Укрощение тигра в Париже

глава шестая

Если не отодвигать шторы, то в квартире можно спать круглые сутки. Но даже если ликвидировать шторы, в квартире все равно будет сумрачно. Виною тому узкая улочка. Плюс, мы живем слишком близко ко дну ущелья — на первом этаже. Мой друг Димитрий, усердно изучающий историю Парижа, сообщил мне недавно, что первое упоминание о рю дез'Экуфф относится к 1233 году! 750 лет тому назад где-то здесь размещал своих львов (и может быть, тигров!) король Шарль. Какой именно из Шарлей, я не запомнил.

Я сижу полусонный, только что в одиннадцать часов вставший с постели, у окна в ливинг-рум, за круглым столом мадам Юпп, служащим мне столом письменным, и со страхом гляжу на свою пишущую машинку. И пью кофе.

Еще глоток кофе… Посредством скандалов, думаю я, Наташка передает тебе, Лимонов, все свое животное беспокойство, свой ужасный восторг перед жизнью. И до появления Наташки ты отказывался быть типичным писателем, теперь же, живя с портативным вулканом в одном помещении…

Стук в дверь.

— Извини, Лимонов, который час, а? — Волосы дыбом, голый тигр просунул голову в ливинг-рум.

— Одиннадцать. А сколько тебе нужно?

— Ой, блядь! Проспала… — Тигр скривился в болезненной гримасе и изъял голову из ливинг-рум. Слышно стало, как комаром загудела лампа дневного света в китченетт. Полилась вода. Тигр проснулся сегодня раньше обычного. Почему же она дергается?.. Дверь приоткрылась вновь. «Отверни! — рука с кофейником внедрилась в комнату. — Опять ты нечеловечески завернул кофейник.» Так как прихожая, спальня и службы находятся в другом на самом деле доме, на две ступени выше, то создалось впечатление, что тигр, его рука и луч волос разыгрывают спектакль на возвышенной сцене, а я наблюдаю за ними из зала. Я встал, вынул кофейник из руки и отвинтил его без труда.

— Набрался сил со своими гантелями… — пробурчал зверь. — Скоро будешь железные прутья гнуть.

Утром я стараюсь как можно меньше разговаривать, дабы использовать утренние свежие часы для писательства и размышлений.

— Угу… — отреагировал я, однако. — Ты что, опоздала куда-нибудь?

— Урузбаев… — тигр зевнул. — Должен был сегодня повести меня знакомиться с группой. Я обещала ему позвонить в десять.

Урузбаев — продюсер. Я никогда его не видел, но много раз уже разговаривал с ним по телефону. Дело в том, что я очень хочу, чтобы Наташка сделалась рок-звездой. И сама она пассивно хочет сделаться рок-звездой. С ее голосом и внешними данными ей, на мой взгляд, будет вовсе не трудно стать супер-стар. У нее даже есть начальное музыкальное образование. Она восемь лет посещала в Советском Союзе музыкальную школу. Урузбаев тоже считает, что она может сделаться рок-стар в два счета. Правда, мы оба считаем, что Наташке следует сделаться дисциплинированной и отказаться от своего принципиального анархизма. Сам тигр относится к моим и урузбаевским мечтам скептически. «Все равно ничего из этого не выйдет! Зачем все это!» — обычный ее припев. Я время от времени прочитываю ей лекции на тему «Как сделаться рок-стар» и рисую красочные заманчивые картинки ожидающего ее блестящего будущего. Читаю я всегда, сидя на одном и том же месте, в столовой, она же прихожая, Наташка напротив меня, между нами злосчастный, много раз залитый вином и отчищенный мною столик мадам Юпп.

— Позвони Урузбаеву сейчас… — предложил я.

— Ой, ну его в жопу… — Она так и осталась в двери, с кофейником в руке. Она всегда счастлива отвлечь меня от работы. — По-моему, ни хуя из этой истории не выйдет.

— Но ведь он сделал недавно диск с этой девкой, которую ты видела. И девка немедленно сделалась известной. Ты же мне сама рассказывала?

— Рассказывала.

— Ну вот. И Урузбаев даже привез в отель, где проходил музыкальный конкурс, свинью. Это свидетельствует о его умении устраивать паблисити, о его американском стиле…

Закурившая уже Наташка расхохоталась:

— Какой же ты, Лимончиков, глупый! Вслушайся только в то, что ты говоришь: «Свинья свидетельствует о его американском стиле…»

— А что? Разве не так? В «сингл», который сделала эта пизда, ведь речь идет о мисс Пигги — она же свинья, известнейший американский телевизионный персонаж. Урузбаев прекрасно знает свое продюсерское дело, если додумался, чтобы девка явилась на музыкальный конкурс, ведя на поводке свинью. Прекрасный паблисити-ход. И именно скорее в американском, чем во французском стиле.

Урузбаев дал Наташке контракт для подписания, но она невнимательно сунула контракт мне, под предлогом, что я читаю по-французски много лучше ее. В контракте двенадцать страниц, и он обстоятельно заранее делит деньги за золотые и платиновые диски, которые тигр и Урузбаев когда-нибудь произведут. Большее количество денег, конечно, достанется Урузбаеву, но и тигру перепадает несколько куч денег. Зачем бы Урузбаев давал ей контракт, если бы он не надеялся, что их деловые отношения будут успешными? Единственное другое возможное объяснение: Урузбаеву нравится Наташка, и он надеется с ней выспаться. Но даже если шестидесятилетний Урузбаев и хочет секса с ней, то в ее силах и возможностях заставить Урузбаева сделать диск, но не ебаться с ним. Или поебаться пару раз. В конце концов мы не живем во времена, когда проникновение в дыру между ног не принадлежащей тебе женщины наказывалось смертной казнью. «У Наташки очень тяжелый и резкий характер, — пожаловался мне Урузбаев по телефону. — С ней трудно иметь дело. Но голос!.. — восхищенно зацокал он языком в телефонной трубке. — Такой голос, уверяю вас, Эдуард, один в Париже и, может быть, во всей Франции… Однако я тоже упрямый… — Урузбаев засмеялся, — я буду с ней работать.»

Вот он и пытается с ней работать. Один раз она уже не явилась на запись. За пару часов до записи ей стало скучно, и она вышла из дому раньше, чтобы развеять свою скуку визитом к Нинке. У Нинки она выпила… Бедняга Урузбаев специально снял на этот вечер студию. На следующий день я не сумел заставить ее позвонить Урузбаеву и извиниться, но через неделю она все же извинилась, и они помирились. Теперь Урузбаев усиленно ищет Наташке группу, с которой она сможет работать. Очевидно, найти группу нелегко, потому как несколько уже были опробованы и отвергнуты.

— Звони Урузбаеву! — я указал ей на телефон и, чтобы вдохновить ее, попытался подогреть в ней тщеславие. — Чем ты хуже этой пизды Нины Хаген! Она тоже эмигрантка из Восточной Германии. Влезла в бизнес, пожалуйста, делает, что хочет. Подрисовывает под носом усы, шипит, воет, вопит, прыгает по сценам в мундирах и капроновых платьях. Ты же любишь орать, вот и будешь вопить на сценах. Найдешь, наконец, применение своей могучей энергии!

— Да, я знаю, ты мечтаешь, Лимонов, чтобы я вопила где-нибудь, а не с тобой, здесь. Ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое. А ты будешь вставать рано утром, пить кофе, писать свои романы, делать гимнастику и варить куриный суп…

— Звони! — приказал я, не обращая внимания на ее демагогию. — Немедленно!

Она фыркнула презрительно, но все же, водрузив кофейник на шоффаж, пошла к телефону. Я пошел в туалет, слил воду несколько раз, а потом даже запел что-то, стараясь не слышать голоса Наташки, грубо разговаривающей с продюсером. Для того, чтобы не делать ей потом замечаний. Я считаю, что она не умеет себя вести с людьми. Она или слишком груба или фамильярна. Урузбаев же личность странноватая. Может быть, как и полагается продюсеру этого бизнеса? Кавказец русского происхождения, бывший полковник американской армии, француз (каким, интересно, образом?!), сделал деньги, кажется, в химической промышленности. Наташку он нашел в кабаре. Могу себе представить, как она там орала «Ой, вы, кони залетны-йя!» к восторгу полковника. Теперь этот человек, с биографией героя Хемингуэя, занимается устройством тигриного рыка, пытается продать рычание в мир…

— Спрятался в туалет, Лимончиков? — довольным голосом вызвала меня будущая звезда рок-н-ролла.

— По жопе хочешь, Наташа? — ласково спросил я, делая ударение на последнем слоге, на «а», как делают французы.

