1935 № 9

ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК

Рассказ Бориса Долинова

Я поправил на плече ружье и перепрыгнул через ручей. Догорающий день уже стелил причудливые кружева теней на высокую густую траву. Сквозь зубчатые вершины молодых елок была видна белая из бересты крыша шалаша. Я пришел во-время – солнце было еще высоко. У маленького костра на корточках сидел дед и что-то рассматривал в спичечной коробке.

– Здравствуй, дедко!

– А-а, судент, милости просим! Здрасте.

– Как дела, дедушка?

– Дела? Как сажа бела, сынок, как сажа! Хе-хе-хе!… Вишь, молодой студент, петушка я пымал! Хе-хе-хе… Право, ей-богу…

– Петушка? – переспросил я еще, не зная о каком петушке идет речь.

Ей-ей петушок, настоящий – что надо; и лапки, и головка, и хвостик, как у настоящего петьки, ей-ей!…

Так он же не настоящий?…

– Петька-то? Без примесей он у меня, без ртути, целенький, как говорится: петушок, петушок – золотой гребешок… Глянь-ка, парень, хе-хе-хе…

Он протянул мне спичечную коробку.

Я взял ее и ахнул! В ней лежал самородок, похожий скорее на породистую курицу, чем на петуха, только лап у него было не две, а несколько. Он был желтого цвета и словно через слой жира тускло поблескивал.

– Граммов сорок! – положив на руку, говорю я.

– Нет, пятьдесят пять.

– У тебя и весы здесь?

– Не-е, сынок, рукой весю, рука битая у меня, глаз вострый…

– Видишь хорошо? А лет-то сколько тебе, дедко?

– Лет-то? А мало еще, право, ей-богу! Восемь десятков и один год…

– Здорово! – невольно вырвалось у меня, – ты бойкий такой, словно тебе лет сорок – сорок пять.

– Бойким-то лучше жить, легче, сынок, ей-ей!

– Ты старше меня на шестьдесят два года! – воскликнул я и почувствовал себя совсем мальчишкой. Мне показалось даже на миг, что я прожил не девятнадцать лет, а всего девять! Восемьдесят лет! Это же почти две жизни! Вот что значит жить и работать на чистом воздухе!

– Энто что-о! – прервал мои размышления дед. – Есгретил я лонись в Тагиле старичишку, золото сдавали вместе. Белый, как лунь. Разговорились. Мы тогда рано приехали. Старик занятный, говорливый. И все-то он знает, везде побывал. Старается под Тагилом, где-то недалеко отсюда, не сказал где, хитрый… Вот я и полюбопытствовал, сколько ему годов будет. А он провел по волосам рукой и говорит: „белый стал, как ртуть, а лет всего… двадцать пять…" „Как двадцать пять!" – помню, закричал я, а он засмеялся в бородищу и добавил эдак тихо: „с сотней…" Диву дался я. – Как лунь старичишка, а поди-ка бойкий, сноровистый, беда…

Дед достал кисет, расшитый зеленым шелком, не спеша свернул козью ножку и продолжал:

– „Тебе на печь лезть надо отдыхать", говорю я ему, а он смеется: „Погоди, дескать, старый, пороблю, пока робится, а там видно будет… Живой, говорит, я, кровь, мол, горячая у меня, на печи-то жарко будет…"

Дед замолчал. Я подбросил в костер горсть веток. Они весело затрещали, и в густую листву березы заструилась синяя струйка дыма. Незаметно спустились сумерки. Замолчали птицы. В лесу стало вдруг удивительно тихо. Только костер потрескивал, выбрасывая красные угольки, да ручей непрестанно журчал, перекатываясь через перекладины в колоде.

Дед достал из шалаша картошку и стал готовить ужин. Я сбросил пиджак, взял топор и отошел в сторону за дровами. „Чорт возьми! – думал я, – крепкие же эти люди – уральские старатели! Они сами, как замечательные самородки, разбросаны по всему Уралу! Сто двадцать пять лет! Не верилось, нет. Казалось, что дед только что рассказывал не о человеке, а о каком-то другом, необыкновенном существе.

– Сыно-ок, хватит, спасибо тебе!… Похлебка уже варилась, когда я подошел к костру с охапкой дров.

В кустах совсем близко залаяла собака и раздался легкий свист.

– Митряй идет, племяш мой, охотник. Это его Тонька заливается. А я ведь тоже поохотиться вышел. Завтра утречком постреляете, попугаете хе-хе-хе. Он до охоты – беда! Не ест, не спит, все с Тонькой ходит. В кого уродился, не знаю прямо. Из наших все – старатели… Четвертое поколение подрастает… А этот заробит на дробь – и опять в лес…

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Митряй! Опять набил крякв!

– Есть маленько!

К костру подошел веснущатый парень небольшого роста, в больших болотных сапогах. Он посмотрел на меня мельком и, снимая сумку, набитую утками, спросил:

– Вы на охоту али на работу прибыли?

– Сейчас – на охоту. Вообще – на работу, золото ищем.

– Чё искать его! Везде оно, золото-то, копай только, – усмехнувшись, сказал он и сел к костру. – Золото! Лопатой греби – много! Двести лет копают, если не боле, а все не выкопали… Попробуй, выкопай! Надсадишься! Оно даром не дается, – говорит Митряй усмехаясь.

– Даром ничего не дается, – отвечаю я, стараясь переменить тему разговора. – Утром в Карасьевку, на ток.

– Я туда же. Вчера место поприметил. Вместе, значит?

– Выходит…

Дед снял с костра похлебку, нарезал хлеб толстыми ломтями. От похлебки запахло луком и переваренной картошкой. Я достал из рюкзака масло и положил в котелок.

