Уроки переносятся на завтра

Это простым смертным легко подрёмывать на собраниях да механически поднимать для голосований руки. А вожакам приходится не спать ночами, выдумывая, как из обычных слов сложить такую конструкцию, которая бы отвечала интересам широких слоёв населения, искрила и звала на подвиги. И благодарности за это они не ожидают никакой. Вместо неё — упрёки в карьеризме, насмешки и даже проклятья в спину.

Да и заниматься проходится чем? Каждую неделю — разбор алкоголиков и «аморалка». Чуть реже — вопросы успеваемости. Кому и что причитается, приходит сверху: скажут строгача — влепим строгача, поставить на вид — пожалуйста. Иногда, крайне редко, спускают директиву об исключении из комсомола. В основном, для тех, кто попал в вытрезвитель или учинил серьёзную уголовщину. Это автоматически означает отчисление из института и волчий билет.

Кстати, сегодняшний экземпляр, похоже, из этой оперы. Напился, при задержании оказал сопротивление, устроил дебош в опорном пункте ОКО, нанёс ущерб казённому имуществу. Ну, что с такими делать? Предупреждают их, подвергают профилактике, но они почему-то упорно живут наперекор правилам и в ущерб себе.

Господи! Голова-то как разламывается! Даже Маркс не помогает.

Борискин встал, пробрался к холодильнику, приложился к банке и не отрывался от неё до тех пор, пока животворящая жидкость струйками не потекла из уголков рта.

- Я так тебе скажу, неизвестный студент-алкоголик: не попадайся! - погрозил самому себе в зеркале секретарь, массажируя лицо и разогревая мимику. - Напился — отправляйся баиньки. А молодую свою энергию иди расходовать в спортзал. Вот так!

В прихожей заверещал телефон.

- Алло? Да, это я. Уже собираюсь. Как не ходить? А что... Ясно. Всё сделаю.

Он положил трубку и уставился в пёстрый узор на обоях. Сидеть дома до особого распоряжения. Ждать. Никуда не отлучаться. Быть готовым в любую минуту выехать в райком.

Борискин снова плюхнулся на диван и воткнул в розетку шнур телевизора. На экране появилась испуганная балерина в белом, и её тут же принялся подбрасывать в воздух партнёр по танцу. По второму каналу симфонический оркестр играл что-то протяжное и неразборчивое. Они что, с ума посходили?

Его рука потянулась к выключателю, но симфония неожиданно прервалась, и вместо дирижёра появилась сначала заставка «Интервидения», означающая, что сейчас будет сделано объявление государственной важности, а затем — взволнованный диктор.

- Товарищи! - произнёс он. - Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с большим прискорбием сообщают, что утром 10-го ноября 1982-го года внезапно скончался Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС, председатель Президиума Верховного Совета.

Борискин вернулся на кухню, откупорил зубами початую бутылку коньку и основательно приложился к горлышку. Теперь он имел на это полное право.

Примерно в то же время, или чуть позже, Серёга стоял у дверей аудитории, где предполагалось свершиться заседанию комитета комсомола, и ждал начала экзекуции. Он решил прийти загодя, чтобы обдумать линию поведения и защиты. Хотя, по правде говоря, он и сам не находил достаточного количества аргументов в своё оправдание.

Его грустные мысли прервал парень, снявший объявление с дверей.

- Комитета не будет, - пояснил он свои действия. - Иди домой.

- Кто сказал? - не поверил Серёга, хотя он и знал паренька с самой честной его стороны.

- Не до тебя теперь, - ответил, едва не плача, тот.

- А что случилось?

- Брежнев умер.

Невероятная весть всколыхнула человеческие массы от Калининграда до Камчатки. По всей огромной стране люди замерли у телевизоров, слушая те же самые простые слова, что и Борискин, но смысл их, трагический и ясный, не доходил до большинства из них. И не удивительно — ведь выросло целое поколение, не помнящее никого другого, кроме Леонида Ильича. Когда снимали Хрущёва, Серёга, например, находился в том блаженном возрасте, когда ему позволялось безнаказанно портить полезные предметы.

Волна горя покатилась дальше, пересекла границу и затопила загнивающий Запад, повергнув его население в шок. В Южной Америке объявили часовой мораторий на производство героина. В Африке проснулся вулкан на озере Титикака. В странах социалистического лагеря слышались стоны и скрежет зубов.

Убитая катастрофой пионерка Зина из далекого Кучково написала такие стихи:

У меня перед глазами

зал Кремлевского дворца.

Возлегает перед нами

человек с душой бойца.

Человек партийной чести,

он не раз бывал в бою

и вошёл со мною вместе

в биографию мою.

Мы дышали каждым словом.

Был доклад его таков,

что слетались, словно совы,

люди всех материков,

люди разных поколений,

всех народов, наций, рас...

Был бы жив товарищ Ленин,

он бы плакал вместо нас!

Общага напоминала муравейник во время нашествия юннатов. Студенты метались по коридорам и взахлёб пересказывали друг другу содержание последних новостей — наверное, рассчитывали найти кого-нибудь, кто только что выбрался из бомбоубежища. В затхлом воздухе коридоров висела откровенная паника, заставляя учащённо биться сердца и делая потными ладони.

Молодёжь сбивалась в кучи, строила предположения и порождала слухи. Кому-то казалось, что нужно написать коллективное письмо в ЦК с соболезнованиями, кто-то видел выход в немедленном общем собрании в «красном уголке». Практически настроенные люди заперли на ключ свои чемоданы и надели по двое джинсов, что бы их ненароком не упёрли, пользуясь возникшим хаосом.

По небу бродили хмурые тучи, готовые в любую минуты извергнуть из себя осадки, а может, и огонь.

- Что теперь будет?! – в отчаянье воскликнула Юля.

- Война!!! – отчетливо сказал кто-то.

Все, как по команде, повернули головы в направлении голоса и увидели тёмный силуэт, стоявший в проёме входной двери.

Глава 15. Оракул

Аркаша являлся, в некотором роде, достопримечательностью общаги. Серой молчаливой тенью он бесконечно слонялся по комнатам — из одной в другую. Так что уже никто и не помнил, откуда он взялся, где сам живёт и на каком курсе учится. Заходя в гости, он обычно приземлялся на краешек стула и сообщал:

- Я у вас тут посижу.

На него не обязательно было обращать внимания. Частенько о нём забывали и вспоминали лишь тогда, когда, собираясь спать, подходили к выключателю погасить свет. Будучи обнаруженным, Аркаша молча вставал и удалялся восвояси.

Если за время его присутствия в комнате случался ужин, он подсаживался к столу, брал ложку и принимался меланхолично работать этим миниатюрным экскаватором, производя обвалы в горе жареного картофеля или сверля дыры в куче склеившихся макарон. Содержимое сковороды заканчивалось, и Аркаша так же молча и грустно покидал комнату до следующего раза.

Иногда, впрочем, он разнообразил свой репертуар.

- Я на гитаре поиграю, - говорил он и принимался мучить струны хозяйского инструмента.

Мелодии у него выходили тихие и неразборчивые, как степной ветерок в разгаре лета. Под них хорошо штудировались конспекты и вычислялись формулы. Казалось, в такие минуты Аркаша не замечал происходящего вокруг. Опрокинь на него кастрюлю с кипятком — головы не повернёт.

Но самое интересное его свойство заключалось в том, что он умел предсказывать будущее. Причём, не какое-нибудь отдаленное, на миллион лет вперёд, а такое, в которое можно было буквально уткнуться носом.

- Завалишь завтра физику, - мог неожиданно произнести он, слизывая масло с ножа. - Лучше и не ходи.

И точно. Что бы после этого ни делал бедный студент, на результате его действия никак не отражались.

- Письмо тебе скоро будет, - говорил он другому, соскребая остатки сгущёнки с жестяной консервной стенки. - Из дома.

И уже на следующий день счастливцу приносили долгожданный конверт.

Он безошибочно, с точностью до минуты, угадывал, когда по комнатам пойдёт «сантройка», а что касается деканатовских проверок, то он чуял их приближение, едва эта мысль закрадывалась какому-нибудь преподавателю в голову. Рассказывали, что однажды он предостерёг товарищей от пьянки и тем самым спас их от неминуемого отчисления — в тот вечер в общаге состоялась настоящая облава по случаю месячника трезвости. С натасканными на алкоголь собаками и передовиками производства из лучшего в городе вытрезвителя.

- Мать у него цыганка, - по секрету сообщали одни.

- Нет, - возражали другие. - Он телепат невиданной силы.

Но все стороны единогласно испытывали высочайшее доверие к его словам. Поэтому, едва Аркаша объявил во всеуслышание войну, как не осталось ни одного человека, не согласного с этой точкой зрения. Разнились лишь эмоции и практические выводы.

- Эх! - вздохнул Атилла. - Только мирно жить начали!

Юлины глаза увлажнились и заблестели, а Дед Магдей огорошил всех таким откровением:

- Я вам вот что скажу, - громыхнул он. - Если начнут бомбить, то наш город — один из первых.

Успокоил, что называется. Народ ждал мотивировки, и она последовала незамедлительно.

- У нас машиностроительный завод — раз. Авиационный — два.

- Мясокомбинат! - подсказал кто-то.

- Заткнись!

- Мы — крупный транспортный узел. Через нас идут все основные грузовые потоки с Запада на Восток.

- И обратно!

- Ну и что? Москва хуже что ли?

- Не хуже, но начнут с нас.

Поднялся галдёж, где каждый хотел высказаться и не желал слушать ближнего своего.

- Студенты! - одёрнул спорящих Толян. - Мне нельзя разглашать, но в данной ситуации не вижу другого выхода. Знаете ли вы, что в этом городе есть ещё два секретных объекта?

- Каких?!

- Во-первых, защитный купол. На случай ядерного удара. Мы строили фундамент для такого же на Дальнем Востоке, - добавил он, чтобы снять возможные ехидные вопросы, ставящие под сомнение его осведомлённость.

- Получается, нам боятся нечего, - ободрился Шнырь. - Раз купол.

- Не совсем так, - покачал головой Толян. - Здесь находится только генерирующий элемент, а сам купол разворачивается над Уралом. Так что бомбить начнут именно такие зоны. Сколько их по стране, даже я не могу сказать.

- Силовое поле? - предположил ББМ.

- Да кто его знает.

- А второй?

- Что второй?

- Ну, ты сказал «два объекта».

Толян спохватился.

- Да. Второй — завод по производству лазерного оружия.

- Для разрушения купола, - сострил Серега, но Толян мастерски проигнорировал его реплику.

- Об этом даже в «Науке и технике» писали. Думаете, что тогда произошло на Даманском?*

- Что?

- Испытания! Два дня с китайцами насмерть бились, пока из генштаба приказ не пришел. Один выстрел — и три тысячи трупов. Они сразу сдались.

* Пограничный конфликт между СССР и Китаем в 1969 году.

После таких откровений только дураку могло показаться, что этот мир кто-то сможет спасти.

Глава 16. Поминки

Согласно древнего русского обычая 226-ая затеяла совершить тризну. По-взрослому, со всеми положенными атрибутами мероприятия. 228-ая вызвалась участвовать. Посередине стола поставили накрытый ломтем чёрного хлеба стакан водки, щедро наполненный до краёв. Пятилитровая кастрюля киселя с воткнутой в неё поварёшкой покоилась чуть с краю. Юля напекла блинов, а Лёха собственноручно приготовил кутью. Правда, без изюма. Где же его взять зимой в Сибири-то?

- Не чокаясь! - предупредил Дед Магдей и первым опорожнил свой сосуд.

Вслед за ним выпили и все остальные, и даже Лёха влил в себя грамм десять. А со стены на них смотрел обтрёпанный, в дырках от гвоздей, портрет Леонида Ильича, и навевал ностальгию.

Получив свою первую стипендию в размере сорока рублей, Серега с товарищами основательно задумался над тем, как её истратить. Нежный юношеский жирок, накопленный в родительском доме, ещё не растаял, и потому мысли о будущем не наполняли его «свинцовой заботой»*. Похоже, с теми же проблемами столкнулись и его тогдашние соседи по комнате — Лёха (тот самый), а так же Костя и Артур, впоследствии сошедшие с марафонской дистанции получения высшего образования. Таким образом, участь денежных средств, выделенных им государством на пропитание, была решена.

* Строки из Саши Черного.

Дождавшись окончания занятий, они вчетвером отправились в центральный универмаг, чтобы купить магнитофон. В сто шестьдесят рублей они легко уложились, и даже осталось ещё два целковых. Спрятать их в общую копилку на чёрный день почему-то никому не пришло в голову, и они битый час слонялись по городу с тяжёлой коробкой на плечах в поисках надёжной инвестиции этой баснословной суммы.

Задача перед ними стояла не из лёгких.

Канцелярские товары они сразу отмели — их и так хватало. Из одеколона продавался только «тройной», но зачем им двадцать бутылок? Разве что пару килограммов гвоздей. Или метр клеенки — застелить стол. А может, набор гранёных стаканов? Вещь в хозяйстве крайне нужная. Жаль, на тот момент они перешли в разряд дефицита. Фарфорового поросёнка?

Наконец, судьба привела их в книжный магазин. Наряду с гениальными произведениями Франческо Ибаррури и «Выращиванием картофеля в северных условиях», там продавались: полное собрание сочинений В.И. Ленина в пятидесяти томах, материалы съездов КПСС, начиная с двадцать второго, а также многочисленные попытки советских прозаиков правдиво описать окружающую действительность, не вступая в противоречия с логикой и совестью, и не скатываясь при этом в поэзию. Здесь же, за пуленепробиваемым стеклом лежали томики Гюго и Бальзака, реализуемые по талонам, которые, в свою очередь, давались в обмен на макулатуру.

Всё шло к тому, чтобы злополучные два рубля так и сгнили в кармане, но тут ребята увидели его.