— Ну вот, он нашел мне новых ребят. Черных. — Она схватила меня за талию и, приблизив свое лицо к моему, вдруг загудела негритянским блюзом. Что-то из репертуара Билли Холидэй. В Лос-Анджелесе Наташка даже пела в негритянской церкви вместе с черными. Такой у нее голосище.

— Черные, зеленые, кто угодно… Ты должна сделать карьеру в поп-музыке. С твоими данными…

— Сидеть на жопе всю жизнь — преступление! — подхватила Наташка, имитируя мой звонкий пионерский голос. — Зануда ты, Лимончиков. Правильная зануда!

— Что ж ты со мной живешь, если я зануда?

— Потому что я тебя, Лимончиков, люблю, — тигр поцеловал меня и вдруг хулигански схватил за член. — Что это у тебя там такое?

Тигр захохотал. И скривился от боли: «Ой-ййй!» В очередной раз тигр ударился о шаткую перегородку, отделяющую китченетт от квартиры. У нее плохая координация движений, и в сочетаний с повышенным содержанием глюкозы в крови, нога ее постоянно украшены синяками. «Блядь!» — Наташка пнула перегородку.

Я лег в два ночи, но никак не мог заснуть, предчувствуя что-то недоброе. Так матери, говорят, чувствуют на расстоянии несчастья, приключающиеся с детьми. В спальне, хотя ее окно и выходит во двор, мне было слышно притормаживание автомобилей на углу. Мне казалось, что каждый автомобиль, протискивающийся по ночной улице, сейчас остановится и высадит тигра.

С улицы раздались голоса. Я поднял голову с подушки. Мне показалось, что я узнал голос тигра. Слов невозможно было различить, но интонации показались мне ее интонациями. Я прислушался… Тишина. Внезапно раздался топот ног по лестнице, уже безошибочно, вскрик тигра и дикий, истерический звонок в дверь.

«Бля, что могло случиться?» — успел подумать я и выскочил голый к двери.

— Там! Он идет за мной! — вскричал тигр и, оттолкнув меня, влетел в квартиру. Сумка тигра хлестнула меня по бедру. Голый, я шагнул на лестничную площадку. Некто, тип с усами, неопрятные волосы, в куртке с меховым воротником, стоял на несколько ступеней ниже, лицо различимо в свете фонаря соседнего дома, просачивающегося в окно на лестнице.

— Что происходит? — спросил я вполне спокойно, хотя уже был дико зол на надравшегося вдребезги, если судить по запаху, проскочившего в квартиру тигра.

— Я подумал, что она меня зовет… — пробормотал тип. — Она делала мне знаки…

— Спасибо за внимание. Бон нюи! — сказал я еще спокойнее и, войдя в квартиру, закрыл дверь.

Вот тебе и репетиция! Наташка специально отпросилась из кабаре на этот вечер. Я старательно переписал ей начисто английские тексты, мною для нее сочиненные: один о фашистах и анархистах, которые заняли город, и второй о «найтклаб-сингэр»… Она собрала тексты, сочиненные ею, и, красивая, прижимая ноты к груди, довольная, отправилась на первую репетицию с черными музыкантами. Сейчас она лежит в спальне (бросилась на кровать в пальто) и тяжело дышит.

— Где он? — прохрипела она, когда я вошел в спальню.

— Ушел, — ответил я односложно, зная по опыту, что с нею лучше сейчас совсем не разговаривать. Я лег на самый край кровати.

К счастью, она, кажется, очень пьяна, и от этого у нее мало сил. Она завозилась в темноте, освобождаясь от пальто лежа. Стащила с себя еще что-то. Вползла под одеяло оригинальным способом вытаскивания одеяла из-под себя. Еще повозилась. Уснула.

Я заложил руки за спину и в тысячный раз стал размышлять о том, почему я живу с такой неудобной для жизни бабой. Завтра же, когда она отрезвеет, скажу ей, чтобы она уходила! Сколько можно тянуть эту агонию, Лимонов! Шит! Шит, шит и сто тысяч раз шит! Что ты — воспитатель в колонии для особо опасных преступниц? Ты что, знаменитый советский педагог Макаренко, возившийся с малолетними убийцами и ворюгами? На кой тебе эти переживания? Завтра она будет винить этого усатого еврея или араба, который пошел за нею. Но при чем здесь по сути дела еврей или араб? Пьяная баба автоматически воспринимается как блядь, а блядь вызывает желание попробовать ее выебать. Сам бы я не пошел за пьяной бабой… (Или пошел бы?) Но что ожидать от шляющихся по улицам в три часа ночи полупреступных простых людей? Нет, этот кудлатый жлоб в куртке не виноват. Ебаный тигр виноват… Где она напилась? С музыкантами? Почему она напилась?..

Тигр перевернулся и вдруг положил на меня ногу. Заигрывание. Рука тигра впилась мне в плечо.

— Больно! — я снял руку.

— Эй ты, дурак! — Тигр снял ногу и отвернулся от меня. В знак презрения ко мне она еще толкнула меня тяжелой попкой.

— Эй, легче, алкоголичка! — прошипел я.

— Ду-рааак!

Я промолчал. Если поддаться на ее заигрывания и начать ебать тигра, то нет никакой гарантии, что она успокоится. В зависимости от степени ее нервности она может еще больше разозлиться от процесса полового акта и накричать на меня или наговорить гадостей. Несколько раз она выскакивала из-под меня, а однажды пьяница даже спихнула меня на пол! Резкая русская женщина. Может быть, именно поэтому браки иностранцев с русскими женщинами часто разваливаются. Невозможно долго жить в квартире, где несколько раз на день взрываются гранаты. Разумеется, тигр — редкое существо, большинство русских женщин не такие резкие, как тигр, но их постоянная эмоциональная неудовлетворенность делает их опасными партнерами.

В одиннадцать позвонил Урузбаев. Грустным голосом.

— Можно Наташу?

— Она еще спит, полковник.

— Ох! — Урузбаев тяжело вздохнул. — Она вчера поскандалила с музыкантами. Поскандалила и убежала. Какой бес в нее вселился?

— Если бы я знал!

— Попросите ее, пожалуйста, позвонить мне, когда она проснется…

Голоса у нас с полковником были усталые.

Не так легко сделать из тигра рок-звезду. Устанешь делать. Но, действительно, стала бы она рок-стар, всем бы было хорошо. И ей, и мне, и полковнику. Ее дикая энергия была бы направлена по определенному руслу и крутила бы мирные турбины шоу-бизнеса вместо того, чтобы разрушать себя и близкого человека — Лимонова. И деньги бы у нее были. Она же страдает от недостатка денег…

Подойдя к двери спальни, я прислушался. Ровное сопение. Я приоткрыл дверь и заглянул. Укрывшись одеялами с головой, тигр спал, дыша через отверстие в одеялах. Кисть одной руки на подушке была раскрыта, как будто ожидая, что в нее что-нибудь положат. За ночь небольшая наша спальня наполнилась запахом сладкого крепкого алкоголя, выделяемого без устали могучими легкими русской девушки. Я подумал: «Интересно, если ебать тигра много больше, чем я это делаю, сократит ли она потребление алкоголя?..» Подумал с любопытством исследователя…

— Урузбаев просил тебя позвонить, — передал я ей полковничий мэссидж,[10] застав ее через несколько часов голой у распахнутого холодильника с пакетом сока в руке. Она бы предпочла пиво, разумеется, но, согласно моему очередному запрету, пиво в доме держать не полагается.

— Ну его в пизду! — прохрипел тигр. — Старый мудак. Развел пиздеж!.. Я пошла работать, как идиотка, петь… В семь тридцать мы встретились, а репетицию с музыкантами он, оказывается, назначил на десять часов! До этого он, оказывается, рассчитывал, что я пойду с ним в ресторан. Я пошла… Но на хуй он мне, спрашивается, нужен, выслушивать его истории о том, как он воевал… — Тигр, расплескивая апельсиновый сок, выдавил его из пакета. Две трети в бокал, одну треть — на пол. Тигр поджал ногу, пол у нас в этой части квартиры холодный, плиточный, глотнул соку и закончил речь: — Не буду звонить ему и его черным мудакам. Где он таких нашел только… — Тигр допил сок и видя, что я все еще стою рядом, ожидая дополнительной информации о вчерашней истории, добавил неохотно: — Этот черный ас-хол Джон стал учить меня, как я должна петь по-английски! Да я куда лучше его говорю по-английски. Я в колледже училась! А он стал учить меня произносить слова, как их произносят в Гарлеме… Я сказала Урузбаеву: — Если вам нужно черное произношение, возьмите черную певицу. На хуй вам я!.. — Тигр издал горловое рычание.

— И вы поскандалили, — закончил я за тигра.

— Мудак Урузбаев! — убежденно проскрежетал тигр. Ее груди агрессивно качнулись в мою сторону.