– Эх, медвежатники поесть бы! Да-а-а- вно не ел!

– Много их здесь?

– Медведей-то? Много! В старые года в деревню.заходили.

– Да что в старые года! А лонись-то встретил „хозяина", Данилыч, не помнишь рази?

– Как не помнить, век не забуду!

– Убил что ли, дедко?

– Не-е, сынок! Операцию сделал, право ей-богу! Подбрось-ка, Митряй, сучьев, комары донимают…

– Расскажи-ка городскому, Данилыч, занятно!

– Отчего не рассказать, расскажу. Энту историю вся деревня знает. А история такая случилась. Шел я, сынок, с ковшичком по ручью, пробы брал на золотишко. Весь день бродил. А золото хитрое: там покажется, тут на свет выйдет, а копнешь – нет его, аминь, право, ей-богу. Вечерело уже. Комарье дюже спокою не давало. Я уж хотел домой вертать, да приглянулось мне одно место. И место, право ей-богу, хорошее. Глухое место, нетронутое. Галька, скварец, то да се… У меня свои приметы, от отца остались. Редко ошибаюсь. Да. И так вот работаю лопаткой, а порода верная. Ну, думаю, Данилыч, знать, счастье привалило… Пробил шурф в полметра, наложил породу в ковш, промываю. Глянул – таракан лежит! Я сунул руку, а рядом клоп! Я – раз и вытащил их, а они…

– Водяные? Первый раз слышу!

– Какие там водяные! Золотины лежат, сынок, с таракана и с клопа. А я это не радуюсь вслух-то, не ахаю! Примета есть такая. А внутри птицы ровно запели – сердце туда-сюда заходило… Счасть… Да. Сижу это я, значит, над ковшом, колдую, свет забыл и беды не чаю… А беда сама пришла, право ей-богу!

– Я тогда на поляну энту вышел, все своими глазами видел, – добавил Мит-ряй, закуривая.

– Все тихо было, я только плескался, – продолжал дед. – А тут как затрещат сучья за моей спиной, да как энто зарычит медведь, я и остолбенел, право ей-богу. И близко совсем за спиной медведь-то взревел. Я повернулся, сижу, жду…

– Я тогда ружье вскинул, приготовился, – вновь вставил Митряй, – испужался шибко за Данилыча.

– А „хозяин" возится в кустах, рычит, а не вылазит… Я встал тогда, ковш зачем-то в руки взял, стою, а бежать не могу. Ноги приросли к земле и ни шагу, ей-ей. А он все ближе, ревет оглашенно, хоть уши затыкай. Я совсем обмер. Себя не чувствовал со страху, право ей-богу! Митряя-то не видел еще, думал, я один в лесу-то. Да, сынок, крещусь про себя, а картуз на голове ходуном ходит – волосы дыбом встали… Молитвы вспоминаю, да зря, забыл все сразу… Вышибло из головы-то. Смотрю в кусты, а они шевелиться начинают… А потом, ребятушки вы мои, сам вышел. Вышел и лапу лижет, скулит… Не сразу меня-то поприметил. А что тут? Всего, чай, аршин семь-восемь было. Голова огромная и ростом… с теленка будет. Я стою и ковш в руках. А что ковш? С бабами воевать только! А медведь тем моментом увидел меня, зарычал сначала, зубы оскалил и в кусты полез, да вернулся. Право ей-богу, вернулся, встал – и ко мне, как человек идет… Я совсем замер. Ноги холодеть стали… Голову в жар бросило… А он идет, скулит, как собака, и левую лапу перед собой несет…

– Я стрелить хотел, да боялся в Данилыча попасть, – вставил Митрий.

– Стрелить, стрелить! Сам, поди, забыл враз с которого конца и ружье заряжается! Да, сынок, так вот стою я, не дышу, а медведь подходит ко мне и лапу сует… Право ей-богу, как здоровается… А я тут посмотрел на лапу-ту и страх-от как рукой, скажи, сняло! У него, дьявола, право ей-богу, в лапе занозища сидит здоровая. Лапа-то распухла, гноится уж… Он и ревел от боли-то. Увидел я занозу и, не долго думая, раз ее и долой!…

– Вытащил?

– Вытащил, право ей-богу! А он посмотрел на меня сбоку, повертел башкой туда-сюда, повернулся – в кусты ушел, а я стою на месте. Сначала не знал, побечь или не побечь… Потом побег, да на Митряя и налетел! Право ей-богу, чудом спасся! Он, медведь, умный» с мозгой, зря не трогает. А до чего понятливый! К человеку пришел – помощь требовалась. К слову сказать, зверь, коров задирает, а тут на тебе, как ребенок больной. Да-да… Век не забуду. Вот, сынок, проживешь с мое в лесу, всего насмотришься, право ей-богу! Другой раз сам не веришь, что было. Оттого и люблю лес. В нем все есть… Его только понимать надо… Любить надо, сынок… А не любишь, не понимаешь,, уходи, погибнешь, право ей-богу…

Дед замолчал и задумался. Козья ножка, вспыхивая красным огоньком, то и дело освещала усы. Тихо потрескивал костер. Тонька, свернувшись клубочком, спала у ног Митряя. Отблески костра бесшумно бегали по белым стволам б$-рез. Где-то далеко кричали сонные утки. Говорить не хотелось.

Я закурил и лег на спину, глядя в глубокое черное небо, усыпанное бледными уральскими звездами… И казалось мне, что видел я золотого петушка и слышал я о медведе с занозой во сне или что я – маленький и бабушка только что рассказала мне на ночь прекрасную новую сказку…