся по крейсеру усиленный динамиками громкоговорителей голос Губанова.

* * *

Командир экипажа самолёта ДРЛО Е-2С «Хоукай», под прикрытием «томкэтов» барражирующего на высоте в двадцать пять тысяч футов от поверхности океана, внимательно следил за продвижением пары «жук-том» в направлении к русскому авианосцу. Радар APS-125 производства компании «Дженерал электрик», находящийся в дискообразном надфюзеляжном обтекателе, позволял «высвечивать» район радиусом от ста пятидесяти до четырёхсот морских миль, контролируя 250 воздушных объектов одновременно и выдавая целеуказание тридцати своим перехватчикам. Сейчас воздушная обстановка была намного «прозрачнее», но командир экипажа не расслаблялся.

На своём контрольном дисплее он видел, как корабли боевого охранения меняют своё местоположение относительно ядра группировки. Они выстраивались в классический ордер[99] противовоздушной обороны, а это наставляло ход мыслей на вполне определённый лад.

– Пустынник, здесь Ястреб-один, – обратился он к Санчесу по каналу спецсвязи.

– Слушаю, Ястреб-один, – откликнулся кэптен.

– Вы входите в зону радиолокационной видимости.

– О’кей, Ястреб-один! Спасибо за информацию.

– Парни, подбросьте им перчика в борщ! – со смехом посоветовал второй пилот «хоукая».

– Постараемся, Ястреб-один.

* * *

Когда до русского авианосца оставалось чуть больше восьмидесяти миль, станция предупреждения о радиолокационном облучении «Магнавокс AN/ALR-50» передала в бортовой компьютер «хорнета» информацию о мощном источнике радиолокационного излучения, появившемся прямо по курсу. 16-разрядный процессор обработал информацию и отправил её дальше – на многофункциональный индикатор и в систему звукового оповещения. Заслышав сигнал, Санчес внутренне напрягся. Когда-то на него подобные спецэффекты не производили заметного впечатления, но с тех пор много воды утекло, а главное – он слишком хорошо помнил, что такое ночь посреди иракской пустыни.

– База, здесь Пустынник, – вызвал кэптен боевой информационный центр группировки. – Мы вступили в радиолокационный контакт с противником.

– Принято, Пустынник. Продолжайте выполнение задания.

Стало уже совсем светло, видимость была отличная, и, чуть наклонив нос штурмовика, Санчес получил возможность полюбоваться на русский авианосец, кажущийся отсюда маленькой утлой лодочкой на фоне безбрежного океана.

– Пустынник, здесь База. Противник вызывает вас на частоте два-один-восемь-два. Побеседуйте с ним. Но, ради Бога, не выдавайте наших секретов!

«Веселятся, – подумал кэптен с каким-то тёмным ожесточением. – Сидят у себя там, под кондиционерами, кофе попивают – отчего же не веселиться?»

Разумом Майкл, конечно, понимал, что несправедлив: в БИЦе сейчас не до веселья, а что касается отдельных шуточек, то это – нормальная разрядка, попытка хоть немного ослабить прессинг огромной ответственности, возложенной на офицеров штаба в этой нетривиальной ситуации.

Помедлив, Санчес всё же протянул руку и настроил радиоприёмное устройство самолёта на частоту 2182 килогерца, используемую на флотах всех стран для передачи голосовых сообщений особой важности или информации, связанной с вопросами безопасности. Кроме того, согласно международным соглашениям, на этой волне каждые полчаса выделялось по три минуты под сигналы бедствия, однако Майклу ни разу не довелось услышать в эфире ни «мэйдэй», ни «дэлта эко», и он считал, что хоть в этом ему повезло.

Стоило Санчесу выйти на «особо важную» частоту, как он услышал хрипловатый мужской голос, говоривший по-английски с сильным акцентом:

– Истребитель, вас вызывает командный пункт связи авианесущего крейсера «Варяг». Сообщите вашу принадлежность, ваш номер и выполняемые задачи. Ответьте, истребитель.