— Пусть он мудак, но позвони ему. Он просил.

— Не буду.

В этот момент опять позвонил Урузбаев.

— Наташа проснулась, извините?

— Да, проснулась. Одну секунду. Наташа! Полковник!

— Скажи, что меня нет!

— Эй, решай свои дела сама!

Ей пришлось взять трубку.

— Да! — Некоторое время она молчала, очевидно, слушая монолог Урузбаева. Выслушав, закричала:

— А зачем вы приглашаете меня на три часа раньше? Слушать ваши дурацкие истории о вашем детстве и о войне? Мне они неинтересны! Я хочу петь, а не выслушивать нудные истории!

В прихожей я схватился за голову: «Все. Старик никогда не простит ей пренебрежения к своему детству…»

— В пизду! — вскрикнула она и хрустнула трубкой, обрушив ее на телефонный аппарат. Вошла в прихожую. Проходя мимо меня, опять прокричала «В пизду!» и скрылась в нашей крошечной ванной.

— Эй! — заговорил я ей вслед зло. — Почему ты обижаешь людей, желающих тебе добра? Ничто в этом мире не делается без примешивания человеческих чувств, — да будет тебе известно… Он пожилой человек… Ему хочется поговорить с тобой, ты тоже русская… Может, он в тебя даже влюблен немножко, что же тут такого! Все мы люди, не машины же… Я тебе тысячу раз говорил, Наташа, научись ладить с людьми! Научись, как с ними обходиться. В Соединенных Штатах даже платные семинары на эту тему в университетах существуют. В дюжину уроков возможно научиться «Хау ту дил виз пипл»… Ты же — как дикарь, только что вышедший из лесу, — кричишь, ругаешься, руками размахиваешь».

Разъяренная, она выскочила из ванной:

— Да! Я дикая, я простая, я плебейка. Только что вышла из лесу!

Помимо моей воли я полюбовался на нее. Голая, с алыми советскими волосами торчком, с обожженной сиськой, злая-презлая, монгольские, отдаленно друг от друга помещенные глаза потемнели от злости. Об этих глазах я как-то сказал, что они цвета монгольской реки Карулен, через которую только что переправилась вброд тысяча монгольских всадников. Она как бы двигалась отдельными поляроидными моментами. Раз — взмах руки с сигаретой в сторону. Два — полупрофиль, крупная сиська, и детское худое плечо, и кусок мощной женской шеи. Три — отросшие уже до лопаток красные волосы, спина от широких плеч до талии, попка высоко над землей… Ноги модели — кинодива, мечта мужчин прошла от меня в спальню. И с ветром рванула дверь. Хряп — только штукатурка посыпалась.

— Ты что, блядь, делаешь! — закричал я. — Прекрати свои…

Махнув рукой, я ушел в ливинг-рум, осторожно прикрыв за собой дверь. Нельзя поддаваться на провокации дикарки. Дикарка! И все ее реакции на жизнь — дикарские.

Кабаре «Санкт-Петербург»

— Гражданин Лимонов?

— Приготовьте только самое необходимое. Пасту, зубную щетку, мыло, полотенце, теплые носки. Сейчас мы приедем вас забирать.

— Хэй, кто это?

— Ты что ж, блядь, друзей не узнаешь, — хохочут в телефонной трубке. — Ефименков.

— Ты где, Женя?

— Где? Здесь, в Париже. Я тебе звоню из «Санкт-Петербурга». Твоя девушка дала мне телефон. Бери такси и приезжай.

— Да? «Санкт-Петербург» немыслимо дорогой, ты знаешь, Женя?

— Это не твоя забота. Я тебя приглашаю! Скажешь, что ты мой гость.

— Хорошо, приеду. Но, может быть, ты спросишь Наташу, не против ли она? Дело в том, что у нас с ней договоренность. Я обещал ей не появляться в кабаре, дабы ее не смущать…

— Я уже спросил ее, все в порядке. Немедленно хватай такси и приезжай…

Советский писатель Ефименков положил трубку. Несоветский писатель Лимонов стал натягивать брюки. Даже если бы он не давал слова Наташке, он все равно не мог бы появляться в «Санкт-Петербурге» чаще, чем раз в столетие. Как может борющийся с нуждой писатель, годовой доход которого никогда еще не превысил цифры 60.000 франков, пойти в кабаре, где бутылка самого дешевого шампанского стоит 900 франков (далее кривая цен красиво вспархивает в заоблачные высоты двух тысяч и даже более за бутылку!)? То обстоятельство, что его девушка поет в этом кабаре, не меняет дела. Наташка рассказывала, что иной раз артисты понаглее пытаются добиться от администрации скидки для своих личных гостей, но всегда безуспешно. Администрация охотно платит артистам проценты с каждой бутылки, заказанной спровоцированными ими клиентами, но ни обычая «бесплатного» дринка для певцов и музыкантов, ни скидки для друзей артистов не существует. Лимонов этому скорее рад. Бесплатными дринками Наташка надиралась бы еще больше.

Черные брюки и сапоги, желто-бело-черная рубашка в разводах, черная куртка с попугаем во всю спину и названиями стран НАТО — в лучший свой комплект оделся писатель Лимонов, отправляясь на встречу с посланцем страны Советов писателем Ефименковым. Плюс, ему хотелось показаться бравым молодцом, Наташкиным поддельным и настоящим цыганом и русским. Вот какой, мол, у нее мужик. Не какая-нибудь старая жопа, но выглядящий молоденьким парень сорока лет.

Париж был холодный и хмурый. Писатель прошел к станции метро «Отель де Билль» и с удовольствием спустился в теплое желтое подземелье. Пахло жареными семечками и машинным маслом. Выезжая из метро на Елисейские поля, стоя на эскалаторе, он понял, что волнуется. Нет, не перед встречей с Ефименковым, с которым он всегда чувствовал себя свободно, но перед встречей с Наташкой на ее территории. На неизвестной ему территории, в зале, куда она каждый вечер выходит в псевдорусских (скорее еврейско-польских) нарядах и поет тяжелые сильные песни, от которых, очевидно, сжимаются или, напротив, расширяются души богатых гуляк всевозможных национальностей, с преобладанием богатых арабов. И они кричат: «Наташа! Наташа!», нажимая на последний слог, и бросают в Наташку розы, которые Лимонов не выбрасывает, но помещает на кладбище роз, в гольденберговскую банку из-под огурцов, стоящую на шкафу мадам Юпп в ливинг-рум. И богачи пьют шампанское в честь певицы Наташи и бьют об пол бокалы: «Хрясть!»

Он всем сказал, что он «инвите пар мсье Ефименков». Кому нужно и не нужно. Он сообщил это двум здоровенным детинам в блейзерах, стоящим у входа. Спустившись один марш лестницы вниз, он повторил фразу молодому человеку с книгой, поместившемуся на площадке лестницы рядом со столом, где стоял большой букет роз в тяжелой серебряной квашне. Еще один марш лестницы привел его к гардеробной, где женщина в поддельных золотом расшитых жилете, юбке и кокошнике, приняла у него плащ. Он и ей пробормотал, что приглашен Ефименковым, и огляделся. Стены цвета кожицы недоспелой вишни были разделены золотыми полосками на отдельные полотна. Поддельные канделябры на стенах поддерживали гроздья мелких лампочек. Ковер был цвета переспелой вишни, и писатель подумал, что на таком ковре кровь должна быть вовсе не видна…

От гардеробной третий марш привел его к бару и прямо в толпу официантов и метрдотелей в черных смокингах, хищно набросившихся на него. Узнав, однако, что месье в очках приглашен месье Ефименковым, черные вороны оставили его в покое и препоручили не спеша подлетевшему старшему черному ворону. По описанию Наташки, много раз изображавшей для него в лицах команду «Санкт-Петербурга», писатель тотчас узнал старшего метрдотеля Анатолия. — Жэ сюи инвите пар месье Ефименков,[11] — продекламировал писатель и скромно улыбнулся. Волк изобразил из себя Наташу Ростову, явившуюся на первый бал.

— Вы?.. — старший черный ворон издал знак вопроса.

— Лимонов… Эдуард Лимонов…

— Да-да… Лимонов… — Ворон заглянул в какой-то список. — Идемте, я вас посажу. Женя сейчас будет. Он вышел ненадолго…

«Какого же хуя Ефименков требовал, чтобы я приезжал немедленно? Хорошо еще, что я не взял такси», — подумал писатель.