Увешанный до самых бровей орденами и медалями, он взирал на них по-отечески тепло, а его мудрая, располагающая к себе улыбка проникала, казалось, в самые сокровенные уголки души, погребённые под толстым слоем патриотизма. Талантливый художник смог донести до зрителя и его неустанную заботу о советском народе, и интеллектуальную мощь, и неисчерпаемую харизму, и закалённую в боях с врагами волю. Джоконда с ним рядом не лежала.

За превосходную по качеству и бесценную по идейному смыслу репродукцию с них взяли всего шестьдесят восемь копеек. Получив сдачи причитающиеся рубль тридцать две, Серега тщательно пересчитал их и спросил товарищей, какие будут дальнейшие предложения. И тут неожиданно на помощь пришёл Костя, которому в этих цифрах почудилось что-то до боли знакомое. И точно: в ближайшем гастрономе они обнаружили на полке бутылку яблочного вина, которая стоила ровно рубль тридцать две и ни копейкой больше.

Удивившись такому совпадению, они приобрели товар, а несознательный Артур высказал предположение, что изначально, мол, планировалось продавать портрет вместе с яблочным вином за два рубля — в нагрузку. Объяснить, почему проект не состоялся, он не сумел. Болтуна одёрнули, и Костя открыл бутылку, которая выстрелила лучше всякого шампанского и забрызгала тротуар густой зелёной пеной в радиусе двух метров.

Другой бы на его месте растерялся, но Костя обладал невиданной стойкостью характера, несмотря на личный вес в сорок пять килограмм. После того, как он оставил все свои зубы на границе с Монголией, потому что не всегда получалось увернуться от увесистого дембельского кулака, застать его врасплох было совершенно невозможно. Он аккуратно протёр горлышко бутылки носовым платком и приложился к сосуду.

- Отличное вино! - похвалил он, когда судороги на лице улеглись. - Кислит немного, но это такой сорт яблок. Я знаю.

Бутылку пустили по кругу. Лёху стошнило, едва он понюхал содержимое. Сереге посчастливилось затолкать в себя целый глоток. Правда, с тем же печальным результатом. А Артур допил остатки, и по его лицу они ничего понять не смогли.

Леонид Ильич не осуждал их за содеянное.

Он вообще, надо сказать, оказался парнем хоть куда. Повешенный над тумбочкой с новым магнитофоном он терпеливо и одинаково сдержанно переносил и «Машину Времени», и «Карнавал», никогда не выдавал ребят блюстителям правопорядка, если случалась попойка, и за это они дорисовали ему от руки ещё одну звезду «Героя». К тому же они испытывали великое чувство благодарности к генсеку за бесплатное образование и дешёвую водку, за мир во всём мире и свежий анекдот на каждый день, за Байкало-Амурскую магистраль и песни Высоцкого. Народ, заходивший к ним в гости, смолкал в благоговейном ужасе, глядя на вождя, так запросто поселившегося среди обычных студентов.

Конечно, и у него имелись недостатки. Иногда он прерывал спортивные репортажи своими визитами на Кубу или в Индию, и тогда студенты в надежде показа матча хотя бы в записи, терпеливо ждали окончания церемонии, наблюдая, как он целуется с Фиделем Кастро или Индирой Ганди. Там тоже, кстати, было чему поучиться.

В последнее время он явно сдал, но ему кололи препараты, стимулирующие государственную деятельность, и жизнь продолжалась. И вот вдруг, в одночасье, его не стало.

Эх, Леонид Ильич!

Короткий выдох. Глоток. Краюха ржаного хлеба перед носом. Студенты приуныли. Скисли. Но долго это продолжаться не могло. Согласно древней традиции, все поминки на Руси рано или поздно заканчиваются танцами. Вот и здесь настал момент, когда потребовалось внести свежую, положительную струю. Шнырь, пошатываясь, поднялся со стула и произнес речь:

- Товарищи! - сказал он. - Мне тяжело. Мне, наверное, тяжелее всех. Вот эти самые глаза, - он ткнул себе пальцем в лицо. - Помнят, как хоронили товарища Сталина, и товарищ Маленков потерял сознание у гроба. Но если мы сейчас не прекратим истерику и не соберёмся с мыслями, я лично вылью эту гадость в унитаз. Враг только и ждёт, чтобы мы, слабые и жалкие, сдались ему на милость. Не выйдет!

- Живыми не дадимся! - поддержал его нестройный хор голосов.

- Мы не будем сидеть, сложа руки. Мы обязаны сделать упредительный ход, которого от нас никто не ожидает.

- Какой?! Какой ход?!

- Мы создадим отряд!

- Правильно! Бей фашистов! - прокричал ББМ и без чувств завалился в промежуток между кроватями.

Глава 17. Комиссар

Ваня Жилкин, хоть и не принадлежал к общаговской братии, большую часть времени проводил именно там, в гостях у кого-нибудь из своих одногруппников. Он чувствовал в том насущную необходимость, потому что общага давала ему возможность всегда болтаться на виду у огромного количества людей.

Откроем маленькую тайну: он мечтал стать руководителем, но пока не подобрал ещё ключей к заветной двери.

Отец Вани принадлежал к касте пролетариев. И мама его уродилась пролетаркой. Работали они на одном заводе, где, к слову сказать, и познакомились. Без малого двадцать семь лет назад. В СССР рабочие считались привилегированным сословием. Инженер получал вдвое меньше и при этом постоянно рисковал впасть в немилость за какое-нибудь неосторожное движение технической мысли. Но такая примитивная арифметика не убеждала Ваню. Он интуитивно чувствовал, что в ней крылся подвох.

Присматриваясь к окружающему миру по мере взросления, он выяснил для себя поразительную вещь: в бесклассовом советском обществе, помимо никому не интересной интеллигенции, существовали отдельные категории граждан, которым разрешалось, скажем так, несколько больше, чем остальным. Их поведение не укладывалось в каноны, описанные Марксом и Лениным, но сами они существовали, подобно объективной реальности, данной нам в ощущении.

Ваня самостоятельно произвёл их классификацию — благо у него имелся опыт аналогичной работы, приобретённый в кружке юннатов. Получилась весьма любопытная картина.

Род «партийные работники» безусловно являлся самым «жирным» и солидным среди всех прочих. Они ездили в чёрных «Волгах» и пользовались государственными дачами. Семейство «хозяйственные деятели» рулило заводами и фабриками. Им тоже полагался транспорт, а дачи они легко могли купить себе и сами. Отряд «военные» выглядел значительно проще, и Ваня отмёл его сразу. А вот подотряд «госбезопасность» сулил немало выгод, как в плане материальном, так и в духовных пустяках. Им, законспирированным и принципиальным, позволялось подходить на улицах к врагам советского строя и предъявлять «корочки», вызывая обмороки.

И Ваня сделал для себя очевидный выбор.

Первым шагом к осуществлению замысла стало поступление в институт. Профессия его не слишком интересовала — лишь бы конкурс поменьше да народа побольше. В серой среде и выделиться легче, а количество подчинённых автоматически добавляет руководителю вес.

Едва отсидев пару месяцев в аудиториях, он пришёл в партийный комитет института и честно заявил, что без Партии не мыслит жизни.

- В армии служил? - спросили его.

- Нет.

- Награды имеешь?

- Второе место на олимпиаде по математике в девятом классе.

- Хм. Рекомендации райкома комсомола?

- Только тренера по шахматам.

- Тогда поработай ещё, - сказали ему, - и приходи на следующий год.

Неудача не сбила Ваню с толку. После первого курса он записался в стройотряд и согласился занять там вакансию комиссара. По слухам, должность эта являлась не столько престижной, сколько хлопотной. Но он прекрасно понимал, что ему для старта необходимо заработать очки.

Стройотряд, при непосредственном участии Ивана и, даже в какой-то мере, под его идейным руководством, всё лето расчищал коровники от дерьма на северных просторах страны, а по окончании срока Ване самым вульгарным образом набили лицо. И не кто-нибудь, а свои же. Стройотряд, как тогда выражались, «пролетел». Вместо обещанных двух тысяч рублей им заплатили всего по четыреста целковых. Вот и расплачивался актив ССО натурой за неумение работать с финансами и большими дядями, составляющими договора и сметы. Положа руку на сердце, Ваниной вины не набралось тут и на копейку. В его обязанности входило лишь личным примером заражать коллег и собирать с них членские взносы. Это командир с мастером чего-то там намудрили, но кто же будет разбираться в нюансах? Вот под горячую руку Ване и досталось.

Правда, не совсем безрезультатно. Осенью ему вручили почетный значок ЦК ВЛКСМ «Молодой гвардеец 11-ой пятилетки», и он по горячим следам побежал с заслуженной наградой к парторгу.

- В армии служил?

- Нет.

- Награды имеешь?

Ваня выложил на стол аргумент.

- Молодец! - похвалил его парторг. - Так держать! Приходи через год.

После этого разговора Ваня сильно озадачился и выдумал новую сногсшибательную комбинацию. Он явился к известному на весь город секретному зданию на улице Литвинова и, просунув голову в стеклянное окошечко, прошептал сидевшему там дежурному:

- Мне нужно поговорить с кем-нибудь из ваших.

- По какому вопросу?

- По вопросу государственной важности.

Его провели в кабинет на втором этаже, где под портретом Дзержинского сидел молодой человек в гражданском.

- Рассказывайте, - предложил он.

И Ваня излил ему всё, о чём знал сам, стараясь не упустить ни одной детали. И про то, как командир ССО обманом заманил в постель дочку директора колхоза. И про то, как двое студентов нашли поле с коноплей, и потом весь лагерь хохотал до утра над кучей строительного инвентаря. И про то, что назначенный в отряд доктор лечил студентов от поноса страшной смесью водки и поваренной соли. Не забыл он отметить и некоторые идеологически невыдержанные высказывания отдельных студентов, а также сдал пофамильно всех факультетских фарцовщиков, торгующих на переменах американскими джинсами.

- Молодец! - в который уж раз Ваня услышал по своему адресу. - Мы свяжемся с тобой в самое ближайшее время.

Потянулось ожидание. Ваня каждый день по два раза проверял почту и старался первым подбегать к телефону, когда раздавалась его трель. Но звонили всё те же приятели отца, а из почтового ящика он продолжал вынимать «Правду» и местную газету, пользовавшуюся популярностью за программу телепередач.

«Нужно быть активнее, - догадался он. - Говорить мы все горазды, а проявить себя в настоящем деле не каждый способен».

Он записался в отряд народной дружины, где поразил командира тем, что вызывался патрулировать улицы ежедневно, тогда как всех остальных «добровольцев» приходилось буквально отлавливать сачком.

Ваня прослыл дружинником нетерпимым к нарушителям социалистического правопорядка и особенно — к трамвайным «зайцам». Он отлавливал их десятками и сдавал в опорный пункт. «Зайцев» поначалу штрафовали, но потом закончились квитанции, и Ване пришлось с охотой завязать.

Странно, но и эта его деятельность осталась незамеченной наверху.

В тот страшный день он примчался в общагу, как только услышал трагическую новость, чтобы слиться с коллективом в едином горе. Он вместе со всеми меланхолично поднимал стакан и сдерживал подступавшие слёзы, пока Шнырь не разродился идеей отряда. Она вспыхнула в Ваниной голове ярким огнём фейерверка.

«Вот он — шанс! - подумал Иван. - Шнырь — толковый мужик, но он чужой. Нужно брать бразды правления в свои руки, пока это не сделал кто-нибудь другой».

- Поддерживаю! - вскричал он. - Но мы не должны быть столь прямолинейны в наших действиях. Я предлагаю условно назвать отряд «инициативной группой сопротивления врагам Страны Советов».

- Браво! - крикнул Атилла, а Шнырь обнял Ивана, как брата.

- Так выпьем же за нашего командира!

Те, кто мог стоять на ногах, полезли к Ивану чокаться, и он понял, что план сработал.

- Не, это здорово придумано! - уже в коридоре, куда они вышли освежиться никотином, прошептал ему на ухо Шнырь. - Враги придут, а тут — не кучка разрозненных идиотов, а сплочённая и обученная гвардия. Только есть один маленький нюанс...

Шнырь посмотрел вокруг, убедившись, кто их никто, кроме Атиллы, не слушает.

- Какой?

- Поверь старшему товарищу, - зашипел ему в ухо Шнырь. - На слова людей полагаться нельзя. Был у нас такой случай на зоне. Собрались мы как-то соскочить...

- Чего сделать?

- Ну, то есть дёрнуть от хозяина. Понимаешь? Большая кодла организовалась — человек пятьдесят. Договорились, когда, где. План разработали. А как дошло до дела — никто и не пришёл.

- Почему?

- Возможно, по семейным обстоятельствам. Или навалили в штаны со страха — точно не знаю.

- Не буду столь категоричен в оценках, - вставил добродушный Атилла. - Но в данной конкретной ситуации позволю себе согласиться с опасениями своего друга.

- Что вы предлагаете?

- Составить список и дать его на подпись, - подсказал Шнырь. - Всем. Без исключения.

- А получится?

- Да ты не волнуйся. Техническую сторону мы берём на себя.

Глава 18. Простые формальности

В ту ночь многие астрономы отметили необычную активность звёзд. Через тугую атмосферу к Земле рвались неизученные наукой частицы и всё норовили кого-нибудь облучить. Вероятнее всего, именно поэтому дежурному обсерватории Пулково пришлось лишний раз протереть главную линзу, а нашим студентам привиделись диковинные сны.

Лёха куда-то летел на воздушном шаре. Мимо величественно проплывали лохматые облака и заснеженные горы. Хищные птицы тащили в клювах еду для своих голодных птенцов. Ветер потряхивал корзину, испытывая её на прочность, монотонно подвывал и заставлял слезиться глаза.

«Ещё перевернусь, чего доброго», - подумал Лёха, но тут ему посчастливилось ухватиться рукой за свисающий канат.

Он примотал его к корзине, а сам перевалился через борт, оказавшись на ровной каменистой площадке. Подняв голову, он с удивлением обнаружил неподалёку компанию девчонок, сидящих вокруг костра. Совершенно голых, но почему-то не стесняющихся своего неприличного вида.

- Давай к нам! - позвали они.