– Слышу вас, «Варяг», – сказал Майкл, и ларингофоны, закреплённые у него на гортани, преобразовав слова в электрические импульсы, отослали их радиопереговорному устройству, которое в свою очередь передало ответ в эфир.

– Немедленно сообщите вашу принадлежность, ваш бортовой номер и выполняемые задачи.

Санчес переключился на канал специальной связи:

– База, здесь Пустынник. Они запрашивают принадлежность, бортовой номер и выполняемые задачи. Что мне нужно отвечать?

– Отвечайте правду, – разрешил контр-адмирал Эллисон.

– Слушаюсь, сэр, – Майкл вернулся на аварийную волну. – «Варяг», на связи с вами находится кэптен Майкл Санчес, мой бортовой номер – один-ноль-ноль. Я командир третьего авиакрыла Атлантического флота США, приписанного к авианосцу «Джон Ф.Кеннеди». Совершаю разведывательный полёт в районе дислокации авианосного ударного соединения Атлантического флота. Прошу не мешать мне в выполнении задания.

На «Варяге» посовещались.

– Бортовой номер один-ноль-ноль, – вновь послышался хрипловатый голос, – мы не будем препятствовать вашей миссии, если вы покинете зону в пределах пятидесяти миль от крейсера.

Санчес прищурился. Эти русские явно зарываются. В Майкле вдруг пробудилось некое чувство, похожее на боевой задор, но он тут же подавил его, вспомнив, кто он и где он.

– Вы забываете, «Варяг», что здесь нейтральные воды. Мы имеем право летать, куда захотим и когда захотим. Советую не вмешиваться, если вы не хотите неприятностей.

– В таком случае, борт один-ноль-ноль, мы будем вынуждены открыть предупредительный огонь.

Русский авианосец был уже совсем рядом. Майкл хорошо различал надстройку и даже антенны радиолокаторов, однако длинная вытянутая палуба «Варяга» казалась совершенно пустой.

Санчес снова поменял частоту:

– База, здесь Пустынник. Русские требуют, чтобы я покинул пятидесятимильную зону. В ином случае грозятся применить оружие.

– Выполняйте их требование, Пустынник, – распорядился Эллисон. – Свою задачу вы уже выполнили.

Так это и было в действительности. С одной стороны, командование группировки показало русским, что оно заметило их присутствие и готово к отражению внезапной атаки. С другой – пролёт пары «хорнет»-«томкэт» спровоцировал инициацию систем противовоздушной обороны русского авианосца, и теперь пост радиоэлектронной разведки «Джона Ф.Кеннеди» располагал самой подробной информацией о диапазонах частот, на которых работают локаторы «Варяга», о мощности станций, частоте повторения импульсов и других параметрах, характеризующих корабельные РЛС. В качестве эталона полученные данные можно было заложить в память головок самонаведения противорадиолокационных ракет HARM AGM-88. Кроме того, специалисты из дивизиона радиоэлектронной борьбы получили уникальный материал для анализа и выработки соответствующих инструкций для операторов средств РЭБ, имеющихся на кораблях группировки и самолётах авиакрыла. Со стороны русских это был настоящий подарок, и боевые части американской ударной группировки собирались использовать его на полную катушку.

– Слушаюсь, сэр, выполняю требование противника, – сказал Санчес, подтверждая, что понял приказ контр-адмирала. – Ведомый, ты всё слышал? – обратился он к Кингу, летевшему в тысяче футов выше и левее.

Небесный Король не ответил, и тогда Майкл забеспокоился.

– Джокер, – обратился кэптен к ведомому по позывному, – здесь Пустынник, как слышишь меня?

Русский авианосец был всё ближе, и Майкл прямо-таки кожей чувствовал, как на его штурмовике сходятся перекрестия оптических, телевизионных и радиолокационных прицелов. А Кинг продолжал изображать глухонемого.