Они прошли в правую часть ресторана, — чуть выше всего остального зала, как бы на террасу, и метрдотель познакомил его с блондинкой, сидящей за столом у самых перил. — Ольга! — представилась маленькая женщина, похожая на полис-вумэн[12] — актрису Энджи Дикинсон. Плотный мужчина, сидящий с нею, представился Архаровым. Анатолий поставил перед писателем свежий бокал, «Ольга» вызвала жестом руки молодого высокого официанта, и тот, держа бутыль шампанского, закутанную до горла в полотенце, странно высоко, наполнил бокал. — «Вдова Клико», — успел заметить на оголившемся боку бутыли близорукий, но остроглазый писатель. «Вдова» приятно уколола горло писателя — А где же сам? — поинтересовался писатель, оглядывая редконаселенное пространство подвала, похожего на противоестественное дитя, родившееся от брака оперного театра с голливудской версией русской церкви. Несколько седых голов там и тут. Несколько женских причесок «а ля Раиса Федоровна» — мама писателя расхаживала с такой по Харькову в пятидесятые годы. А где же пьяные техасские миллионеры, срубающие ножом головки с бутылок шампанского? А где разгульные арабы, соревнующиеся подобно грузинам, — стол против стола, в количестве заказанного шампанского? Для них, наверное, еще рано. Наташка утверждала, что иной раз загулявший клиент поит весь ресторан, и открывается для него одного — тридцать бутылок! Даже если только по тысяче франков бутыль — это тридцать тысяч франков! Джизус Крайст! Галлимер платит своим писателям пять тысяч аванса за первую книгу. За продукт труда интеллекта. По ТиВи пиздят о «новых бедных». Отберите прибыли у клиентов «Санкт-Петербурга»…

— Женя вышел встречать друзей, — сказала «Ольга». — Вы первый раз здесь?

— Да, я у вас первый раз.

Ольга-хозяйка подозрительно посмотрела на него.

— Чего это она? — подумал писатель. — Бедные писатели не ходят в такие места, как ее кабаре. А может быть, у него не смыта мыльная пена с уха. Писатель знал, что иногда после бритья на ушах у него остаются клочки крема «Жиллетт». Он коснулся одного уха, потом другого. Нет, руки вернулись к нему без сухой пены.

— Так вы, значит, знаменитый Лимонов? — сказал назвавшийся Архаровым.

— Ну, положим, не так уж и знаменитый, — отклонил комплимент подозрительный писатель. На всякий случай, вдруг Архаров смеется. — Но Лимонов.

Последовал монолог Архарова, прерываемый скептическим фырканьем писателя. Содержание монолога сводилось к тому, что Архаров читал роман Лимонова, что он даже думает серьезно о сценизации романа… да, он забыл сказать, что он режиссер, что роман «произвел на него сильнейшее впечатление», что, как никто другой, он, Лимонов, сумел изобразить одиночество. Никто до него в русской литературе…

Писатель Лимонов охотно поверил бы режиссеру Архарову и его чувствам, однако все это могло быть и просто любезностью. В последнее время его стали очень часто хвалить. И это подозрительно. И, пожалуй, стоит обратить на этот факт серьезное внимание.

— Спасибо за комплименты, — поблагодарил он. — Не совсем, правда, представляю себе, как вы можете поставить пьесу по моей книге в советском театре. Что, герой будет совокупляться с негром на советской сцене? Плохо себе представляю подобное действо… — Ольга засмеялась. И Архаров вдруг раздвинул рот и улыбнулся в щель. «Как странно устроен его рот, — удивился писатель. — Не изогнувшись, губы строго параллельно раздвинулись».

За спиной писателя кто-то надвигался, шурша. Писатель обернулся и вскочил. Очень большая в золотой кофте и красной юбке с нашитыми по ней повсюду белыми пуговицами — стиль «гриб-мухомор», пред ним стояла его подруга. Очень вежливо, даже чуть присев в реверансе, она сказала Архарову и хозяйке Ольге «бонжур», как обычно зажикав «ж» более, чем это необходимо.

— Я не хотел приходить, но Ефименков сказал, что ты не возражаешь, — писатель наклонился к подруге, усевшейся церемонно на стул рядом с ним.

— Я? — удивилась Наташка.

— Ну да, он сказал, что с тобой договорился. И что ты не возражаешь.

— Я дала ему телефон и только. О том, что он тебя пригласил, он мне не сказал.

Наташка, впрочем, не была сердита или возбуждена, и писатель успокоился.

— Надул, значит, меня советский селебрити. Вот жулик…

Как раз в этот момент советский посланец прибыл, подталкивая перед собой четверых гостей.

— Эдик, дорогой! — Большой Ефименков, в большом синем флюоресцентном костюме с плечами, в синей рубашке и красном галстуке, похудевший и неожиданно свежо выглядящий, разгребши свою команду, руками захватил писателя и, сминая пластиковые плечи лимоновской куртки, обнял его. Затем отстранил его на расстояние вытянутых рук и, держа за предплечья, проникновенным шепотом, бывшим в моде в хрущевскую эпоху мирового детанта, проговорил: — Очень рад тебя видеть, Эдик, старичок. Очень…

Писатель знал, что говорит Ефименков искренне, что он действительно рад Лимонова видеть. Однако неискушенный зритель мог бы подумать, что Ефименков — фальшивый лжец. Потому что аффектированная манера преувеличенных эмоций вышла в мире из моды. В наши дни следует быть «кул» — смертельно спокойным. И, расставаясь навеки, следует ограничиться коротким «пока!»

— Познакомьтесь… Эдик Лимонов… Писатель… — Ефименков вытолкал писателя к приведенной им компании.

— Наши актеры… Виктор Каратаев… Жанна… Анечка…

У Виктора курносый нос картошкой. Судя по тому, что Ефименков отрекомендовал его полностью, — имя, фамилия, — он, очевидно, главный актер труппы. Жанна — женский смокинг, бабочка, худое некрасивое лицо наездницы. Писатель поискал в ее руке кнут. Наверняка все на свете читала… Анечка — красивая и рослая девочка с темными глазами.

— Наташа… — представил подругу писатель. Осторожно представил, уже зная, какое это трудное дело — церемония представления Наташки, он ограничился именем. Однажды он представил ее как «моя герл-френд», и она устроила ему скандал: «Я, значит, при тебе состою, да? Это что, должность такая, герл-френд Лимонова?» — «Да я ничего не имел в виду плохого, дура! — рассердился он. — Напротив, хотел свою близость к тебе подчеркнуть…» «Я — сама по себе. Запомни это!» Он запомнил. Певицей он ее тоже не решился представить. Наташка стесняется того, что поет в кабаре. «Это как работать блядью!» — говорит она. «Вот сумасшедшая! Ты гордиться должна…» — пробует перевоспитать ее писатель.

— В комнате этого человека в Нью-Йорке на столе стоял портрет Кадафи, — с восторгом сообщил Ефименков. Актеры, представители самой отсталой интеллектуально свободной профессии, не совсем поняли, что это значит, если портрет Кадафи стоял в комнате этого человека в Нью-Йорке, но им стыдно не разделить восторг Ефименкова.

— О! А! — вежливо воскликнули актеры.

— Я не читал ваших книг, к сожалению, — признался самый наглый — Каратаев, и тем самым сразу же заслужил расположение писателя.

— Мы с ним жили в одном доме в Нью-Йорке… Эдик работал там… У мультимиллионера, — садясь и пригибая писателя на соседний стул, сообщил Ефименков.

Несоветский писатель все же уловил мгновенное колебание тренированного Ефименкова — сказать или не сказать, кем Лимонов работал в доме мультимиллионера. Решил не говорить. Советский писатель застыдился сообщить, что Эдик работал там слугой. Возможно, что сообщение о том, что Лимонов был слугой у мультимиллионера, бросило бы тень и на Ефименкова, который был следовательно приятелем слуги…

«Балда! — подумал писатель. — Сказывается все же советское сознание и воспитание. Не то сознание, которое пытаются привить советским детям буквари и конституция государства, а реальная действительность советского очень классового общества».

Наташка поднялась.

— Я извиняюсь… — начала она рассеянно и робко и вдруг громко засмеялась. — Мне нужно выйти со всеми. Начинается программа… Жили двенадца-аать разбойников! — пропела она и откашлялась.

В этот момент зазвучали вяло музыкальные инструменты, звякнуло несколько раз пиано, — оркестр настраивался. Приподняв одной рукой мухоморовскую юбку, Наташка ушла за кулисы.

— Говорят, ты написал книгу о Стивене? — хитро поглядел на меня Ефименков. И интимно наклонившись к моему уху, шепнул: — Не вздумай о нем ничего плохого печатать. Он тебе не простит — уберет и все! Он — очень могущественный человек.

— Уже поздно. Книга выходит в мае.

— Вычеркни все нехорошее о нем. Советую. Наймет людей и уберут тебя. Не играй с огнем… — Ефименков был серьезен.

Женя, ты путаешь бизнесмена Стивена Грэя с мафиози.