Лёха подошёл к ним поближе и присел на корточки, протянув руки к огню и стараясь не смотреть в их сторону. Но амазонки, видимо, ждали от него более активных действий. Они обступили его со всех сторон и принялись без разрешения стаскивать с него одежду.

Он честно пытался сопротивляться, но всем прекрасно известно, как трудно порой во сне осуществить задуманное. Брюки в мгновение ока слетели с него и — о, ужас! — под ними оказались ещё одни, точно такие же, как и первые. Девушки тоже слегка удивились, но это не помешало им произвести насилие над парнем повторно. И что бы вы думали? С тем же результатом! Лёху облепили бесконечные штаны, как листья капусту.

ББМ, между тем, слонялся по сказочному лесу, раскрашенному в ласковые шизофренические цвета. Кругом бушевала весна, парили мохнатые мотыльки, мельтешили в воздухе полногрудые феи. Он даже пожалел, что не взял с собой сачка. Был у него такой в детстве. Зелёный, рваный.

На поляне, в тени огромного мухомора шло собрание лесного народа. Обворожительная эльфица докладывала об успехах и раздавала подарки отличившимся. ББМ с удивлением услышал и свою фамилию. Правда, он толком не понял, за что ему полагалась награда. Но разве же это важно?

- Проси, что хочешь, - сказала фея. - Исполнится любое желание.

Настал момент, к которому ББМ тщательно готовил себя с самого детства, поэтому список свой он выверил до мелочей. Его-то он и собирался огласить перед собравшимся. Однако, как он ни тужился, не мог произнести ни слова. Рот его совсем не открывался, словно кто-то зашил его нитками. ББМ поднес к губам ладонь и ощутил, холодея, суровые стежки, беспощадно притянувшие челюсти друг к другу.

Дед Магдей сидел на стуле возле стены в каком-то полутёмном коридоре, уходившем в бесконечность. Сколько хватало глаз, он видел лишь таких же, как он, людей, смиренно опустивших головы, словно ожидавших чего-то. Тусклость освещения не позволяла Деду разглядеть их лица, но он почему-то заключил, что знакомых среди них нет — иначе бы они давно обратили на него внимание и поприветствовали.

Матрос внутренним чутьём понял, что ждать придётся долго. Похлопав себя по карманам в поисках курева, он достал из найденной пачки папиросу, размял её и замер с раскрытым ртом — возникший неизвестно откуда человек навис над ним и произнёс сиплым басом:

- На вскрытие кто последний?

От неожиданности Дед Магдей выронил папиросу.

- Чего? - не понял он и в тот же самый момент увидел, как вся очередь обратила к нему свои недружелюбные взоры.

В одном из них, сидевшем от него через два стула, он вдруг различил самого Брежнева. Тот, правда, очень сильно изменился: помолодел, что ли, волосы его стали длинными и белокурыми, но не признать в нём бывшего генерального секретаря смог бы только кто-то совершенно невменяемый. Постойте! А кто там дальше? Да это же Суслов Михаил Андреевич! А рядом с ним — Косыгин!

- Здесь какая-то ошибка! - закричал Дед Магдей, когда весь ужасный смысл происходящего раскрылся перед ним. - Я не умер!

И отчаянный крик его наполнил 228-ую.

Сон Железного раскрывал ту же инфернальную тему, но несколько в другом ракурсе. Он шёл во главе похоронной процессии. Кого провожали в последний путь, он не знал, равно как и почему ему поручили нести хоругвь с изображением маршала Жукова. Чуть сзади плелись безутешные родные и близкие неизвестного усопшего, а за ними медленно катила поливальная машина. И что странно — гроба нигде по близости он не замечал. Многочисленные гости, бредущие за «поливалкой», скользили на свежеприготовленном льду и падали, беспомощно хватаясь руками друг за друга.

«Нужно идти быстрее, - сказал сам себе Железный. - А то так и конечности отморозить недолго».

Он прибавил шаг, но потом и этого ему показалось мало, и, в конце концов, он побежал. Толпа устремилась за ним. Хоругвь пришлось позорно бросить.

Серега стоял у школьной доски, соображая, как ему правильно ответить на поставленный учителем вопрос:

- Зачем ты избил Селёдкина?

Ответа ждали сидевшие за партами ученики и какие-то подозрительные тени по углам. Серега испытывал адские муки, вспоминая, кто такой Селёдкин и почему этому парню так не повезло.

«Что я здесь делаю? - вопрошал он себя. - За что? Ведь я же окончил школу и, помнится, даже поступил в институт».

Потом услужливый мозг давал ему подсказку:

«Ты просто спишь, - говорил он. - И тебе это снится».

Ну, конечно! Вот в чём дело!

Серега тут же расслаблялся и начинал хамить учителю — всё равно он ненастоящий. И сон тут же отступал. Серега просыпался, потягивался на кровати, вставал и шёл на занятия в школу, с ужасом осознавая, что на этот раз всё происходит на самом деле. Разорвать бредовую петлю сновидения ему никак не удавалось.

Толяну тоже пришлось несладко. Он вдруг обнаружил, что всё его тело заросло какими-то перьями, наподобие птичьих. Мало того, что они торчали из самых неподходящих мест, так ещё и оказались разноцветными. Допустить, чтобы кто-либо из знакомых увидел его в таком неподобающем оперении, он не мог. Оглядевшись по сторонам, он украдкой стал выдёргивать перья, на месте которых тут же вырастали новые.

Ужас! Ужас!

И только Шнырь с Атиллой не спали в эту ночь. Они готовили список отряда. Шнырь, вооружившись линейкой, расчерчивал на столбцы и строки белые листки, а Атилла подавал ему остро заточенные карандаши. Горела настольная лампа, деликатно повёрнутая к стене. Поскрипывали зубы, раздавалось невнятное мычание.

Около трёх часов ночи, выполнив до конца эту нелёгкую работу, приятели вышли из комнаты и двинулись по коридору, приступив к осуществлению второго этапа замысла.

Они заходили без стука в двери, не запертые на замки, и барабанили пальцами в остальные, изобретая по ходу какой-нибудь сложный ритм. Давно замечено, что на обычный стук люди реагируют подозрительно, но стоит только подойти к этому делу творчески, как перед вами раскрываются самые невероятные тайники.

- Что? Где? Кто? - реагировали спросонья студенты.

- Тут расписаться надо, - говорил Шнырь.

И большинство не задавало никаких дополнительных вопросов, ставя закорючку напротив своей фамилии, на которую услужливо указывал им Атилла. Но попадались и такие, которые умудрялись спросить:

- Зачем?

- Родина в опасности, - отвечал Шнырь, и тут уж сомнений ни у кого не возникало.

Попался лишь один уникум, который внимательно прочитал бумажку и сказал:

- Отказываюсь.

- Почему? - спросили Аркашу друзья.

- У меня личные объективные причины, - признался тот.

Примерно к половине пятого утра обход завершился. Друзья просто валились с ног от усталости, но Атилла не поленился и вручил драгоценный документ лично Ване Жилкину, отыскав комнату, где тот остался ночевать.

- Вот список, - торжественно поведал Атилла плохо соображающему командиру. - Береги его. Спрячь куда-нибудь подальше. Лучше всего — у себя дома. А то тут мало ли что, в общаге-то.

Ваня машинально засунул бумагу под подушку и снова вернулся ко сну. Но последние слова Атиллы не растворились в глубинах Космоса — они прочно осели в Ванином подсознании, так что за судьбу документа переживать не стоило.

Точно так же, как и за остальных бойцов.

- Что это было? - спрашивали студенты поутру, вспоминая неясные силуэты у своих кроватей.

Узнав правду, некоторые из них впадали в панику, некоторые не верили, но и те, и другие смирились с неизбежным. Информация о стихийном отряде, на удивление, не просочилась за пределы здания.

Глава 19. Перекупщик

Очкарика с мутным взглядом, который так удачно попался тогда на пути нашей авантюрной парочке, звали Фарой. Погоняло это он получил за одноглазие, прикрытое линзами, и яркий импортный фонарик, который неизменно носил с собой, чтобы даже темнота не могла помешать осуществлению его сомнительной деятельности.

В городе его знали абсолютно все. И не удивительно, ведь он каждый день торчал у дверей ювелирного, предлагая населению альтернативные услуги в сфере покупки и продажи побрякушек. Несмотря на единственный глаз, он безошибочно определял в подошедшем клиента, и мог рассказать ему прошлое, будущее и настоящее не хуже самой отпетой цыганки. К нему обращались те, кто хотел продать свои ценности подороже, если государственный прейскурант на скупку драгметаллов не отвечал их запросам. А Фара мог накинуть на товар десятку-другую с ходу, и с деньгами никогда не жульничал.

Находились, правда, такие, что недовольно ворчали при виде коммерсанта и норовили испортить ему биографию.

- Развелось спекулянтов! - говорили они и звонили в милицию.

Иногда вслед за этим приезжал наряд и забирал Фару в отделение. Но на следующий день он, как ни в чем не бывало, снова стоял на своём посту и обихаживал нуждающихся.

Секрет успеха его предприятия заключался в отсутствии конкуренции и правильной организации тылов. Во-первых, он ещё до того, как ушёл на заслуженную инвалидность, официально работал кочегаром в котельной. Так что статья за тунеядство ему не грозила. Во-вторых, начальник районного отделения милиции регулярно получал от него плотные конверты с отчётами о проделанной работе.

Не обручальными кольцами едиными промышлял Фара. Ему приносили и полуфабрикаты в виде золотого песочка, и с валютой баловаться доводилось. Не брезговал он и ростовщичеством, заменяя собой и банк, и ломбард одновременно. В общем, хватало всем, кто с этого кормился и прилагал усилия, чтобы оно и дальше процветало.

Ни денег, ни товара он никогда сам не носил, а поручал это дело своему напарнику — лилипуту Жоре, с отличием закончившему цирковое училище. Жора появлялся только в финальной сцене, после тщательной проверки чистоты поля, всегда готовый к какому-нибудь фокусу. Если бы и нашёлся желающий, то вряд ли бы ему удалось поймать таких талантливых артистов с поличным.

Поэтому недоумение и гнев Фары по случаю дерзкого налёта не поддавались описанию простыми словами. С наглостью необычайной его раздели в собственном логове, охраняемом уважаемыми людьми. Сбили их с толку огнями этими бенгальскими. Видать, психологи, мать их! И надо же, как назло, в тот раз предполагалась крупная сделка, отчего Жора загрузился наличными по самый воротник.

Едва они с партнром выбрались из сугроба и убедились, что нападавшие бесследно исчезли, Фара помчался звонить.

- Михалыч? - сказал он в трубку. - Нужно встретиться. Беда.

В детском кафе «Лакомка» он занял отдельный столик и стал ждать.

Мужчина, пришедший на стрелку, был представительного вида, хотя и без формы, потому как старался свои отношения с известным городским спекулянтом не афишировать. По той же причине воротник пальто он держал поднятым, а лицо как бы невзначай прикрывал рукой.

- Что там у тебя стряслось? - недовольно поинтересовался он.

- ЧП, - ответил Фара и пересказал в красках уже известную нам печальную историю.

Михалыч, однако, повёл себя несколько чёрство по отношению к товарищу.

- Занятно, - отозвался он. - Только я никак в толк не возьму, какого хрена ты меня сюда вытащил.

- Да ты что! - опешил Фара. - Хочешь сказать, что на жаловании у меня не сидишь?

- Э, нет. - Михалыч погрозил ему пальцем. - Такого уговора у нас не было. Я тебя от милиции защищать должен. От прокуратуры. А не от таких же преступников, как ты сам. Дело закрыть, притормозить. Позвонить, кому нужно. А это — чисто ваши разборки, и меня ты в них не впутывай.

Фару такой ход мыслей партнёра нисколько не вдохновил.

«Торгуется, старый козёл, - подумал он. - Не иначе, тарифы повысить собрался».

Официантка принесла мороженое, и Фара принялся его нервно уничтожать, не обращая внимания на неубедительные вкусовые качества. Словно лопатой орудовал, а не ложкой.

- А много взяли-то? - вкрадчиво осведомился Михалыч.

- Много, - вздохнул Фара. - Боюсь, в этом месяце гонорары кое-кому придется урезать.

Михалыч осклабился.

- Это ты себе урезай, юноша. Меньше клювом щёлкать будешь. У тебя — сдельщина, а я — на окладе. И так будет всегда.

Обидные слова говорил он, но Фара старался душить в себе рвущиеся наружу эмоции. Они помолчали минуту-другую, после чего Михалыч немного смягчился, видимо, произведя кое-какие расчёты в голове.

- Ладно, - сказал он. - Сердце у меня доброе. Посмотрю, что можно сделать. Запрошу данные о побегах. Проверю, не откинулся ли кто из отмороженных. Но, сам понимаешь, только после праздников. У нас сейчас такая круговерть.

- По горячим следам бы, - сразу заныл Фара. - Уйдут.

- Никуда они не денутся, - возразил Михалыч. - Помяни моё слово: засядут голубчики на дно и переждут. Я вашу породу знаю. А как решат они, что пора, тут мы их и накроем.

- Так-то оно так, но если пропьют они бабки, что потом?

- Если их так много, как ты говоришь, то не успеют.

Михалыч поднялся со своего места, закутываясь обратно в пальто, и положил на стол пятрку.

- На вот, - съязвил он. - Рассчитаешься за мороженое. У тебя ведь теперь денежные затруднения.

Пришлось стерпеть и эту пакостную выходку. Ради высокой цели.

А по окончании выходных, как мы уже знаем, грянул гром. Фара на всякий случай звякнул Михалычу с вежливыми напоминаниями о долге, но был послан в самой резкой форме.

- Да ты что, не видишь?! - наорали на него. - Тут такое творится! Сижу, как на вулкане!

Фара разумом-то понимал, что к чему, но душа его ныла и беспокоилась: «Уйдут! Уйдут черти проклятые! А всё из-за него, из-за этого чудовища с бровями!»

Он не любил Брежнева, и нелюбовь эта уходила корнями глубоко в прошлое.