– Джокер! Здесь База! – вмешался со своей стороны командир боевой оперативной части. – Немедленно покиньте опасную зону! Это приказ!

Но Кинг молчал. Нервы у Санчеса не выдержали, и он бросил «хорнет» на крыло, уходя в разворот. «Томкэт» Кинга остался на глиссаде, ведущей к русскому авианосцу, до которого было не больше двадцати миль.

– База, здесь Пустынник. Я возвращаюсь.

– Пустынник, что случилось с Джокером?

– Я не знаю, База. Он идёт к русскому авианосцу.

– Пустынник, догоните его и загляните в кабину. Возможно, Джокер находится в беспомощном состоянии.

Санчес едва сдержал готовое сорваться проклятие. Ему не хотелось возвращаться туда! И ведь ясно же, что этот ублюдок, незнакомый с понятием дисциплины, пребывает в полном здравии, а просто задумал очередную пакость. Из-за его ублюдочных фантазий рисковать головой? Но приказ исходил из штаба группировки, и кэптен не мог ослушаться его.

– Будет исполнено, сэр! – сказал Майкл.

* * *

Лейтенант Василий Рушников сидел в кресле командира боевого расчёта зенитного ракетного комплекса «Кинжал» и внимательно наблюдал за работой своих «апостолов». Расчёт был выдрессирован ещё в Николаеве, но Василий и в походе подчинённым спуску не давал, устраивая учебные тревоги и задавая сложные задачки по два раза на день. «Апостолы» стонали и жаловались, но Рушников был неумолим.

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, – говаривал он. – Трудитесь, братья, и воздастся вам!»

Но сегодня тревога была не учебная, а самая что ни на есть боевая. Рушников, конечно, понимал, что два истребителя погоды не сделают, но ему очень не хотелось стать вдруг тем крайним, на которого всё спишут, если американцы поведут себя «неадекватно» – пусть лучше с краю кто-нибудь другой постоит.

– Внимание! – доложил оператор пульта телевизионно-оптического наведения. – Вижу воздушную цель. Нет, две воздушные цели. Удаление – сорок, направление – двести. Скорость – восемьсот километров в час.

– Глубоко они забрались, – прокомментировал Рушников. – Добрый у нас всё-таки командир. Но и ползут при этом… – он покачал головой. – Готов поспорить, у кого-то из америкосов «противокарабелки» под фюзеляжем подвешены, а, может, и у обоих – вот и боятся растрясти.

– Расчётное время подлёта по глиссаде – три минуты.

– Ага, – Рушников быстро прикинул в уме, сведя удаление и скорость, – Это, значит, если они запустят «гарпун», лететь до нас железяке будет самое большее – две минуты. Время у нас ещё есть. Хорошо.

Вообще-то зенитный ракетный комплекс «Кинжал» создавался как полностью автономная система. Присутствия человека на посту управления она не требовала. Достаточно было подать команду с пульта БИП, как компьютер комплекса тут же брал всю работу на себя, отслеживая воздушные цели и при необходимости уничтожая их. Однако Долгопрудный был из моряков старой закалки и с недоверием относился к всевозможным «искусственным интеллектам», полагая, что даже плохо подготовленный и недисциплинированный расчёт всегда даст сто очков вперёд самому совершенному роботу, а потому требовал, чтобы в любой ситуации, критической или нет, все находились на своих местах и выполняли свои непосредственные обязанности. Рушников разделял его взгляды, но с одним принципиальным отличием – он считал, что грамотному расчёту для принятия того или иного решения не нужно ждать команд свыше (на команды свыше пусть реагирует процессор), с поста зона ответственности «виднее», чем из БИПа, и право на выстрел должно всегда оставаться за теми, кто может этот выстрел сделать. В другие времена и в другой стране это назвали бы «инициативой снизу», и хотя во все времена и в любой армии подобная самодеятельность, помноженная на самоуверенность, всегда строго наказывалась, и Василий не раз уже «нарывался», он всё равно продолжал свято исповедовать этот принцип, будучи уверенным, что победителей не судят. А в том, что он выйдет победителем из любой переделки, Рушников не сомневался.