— Мадам Анжели приехала и просит вас пройти к ее столу, — объявил вошедший на террасу старший черный ворон.

Ефименков встал и, обращаясь к Каратаеву и Жанне, сказал:

— Идемте, я хочу представить вас Ольге. Она необыкновенная женщина.

Ефименков и двое актеров ушли.

— Я почему-то принял вас за мадам Анжели, — признался писатель Ольге, сидящей напротив.

— Если бы так, — грустно улыбнулась Энджи Дикинсон. — Тоже Ольга, но… Я подруга Анатолия.

Из фрагментарных сведений о кабаре, поступавших к писателю от Наташки, он знал, что Анатолий и его подруга родились во Франции от французских родителей, но что они куда более русские, чем, скажем, писатель. Они обожают советских знаменитостей, например…

— Жили двенадцать разбойников! — грянул хор.

Писатель поглядел в зал. Впереди стоял, этаким могучим дубом среди большей части низкорослых деревьев, бас в белой дуэльной рубашке и больших черных штанах, подымающихся ему чуть ли не под мышки. Красные руки баса были сложены на объемистом животе. Рядом с басом — женщина в вышитом сарафане и остроконечном усыпанном фальшивыми камнями кокошнике. Слева от баса стоял в золотой, как Наташкина кофта, косоворотке грузный старик. В рубашке с разводами — звезда кабаре, маленький, руки сложены у члена, глаза насмешливо направлены в пол — семидесятилетний цыган Саша Гордиевич. За Сашей — поместилась башней — Наташка. Польская и русская цыганки и еще десятка полтора неизвестных писателю исполнителей, ярко одетых, заученно гремели: «Мно-ооого разбойнички проооо-лили крови честных христиаааан!» Наташка кривлялась и корчила рожи.

Анечка-актриса глядела на писателя темными красивыми глазами. С большим любопытством. Писатель знал, что в Россию попадает какое-то количество его книг. Что на черном рынке за его первый роман «Это я — Эдичка» — дают два тома «Архипелага ГУЛАГ». Что в России жизнь писателя уже слепили в легенду, как дети лепят из снега снежную бабу, что существует уродливое чучело — Лимонов. На его ежедневной жизни существование легендарного уродца никак не отражается…

— Я представляла вас иначе, — прошептала Анечка.

— Вот как? Каким же?

— Старше… И неприятнее…

Неприятнее. Она не первая говорит ему об этом. Оказывается, его часто представляют неприятным, старым и отрицательным. А ему всегда казалось, что он создал необыкновенно положительного и симпатичного героя — самого себя. Парадокс…

— Простите, — черномогильный официант сложился вдвое и сообщил в ухо писателю. — Месье Ефименков просит вас пройти к его столу…

— Ну и церемонии, — подумал писатель и пошел за могильщиком, выискивая глазами подружку. Кусок Наташкиной кофты мелькнул в толпе, уходящей со сцены. Может быть, ей нужно находиться за кулисами? Он не знал, как должна себя вести Наташка на своей территории, но, очевидно, она еще подойдет к нему.

— Познакомься, Эдик! Это моя подруга, наша хозяйка — Ольга! — Ефименков встал с кожаного дивана, где он сидел в ряд с Каратаевым и наездницей Жанной. Женщина с платиновыми волосами в прическе а ля мадам Тэтчер, с неподвижным лицом светской дамы, в консервативного фасона платье цвета свежеубитой селедки, приподняла голову и, повернувшись к нему, протянула руку: — Ольга Анжели. (Бывшая танцовщица кабаре, вышедшая замуж за средиземноморского человека темного происхождения, владельца множества злачных мест — бурлесков и залов, где «девочки танцуют голые».)

— Моя жена — Жанн! — Ефименков расплылся в полупьяной сладкой улыбке, хаотичной и во все лицо, морщинистой, как река в весеннее половодье. Женщина, некрасивая, полная, в очках, одета в стиле американских девушек периода «флауэр революшэн» — в длинное летнее платье, окрашенное грубовато в зигзаги, крути и полосы, — подала писателю теплую, влажную руку. Крупные бусы из пластика на шее. — Правда, Жанн — великолепна? — Ефименков все еще стоял на своей половине стола и не давал сесть всем остальным, с неуместным слезливым восхищением глядя на жену. Лишь мадам Анжели не участвовала в сцене, она преспокойно наливала себе чай из серебряного чайничка. По рассказам Наташки, мадам всегда невозмутимо пьет свой чай… Ефименков наконец уселся.

«Мадам невозмутима, как Лимонов, — подумал Лимонов с одобрением. — Жанн, по всей вероятности, женщина чрезвычайно положительная. Но хуй этому рад.»

Злой писатель никогда не прощал обычным людям их обычность. Всемирно известный Ефименков мог бы найти себе женщину повиднее.

— Я слышал твою девушку вчера. Правда, только одну песню… Я приехал поздно. Ну поет! Ну голос! — Ефименков перегнулся к нему через стол. Его девушка так поет! Обалденно! Стаканы дребезжат! — сообщил он всем присутствующим.

— Когда она будет петь? — спросил Каратаев.

Длинный гробовщик поставил перед писателем бокал и, вынув из ведерка «Вдову Клико», наполнил бокал шампанским.

— Я не знаю, — сказал писатель. — Она исполняет обычно несколько песен в первом отделении и несколько — во втором. Я тоже здесь в первый раз.

— Когда будет петь Наташа, Оля? — Ефименков вытянулся в сторону сверхспокойной мадам хозяйки.

— Как обычно. По программе, — пробормотала мадам.

— Ты всегда выбираешь красавиц! — прошептал вдруг Ефименков. Схватил писателя за руку и пригвоздил руку к столу. — С тобой, наверное, что-то не в порядке… Комплекс неполноценности?

Милый, ясный, как дитя, хитрый Ефименков. Он понял взгляд писателя, обращенный на его жену. Лучшая защита — это нападение. Писатель мог бы объяснить Ефименкову, что красавиц он не выбирает, что так получается само собой, что на некрасавиц он вообще не обращает внимания. Что, может быть, в нем ненормально развито чувство эстетического. И мог бы сказать Ефименкову грубо, что, несомненно, приятнее видеть каждый день Наташкину широкоротую и асимметричную физиономию, чем полненькую рожицу Жаки. Но Ефименков был умница и понимал все сам. Потому писатель согласился с наличием у него комплекса неполноценности.

— А я, как Тютчев, — сказал он. — До сих пор у Тютчева были самые красивые женщины в русской литературе. Желаю его перещеголять!

— Я думала, пушкинская Натали Гончарова была самая красивая… — Жан была не только женой Ефименкова, но и профессором русской литературы.

— Эдик прав. Все три жены Тютчева были необыкновенные красавицы.

Парень в синей косоворотке вышел к микрофону и запел «Очи черные». Плохо запел.

— Эмоций! — крикнул Ефименков. — Не так поет! Не так! — простонал он: — Разве так поют отчаянную вещь «Очи черные»? Разве так поют, а? — обратился он к мадам и компании. — Рот открывай! Не спи! — закричал он парню и, неодобрительно качая головой, стал выбираться из-за стола. Выбираясь, он задел бокал, и бокал, ударившись о пепельницу, раскололся. Равнодушно оглянувшись на осколки бокала и пролитое вино, Ефименков выбрался к певцу и, схватив его за рукав, подтянул парня к столу. Задницей ткнул его в край стола и сказал: — Не надо, не пой, милый человек, эту песню, если не умеешь! — Певец глупо улыбался. Значительно омноголюдившийся зал полусотней очей наблюдал непонятную сцену.

— Ты даже не в том ритме поешь! Ты поешь сонно, а «Очи черные» следует исполнять страстно. Понял?

«Понял». Певец глядел не на Ефименкова, но на мадам-хозяйку, которая равнодушно наблюдала за сценой. Очевидно, точно с таким же спокойствием, потягивая чай, она наблюдала бы за тем, как Ефименков душит ее певца. Ефименков убрал руки с певца и, едва не сбив с ног официанта с подносом (на подносе помещалась двухкилограммовая банка икры в тазу со льдом), рванулся по кровавым ступеням вверх! «Егор! Маша! Я здесь».» Вернулся он с сильно нетрезвым художником и его рослой женой. Писатель знал пару по прошлой жизни в Москве.