Ещё будучи несмышлёным карапузом, Фара подавился клочком газеты «Правда». Если бы не расторопность родной бабки, доставшей пальцами бумажку чуть ли не из желудка, лежать бы ему сейчас на кладбище имени Макаренко. На злополучном листке содержалось решение Пленума ЦК КПСС, который объявил Брежнева новым Генеральным Секретарём взамен волюнтариста Хрущёва.

С тех пор их отношения претерпевали изменения только в худшую сторону. В начале семидесятых Брежнев торжественно разрезал почётную ленточку на пуске автозавода в Тольятти, а отцу Фары, как передовику производства, вручили талон на вожделенные «Жигули». Собрав все сбережения и заняв недостающую сумму у знакомых и родственников, они совершили заветную покупку. Но радость их длилась недолго. Поехав в лес за грибами, они застряли в гигантской луже, просидев без еды и бани целых два дня, пока болото не высохло. На обратной дороге Фара прищемил в дверях палец, и уставшее семейство поехало в больницу вместо дома — зашивать какой-то разрыв. На полдороги в авто заклинило двигатель, и они окончательно запутались в долгах, пытаясь реанимировать этот металлолом.

Но мерзкий старикашка и на этом не успокоился. Он объявил новую ударную комсомольскую стройку — БАМ, куда отец немедленно отправился зализывать финансовые раны. Сначала он присылал переводы и писал, что живёт в палатке и потому не может пока забрать семью с собой. Потом вся почтовая корреспонденция разом прекратилась, и в один прекрасный день мать получила телеграмму — вызов на телефонные переговоры. Отец сообщил ей лично, что нашел другую — молодую и озорную — и что намерен искать развода. Фара видел его ещё только один раз, когда тот приезжал на суд.

После этого поворотного события достаток в семье испарился окончательно. Не помогали ни скудные алименты, ни кража булочек в магазинах самообслуживания. Фаре приходилось донашивать одежду старшего брата, что вызывало насмешки одноклассников и причиняло жгучие раны самолюбивой натуре. Тогда-то и зародились в его душе первые идеи личного материального обогащения.

Он стал мыть подъезды жилых домов, собирая в конце месяца по рублю с каждой квартиры. Начав с одного подъезда, он быстро довёл их количество до десяти, пока его не осенило, что главным в этом бизнесе является вовсе не процесс уборки, а обладание прибылью. Тогда он запер ведро и швабру в чулане, а вместо них завёл толстую тетрадку и карандаш. С этим простейшим реквизитом он обошёл целый микрорайон и пощипал доверчивых граждан. Люди охотно расставались с рубликами «на уборку», как правило, не зная в лицо настоящего исполнителя. Только пару раз ему надавали по шее, разоблачив обман, но за такие деньги он соглашался получать тумаки и дальше.

А Брежнев, тем временем, продолжал зверствовать, вынеся на всеобщее обсуждение проект новой Конституции. Процесс коснулся и класса, где учился Фара. На невинный вопрос учительницы, что бы он хотел привнести в документ, Фара произнёс речь о свободном предпринимательстве и пользе прибавочной стоимости, за что его вызвали на педсовет. Идеологические их разногласия оказались настолько велики, что Фара бросил школу и устроился кочегаром, вынашивая замыслы противоборства беспощадной системе и её тупому руководителю.

И, наконец, самое последнее преступление Брежнева перед Фарой заключалось в лишении его зрения. Едва загремели залпы в Афганистане, Фаре стукнуло восемнадцать лет. Для себя он давно решил, что не пригоден для строевой службы, но у Советского государства имелось другое мнение на этот счёт. Началась массированная бомбардировка повестками, и умные люди посоветовали Фаре стать инвалидом.

Изучив все возможные варианты откоса, он остановил свой выбор на отсечении указательного пальца правой руки, ответственного за спусковой крючок. Операцию наметили провести в кочегарке. В качестве анабиоза ему дали выпить два стакана спирта. Хирурги тоже не отставали от пациента, поэтому ничего удивительного — когда Фара стал сопротивляться, осознав весь ужас принятого по трезвости решения, товарищи совершенно случайно лишили его глаза. Тем же самым инструментом, которым собирались пилить палец. Палец, кстати, удалось спасти.

И вот теперь, даже после смерти негодный старик продолжал преследовать его и строить козни.

Глава 20. Пауза

На следующий день, несмотря на то, что никто занятий не отменял, многие студенты предпочли остаться дома. Логика их поведения выглядела несколько необычной, но вполне объяснимой. Они надеялись на то, что внезапная кончина Леонида Ильича послужит поводом для своеобразной амнистии, под которую им спишут некоторые долги. А любое наказание или даже намёк на него будут расценены общественностью не иначе, как кощунство. В результате такого подхода к учебному процессу институт переключился в режим каникул. По зданию гуляли практически одни лишь ротозеи с овечьим недоумением на лицах и ветер, а преподаватели жались друг к другу на кафедрах в поисках тепла и ответов на извечные вопросы.

Серега с упомянутой выше логикой вступил в полную солидарность. Но вывернул её наизнанку. Дни траура по безвозвратно усопшему генсеку он догадался использовать для накопления положительных баллов. Покаянный внешний вид и неукоснительное соблюдение расписания — вот что станет его спасительной соломинкой.

- Где вы были, товарищ студент, такого-то числа в таком-то часу? - спросят его, если дойдёт дело до гильотины.

- На занятиях, - с чистой совестью сообщит он и предъявит доказательства в виде крестиков в журналах посещений.

- Вы только посмотрите! - риторически воскликнут они. - Разве можно его отчислять?

И сами себе ответят:

- Нельзя!

Серега удачно отметился на первой паре, где оказался в единственном числе. Урок, понятное дело, перенесли в необозримое будущее, а он стал ждать следующего, комфортно расположившись на лавке в главном вестибюле. При этом ему посчастливилось разжиться с лотка пирожком, называемом в народе «тошнотиком», что придало ему дополнительных сил и оптимизма.

Расслабленный бездельем и внезапной сытостью, он унёсся мыслями в прошлое.

Он вспомнил, как всего лишь пару лет назад, будучи зелёным первокурсником с неокрепшими мышцами и размытыми представлениями о добре и зле, блудил по бесконечным просторам института в поисках аудиторий. Здание было огромное, с многочисленными переходами из корпуса в корпус, заворотами, подвалами, потайными комнатами. Преподаватели наперебой твердили им, что протяженность всех его коридоров составляла более девяти километров. Этот простой арифметический факт служил предметом особой гордости.

Всё тогда казалось диковинным восемнадцатилетнему пацану. Любая мелочь приводила в восторг и кружила голову. И эти занятия в амфитеатрах, словно собрания древних римлян. И что обращались к ним, вчерашним школьным хулиганам, на «Вы». И что в их группе с сугубо мужской специальностью девочек числилось ровно столько же, сколько и мальчиков. Чуть позже ему объяснят, почему, а тогда он просто недоумевал.

Они дружно вступили в спортивное общество «Буревестник», профсоюз и организацию охраны памятников. Никто не отказался, тем более, что все эти общества значились добровольными. Из обязательных предложили только комсомол, но подавляющее большинство этап этот преодолело ещё в школе.

Сегодня кажется смешным, как их загоняли в хор и прочую самодеятельность. Каждому дали «бегунок» со списком кружков, где обязали отметиться. Получилось что-то вроде медкомиссии в военкомате, с той лишь разницей, что «врачи» искали у «призывников» не болезни, а таланты. Тем, у кого не находили, ставили пометку: «талантов не обнаружено». Другим же предстоял долгий и тернистый путь увиливаний и отнекиваний. Иначе — хор до самого диплома. А то и после него.

Серега решил уничтожить гидру в зародыше. Раз и навсегда. После того, как в нём не признали ни танцора, ни актера, он оказался в комнате для прослушиваний, где толстый мальчик за роялем заставлял посетителей петь.

Притвориться, что у тебя нет слуха, гораздо сложнее, чем продемонстрировать, что он есть. Одна удачная нота — и тебя раскусят. Только джазовые певцы умеют нарочно выпадать из гармонии, но Серега этим искусством не владел, поэтому выбрал для себя другую тактику.

- Пой, - приказал толстяк.

- Не буду, - отрезал Серега.

- Не подпишу бумагу, - предупредил толстяк.

- И не надо, - отмахнулся Серега.

- Отчислят. - Толстяк перешёл к угрозам.

- Замучаются, - пообещал Серега.

На этом месте диалога программа прослушивающего робота закончилась, и парень принялся соображать, куда вести разговор дальше.

- Что, до такой степени не хочется в хор?

- Не хочется.

- А вдруг в тебе умрёт Карузо?

- Похороним.

Парень молча подмахнул листок и вернул упрямому студенту.

Занятия в институте доставляли Сереге удовольствие. В них всегда находилось место импровизации, а сами преподаватели в большинстве своём являлись личностями неординарными. Серега мог часами любоваться на них, будто на выпавшие страницы из «медицинской энциклопедии».

Физику читал один непризнанный гений. Всегда с гостеприимно распахнутой ширинкой и всклокоченной шевелюрой он входил в аудиторию быстрыми шагами и, не тратя попусту время на бесполезный обмен любезностями, принимался выводить на доске формулы. Он останавливался только тогда, когда писать больше становилось негде, либо в доску врезался точно пущенный бумажный самолётик. В эти редкие мгновенья он поворачивал своё одухотворённое лицо к студентам и удивлённо замечал, что он тут, оказывается, не один. Вид амфитеатра, наполненного живыми людьми, крайне смущал его. Никто не хотел травмировать его психику, и поэтому все на время прекращали дышать и шевелиться. Опомнившись, гений хватал тряпку и в миг уничтожал всё написанное на доске, чтобы оно не досталось врагу. После чего лекция продолжалась в том же духе.

Он же вел у них лабораторные работы. В задачу его входило постоянное доказывание практикой различных физических законов. Трудно сказать, влияли ли на результаты приборы или тот, кто ими манипулировал, но ускорение свободного падения у него получалось то двадцать, то четыре с половиной.

- Это какая-то ошибка, - разочарованно говорил он. - Пишите пока девять и восемь десятых, а я потом разберусь.

- Может, лучше двенадцать? - предлагали студенты. - Всё-таки среднее арифметическое.

- Нет! - злился физик. - Под такими цифрами я не подпишусь!

Перевод килограммов в ньютоны и обратно происходил у него с колоссальными потерями энергии, и даже знаменитый рычаг Архимеда сминал под собой точку опоры до полной непригодности.

С другой стороны, «Историю Партии» им преподавал человек, более чем конкретный, в облаках не витающий, с повадками комиссарши из «Оптимистической трагедии». Она честно всех предупредила:

- С первого раза у меня не сдают. Если у кого-то из вас это получится, я сама напишу заявление ректору, чтобы такого студента поставили на моё место.

Первокурсников чуть ли не официально инструктировали в деканате: лекций не пропускать, дословно записывать их в конспекты, на занятия приносить, как минимум, три учебника, не спать категорически. Выполнение этих нехитрых правил резко повышало шансы на успешную повторную сдачу.

Лекции начинались с переклички и ею же заканчивались. Она лично сверяла фамилии и лица, а поскольку на потоке училось около двухсот студентов, то это занимало половину отведённого времени.

У Сереги на экзамене она поинтересовалась:

- Когда родился Герцен?

Увидев на его лице лёгкое замешательство, она сжалилась:

- Точной даты не надо. Года достаточно.

Но и этим великодушным предложением Серега воспользоваться не сумел. Век-то хоть девятнадцатый на дворе был или как?

- Ну, хорошо, - пошла на ещё одну уступку она. - Тогда скажи мне, орудие какого калибра устанавливалось на Т-34?

Понимая, что из этой петли ему не выскочить, Серега уточнил:

- Вы имеете в виду то, которое сзади или спереди?

И к апрелю зимняя сессия была им сдана.

Однако больше других радовала кафедра гражданской обороны. Её представитель, благообразный старичок, учил их, как нужно вести себя во время ядерного взрыва. Его речь и манеры говорили о том, что он лично прошёл все этапы, о которых теперь рассказывал студентам и, по крайней мере, половину жизни провёл в бомбоубежище.

- Ядерная война, - говорил он, - на самом деле не так уж страшна, если каждый знает своё место и беспрекословно выполняет распоряжения командира. Здесь, наверху, мы позволяем себе вольности и совершаем глупости, а там, - он ткнул пальцем в пол. - Строжайшая дисциплина и порядок.

Рассказывал он и о несметных подземных запасах тушёнки и сгущёнки, которые будут выдаваться бесплатно всем желающим. И дышится там легче, уверял он, потому что отфильтрованный специальными установками воздух бункера — гораздо чище того, которым травятся люди наверху.

- Я вот даже скажу вам такую вещь, - пускался он в откровения. - Мы быстрее построим коммунизм, если всей страной спустимся под землю. Я написал об этом в своём недавнем письме в ЦК. Его обязательно рассмотрят на следующем Пленуме. Обещали.

Располагал он и собственной интерпретацией физики элементарных частиц. Понятное дело, что рассматривал он её с колокольни техники безопасности.

- Нейтроны, - увещевал он, - это самые мерзкие частицы. Они причиняют человеку лучевые болезни и атрофируют мозг. От электронов возможны сильные ожоги. А протоны, попадая в организм, вызывают у мужчин импотенцию. И нечего тут ржать! - орал он. - Посмотрю, как вы будете смеяться, когда парочка протонов окажется у вас в штанах!

К концу первого курса Серега понял такую вещь: несмотря на все внешние и внутренние различия между собой, преподавателей объединяет одно обстоятельство — их земное предназначение. Оно состоит в том, чтобы ставить зачеты.

Глава 21. На посту

Эти светлые воспоминания не могли не сказаться положительно на Серегином настроении.

«Обойдётся, - с оптимизмом подумал он. - Пронесёт. Выкручусь как-нибудь».

Посмотрев на часы, он удовлетворённо отметил, что до следующей пары оставалось ждать всего полчаса.

