Уличные зрелища в Италии

Римская улица.

Вот, на конце неправильной площади, дворец во вкусе Браманте; через отворенный, громадный портон его вы видите двор, мощенный мраморной мозаикой, с фонтаном, статуями и барельефами, испестряющими стены.

Кругом дворца, сброд сплошных лачужек, выстроенных без всякого пособия архитектора; из окон их висит старое белье,--контраст, который так живописен в картине, а в натуре еще живописнеe.

Над этими лачужками рисуется в небе великолепный купол Пантэона.

Вот фасад церкви, выстроенной из травентина, в вычурном вкусе Бернини.

Посреди площади мраморный, исполинского размера, фонтан, который так и обдает вас прохладой. Приютясь в тени его, в небрежных и красивых положениях, лежат полунагие бирбачони (Бирбачони в Риме тоже, что Ладзароне в Неаполе). Облакотясь на бронзовые перила фонтана, живописно изогнув свой стан, -- стоит молодая, черноглазая чучара, с строгим античным профилем; она ждет, пока кувшин ее, сохранивший древнюю форму амфоры, наполнится водою.

Из портона дворца с громом выезжает красная карета, с золотыми украшениями, и тихою рысью едет через площадь. Лошади в шорах и с страусовыми перьями на головах. Ими правит, с высоких, украшенных гербами козел, толстый кучер, в парике и кафтане прошлого столетия. Три гайдука, в старинных ливреях до пят, трясутся на запятках. А в карете, с улыбкой на устах и с великолепною округленностью живота, восседает, с приличною важностью, синьор в черной тафтяной мантии, в красной скуфье, в красных перчатках и красных чулках.

Несколько смуглых факинов (носильщиков), игравших в мору (Мoра играется вдвоем: -- играющие подымают пальцы правой руки, стараясь отгадать, какое число выбросят они вместе. Эта игра строго запрещена в Риме.) посереди площади, завидев красную карету, вдруг прекращают игру, драпируются своими синими куртками, и начинают преспокойно разговаривать между собой, мысленно посылая аd рatres: господина в красной карете.

В стену дома, выходящаго на площадь через-чур острым углом - (это сострил архитектор, скажут вам здесь), -- вделан образ святой Мадонны. В Риме нет улицы, в которой бы не было нескольких образов Мадонны, и все они, если не руки более или менее известных художников, то копии с хороших оригиналов.

Перед образом толпа пиффераров (Волынщики, пастухи с неаполитанской границы), приплясывая, играет на волынкках и кларнетах. Костюм их очень живописен: серая шляпа конусом, с опущенными полями, украшенная лентами и медалью, с изображением Мадонны, длинная куртка без рукавов, из белой овчины шерстью наружу, короткие суконные штаны коричневаго цвету, кожаныя сандалии, ленты которых по самыя колена переплетают, нередко, голыя ноги. У инаго шифферара сверх всего этого плащ, также кирпичного цвету, такой широкий, что в его складках и не виден патриархальный инструмент, который обыкновенно носится под мышкой.

Подле пиффераров, на каменном прилавке дома, сидит слепая старушка, и перебирая четки, греет руки на жаровне, поставленной у ней на коленах.

А надо видеть, как римская улица умеет принарядиться ко дню какой-нибудь церковной процессии!

Все окна отворяются, и из них вывешиваются разноцветные ткани, которые придают домам живой, праздничный вид. А в полумраке окон рисуются головы разодетых и без умолку болтающих падроне ди каза (хозяек домов).

Мостовая площади усыпана листьями кипариса и вечного дуба, которые наполняют воздух каким-то одуряющим, но не лишенным приятности запахом.

У самой церкви отличный оркестр, на подмостках, драпированных пурпуровою тканью, с золотыми позументами, гремит с утра и, по желанию беспрестанно аплодирующей публики, играет увертюры из известных опер и все возможные tempo di ballо. Церковь, несмотря на зимнюю пору, убрана роскошными гирляндами из свежих цветов, и, несмотря на ослепительный блеск полуденного солнца, освещена разноцветными шкаликами. Вот, отворяется церковная дверь, в целое облако скопляется дым множества кадил и торжественно тянется процессия.

Оркестр умолкает, все снимают шляпы, становятся на колена и sоttо-vосе начинают петь литанию.

Впереди всех идет, спотыкаясь и часто падая на усыпанную листьями мостовую, мальчик лет четырех, с бритой головой, одетый капуцином и вооруженный свечей, которая гораздо больше его ростом.

Вслед за ним, также спотыкаясь и хватаясь беспрестанно за его капуцинское платье, идет девочка, почти одинаких с ним лет, вся в белом, с завязанным вуалью ртом. Эти дети ех vоtо, т.-е. с самого рождения посвященные Богу.

Потом тихо и осторожно выступает взявшийся, по обещанию, нести большой крест. Крест, действительно, таких размеров, что, в подмогу рукам, необходима точка опоры его древку, которое и вкладывается, как древко знамени, в крепкий кожаный пояс; а крестоносец, из опасения быть перетянутым страшною тяжестью, перегибается всем телом назад и, глядя вверх, кончиком носа следит за каждым колебанием своей ноши.

Потом, в стройном порядке, по два в ряд, мерным шагом шествуют монахи разных орденов, с большими восковыми свечами в руках.... и, чтобы воск не пропадал понапрасну, падая на мостовую, около каждой свечи хлопочет полу-голый, оборванный мальчишка, с бумагой, свернутой в воронку, в которую он и ловит падающие капли воску. Сначала эти мальчишки, загорелые и лоснящиеся, как будто натертые маслом, -- вас неприятно поражают, но вы скоро привыкаете к ним, и глядя на торжественное шествие процессии, не замечаете их вовсе.

Мальчик-капуцин прошел уже всю площадь, а кардинал с согрus Domini, под великолепным балдахином, только что показался в дверях церкви.

При его появлении, хор умолкает, а оркестр начинает играть симфонию....