Было почти два часа ночи, а Наташка еще не пела. Писатель сидел спиной к эстраде и кулисам, откуда просачивались в зал исполнители, и потому от постоянных усилий определить местонахождение Наташки у него в конце концов разболелась шея. Он хотел было спросить мадам Анжели о том, куда запропастилась певица Наташа и когда же она будет петь, но между ним и мадам сидела профессорша Жанн, и ему показалось неудобным тревожить ее. К тому же мадам была занята беседой с роскошно распустившимся жопатым и плечистым человеком в темном костюме и ярком широком галстуке, крепкие усы человека отдавали синевой здоровой гладкой шерсти животного. Такими бывают откормленные, но тренированные, сильные коты или собаки. «Мафиози», — мысленно дал ему кличку писатель. Может быть, он и был «мафиози»… Писатель мог бы встать из-за стола и пойти спросить Анатолия, почему не поет Наташка, но он не мог встать из-за стола. Ефименков читал ему стихи. И слезы были на глазах Ефименкова. Время от времени слезы спадали с худых и загорелых щек Ефименкова в бокал со «Вдовой Клико».

— Ты понимаешь, Эдик… Я пошел провожать ее на станцию, и она стояла на платформе, такая маленькая, съежившаяся от холода, — восьмилетняя поэтесса… От космического холода, Эдик… — Загорелая физиономия Ефименкова сморщилась, и из голубого, лишь чуть потускневшего к пятидесяти годам глаза выкатилась еще слеза.

— «Вдова Клико», — равнодушно поставил диагноз доктор-психиатр Лимонов. Он никак не мог, при всем желании, разделить слезливое умиление Ефименкова по поводу восьмилетней вундеркиндши, книгу которой Ефименков (он употребил давно забытое писателем Лимоновым советское писательское арготическое слово «протолкнул») устроил в издательство «Советский писатель». Папа и мама вундеркиндши привезли ее в Переделкино, на дачу к Ефименкову.

— А кто ее родители, Женя?

— Милая пара, — Ефименков вздохнул и вытер слезу салфеткой, вымоченной во «Вдове Клико», — работают с компьютерами.

— Понятно-ооо! — промычал Лимонов, вспомнив компьютерную пару в Калифорнии. — Вставили информацию в девочкину головку, постучали ребенка по спине, и девочка выдала стихи.

Он мог сказать острее и хуже, но Ефименков, несмотря на его несовременную сентиментальность, был ему симпатичен. Не стоило его обижать, топча его иллюзии.

— Где же Наталья? — впервые высказал он вслух свое беспокойство. В микрофон кричала цыганка-румынка.

— Папа и мама не вмешиваются в ее жизнь, Эдик! Девочка сама научилась читать, когда ей было четыре года!

— Хорошо. А что она будет делать, когда ей исполнится десять лет? Читать «Анти-Дюринг»? Блажен, кто смолоду был молод… Я не верю в вундеркиндов, Женя.

Ефименков схватил его за кисть руки и потянул на себя:

— Ты циник…

Пьяный художник Егор, седая борода, покачивался на диванчике рядом с Ефименковым. Поддерживавший Егора в России, Ефименков остался его другом и после того, как Егор эмигрировал оттуда. Брезгливо улыбаясь тонкими губами, высокий могильщик, приблизившись с бутылкой красного вина, долил бокал художника до края. Через зал, от стола, за которым сидела Ольга — не хозяйка, жена художника помахала Лимонову рукой. Лимонов помахал ей рукой.

— Оля, — ефименковский голос, обращенный к мадам, был лишен уже сентиментальности, с которой он только что повествовал о вундеркиндше, — нельзя ли попросить тебя о еще одном одолжении?

— Да, Женя, разумеется, — мадам подняла глаза от чая.

— Пошли, пожалуйста, еще бутылочку «Вдовы Клико» за столик, где сидят наши.

— Да, Женя.

Подозвав Анатолия, мадам шепнула ему короткое приказание.

«Хуй их знает, может быть, они перестроили программу? — подумал писатель, так и не видя нигде подруги. — И почему она не подойдет к столу? Может быть, ей неудобно подходить к столу хозяйки? Но она же не посудомойкой здесь работает?»

Им принесли красивую кожаную книгу с золотом вытисненным титулом кабаре на обложке. Они должны были что-нибудь написать в книгу или просто расписаться. Ефименкову поднесли книгу первому, но он насильно положил ее перед писателем. Писатель написал «Здесь был Лимонов», подписался на двух языках. Когда все расписались (засыпающего художника Егора растолкали для этого), Анатолий ловко взмахнул книгой, как кожаной птицей, и унес ее в недра заведения. Ефименков вновь схватил писателя за руку.

— Мне говорили, что твоя девушка колется…

— Глупости! Пьет иногда больше, чем принято, это есть. Но не колется, я бы знал.

— Может быть, ты не знаешь, — настаивал Ефименков, следователем глядя ему в глаза.

— Женя! Неужели бы я не знал? — А сам подумал: «А может быть, и вправду колется, а я не знаю? Колет героин здесь в ресторане и дома в туалете?»

Он решил сегодня же по прибытии домой рассмотреть Наташкины вены.

— Наташа очень хорошая девушка, но береги ее, не позволяй ей колоть героин.

— Да кто тебе сообщил эту глупость, Женя?

— Не важно. Береги Наташу.

Ефименков отпустил руку Лимонова, но ее, многострадальную, тотчас перехватил седобородый художник и, опустив голову на скатерть, вдруг поцеловал руку. Писатель застеснялся и растерялся от непривычного обилия русских эмоций, слез, восторгов и театральных сцен:

— Егор, зачем ты это сделал?

— Мы тебя любим, Эдик! — прошептал седобородый Егор, и очень может быть, что в этот момент он и говорил чистейшую правду. — Но, также как они тебя сегодня любят, точно с такой же пылкой убежденностью они могут завтра броситься на тебя с ножом, потому что завтра им покажется, что они тебя ненавидят.

— Егор, ты опять напился! — рослая супруга появилась у их стола. — Пора уходить, Егор.

— Пойдем, пойдем, милая, я готов… — Покладистый Егор попытался встать. Встал.

Держась друг за друга, они стали осторожно взбираться по кровавым ступеням.

— …и что, ты никогда не был в «Бальтазаре»? — вдруг возвысился голос Ефименкова над общим гулом. Он обращался к Каратаеву.

— Нет, Женя… А что, интересное место?

— Ха, бедняга… Ты что, не читал Хемингуэя? Туда ходили и Скотт Фитцджеральд и Ремарк. Кстати, «Бальтазар» тоже принадлежит нашей Оле.

Мадам Анжели, произведенная из Ольги в «нашу Олю», спокойно подняв над чашкою серебряный чайничек, следила за струйкой чая.

«Почему ей доставляет удовольствие принимать советских знаменитостей, поить их «Вдовой Клико» и выслушивать их слезливо-восторженные монологи? — задумался писатель. — Уверенная и успешная бизнесменша, она должна быть необыкновенно далека от советской провинциальной романтики, распирающей сердца и мозга этих людей, включая Ефименкова. Для них Париж, это ПАРИЖ, и сколько же сотен раз потом они будут рассказывать эту историю в Москве и ее окрестностях.» «Сидим это мы, — Ефименков, мадам Анжели, Лимонов, в кабаре на Елисейских полях…»

— Оля… — проникновенным тоном начал Ефименков, предварительно пошептавшись о чем-то с Каратаевым, — я хочу попросить тебя об одном одолжении… Понимаешь, ребята никогда в жизни не были в «Бальтазаре»… Ефименков ласково обнял Каратаева и прижал его к плечу: — Повези нас в «Бальтазар», а?.. Им очень хочется посмотреть… Эдик, ты был в «Бальтазаре»?.. Вот и Эдик поедет с нами. А, Оля?..

— Разумеется, Женя, — мадам Анжели спокойненько отпила еще глоток чая и опустила чашку на блюдечко.

— Ты хочешь ехать сейчас, Женя?

Лимонов залюбовался дамой. Вот это выдержка, вот это спокойствие. Наверняка ей не очень улыбалось удовольствие тащить всю эту кодлу через весь город в «Бальтазар» и опять поить их «Вдовой Клико», а они будут весь вечер пиздеть между собой, целоваться или плакать, обращаясь к ней только для того, чтобы заказать шампанского.

— Поехали, Эдик! Бери Наташку, и поехали! — Ефименков встал.

— Женя! Спроси, пожалуйста, у мадам, удобно ли, чтобы она поехала с нами? Я не знаю, какие у них здесь порядки…

— Оль, можно Наташа поедет с нами? — Ефименков, экономя время, решал все, может быть, непонятные ему сложности всенародно и в голос.

— Ну, разумеется… — лаконично ответила мадам, вновь восхитив писателя лаконизмом и воспитанностью.

— Я должен сообщить Наташе, что мы едем. Где я могу ее найти? — Лимонов огляделся, ища глазами свою, так и не певшую еще почему-то певицу.

— Спросите Анатолия, — помогла ему мадам.