- Товарищ студент! - окликнули его. - Вы не подвинетесь?

Стоявший перед ним высокий худой человек с явно преподавательской аурой держал в руках коробки и свёртки, намереваясь опустить их на скамейку. Серега послушно отъехал на заднице в сторону по гладким рейкам, не видя повода для возражений.

Человек моментально избавился от своего груза и замахал кому-то руками:

- Сюда!

Из дальнего конца вестибюля к ним приближался караван студентов, навьюченных тремя письменными столами. Их расположили возле стены, в промежутке между скамейками, в торец друг к другу, и Серега понял: они собираются соорудить здесь уголок памяти генсека.

К стене прикрепили огромный портрет Леонида Ильича, столы завалили букетами роз, а по бокам поставили две огромные корзины с гвоздиками. Руководитель команды декораторов отошёл на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться результатами.

- Отлично! - подытожил он.

Его подопечные с лёгкостью ветра разлетелись в разные стороны, кроме одного лопоухого веснушчатого пацана с красной повязкой на рукаве.

- В караул? - спросил его преподаватель.

- Да.

- А где второй?

- Не знаю.

Преподаватель окинул взглядом окрестности, и цепкий глаз его упёрся в Серегу.

- Молодой человек!

«Попал!» - запоздало пронеслось в мозгу.

Серега мысленно приготовился к неравному бою на поле логики и, если потребуется, практической медицины.

- У меня занятия, - сказал он.

Но хитромудрый преподаватель знал расписание на зубок.

- У вас ещё двадцать пять минут, - отмахнулся он. - Постойте, пока я схожу за вашим сменщиком.

С этими словами он отобрал у лопоухого вторую повязку, которую тот держал в руке, и ловко приделал её на Серегин бицепс.

Не будь давешней истории с ОКО, наглому преподу, безусловно, досталось бы на орехи. Но сейчас присмиревший Серега не чувствовал в себе силы к сопротивлению. И кстати...

- Справку дадите? - выпалил он, озарённый внезапной идеей.

- Какую справку?

- Что стоял в почётном карауле.

По лицу преподавателя расползалась едкая улыбка, как будто ему предложили заняться чем-то предосудительным, но не лишённым привлекательности.

- Мы вернёмся к нашему разговору, когда подоспеет подмога, - пообещал он.

- Не пойдёт, - покачал головой Серега. - Мы не на хлопковой плантации в Америке.

Преподаватель вздохнул, всем своим видом говоря: вот, полюбуйтесь, кого мы вырастили, кто марширует нам на смену. Но вслух он сказал другое:

- Почётную грамоту выпишу.

- Можно и грамоту.

Они остались с конопатым вдвоём, замерев по стойке смирно возле корзин. Но покой им только снился. Ещё издали заметив преподавателя военной кафедры подполковника Берёзкина, бодро шагающего по направлению к ним, Серега сжался в комок и произнёс короткую молитву о спасении.

- Извини, не на этот раз, - ответил Всевышний.

- Что это за форма? - обратился Берёзкин к Сереге вместо приветствия, тыча пальцем в свитер. - Почему причёска длиннее положенной длины?

Серёга, конечно, мог бы ему возразить, что оказался здесь совершенно случайно, что никакой «военки» у него сегодня нет, и что поэтому на него не распространяются все эти упрёки. Но шанс быть услышанным в разговоре с Берёзкиным всегда стремился к нулю. Уповать приходилось лишь на быстрое возвращение начальника караула.

- Виноват! - рявкнул Серёга, придавая своему лицу туповатое выражение, которое, как подсказывал опыт, нравилось военным людям более всяких прочих.

Но и этот трюк не сработал. Берёзкин только распалился ещё сильнее и сполз в нравоучения, педагогично опуская маты, отчего его речь наполнилась сплошными междометиями и пыхтением. А всё потому, что Серёгины отношения с военной кафедрой вообще и подполковником Берёзкиным, в частности, складывались не самым гладким образом.

Поступив на службу в институт, молодой, подающий надежды капитан Берёзкин взялся за дело не в пример коллегам, которые пили вёдрами водку, приносимую в качестве мзды за экзамены и зачёты, приторговывали военными излишками и заставляли студентов облагораживать их дачи. Часами напролёт он гонял молодёжь по стадиону, учил оттягивать носок и делился различными хитростями: как за шесть секунд надеть противогаз, как уворачиваться от снарядов, как правильно наматывать портянки и носить пилотку. В общем, рвал задницу, как мог.

Нельзя сказать, чтобы его методы отличались особой жестокостью, но они почему-то не нравились студентам, привыкшим к спокойным занятиям в светлых, отапливаемых аудиториях, где удавалось и вздремнуть, и поиграть в «морской бой».

Серега так прямо и признался, глядя ему в глаза, после очередного кросса с препятствиями на тридцатиградусном морозе:

- Зря стараетесь, товарищ капитан. Ведь перед вами стена.

Берёзкин гадко улыбнулся в ответ и велел преодолеть ещё один круг.

Либо его рвение не ускользнуло от начальственного внимания, либо за ним стояла чья-то могучая волосатая рука, но очень скоро, буквально за год, он скакнул на две ступеньки выше по служебной лестнице.

- Может, ему генерала дадут и отправят в Москву? - мечтали студенты.

- Или в Афганистан?

- Да ладно, - говорили другие. - Это он карьеру делает. Выслуживается. Получит три звезды и станет, как все.

Только и оставалось, что уповать на чудо. И терпеть. Двум годам дурдома в армии умные мальчики предпочитали три года цирка в институте.

- С поста тебя снимаю! - наконец, заявил Березкин, вдоволь наоравшись.

Однако обрадоваться освобождению Серега не успел.

- Пойдёшь на кафедру архитектуры и принесёшь оттуда стенд, - приказали ему.

- Товарищ подполковник! У меня занятия через десять минут.

- Отставить!

«Стенд» оказался в количестве четырёх штук. Серега перетаскал их по одному, совершив марш-бросок в общей сложности километров на пять. Листы ДСП, прибитые к деревянным рамам, были украшены фотографиями и вырезками из журналов, свидетельствующими о заслугах Леонида Ильича перед человечеством.

И даже после этого Березкин не сжалился над пленником. Серега сбегал на военную кафедру за знаменем, а потом — за парочкой деревянных автоматов, точной копией АК-74, которые выдавались студентам вместо настоящих, чтобы они не покалечили случайно друг друга. Или ещё кого-нибудь.

Ни о каком продолжении занятий не могло быть и речи. Когда Березкин дал отбой, Серега кинулся прочь из здания института, полагая, что выполнил норму хороших дел на ближайшее десятилетие. Чёрт с ней, со справкой! Не подумали бы, что сбежал — и то ладно.

Глава 22. Философские вечера

Когда Серега вернулся в общагу, измотанный и злой, 226-ая при участии многочисленных гостей обсуждала проблемы мироздания. Прислушавшись к разговору, он догадался, что спор шёл на одну из вечных тем диалектического материализма. Удивительно, но на столе он не заметил никаких остатков пиршества.

Классическую точку зрения отстаивал Ваня Жилкин, а в роли еретика выступал Атилла. Как и положено опытному демагогу, он для начала решил сбить оппонента с толку, вынуждая его доказывать очевидные вещи, отчего они переставали быть таковыми.

- Марксизм учит нас, что форму определяет содержание, - наставительно и авторитетно заявил Иван.

- Я тебя правильно понял, - ехидно осведомился Атилла. - Что вот эта банка поменяет свои первоначальные округлости, если вместо воды мы нальём в неё бензина?

- Это примитивизм, - возмутился Ваня. - Примеры на пальцах.

- Да, но они обладают поразительной наглядностью.

- Представляю, если бы Гегель выражался таким же языком.

- Быть может, ты приведёшь более достойные аргументы в свою пользу?

- Без проблем!

Но кажущаяся лёгкость куда-то улетучилась, едва Ваня попытался увязать один логический посыл с другим. Атилла великодушно помог ему окончательно запутаться наводящими вопросами.

Тогда Ваня перешёл в контрнаступление.

- И что, по твоему, определяет форму?

- Внешняя среда.

Комсомольцы раскрыли рты.

- Она же, кстати, определяет и содержание. Именно поэтому на наших широтах не растут бананы. Пардон! - тут же спохватился Атилла, памятуя о высказанных ему претензиях насчёт примитивизма. - Форма есть особая сущность, которая, выступая своего рода буфером между содержанием и внешними условиями, позволяет содержанию безболезненно мимикрировать, приспосабливаться, развиваться и даже размножаться.

Дед Магдей помотал головой, будто проверяя, на месте ли она, и произнёс:

- А что у Ленина по этому поводу говорится?

- Да в общем-то то же самое, - не растерялся Атилла. - Заключение мира с Германией — яркий тому пример. Ведь не станем же мы утверждать, что в дружбе с империалистическим агрессором состояла суть молодой Советской Республики? Этот мудрый шаг был сделан во имя спасения ростков коммунизма, идеи которого, как мы наглядно видим, процветают и по сей день.

- Точно! И ещё это! - ББМ вскочил на ноги и стал щёлкать в воздухе пальцами. - Блин! Как его? НЭП!!! - заорал он дурным голосом.

Все устремили свои взгляды на Атиллу, ожидая от него одобрения сказанному или порицания.

- Ты отлично ухватил суть, - отозвался оратор.

Когда с основами диамата в первом приближении разобрались, разговор переметнулся на обсуждение смысла жизни. Тут же выяснилось, что Атилла, ещё до того, как сесть на скамью подсудимых, успел защитить кандидатскую диссертацию на родственную тему. Дословно воспроизвести её никто не возьмётся, но что-то типа «воспитания гармоничной личности в условиях развитого социализма». Смыслу жизни в ней посвящалась целая глава... Нет. Две.

Настало время достать блокноты и записывать — ни в одном учебнике такого материала и быть не могло.

- Смысл жизни заключается в его поиске, - безапелляционно объявил Атилла после краткого вступления. - Разумная тварь, именуемая человеком, во что бы то ни стало хочет знать, для чего родилась, и куда после смерти денутся плоды её деятельности.

«Ну, допустим, - отразилось на лицах слушателей. - Дальше что?»

- И тут я бы поделил всех людей на три категории, - продолжил Атилла. - Первая — это те, которые честно ищут, душевно мечутся, так сказать. Пишут романы, становятся проповедниками, совершают революции, включая научно-технические. Каждый свой шаг они переосмысливают и подвергают сомнению. Не знают жалости ни к себе, ни к окружающим.

- И находят? - раздался вопрос из зала.

- Бывает, что да.

- А потом?

Атилла с сожалением развел руками:

- Обычно такой образ жизни приводит к хроническому запою.

- Почему?

- Ну как же! Смысл найден, значит, дальнейшая жизнь становится бессмысленной. Так ведь?

- А те, которые не нашли?

- Продолжают искать. Но всё равно заканчивают запоем, когда иссякают силы и наступает неизбежная усталость.

- Получается, никакой разницы?

- С точки зрения результата — никакой.

Новизна мыслительного подхода Атиллы никого не оставила равнодушным.

- А другие категории?

- А, ну да! Вторая — это те, которые ничего не изобретают сами, но выбирают из предложенных вариантов.

- Как в магазине? - предположил Лёха.

- Точно! Берут, что есть на полках.

- Например?

- Посадить дерево, построить дом...

- Вырастить сына?

- И его тоже. Как вы понимаете, дорогие мои, пьянство здесь ещё более неизбежно. Они сомневаются: то ли выбрали, не переплатили ли.

- Таких большинство, - горько резюмировал Толян.

- Не спешите с выводами, уважаемые коллеги. Мы ещё о третьей группе ни словом не обмолвились.

Народ затаил дыхание.

- Последняя категория вообще не занимается такой ерундой, как поиск смысла жизни. Но поскольку человеческая сущность не позволяет им полностью самоустраниться от этого вопроса, они только и делают, что отвлекают себя от него.

- Горьким? - догадался Серега.

- А чем же ещё?!

Повисла тягостная пауза, которую прервал Ваня Жилкин.

- Как-то ненаучно, - возразил он.

Серега пошёл дальше и обвинил Атиллу в надувательстве.

- Нет, я ещё могу себе представить, чтобы все поголовно пили, - сказал он. - Но чтобы тебя допустили к защите с такими тезисами...

- Ты что, мне не веришь? - обиделся самозванец.

- Нет.

Атилла вскочил с места и ринулся в прихожую выворачивать карманы телогрейки.

- Сейчас, - приговаривал он. - Сейчас.

- Что ты ищешь?

- Удостоверение кандидата наук.

- Ты же его в карты проиграл, - съехидничал Шнырь.

- Разве?

- Ну да.

Компания покатилась со смеху.

- Атилла, может, ты и аборты умеешь делать?

- Женщинам — нет.

Балаган продолжился, а Шнырь между делом прильнул к командирскому уху.

- Ваня, - доверительно прошептал он. - Так дело не пойдёт. Ещё парочка дней, и твои бойцы начнут мародёрствовать. Армия разлагается у нас на глазах.

- Да я и сам вижу! - воскликнул Иван, ни о чём таком и не думавший. - А что делать? Рыть окопы?

- Эх, молодёжь! - упрекнул его Шнырь. - Отправь активистов с обходом по комнатам. Пусть все видят, что мы не дремлем и помним о каждом.

- А повод?

- Да хоть биографию выспросить. Главное — постоянно мозолить им глаза. Чтобы они чувствовали у себя на горле вездесущую любящую длань.

Глава 23. Дед Магдей и его команда

В первый же вечер пребывания в общаге, когда ББМ беспечным первокурсником порхал по коридорам, изучая входы и выходы, его остановили где-то в районе умывальника двое угрюмых типов перезрелого возраста.

- Земеля, - попросил один из них, одетый в облегающую белую маечку, трещавшую под упругими бицепсами. - Одолжи три рубля до стипендии.