– Ишь ты! – воскликнул оператор. – Взгляните, товарищ лейтенант. Ведущий меняет курс. Да, делает вираж и уходит.

Рушников посмотрел на экран. Всё верно. Но ведомый продолжал идти прежним курсом.

– Вот чёрт! – Василий покинул кресло. – Расчёт, к бою товьсь!

– Всем постам! – донеслось из громкоговорителя. – Без приказа огонь не открывать! Повторяю: без приказа огонь не открывать!

* * *

Развернувшись и увеличив скорость, Санчес за двадцать секунд, показавшихся ему вечностью, нагнал истребитель Кинга. Ещё какое-то время ушло на то, чтобы уровнять машины и заглянуть в кабину «томкэта». Небесный Король находился на своём месте. Более того, он помахал Майклу рукой.

– Что ж ты делаешь, чёртов недоносок?! – крикнул Санчес. – Был приказ штаба, чтобы мы…

– Не надо так суетиться, кэптен, – раздался в наушниках насмешливый голос. – Совсем чуть-чуть осталось. Ставлю сотню, что они не выстрелят.

– Джокер, немедленно покиньте опасную зону! – снова попытался увещевать наглеца командир боевой оперативной части. – Вы выполнили свою задачу.

– Я всего лишь хочу пройти над палубой, – отозвался лейтенант таким тоном, словно разговаривал с дебилами. – Всего лишь пройти над палубой.

– Пустынник, уходите! – разрешил командир БИЦ, и Санчес с огромным облегчением вдавил педаль, меняя курс.

Перед тем, как оставить и русский авианосец, и «томкэт» Кинга в задней полусфере, он успел заметить, что лейтенант, вроде бы, тоже уходит с глиссады.

«Неужели одумался?» – мелькнула мысль.

* * *

– Что они за карусель устроили? – озадачился Рушников, глядя на экран телевизионно-оптической системы наведения. – Кто-то из америкосов явно сошёл с ума.

Два истребителя, направляющиеся к «Варягу», действительно вели себя очень странно. Сначала ведущий засобирался было назад, потом снова нагнал ведомого, теперь опять отвернул, а ведомый в свою очередь пошёл в пикирование, быстро теряя высоту.

Только по истечении ещё десяти секунд, Василий разгадал замысел ведомого. Он шагнул к пульту управления артиллерийской установкой АК-630М, напрямую подключённой к ЗРК «Кинжал».

– Товарищ старшина, встать! – приказал он оператору. – Смирно! Кру-гом! Обойти кресло. Теперь два шага вперёд. Вот и стой до следующего приказа.

– Нельзя же так, товарищ лейтенант, – воззвал старшина к рассудку своего командира.

– Можно, – отвечал Рушников. – Пока я здесь, всё можно.

* * *

«Томкэт» Фрэда Кинга лёг на встречный курс относительно русского авианосца, снизившись до высоты сорока футов от поверхности океана. Никто из авиакрыла, приписанного к авианосцу «Джон Ф. Кеннеди», не рискнул бы лететь так низко – конструкторами самолёта F-14A в подготовленных ими инструкциях это вообще категорически запрещалось, однако для пилота, удостоенного в среде лучших «пилотажников» Америки уважительного прозвища «Небесный Король», не существовало ограничений или запретов.

Находясь ниже палубы русского авианосца, «томкэт» в течение минуты преодолел одиннадцать миль, уйдя далеко за корму «Варяга». Посторонний наблюдатель мог бы заметить, как под фюзеляжем истребителя вскипает и взлетает фонтаном океанская вода – результат воздействия головного скачка уплотнения, образующегося при мгновенном торможении сверхзвукового потока.