Анатолий находился в другом конце зала, у стола, где сидела его подруга Ольга-2, Архаров (его Ефименков тоже пригласил в «Бальтазар»), актриса с темными глазами и высокий парень-актер. Писатель направился к ним через зал, теперь напоминающий ему зал крематория, где среди букетов цветов собрались кучки родственников вокруг своих трупов, лежащих в гробах. Такой же сдержанный, серьезный ропот стоял в зале и запах свежей сырости.

Анатолий сообщил, что Наташа ушла домой.

— Но почему?

— Она в дурном настроении. Отказалась петь. С ней это бывает, — Анатолий развел руками.

— У вашей Наташи нелегкий характер, — сказала подруга Анатолия, будто радуясь тому, что у его подруги нелегкий характер.

— Можно, мы с вами сфотографируемся на память? — спросила темноглазая актриса.

— …меня ждут… Ефименков и компания, но если быстро, — растерянно отвечал писатель, мысленно уже подходя к телефону в баре и набирая свой номер: «Наташка, ты что, опять за свои штучки?..»

Ему пришлось пережить церемонию фотографирования. Архаров и длинный актер стали сзади, а темноглазая села с ним рядом и вдруг в последний момент хулигански прижалась к писателю. «Чего это она? — подумал писатель, застеснявшись. — Что за нежности?» — Однако, быстро вспомнив, что он живая легенда для юношей и девушек страны победившего социализма, писатель побежал к бару. Анатолий сказал ему, что он может воспользоваться телефоном. Отбежав в глубь потемневшего крематория, он, однако, вспомнил, что принес в подарок Ефименкову свою последнюю книгу. Книга оказалась в руке высокого актера, его, как и темноглазую девушку, не пригласили в «Бальтазар». Писатель изъял, извинившись, книгу и ушел, таинственный, из жизни темноглазой актрисы, уже не торопясь, потому что увидел издалека, что, грубо опершись о бар, телефонную трубку по-хозяйски сжимает Ефименков. «Борис, Борис, ты меня хорошо слышишь?» Может быть, он говорил с Москвой или с советским посольством.

В его телефонном аппарате в Марэ, стоящем на пухлых телефонных книгах, бронзовый молоточек колотил по двум бронзовым полушариям, но живое существо не сняло трубку с аппарата. Сжимая книгу, он поднялся к гардеробу и застал там всю компанию уже в пальто. Не хватало только Ефименкова.

— Увы, моя девушка, оказывается, уехала домой. Поэтому, извините, но я не смогу поехать с вами. — Компания сочувственно переглянулась.

— Возьми такси, езжай за Наташей и приезжайте в «Бальтазар», — скомандовал появившийся сзади Ефименков. — В любом случае все мы уместимся в Олькин автомобиль. Ольга, дай ему адрес!

Мадам Анжели, — Ольга, Оля, Олька и опять Ольга послушно открыла рот:

— Запишите адрес… Или я лучше вот… — Заперчаточенной рукой мадам взяла ярко раскрашенный верхний листок с кипы лежащих на прилавке гардероба брошюрок и дала писателю. Сразу несколько заведений мадам рекламировали себя, представленные символически фигурой голой девки. Голой за исключением золотых минимальных трусиков, жемчужных нагрудничков, золотых туфелек, цилиндра и облака розовых перьев в виде хвоста.

— O.K., я буду с вами очень скоро, — заверил он, не очень веря в то, что будет с ними. — Женя, на всякий случай, вдруг я не смогу приехать, вот я принес тебе в подарок книгу. Последняя.

— Я купил вчера две твоих книги в русском магазине, — Ефименков, не торопясь, вставлял руки в плащ, который держала за ним гардеробная девушка.

— Этой еще нет в продаже. Она только что из типографии. Держи.

Ефименков взял книгу и стал перелистывать ее. Все почтительно ожидали. Гардеробная девушка с шарфом Ефименкова застыла сзади.

— Первое дело, которое я сделал вчера в Париже, прилетев, гордись… Я сходил в русский магазин и купил все новые книги Бродского и твои. Правда, Жанн? — призвал он в свидетели жену.

— Да, Эдвард, Женя так и спросил: «Что у вас есть Бродского и Лимонова?» — послушно свидетельствовала Жанн, отделившись от терпеливо ожидающей группы.

— Я побежал, — писатель сделал шаг в сторону из ситуации.

— Ох, я забыл поссать! — грубо объявил Ефименков и, кокетливо улыбнувшись, сбросил так и не застегнутый плащ на руки гардеробной девушки. Новую книгу Лимонова он положил на срез массивного столба, покоящегося на границе двух маршей псевдорусской лестницы.

«Забудет, блядь!» — подумал писатель и побежал вверх, отправляясь из одной напряженной эмоциональной ситуации в другую.

Посередине Елисейских полей находились две толпы: толпа такси и толпа пассажиров. Однако они не смешивались — никто никуда не ехал. Писатель попытался открыть дверцу ближайшего к нему средства передвижения, но мордатая личность с усами спросила его, куда он хочет ехать. Узнав куда, личность самовольно назвала цену: «50».

— Идет, — согласился писатель.

Нормально поездка стоила бы сорок франков. Толпа стояла, переминаясь на промозглой слякоти тротуара, экономя десять франков. Писатель презрительно проехал мимо.

Их окна были темны. Войдя в квартиру, он стал ругаться по-английски. Он выкрикнул с дюжину «факов» и «шитов», прибавив несколько «мердов» и даже «Джизус факинг Крайстов» и «ебаную Наташку», которая, блядь, делает из малейшей занозы глубокую душевную рану. Он пнул несколько раз диван и пуф в ливинг-рум и стал думать, где она. Очевидно, пошла в бар и напилась. Несмотря на то, что погнутая часовая стрелка простого, как амеба, жестяного будильника приближалась к трем ночи, открытый бар возможно было найти. Наташка, вне сомнения, не раз посещала подобные бары после кабаре вместе с другими мужчинами.

В половине четвертого он позвонил Нинке.

— Нина? Можно Наташу? Если она у тебя… Это Лимонов.

— Я не Нина, я — Тамара! Почему ты, Лимонов, позволяешь себе звонить в четыре утра и даже не извиняешься и не говоришь «Здравствуйте?» Кто ты такой на хуй? Почему ты позволяешь себе такое хамство?

Писатель хотел сказать ей все, что он о ней думает, об этой Тамаре, виденной им пару раз, но сдержался.

— Я извиняюсь, действительно, я хам, но я за нее волнуюсь. Она у вас? Я приношу мои глубочайшие извинения!

— Сейчас, дам тебе твою Наташку, — фурия бросила трубку и забулькала в отдалении.

— Да! — хриплый и вогнутый голос подружки заставил его скорчиться, как от желудочной боли.

— Почему ты убежала, что случилось? И Ефименков, и актеры, все ждали, когда же ты будешь петь… Все спрашивали меня: — Где Наташа? Где Наташа?..

— Ну вас всех на хуй! — совершенно равнодушно сказала Наташка.

— Но что случилось? Объясни мне, если ты сама знаешь!

— Что случилось? То случилось, что старая сардинка приказала выключить микрофон…

— Какая старая сардинка?

— Мадам… Артисты, видите ли, мешали ей разговаривать с ее гостями. Поэтому она приказала Анатолию выключить микрофон!

— Ну и что?

— Как что! Акустика в подвале ужасная…

— Но ты, с твоим голосом…

— Дурак, ты ничего не понимаешь в этом деле! Да, мне с моим голосом легче, чем другим, меня слышно, но микрофон и усилители нужны для того, чтобы равномерно распределить голос по всему подвалу. Чтобы голос был не плоский! Я заявила Анатолию, что отказываюсь петь без микрофона, послала их всех на хуй и ушла…

— О, Боже! — простонал писатель. — Нельзя так эмоционально реагировать на все, тигр, дарлинг…

— Ты не понимаешь… — тигр вдруг заныл плаксиво. — Я хотела спеть необыкновенно хорошо. Чтоб ты услышал и они — Ефименков, актеры услышали… Я для тебя хотела спеть, хуй с ними, с актерами! — выругался тигр. — Чтоб ты мной гордился! Ты же никогда по-настоящему не слышал, как я пою. Никогда… — В голосе тигра зазвучал надрыв.

— Наталья, но ты же могла подойти к нам и попросить мадам: «Можно, пожалуйста, включить микрофон, я хочу спеть для наших гостей…» А? Или, если ты стеснялась мадам, можно было попросить Ефименкова… Из-за него ведь наверняка мадам приказала выключить микрофон, потому что он любит пиздеть и чтоб все его слушали. Когда ты научишься решать жизненные проблемы при помощи интеллекта, а не при помощи эмоций, ругани и скандалов, тайгер? — простонал писатель, не очень, впрочем, сердитый, потому что понял в этот раз причину.