При этом он вульгарно положил свою увесистую руку на плечо ББМ и потрепал его по холке — ничего такого, выходящего за рамки приличий. Однако уже в следующую секунду качок обнаружил себя отдыхающим на немытом кафеле в очень неудобной позе. Где-то рядом, судя по звуку, упал мешок картошки, и в размытом предмете, оказавшимся прямо у него перед глазами, он узнал изящный кроссовок товарища.

С того самого момента за ББМ укрепилась репутация бескомпромиссного, хотя и туповатого бойца, напрочь лишённого дипломатических навыков. Собственно, и кличку-то свою — ББМ — он получил именно тогда.

С детства вкусивший, что такое предательство, несправедливость и жестокость, он раз и навсегда решил во всём полагаться только на силу своих рук и быстроту реакции. Занятия каратэ в подпольном клубе окончательно раскрепостили его и дали навыки, необходимые для выживания в джунглях, официально именуемых социумом.

Его любимым развлечением было подойти к кому-либо и попросить:

- Ну-ка, ударь меня.

Тот, кто видел ББМ впервые, всячески тушевался, а кто знал, смело выполнял эту диковинную просьбу. ББМ с легкостью уворачивался и даже не пытался ударить смельчака в ответ. По его мнению, только преодоление реальной угрозы вело к совершенству боевой формы.

Прокол случился с ним только однажды. Кто-то из сокурсников подтолкнул к нему для знакомства скромного, молчаливого паренька. Достаточно крепкого на вид, но не агрессивного. На лекциях он вечно сидел где-нибудь с краю или в углу, и потому благополучно оставался незамеченным. Даже в общаге он жил в самой крайней комнате на самом верхнем этаже, куда не ступала человеческая нога.

- Ударь меня, - попросил ББМ в качестве почина.

Парень не удивился, но повёл себя несколько оригинально.

- Давай, я лучше сломаю тебя пополам? - выступил он со встречным предложением.

- Попробуй, - согласился ББМ, изнывая от любопытства.

Парень молча скрутил его, как и обещал, словно собирался засунуть ББМ в маломерный чемодан.

Они немедленно подружились, и с той поры парня стали называть Железным, хотя многие знали о его феноменальной силе задолго до инцидента — ещё на первом курсе, когда студентов подвергли медицинскому осмотру, Железный лёгким движением кисти сломал механическое устройство для измерения силы рук. Доктор долго искал разбросанные по всему полу пружинки и болтики, соображая, что написать в ведомости. Остановился на максимальной цифре, обозначенной на шкале прибора. К следующему агрегату, измеряющему объем легких, Железного не допустили.

Несмотря на врожденную скромность, Железный любил развлекаться, истязая товарищей рукопожатиями. Всякое приветствие сопровождалось хрустом костей и стонами, отчего студенты старались избегать лишних контактов с силачом. Добавим к этому проблемы потоотделения, и станет ясно, почему Железного не окружали толпы поклонников его таланта.

Чуть ли не единственной забавой, куда его регулярно приглашали, была покупка водки «на тачке»*, поскольку именно там Железный проявлял свои лучшие качества, принося пользу. После совершения сделки он обычно говорил таксисту:

- Ну, мужик, спасибо тебе. Выручил.

И протягивал руку.

- Ты чего это? - испуганно говорил водила, как только оказывался в капкане. - Отпусти!

* Советские таксисты приторговывали водкой с колёс, когда закрывались вино-водочные магазины. Цена одной бутылки превышала десять рублей. Студенты являлись основными потребителями этих услуг.

Железный улыбался и жал ещё сильнее. Через минуту неравного противостояния водитель сам предлагал пересмотреть их договор, и бутылка уходила по цене, ниже магазинной.

Нужно ли говорить, что убойный тандем Железного и ББМ блистал славой не только в общаге, но и далеко за её пределами? Мудрый Дед Магдей пригласил их к себе на «коробку», под своды 228-ой, и они с радостью согласились разделить с ним пищу и кров. Запахи Железного от Деда надежно защищали его прокуренные усы, намертво закрывавшие доступ свежего воздуха, а у ББМ этому мешал сломанный в четырёх местах нос, так что поводы для разногласий у них отсутствовали напрочь.

Втроём они представляли из себя силу непобедимую, обладающую непоколебимым авторитетом. Любая драка или инцидент в общаге происходили при их непосредственном участии. Они выступали миротворцами, наказывали виноватых, раздавали почести и благодарности. Не удивительно поэтому, что гонцами по комнатам Ваня Жилкин отправил именно их.

- Прощупайте, как у людей настроение, - дал им инструкции Шнырь. - Приглядитесь, не страдает ли кто от упаднического духа. Ободрите нужным словом, если что.

- Ясно! - заверил Дед Магдей.

До вечера они успели обойти все четыре жилых этажа, аккуратно занося в тетрадку разнообразные сведения, в том числе и о тех дверях, которые почему-то не открылись перед ними.

- Значит, так, - внушительно начинал Дед Магдей. - Положение тяжелое. Ситуация критическая. Что умеешь делать?

- А что надо?

- Сейчас не об этом. В ССО был?

- Был.

- Лопату держать можешь?

- Могу.

- Хорошо.

- Какими боевыми искусствами владеешь? - интересовался от себя лично ББМ, как правило, безрезультатно.

Заметив какой-нибудь беспорядок в комнате, Дед Магдей давал указание исправить его.

- Есть! - рапортовали студенты.

Некоторым приходилось напоминать, что, собственно, происходит, и какой такой, собственно, отряд. Подписанный ночью документ они либо не помнили вовсе, либо считали плодом усталого воображения. Но таким Дед Магдей быстро вправлял мозги.

- Обошли сто двадцать восемь комнат, - доложил он Жилкину по возвращении. - Всех, кого застали дома, предупредили. В двадцати трёх никто не открыл.

- А о чём предупредили? - встрял Серега.

- Ну, чтобы никуда не уезжали. И были наготове.

- Превосходно! - обрадовался Шнырь. - Что там по телевизору нового слышно?

Это он спросил у Лёхи, который в тот момент пялился в экран.

- Балет.

- А по радио? - продолжил допрос Иван.

- Прокофьев.

- Что именно?

- «Петя и волк».

Проявив инициативу и напористость, ББМ собрал в спортзале десяток человек, выказавших интерес к рукопашному бою. Однако дальше теоретической части на первом занятии им продвинуться не удалось. Если, конечно, не считать традиционных отжиманий.

Отличился и Атилла, проведший инструктаж среди девочек по оказанию первой медицинской помощи, а Шнырь прочитал импровизированную лекцию по искусству выживания в тайге.

Глава 24. Чрезвычайное положение

Деканат, по-видимому, озабоченный теми же самыми думами, что и командир партизанского отряда, организовал в общежитии внеочередную генеральную уборку. С единственной целью — отвлечь студентов от горьких мыслей и напитков.

Даже в обычные дни это мероприятие проходило с большой помпой, но тут руководство факультета мобилизовало все действующие «сантройки»* (по одной с этажа), а также привлекло молодых энергичных преподавателей, прозябающих в самом низу карьерной лестницы. Коментдантша взяла на себя оперативное управление. Возглавляемая ею группа выманила студентов из комнат и очертила фронт работ. По обыкновению ей предлагали опрокинуть стаканчик и растворить текущие заботы в нём, но она, демонстрируя несвойственную твёрдость, отмахивалась от назойливых предложений и двигалась дальше.

* «сантройка» — группа из трёх человек, следившая за чистотой в общаге. Основной её обязанностью было совершать вечерний обход комнат и находить там пыль.

От самого Сотворения Мира нет занятия более унылого, чем мытьё полов, более прозаичного, чем оттирание подозрительных пятен со стен, более удручающего, чем соскабливание налипшей грязи с дверных ручек. Поэтому деканат заслуживал особой похвалы за неслыханный уровень компетентности и изобретательности. С его легкой руки план проведения генеральной уборки прямо-таки кишел новаторскими идеями.

Например, как определить, что стена, покрашенная в тёмно-коричнево-зелёный цвет, является грязной? Или, наоборот, чистой? Ещё никому и никогда не удавалось изменить хоть что-нибудь в её внешнем облике — даже после многочисленных инъекций мыла она выглядела точно так же, как и до них. И вот чья-то светлая голова родила решение — написать на стене мелом номер комнаты, ответственной за её чистоту. Стереть надпись простым махом тряпки, как того требовал изворотливый студенческий ум, не получалось — мел только размазывался по поверхности. Приходилось брать ведро с чистой водой и воевать с белыми разводами до полного их исчезновения.

Согласитесь, это гениально!

Но рационализаторская мысль не застопорилась на этом и шагнула ещё дальше. Кроме скупых цифр на стенах стали появляться интересные надписи: вычисления интегралов или цитаты из классиков, прославляющие труд. Благодаря новшеству многократно увеличились и польза от назидательных изречений, и площадь помыва.

Для пола, который находился в ещё более гнусном состоянии, отчего на нём не рисовал даже мел, придумали другую хитрость: насыпать толстым слоем стиральный порошок. Смести его веником в совок в общем-то получалось, но отдельные крошки попадали в щели и предательски белели оттуда. Пылесосов в общаге отродясь не водилось, поэтому на пол щедро лили воду, а потом высушивали её тряпками.

Сереге как-то удалось предельно сконцентрировано выразить идею, заложенную в описанном выше методе: очищение поверхности от моющего вещества есть не что иное, как мытьё этой самой поверхности. Архимед не смог бы сформулировать яснее.

Провинившимся студентам поручали кухни, которые отличались от помоек только наличием газовых конфорок. А всё потому, что баки для мусора успевали наполняться раньше, чем находился ответственный за их вынос, и студенты, не стесняясь, валили отходы на пол. Смешиваясь с водой, сочащейся из протекающих раковин, они превращались в компост, так нужный сельскому хозяйству, но абсолютно невостребованный в условиях города.

Что касается отхожих мест, то их уборку студентам почему-то не доверяли, приглашая специально обученный, опытный персонал, с хорошим вестибулярным аппаратом и отсутствием обоняния, предрассудков и личной жизни.

Видя, как трудится общага, сердце Ивана Жилкина ликовало. Тем более, что он, не являясь официальным жителем, не имел здесь своего грязного угла. Аркаша, в противовес ему, сердился и ворчал себе под нос:

- Не дело это. Баловство. Вредительство.

В качестве протеста он даже выругался на своей стене мелом, оброненным «сантройкой», а сам демонстративно улегся на подоконнике в одной из рекреаций, пуская к потолку сигаретный дым. В конце концов, его вызвали на «актив отряда», экстренно собранный в 226-ой, и попросили высказаться конкретнее и по существу.

- Диверсия это, - заявил Аркаша. - Вы тут тряпками машете, а враги подбираются к нашим границам. Кутузов спалил Москву во имя спасения Отечества, а вы для них чистоту наводите.

- Что ты предлагаешь? Поджечь общагу?

Аркаша не думал над ответом. Скорее всего, он давно уже созрел в его прозорливой голове.

- Вооружаться надо, - сообщил он.

- Зачем?

- А ты шваброй будешь отстреливаться?

- Ну, так когда начнётся, дадут, я думаю.

- Кто?

- В военкомате.

- А если его эвакуируют? Или разбомбят?

- Парень дело говорит, - согласился Шнырь. - Пара-тройка стволов нам не помешает.

- Как-то даже не знаю, - робко возразил командир инициативной группы, которая на его глазах грозила перерасти в нечто более серьёзное с точки зрения УК. - Может, обратимся за советом к парторгу факультета? Я уверен, они тоже сейчас над тем же думают.

- Мне нравится ход твоих мыслей, - похвалил Ивана Шнырь. - Он характеризует тебя положительно со всех возможных сторон. Но я предлагаю вести оба процесса параллельно, чтобы не терять даром драгоценного времени. Против нет? Воздержавшихся? Единогласно! Всякая армия лишь тогда чего-нибудь стоит, когда умеет вооружаться.

Сам же он и вызвался добровольцем для осуществления нового плана. В помощники к себе испросил Атиллу, который так и рвался в бой.

«Актив» предсказуемо и плавно перерос в пьянку. Никто и не заметил, как на столе появилась поллитровочка, а за ней — ещё одна. Полезли в форточку за продуктами, собрали кое-чего по другим комнатам. И вот уже разговор переместился в плоскость прогнозов — используя аналитический потенциал, данный им партией и природой, ребята попытались назвать имя агрессора.

- Да что тут думать! - рубанул Дед Магдей. - Нам на военке сказали: Штаты — враг номер один.

- Ерунда! - отмёл его предположение Аркаша, который пребывал сегодня в ударе, даже по его собственным меркам. - Мало ли кто по учебнику враг. Это вопрос стратегии. Гитлера-то вместе били.

- Пролетариат их сразу революцию учинит, если они на СССР руку подымут, - внёс свою лепту Серега. - Классика!

- Немцы тоже вряд ли, - задумчиво произнес Толян. - Не до нас им сейчас.

- А ты каких имеешь в виду? Западных или восточных?

- Поволжских, - не растерялся Толян.

- Не, я думаю, китайцы первыми попрут, - обнадёжил всех Иван. - У них своей территории мало, а здесь...

- А воевать чем?

- Количеством!

- Китай — в заднице, и останется там навсегда, - загорячился Дед Магдей. - А СССР будет существовать вечно. Знаете, почему?

- Почему?

- Потому что мы ничего и никого не боимся.

- И идеология у нас передовая.

- У Китая, вроде, тоже марксизм.

- Ты чо, с сеновала упал? Они же ревизионисты.

В далёком Пекине Ху Яобан внезапно проснулся и подбежал к окну — проверить, на месте ли Великая Стена. У Рональда Рейгана подскочило давление.

Глава 25. Время, вперёд!

Среди многочисленных должностей, дарованных факультетскому комитету комсомола, существовала и такая: «секретарь по культурно-массовой работе». В простонародье — «массовик-затейник». Она не давала ни благ, ни полномочий, поэтому на неё назначали тихих и безотказных, не пользующихся успехом у одногруппников. Чаще всего страшненьких девочек-отличниц.

Четверокурсница Тамара подходила для такой работы идеально.