* * *

Василий Рушников не видел ни «томкэта», ни тем более буруна, образуемого ударной волной от скачка уплотнения. Но он уже знал, как поступит неведомый ему пилот. И был готов помешать этому.

– Перехожу на ручное управление, – сообщил он своим «апостолам».

– Приказа стрелять не было, товарищ лейтенант, – напомнил оператор пульта телевизионно-оптического наведения.

– Плевать, – откликнулся Рушников. – Вы хотите стать героями? Я сделаю вас героями.

– А если не хотим?

– Тогда заставлю…

* * *

Фрэд Кинг всё рассчитал правильно. Пока военные действия не объявлены, русские вряд ли решатся обстрелять одиночный самолёт. В конце концов, им противостоит целая армада, а в такой ситуации вести себя нужно очень осмотрительно. Открыть предупредительный огонь они тоже не смогут. Сверхмалая высота, на которой Фрэд шёл, не давала русским возможности использовать «Гонтлит»[100] или «Грайсон»,[101] а когда он окажется над палубой, его уже никто не успеет остановить.

Зайдя в корму «Варяга», лейтенант развернул «томкэт», да столь лихо, что едва не чиркнул крылом по гребню волны. Выровняв машину и полагаясь только на собственный глазомер, Кинг погнался за идущим в южном направлении крейсером. Удаление в начале траектории догона составляло двенадцать миль, а поскольку Фрэд снизил скорость до 400 узлов, то на этот раз у него ушло две минуты, чтобы оказаться в непосредственной близости от авианосца. В кабельтове от среза кормы Кинг потянул ручку управления на себя, намереваясь сделать «горку» и пройти над палубой. Элероны отклонились, два двигателя TF30-414A производства канадской компании «Пратт-Уитни» басовито взвыли, и самолёт рванул вперёд и вверх.

…И был встречен очередью из двадцати пяти 30-миллиметровых снарядов, с визгом разорвавших воздух над кормой. Два из этих снарядов попали в фюзеляж «томкэта» в районе хвостового оперения, выхватив изрядный кусок алюминиево-титановой обшивки. Истребитель тряхнуло и повело в сторону. Фрэд Кинг резко вдавил педаль, не давая своему самолёту потерять устойчивость по углу крена.

К чести лейтенанта надо сказать, что он отказался от своей авантюры в тот же самый момент, как почувствовал удар. Кинг остался на восходящей траектории, и это его спасло. Ревущие двигатели, развив тягу в 50 тысяч лошадиных сил, в течение нескольких секунд вынесли его на высоту в десять тысяч футов – за радиус действия артиллерийской установки.

* * *

– Есть попадание! – крикнул Василий Рушников. – Вы видели? Есть!

Над постом управления зенитным ракетным комплексом «Кинжал» разнеслось дружное «Ур-р-ра!»

* * *

Когда отметки, обозначающие на главном тактическом дисплее пару «хорнет»-«томкэт», стали наконец удаляться от стилизованного изображения русского авианосца, командир оперативной боевой части с шумом перевёл дыхание и промокнул платочком выступивший на лбу пот.

– Кто был в паре с кэптеном? – спросил контр-адмирал Эллисон. – Чей это позывной – Джокер?

– Лейтенант Кинг, сэр, – подсказал старший офицер.[102] – Он возглавляет первую эскадрилью «томов».

– Он летал один? Без штурмана?

– Да, сэр, он всегда летает без штурмана.

– Когда вернётся, арестуйте его, – приказал Эллисон. – И в карцер. На трое суток!..

В то же самое время вице-адмирал Долгопрудный допрашивал командира БИП:

– Кто посмел стрелять без приказа?

– Лейтенант Рушников, товарищ вице-адмирал, – доложил Губанов, чувствуя, как намокает рубашка под кителем. – Командир расчёта кормовой ЗРУ «Кинжал».

– Арестуйте его, – распорядился Георгий Семёнович. – Пусть посидит на гауптвахте. Трое суток!..

Загрузка...