— А ты не мог ей сказать, чтоб включили микрофон?! — прокричал тигр осудительно.

— Да я даже и не знал, что он выключен!

— Почему же ты меня не нашел там, Эдвард!

— Тайгер, я постоянно вертелся и не понимал, почему ты не поешь и где ты… Откуда я знаю ваши порядки? Не забывай, что я был первый раз в вашем заведении. И я не мог, как пьяный клиент, переться за кулисы в поисках тебя и бродить по коридорам… К тому же Ефименков держал меня весь вечер за руку, читал стихи восьмилетней девочки и лил слезы. Встать посреди его эмоций и уйти — значит обидеть человека…

— Ну вот, ты обидел меня… — пробурчал тигр.

— Наталья, хватит болтать и обижаться на пустом месте. Давай шагай домой. Нечего сидеть там среди блядей…

— Они не бляди, они очень хорошие девки. Я пришла к ним в полтретьего ночи, без телефонного звонка. Ты бы выгнал человека, пришедшего к тебе в полтретьего, а они были рады, что я пришла.

— O.K. Иди домой, — не стал углублять проблему писатель, подумав, что если бы красивая женщина пришла к нему в полтретьего, он бы ее не выгнал.

— Хорошо, сейчас приду, — вяло, без энтузиазма согласился тигр.

«Сейчас» затянулось. Он уже было собрался выйти тигру навстречу, однако вовремя понял, что не знает, по какой улице пойдет от Нинки тигр. Он решил было позвонить блядям опять, но, вспомнив отвратительный голос Тамарки, воздержался… Привлеченный странным топтанием на улице, взглянув в ночное окно, он увидел тигра. В черном пальто, с сумкой, опустившейся до тротуара, тигр стоял спиной к стене дома на противоположной стороне улицы и качался. И, судя по подгибающимся время от времени коленкам, он, кажется, собирался сесть.

— Шит, Наталья! — выругался писатель и побежал вниз. Обхватив большого тигра за талию (тигр произнес только одну фразу «Вот, я пришла!»), он потащил его в ворота дома и, напрягаясь (сумка фимэйл-тигра болталась, как лассо в руке пьяного ковбоя), поднял тигра по лестнице. Ввел в квартиру и свалил его в постель одетого.

— Я хотела спеть… — жалобно пробормотал тигр и, повозившись, уснул.

— Как может интеллигентный, сдержанный, взрослый человек жить с таким экземпляром, как ты? — спрашивал наутро писатель. Она сидела на кровати, одетая в газетное платье, упираясь спиной в подушку, прислоненную к стене, хмурая, и курила.

— Видишь, как ты к себе хорошо относишься, Лимонов. Ты и интеллигентный и сдержанный…

— Но если это так в действительности, что я могу сделать? Большую часть моей жизни я не был ни интеллигентным, ни сдержанным, и тогда, видит Бог, или боги, я себя таковым не называл…

— Значит, есть во мне что-то, что заставляет тебя мириться с моими недостатками, — серьезно и угрюмо сказал молодой и преступный тигр.

— Мы сейчас не обсуждаем твои достоинства…

— Конечно, ты не любишь обсуждать мои достоинства…

— Почему всякое мелкое препятствие вызывает в тебе пассивную реакцию сбежать, устраниться, почему ты при малейшей жизненной неудаче прыгаешь в алкоголь?

— Никуда я не прыгаю…

— Но почему же ты вчера напилась? Ведь когда я пришел в кабаре, ты была в прекрасном настроении, общалась, разговаривала… Почему же вдруг такой ебаный китайский большой скачок? И опять банальный конец спектакля — алкоголь, Нинка…

Тигр молчал, только тщательно обугливал пепел с сигареты в пепельницу, отчего спальня наполнилась едким дымом…

— Я все же склоняюсь к мнению, что ты алкоголик и тебе следует обратиться к доктору и начать серьезно лечиться. Может быть, вшить ампулу, если необходимо…

— Ты можешь думать, Лимонов, что ты хочешь, но я не считаю, что я алкоголик!

— Джизус Крайст! Кто же тогда алкоголик? Я?

— Ты, Лимонов, отказываешься видеть за моим пьянством объективные причины. Ты эти причины игнорируешь.

— Какие, Боже!

— Такие, что я не удовлетворена жизнью, которую я веду с тобой…

— Неудовлетворена сексуально? — осторожно поинтересовался писатель, все же чуть-чуть опасаясь, что тигр вдруг закричит: «Да, сексуально! Ты меня не удовлетворяешь!»

Но, вонзив пальцы в алые волосы, фимэйл-тигр пожаловался на условия жизни:

— Ты забываешь, что я молодая женщина, что мне хочется показаться людям!

— Самцам, — иронически хмыкнул писатель.

— Ну и самцам, и что такого? Повертеть жопой, пострелять глазами..

— Ты же каждый вечер ходишь вертеть жопой и стрелять глазами, тигр!

— Ой, ты ничего не понимаешь, Лимонов! В кабаре я работаю. Я хочу иногда развлекаться. Мы же никуда не ходим!

— Во первых, куда мы можем ходить, если ты каждый вечер в половине десятого удаляешься в кабаре? Во-вторых, я же тебе с первого дня твоего приезда сказал, что тебе ничто не запрещается. Ты можешь ходить, куда ты хочешь и с кем ты хочешь. Наш союз основан на добровольном желании обоих жить вместе, — писателю самому не нравился учительский его тон, но что он мог поделать, он должен был время от времени доводить до ведома этого существа свои мысли.

— Я могу ходить! — закричал тигр. — Еще как могу! С другими мужиками. Но они все хотят меня выебать, рано или поздно. А я хочу ходить развлекаться с тобой, понимаешь!.. С тобой!

— Хорошо, хорошо… Мне это приятно. Но ты ожидаешь от меня, что я возьму тебя за руку и поведу развлекаться. Между тем ты отлично знаешь, что я бесталанный массовик-затейник. Сама ты тоже могла бы заняться нашими развлечениями. Где твои друзья, Наталья? Ты живешь в Париже около двух лет и не завела себе друзей. Даже с Нинкой познакомил тебя я!

Тигр молчал. Замолчал и писатель.

— Я не умею дружить с женщинами, — пробурчал наконец тигр, зажигая еще сигарету, — а мужчины все хотят меня выебать…

— Вот дилемма, Джизус Крайст… — рассмеялся писатель. — Миллионы женщин как-то решают эту проблему. Одна ты не можешь ее решить

— Я не миллионы, — оскорбился тигр. — И перестань поминать Бога, в которого ты не веришь!

— Восклицание «Джизус Крайст!» — часть моей персональной лингвистической характеристики… В любом случае, тигр, брось пить, иначе рано или поздно мое терпение лопнет. Что ты, бля, делаешь из меня жертву! Теперь я должен втаскивать тебя пьяную на себе. Дожились!

— Я не была очень пьяная, я была нервная…

— Тигр, будь человеком!

— И все же и я в чем-то права. Я чувствую это… — Наташка заворочалась, поправляя подушку. — Я живу, читаю, пишу… Только за последний месяц я прочла и «Любовника леди Чаттерлей» Д.Н.Лоуренса и «Великий Гэтсби» и «Тэндэр из зэ найт» — Фитцджеральда, и даже Эрику Янг. …Плюс, «Аутсайдера» Коллина Вильсона, которого ты мне дал, и Колетт, которую ты мне всегда ставишь в пример, и «Аду» Набокова… Но я не могу все время только читать и писать. И всякий день — одно и то же — кабак — дом, дом — кабак… Пою, читаю… Я теперь все время читаю, даже в кабаке. Они все там надо мной смеются… Потом я не уверена, что мне это нужно — все эти книги… Во всяком случае мне нужно еще что-то, чего у меня нет. Мне скучно…

Он подумал, что, может быть, ей нужно жить с простым человеком, любящим небо и землю куда больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о небе и земле, как он советовал ей в первую их размолвку, когда она купила бутылку виски и отказалась уйти. Может быть, она села не в свои сани… Может быть, она была бы счастлива с аргентинским плотником, как Светлана, экс-жена Димитрия…

— Ну что я могу сделать, если тебе скучно, тайгер? Сделать что-то можешь только ты. Стань рок-звездой, найди в себе достаточно дисциплинированности. Заживешь другой жизнью! Уйди от меня, если тебе скучно со мной. Мне будет тяжело, но каждый должен жить своей жизнью. Ведь я тебя предупреждал — моя жизнь в каком-то смысле скучна, она, в основном, состоит из работы…

— Я знаю, — хмуро проворчал тигр. — Я хочу с тобой, не хочу без тебя…

Она еще хотела с ним. — «Интересно, надолго ли ее хватит?»

— Ну что, пообедаем? — предложил писатель. Очередная лекция состоялась.