На практике эта деятельность выражалась в том, что разного рода студенческое начальство придумывало какое-нибудь мероприятие, интересное и полезное для молодёжи, например, конкурс военной песни или политического плаката, а «затейник» подыскивал для него исполнителей. Понятно, что при нормальном раскладе от Тамары шарахались бы, как от прокажённой, однако и у неё имелись свои козыри — она реализовывала дефицитные билеты на концерты. Вот в обмен на место в партере ей и пели романсы и дарили произведения живописи.

Вся эта шумиха в общаге с подготовкой к ядерной зиме не оставила её равнодушной, но указаний сверху почему-то не поступало, и она решила в кои-то веки сама проявить инициативу. Рано утром она подстерегла в умывальнике едва тёплого Жилкина и выудила у него приказ на проведение спектакля в честь кончины генерального секретаря. В двух актах, с прологом и эпилогом.

Что удивительно, сценаристы и актёры нашлись немедленно и в большом количестве. Творческий зуд обуял студентов, чему не мало поспособствовал Атилла, произнесший пламенную речь на вечную тему принадлежности искусства народу. Приводить её здесь целиком мы не будем, так как она получилась слишком длинной, но завершающий её аккорд просто нельзя обойти вниманием.

- Есть люди, - заявил оратор. - Которых нужно развлекать, чтобы их жизнь им казалась интересной. Но есть и другие, которые просто интересно живут.

Труппа самопровозглашённого театра во главе с Тамарой отправилась в «красный уголок» на репетицию. Костяк её составила творчески ушибленная команда КВН, некоторые её поклонники, а также Толян. У него, правда, имелись свои цели, далёкие от творчества, о которых чуть позже.

Атилла со Шнырем, как и обещали, пошли выполнять возложенную на них миссию по вооружению отряда, Серега сел писать слова отрядного гимна, а ББМ вызвался набросать эскиз герба. Одним словом, всё вокруг булькало и пенилось.

Трудно сказать, кому из них досталось самое тяжёлое задание, но Серега справился со своим уже через час. Вдохновение буквально-таки душило его. Он даже снизошел до того, что переписал аккуратным почерком получившийся текст на листок, торжественно вырванный Лёхой из своего конспекта, и вручил его Ивану.

Командир читал минут двадцать, доведя Серегу до перегрева, а потом вынес вердикт:

- Никуда не годится.

- Это почему?

- Рифмы корявые, полно иностранных слов и банальщины, - одним махом уничтожил его критик.

- Где корявые рифмы? - бросился защищать своё детище Серега.

- Ну, хотя бы вот эти: «пулемёт - огнемёт».

- И что в них корявого?

- Оба слова — однотипные существительные.

- И?

- Не понимаешь?

- Нет.

- Ну, батенька, тебе бы не мешало тогда почитать кое-какую литературу и поднабраться теории. Считается дурным тоном в стихосложении рифмовать слова одной формы речи. Я с первого класса в литературный кружок ходил, а ты вот откуда выискался такой?

Для Сереги эта сторона командира оказалась полной неожиданностью.

- Хорошо, - частично сдался он. - А где иностранные слова?

- Пожалуйста! «Let's go» и «come on».

- Не может быть! - не поверил Серега, но тут же осёкся. - Точно! Блин! Вырвалось. Уберу. А банальщина?

- Во-первых, «старушка-мать». Потом «свищут пули». Ну, и все эти БТР, КПП, кирзовые сапоги... Слово «мандражировать» тоже убери. Ни к чему оно здесь.

- Ладно, - согласился под гнётом аргументов поэт. - Пойду переписывать.

- Кстати, а музыка у нас какая? - спохватился Иван.

- Мажорная.

- А точнее?

- На две четверти.

В глазах командира блеснула искорка лёгкого нетерпения, но Серега не придуривался — просто он решил заменить и мелодию тоже. В свете недавних критических замечаний «канареечка» казалась теперь несколько фривольной. К счастью, ему не пришлось врать и изворачиваться далее — в комнате нарисовался ББМ с эскизом. Само собой, всё внимание мигом переключилось на него.

В двух словах принесённая картина сводилась к следующему. На фоне морской пучины стояли три мускулистых парня с квадратными челюстями: европеец, негр и азиат. Каждый держал в руках по футуристической базуке. По контуру эскиза шла надпись: «инициативная группа...» и т.д.

Серега хихикнул и пошёл выполнять обещанные переделки, полагая, что Иван прекрасно справится с рецензией сам. Уже в дверях он услышал его удивлённый голос:

- Не, я все понимаю, но почему они в плавках?

Новый текст гимна, рождённый на свет вслед за первым, мы приводим ниже. В целях соблюдения исторической правды:

Подымайся, люд учёный,

колбы с книжками бросай!

Вместе с нами под знамёна

кумачовые вставай!

Час пробил спасать Отчизну,

грудью матерь заслонить,

дать отпор капитализму,

поумерить его прыть!

Пусть отведают шакалы

наших русских п...лей!

Чтоб вам, свиньи, пусто стало

в Закордонии своей!

До последнего снаряда

мы за пядь родной земли

будем бить позорных гадов,

что с войною к нам пришли.

Верь, товарищ, с нами — Ленин,

с нами — Жуков и Чапай!

Через сумрак поколений

призывают нас: - Вставай!

В «красном уголке» шли дебаты, стоит ли выводить в качестве персонажа будущей пьесы самого Леонида Ильича, и, если да, то живого или мёртвого, и самое главное — кто будет исполнять его роль. К сожалению, дальше обидных прозвищ по адресу друг друга на первой репетиции дело не сдвинулось.

Зато у Толяна наметился очевидный прогресс. Его рука прочно закрепилась на Тамариной талии, а сдавленный голос вещал, как тяжело он переживал смерть генсека. По его словам выходило, что ближе человека для него не было на целом свете. Бедная девушка слушала и не подозревала, что перед ней разыгрывается мизансцена, являющаяся лишь частью более обширной сверх-идеи. А то и вовсе — маскировкой для неё.

Один раз на репетиции появился Дед Магдей, чтобы реквизировать полинялый красный стяг из некогда роскошного бархата, который теперь сиротливо лежал на подоконнике. Деда озарила идея сделать знамя отряда, а память подсказала, где найти подходящий материал. Довольный и даже, кажется, помолодевший, он ускакал к себе наверх воплощать задуманное.

Бывшие уголовники тем временем посетили военкомат, где им пообещали выдать оружие бесплатно, если те согласятся расписаться в повестке и пройти медкомиссию. Учитывая срок проекта, его пришлось отложить в качестве крайнего варианта. Побывали на барахолке, но только распугали всех продавцов неуклюжими намёками. В воинскую часть №012435/3456 их не пропустили, командира не позвали и вообще пригрозили открыть огонь на поражение, если на счёт «три» не исчезнут.

Короче, не добрались они только до милиции.

Так и слонялись они от двора к двору, пока судьба на забросила их на военную кафедру. Их опытным глазам и нюху потребовалась всего пара минут, чтобы понять, куда они попали, и почувствовать себя, как дома. Полезные знакомства буквально обрушились на них, едва они занесли коньячку в преподавательскую комнату. Шнырь отрекомендовался бывшим афганским офицером, уволенным в запас в результате контузии, а Атилла назвался внучатым племянником министра обороны.

Банкет логично закончился тем, что наших проходимцев завели в какой-то кабинет и представили солидному полковнику — приятной наружности мужчине с «адидасовской» портупеей через всю грудь. Он внимательно выслушал их расплывчатые намёки, ничего не понял и перенаправил к тому, кто обычно занимался у него решением деликатных вопросов.

Глава 26. Деловые люди

Бытует мнение, что каждому человеку, словно ягоде, положен свой час. Во времена смутные рождаются профессиональные мятежники и авантюристы. В золотую и сытую эпоху — художники и талантливые акушерки. В военную пору — бесстрашные бойцы и мудрые стратеги. А если вдруг природа допускает ошибку, и в век поголовного атеизма на свет появляется проповедник, то жизнь его становится сплошным мучением, как для себя, так и для окружающих.

Если бы Морису изложили эти нехитрые тезисы, он бы их, вне всякого сомнения, высмеял. Жизненный путь, пройденный им, являл собой доказательство обратного. Он родился коммерсантом и им же собирался умереть, несмотря на отсутствие частной собственности, обобществленные средства производства и всемогущий Уголовный Кодекс, строго карающий за предпринимательство.

По меркам родного Тбилиси его семья принадлежала к числу бедняков. Денег его родителей хватило лишь на сельскохозяйственный техникум, но он не отчаялся, а рванул в Сибирь, где, смешно сказать, абитуриенты не платили мзды за поступление. Свои проблемы поэтому он урегулировал за чисто символическую сумму, сэкономив и получив, таким образом, стартовый капитал.

Учёбу и, тем более, профессию он никогда не ставил себе целью. Диплом — да, но именно процесс его получения служил Морису достоверным прикрытием. Статус студента позволял ему свободно перемещаться по стране и совершать всевозможные сделки. В период урожая он гнал с Кавказа виноград, на Восьмое Марта — тюльпаны из Прибалтики, и в любое время года — автомобили на Родину. Он скупал талоны у очередников, которые не могли заплатить за подоспевшие «Жигули», «Москвичи» и «Запорожцы». Редко, но всё же случалось полакомиться и «Волгой» — предметом особой гордости кавказца.

В родном институте его знали как человека, к которому обращаются за помощью, когда все предыдущие варианты почему-либо не сработали. Он мог уладить испорченные отношения с преподавателем, договориться в деканате о пересдаче экзаменов, похлопотать о турпутевке в ГДР или Чехословакию.

Сам же он перебивался в учебе с тройки на тройку и даже проваливал целые сессии, оставаясь на одном и том же курсе по нескольку раз. В том заключался хитрый умысел — так Морис продлевал себе удовольствие числиться студентом и пользоваться причитающимися привилегиями. Угадать его возраст не удавалось никому. После утреннего бритья он выглядел на двадцать пять, и на все сорок — к вечеру.

А ещё он сплёл паутину неуставных отношений вокруг военной кафедры, выступая посредником в их тёмных делишках. Не удивительно поэтому, что поиски поставщика вооружения привели Шныря с Атиллой к нему.

- Говори, - без обиняков предложил Морис.

Выглядели просители неубедительно, но рекомендация к нему поступила с самого верха кафедры.

- Тут, брат, такое дело, - начал Шнырь. – Сколотили мы клуб охотников, но народ по большей части попался неподготовленный, и инвентаря никакого у них нет.

- Так, - подбодрил его Морис.

- Нам бы немного стволов для начала. Не подсобишь?

- Исключительно для добрых дел стараемся. Пионеров уму-разуму учим, - заверил коммерсанта Атилла, но совершенно напрасно — мозг Мориса уже приступил к составлению проекта и сметы.

- Что именно интересует?

- Давай на твой вкус, - сообразил Шнырь. - Мы в этих делах дилетанты.

- Обрез?

- Парочку. Только если не слишком короткие.

- «Калашникова»? - осторожно забросил удочку Морис, но покупатели не клюнули.

- Тяжёлый слишком, - пожаловался Атилла. - И громкий. У меня от него уши закладывает.

- «Макарова»?

- Ну... А он из воронёной стали?

- Обижаешь!

- Тащи!

- Патроны нужны?

Друзья задумались.

- Пока не надо, - решил Атилла. - Сначала так потренируемся.

Морис понимающе покивал.

- Буссоль?

- А это что?

- Военный прибор. Если дачу строить собираешься, незаменимая вещь.

- Обойдёмся. А вот от моргенштернов мы бы не отказались.

- Извини, брат, - грустно сказал Морис, впервые услышавший это слово. - Все распродал на прошлой неделе. - И он перешёл к главному вопросу. - Расценки знаете?

- Откуда? - притворился Шнырь.

- Две косых.

- За всё?

- Да.

- Годится.

- Половину — авансом. Половину — при получении.

- А доставка когда?

- Завтра.

Шнырь достал из кармана мятые остатки Фариных сбережений и отсчитал нужную сумму. Но перед тем, как расстаться с ними, он нежно погладил руку берущую и глубоко заглянул Морису в глаза.

- Не подведи, брат, - попросил он. - Одна наша надежда — на тебя.

- Не беспокойся, дорогой, - заверил Морис. - Лучше скажи, как мне вас найти?

- Это просто. Придёшь по этому адресу. - Шнырь протянул ему клочок бумаги. - И спросишь командира Ивана Жилкина.

- Общага? - впервые за весь разговор удивился Морис, но тут же расплылся в улыбке понимания.

Хитрый клиент пошёл. Палить явку не хочет.

- До встречи, дорогой!

Глава 27. Смена курса

В пятницу на экстренном заседании Политбюро ЦК КПСС новым генеральным секретарем объявили Юрия Владимировича Андропова, до той поры возглавлявшего КГБ.

«Справится ли?» - озаботился советский народ.

И совершенно оправданно, надо отметить. Найти замену такой глыбе, как Леонид Ильич, представлялось утопичным. Восемнадцать долгих лет он тащил на плечах огромную страну: неустанно следил за тем, чтобы экономика её находилась на высоте, подписывал мирные договора с врагами, распространял, как мог, великое учение Маркса и Ленина и не забывал при этом покровительствовать искусству.

Но Юрия Владимировича ничуть не смутила его новая роль.

- Позвольте выразить глубокую благодарность Партии и всему советскому народу за оказанное мне доверие, - сказал он, принимая эстафетную палочку. - Клянусь приложить все усилия, чтобы его оправдать.

Сразу бросилось в глаза, что он выговаривает все звуки, предусмотренные русским языком, умеет носить костюм и держится на публике молодцом. К тому же оказалось, что у него полно нереализованных идей.

Не дожидаясь, пока тело Леонида Ильича предадут земле, он поспешил донести некоторые из них до широких масс.

Первым делом он приказал взяться за дисциплину труда, которая почему-то вдруг ослабла. Как будет происходить этот процесс, он не уточнил, но пообещал, что потребует личного отчёта с каждого, включая школьников и отдельных товарищей, находящихся на высоких постах, порой забывающих о своём долге служения народу.

Дефициту и его двоюродной сестре спекуляции он объявил войну путём социально-экономических преобразований. Забегая немного вперёд, отметим, что первым в бой вступил Апрелевский завод грампластинок, начавший производство дисков «Boney M» и «Beatles». Следом пошли колонны армянских башмачников, обеспечившие страну мужскими остроносыми туфлями на высоком каблуке. Замыкал победоносное шествие особый гвардейский батальон Министерства путей сообщения, вознамерившийся установить в электричках мягкие сиденья с подогревом.

Да что там сиденья! Юрий Владимирович сам, без посторонней помощи писал стихи, сея тихую панику на и без того тесном Парнасе:

Мы бренны в этом мире под луной.

Жизнь — только миг. Небытие — навеки .

Кружится во Вселенной шар земной,

живут и исчезают человеки...

И, наконец, самое главное.

Практически одновременно во всех магазинах появилась новая дешёвая водка: с зелёной этикеткой и без названия. До того цены на алкоголь только росли, вызывая гнев и ропот пьющих граждан. Возможно, это было всего лишь совпадение, но советские люди в том, как полился поток этилового спирта на их головы, разглядели определённый намёк. Мол, мы вам — водку, а вы нам — ударный труд.

И народ с поистине стахановским энтузиазмом бросился дегустировать зелье.

ББМ и Железный возглавили делегацию в вино-водочный магазин, вернувшись с тяжёлой сумкой.

- Эх! - сказал Дед Магдей, складывая батарею бутылок у себя под кроватью. - Нам бы ещё дешёвой жратвы!

Но на этот счёт распоряжений пока не поступало. Пришлось закусывать по-старинке — жареной картошкой на кулинарном жире. Ещё удалось купить пакет квашеной капусты, хотя её не сильно любили. Ходили слухи, что среди крупно порубленных листьев, полезных для организма и богатых клетчаткой, иногда попадаются подошвы кирзовых сапог и даже отрезанные пальцы.

Благодаря технологически выдержанной крепости новой водки и её количеству, вечер для многих закончился раньше обычного. Толян же, наоборот, расширил границы времени, напросившись в гости к Тамаре.

Чего только не предпринимал наш доблестный солдат! Он выдавал ей военные тайны, давил на жалость, перечисляя свои смертельные болезни, признавался в любви, грозил срывом спектакля из-за ревности, предлагал просто полежать на кровати, не раздеваясь, притворялся девственником, ну и, конечно, обещал жениться. Неприступным оставалось комсомольское сердце, пока каким-то софистическим способом Толяну не удалось совершенно убедить её в том, что в ближайшие день-два настанет Конец Света.

- Так и умрём, не познав этого чуда! - возопил он со слезами на глазах.

И крепость пала.

Впервые за много ночей Серега уснул один, распластавшись по всей поверхности кровати. Железная сетка не свисала до самого пола, образуя некое подобие кокона, но лишь приятно пружинила и амортизировала движения.

- Напиток — зверь! – похвалил утром Дед Магдей после того, как залпом выпил три литра воды.

Очередная победа советских технологов вбила ещё один гвоздь в гроб капиталистического химпрома, а за водкой прочно закрепилось нежное название — «Андроповка».

Глава 28. Вновь открывшиеся обстоятельства

Тот, кого Фара именовал Михалычем, сидел у себя в хорошо отапливаемом кабинете и гонял чаи под «сахарное» печенье. Не то чтобы это занятие ему нравилось — просто время для более серьёзных напитков сейчас было не самое подходящее. По всей стране начальство нервничало само и нервировало подчинённых. Каждый день приносил новые вводные и коррективы. Политика Партии претерпевала изменения, и потому главной задачей являлось не наломать дров. Чай с печеньем идеально подходил для того, чтобы переждать эпоху неопределённости.

Милицейские патрули с участием солдат-срочников по-прежнему бродили по улицам — этого никто не отменял. И на экстренные вызовы по номеру 02 тоже продолжали выезжать, но что касается повышенных обязательств — ни-ни.

Михалыч устал объяснять Фаре все эти очевидности. Талдычил ему, как заевшая грампластинка, что необходимо притормозить бизнес до полного просветления ситуации. Никуда он не денется. Умение ждать — свойство настоящих воинов-победителей. Фара с этими доводами соглашался лишь отчасти, то есть умом, но душа его не могла смириться с поражением, пусть даже носившим временный характер. И тем самым он сильно досаждал партнёру.

Течение мыслей Михалыча прервал стук в дверь.

- Товарищ полковник, разрешите?

- Заходи.

Посетителем оказался дежурный лейтенант, слегка запыхавшийся.

- Там баба какая-то на проходной, - доложил он. - Требует встречи с начальником отделения и грозится позвонить в приемную обкома, если откажем.

- Чего ей надо?

- Да кошелёк у неё отняли на прошлой неделе. Пришла она к нам заявление писать. Я сразу смекнул, что «тухляк», и попытался вежливо так её спровадить. Но она и слушать не захотела. Составили протокол, как положено, и спрятали в стол. А сегодня она снова припёрлась и давай выяснять, как движется следствие. Второй час уже орёт.

- Много украли?

- В том-то всё и дело, что мелочь. Рубля три, говорит, было.

Здесь Михалыч не удержался:

- У народа такое горе, а они только и знают, что о кошельках своих думать!

- Так точно! Позвать?

- Зови, - с тоской в голосе приказал полковник.

Женщина оказалась не совсем ещё старой, но матерой — этот порок в ней Михалыч сразу определил.

- Я нас вас управу найду, - сходу заявила она. - У нас, слава Богу, с бандитизмом давно покончено. А тут в центре города — и такое!

- Да вы не волнуйтесь. Присаживайтесь. Расскажите всё по порядку.

Полковник по праву гордился собой за умение оказывать на людей успокаивающее воздействие. Женщина воспользовалась предложенным ей стулом и, как будто бы, стала ровнее дышать.

- В прошлую пятницу, - продолжила она. – Возвращалась я с переговорного пункта домой. А живу я возле рынка. Ну вот, на Горького я решила через двор пройти. Все там ходят. Хороший такой дворик. Чистенький. И тут выскакивают на меня из-за угла двое. Один огромный, как шифоньер, со шрамом на лице...

Полковник приподнял одну бровь.

- Одет как был?

- Да словно с работы сбежал. В телогрейку и валенки.

- А второй?

- Маленький, глазки злые. И пальто нараспашку. Холод собачий, а ему всё равно. И огонь этот... Как его... Бенгальский.

Михалыч, привычный ко всему, включая случайности и совпадения, мысленно поблагодарил судьбу, пододвинул к себе поближе блокнот и сделал в нём несколько пометок. Женщина отнеслась к этому одобрительно и продолжила:

- Так вот. Вытряхнули они мой кошелёк, всю мелочь забрали, а потом как давай обзывать меня обидными словами.

- За что же это?

- А кто их разберёт? Может, они с психушки сбежали. Тот маленький так прямо весь позеленел от ярости. Ещё, говорит, во двор этот зайдёшь, закопаем живьем.

- Угрожал, значит? - почти обрадовался Михалыч.

- Угрожал, - подтвердила потерпевшая и тут же добавила: - Я к вам, а тут — одни бюрократы. Завтра приходите, говорят, а сами ничего не делают. Это где ж такое видано, чтобы среди бела дня в центре города орудовала шайка, а милиции до неё и дела нет?

Михалыч театрально нахмурился, пропуская мимо ушей и «белый день», и упрёки в адрес учреждения.

- Кто ведёт это дело? - обратился он к лейтенанту, который никуда не уходил и слушал разговор.

- Смирнов.

- Ко мне его! Живо!

Ждать пришлось недолго — полковник всего-то и успел, что два раза демонстративно пройтись от стенки до стенки. Мужчина среднего возраста, растрёпанный, то ли от беготни, то ли от недосыпа, возник на пороге.

- Вы что себе позволяете? - уточнил начальник у подчинённого, ничего конкретного не имея в виду. - Положили дело на полку и думаете, что сможете вот так просто его закрыть. Неделю оно пылится у вас!

- Девять дней, - поправила женщина.

- Девять дней! - взревел Михалыч. - Докладывайте, какие действия были предприняты лично вами за это время?

Следователем Смирновым немедленно овладел ужас.

- Я… Мы… Провёл анализ аналогичных дел за прошедший период.

- За какой именно период?

- За три года, - соврал провинившийся.

- И каковы результаты анализа?

- Этот случай уникальный, - не сдался Смирнов. - Почерк не совпадает ни с одним подобным делом. Шайка орудовала по собственным лекалам, так сказать. Не исключено, что гастролёры. Я уже подготовил запрос в центральный аппарат.

Михалыч мысленно похвалил его за умение фантазировать и изворачиваться, невзирая на свистящие у виска пули.

- Даю вам три дня, капитан! Преступники должны сидеть у нас в КПЗ не позднее следующего вторника. Если нужно, подключите Семёнова. А это дело я беру под личный контроль. Вы свободны!

Смирнов исчез, и Михалыч подошёл к сидящей женщине. Казалось, он сейчас опустится на колени и поцелует ей руку. Но ничего такого, конечно, не произошло.

- Зайдите к нам через три дня.

Удовлетворённая женщина с благодарностью посмотрела на бравого полковника.

- Побольше бы таких людей, как вы, в нашей милиции, - прослезилась она и чуть ли не вприпрыжку покинула присутствие.

Михалыч постоял некоторое время в центре кабинета, а потом вернулся к прерванным занятиям — чаю и печенью. На лице его засветилась добродушная улыбка. Теперь у него появилось официальное основание, чтобы устроить погоню за бандитами. Это вам не ограбленный валютчик. Тут пострадал представитель трудового класса. И угрозы в адрес потерпевшей — это хорошо. Можно будет «повысить» статью, задействовать больше оперативников. И, чем чёрт не шутит, не попытаться ли придать этому делу должный размах? Глядишь, и на медаль вытянет. Смирнову, кстати, тоже давно пора в майоры.

Согреваемые кипятком мысли завертелись бойчее, заплелись кружева предстоящих комбинаций, и полковник решил, что заскочит вечером к Фаре — обрадовать.

А потенциальный майор Смирнов тем временем подкараулил потерпевшую на проходной. И вовсе не для того, чтобы отомстить или сказать ей какую-нибудь грубость. Вместо этого они спустились в лабораторию, где под руководством эксперта они составили фотороботы преступников. Один из них походил на типичную личность с антиалкогольного плаката, а другой почему-то смахивал на актера Московского театра на Таганке, фамилию которого Смирнов забыл. То, что у портретов с оригиналами не имелось ничего общего, он пока ещё не догадывался.

Потом они резво смотались в тот злополучный дворик, чтобы провести следственный эксперимент. Оперативники, режиссируемые потерпевшей, изображали злодеев, а она — саму себя. Подверглись тщательному осмотру сугробы, в которых нашлись два десятка окурков, металлические обгоревшие прутики и коричневая вязаная перчатка с дыркой на большом пальце. Прояснившиеся детали события Смирнов скрупулезно занёс в протокол и дал в нём расписаться всем присутствующим.

Женщину отвезли домой на милицейском «уазике», а капитан до первых петухов провёл у себя в кабинете, отрабатывая всплывающие в мозгу версии. Самой правдоподобной ему представлялась такая: два ханурика, проживающих неподалёку от места происшествия, получили недостающую для пиршества сумму с прохожей гражданки, купили бутылку зелья, уговорили её, занюхав рукавами, и мирно разошлись по домам спать. Учитывая плотность алкашей на единицу населения города, можно было с уверенностью утверждать, что найдены они никогда не будут.

Почему начальство так обеспокоилось этим делом, капитан не понимал, но кожей чувствовал, что метод поимки козлов отпущения здесь не сгодится. Равно как и чудом вернувшиеся три рубля. Поэтому он отдал распоряжение разослать фоторобот по всем отделениям и вручить его копии патрулям. А с самого утра он отправит десяток человек, чтобы провести поквартирный обход в районе — мера, хоть и крайняя, но частенько приносящая плоды.

И лишь после этого он перевёл дух.

Глава 29. Первые итоги

По городу ползли слухи. Один нелепее другого. Говорили, будто бы в центральном универмаге, в разгар рабочего дня, какие-то люди перекрыли все входы и выходы и стали проверять у граждан документы.

- Почему не на рабочем месте? - задавался один и тот же вопрос.

- Так ить... - разводили покупатели руками, не находя нужных слов.

Паспортные данные прогульщиков заносились в толстую тетрадь, а потом их отпускали. Временно, надо понимать. Перепуганные токари-фрезеровщики и сотрудники НИИ, кассиры и мелкие чиновники, выпускники высших партийных курсов и кураторы овощехранилищ, мастера спорта и кавалеры разнообразных орденов мчались по месту службы, чтобы до вечера перевыполнить недовыполненную дневную норму.

Особого внимания удостоились лица, выходящие из магазинов через служебные двери. Их заставляли показывать содержимое увесистых сумок и краснеть от стыда. Некоторые, не справившиеся с нервами, пытались дать дёру. И попадались в умело расставленные сети.

На рынке, якобы, вообще творилось что-то ужасное. На главном складе шла ревизия. Санэпидемстанция в полном составе прильнула к микроскопам, изучая тонкие апельсиновые срезы. У побледневших гостей с юга требовали прописку и документы, подтверждающие крестьянское происхождение. Некоторых обыскивали, ставя в неудобное положение. Отступные брать категорически отказывались.

Говорили также, будто бы во всех без исключения кинотеатрах отменили утренние сеансы мультфильмов, а на дверях краеведческого музея повесили амбарный замок и надпись: «учёт».

Да что там кинотеатры! В очереди за молоком одна глупая баба рассказала анекдот на сомнительную тему, так к ней тут же подскочили двое амбалов, заломили руки и увели. Куда, не сказали. И сумка её осталась. С пустой трёхлитровой банкой. Заведующий спрятал её у себя в кабинете. На всякий случай.