Уроки переносятся на завтра

Аркаша однозначно одобрил новую политику.

- Правильно! - сказал он. - Нужна твёрдая рука. Разбаловались. Расслабились. Потеряли бдительность.

Но и это ещё не всё. Самые невероятные сплетни распускались об общественном транспорте, будто бы он стал ходить по расписанию и в таком количестве, что в салоне оставались сидячие места. Железный клялся на кульмане, что утром за пятнадцать минут смотался на вокзал и обратно, и при этом никаким бабкам места не уступал.

- Всё это гонево, - не поверил ББМ и поехал на «балку»*, где собирался по-быстрому сбыть финские полусапожки, привезённые по заказу из Питера.

* «Балка» - конспиративное от «барахолки».

Через час он вернулся. Без сапог, без денег, но зато с квитанцией, в которой сообщалось, что товар такой-то изъят у гражданина такого-то в количестве стольких-то штук. Квитанция заканчивалась голубой печатью, росписью и номером протокола. На вопрос, что ему делать дальше, неизвестные экспроприаторы приказали ждать и ни о чём не волноваться.

После свидетельства самого ББМ ни у кого больше сомнений не осталось в том, что новая метла взялась за дело серьёзно. Но они и представить не могли, какие мощные шестерни на самом деле пришли в движение. Потому что лицезрели, выражаясь фигурально, только верхнюю плоть айсберга.

Пока переодетые в людей комитетчики отлавливали по магазинам нерадивых, в аппарате ЦК спешно перелистывались личные дела секретарей обкомов, министров и даже руководителей некоторых республик. Со дна архива поднимались мутные истории, не дошедшие до журнала «Крокодил», готовились списки неблагонадёжных, точились воображаемые топоры. Генералы один за другим строчили рапорты с просьбой перевода в Афганистан, а министр внутренних дел Щёлоков перешёл с «Наполеона» на валерьянку.

Юрий Владимирович наблюдал за ними с безопасного расстояния и не спешил пока подписывать приговоры, заставляя подчинённых страдать и мучиться.

- Чует моё сердце, - признался Шнырь. - Не долго нам на воле гулять осталось. Поведут нас под белы рученьки.

- Разве есть за что? - удивился Серега.

- Так-то, конечно, не за что, - согласился Атилла. - Однако, история полна случаев, когда невинным доставалось в первую очередь.

В 226-ую просунулась из коридора голова.

- Жилкин у вас? - спросила она.

- Нет. Домой уехал.

- Там на вахте его спрашивают.

- Кто?

- А я знаю? Мужики какие-то. Что им сказать?

- Сам схожу, - притормозил гонца Серега и нацепил тапочки.

Что-то подсказывало ему, что так будет правильнее. И он не ошибся.

У подоконника возле входной двери стояли два крупных кавказца в бараньих тулупах и курили, переговариваясь на своём.

- Это вы Жилкина искали? - обратился к ним Серега.

- Да, нам нужен командир.

- Какой командир?

- Отряда.

- Какого отряда?

- Стволы вы заказывали?

Сереге захотелось зажать ему рот рукой. Ну, что за детский сад! Никакой конспирации. Впрочем, ему самому тоже следовало быть осторожным.

- А вы кто? - спросил он.

- От Мориса.

- Понятно, - сказал Серега, не понимая, что ему делать теперь. - Поднимитесь? - Он махнул головой в сторону проходной.

- Зачем?

- Покажете, что принесли.

Кавказцы беззлобно рассмеялись.

- Нет, дорогой. Ты просто запиши. Или запомни. Сегодня, в пятнадцать ноль-ноль на десятом километре (они назвали шоссе). Пусть от вас придут двое. Не больше. Сумку пусть возьмут.

- И всё?

- Нет, ещё деньги не забудьте.

- А почему в лесу?

- Так нужно, дорогой.

Глава 30. Арсенал

На фоне последних событий в стране весть о прибытии оружейного заказа прозвучала залпом «Авроры». С той лишь разницей, что студентам вместо взятия Зимнего хотелось куда-нибудь спрятаться и переждать штурм. Удерживала их от подобного шага инерция, благодаря которой они продолжали механически следовать выработанному, но, увы, ошибочному плану.

Кому идти в лес на встречу с поставщиком, решилось почти единогласно. Лучших кандидатур, чем ББМ и Железный, общага не знала. Шнырь торжественно вручил им штуку рублей и подробные инструкции.

- Вы это, - сообщил он. - Когда будете возвращаться, посмотрите на форточку. Если сетка висит, значит, всё в порядке. Если её нет, то нас взяли.

- Знак провала? - загорелся ББМ, с уважением глядя на товарища.

- Именно.

- Как взяли? - опешил Иван, которого срочно вызвали в общагу для руководства предстоящей операцией.

- Это я так, на всякий случай, - успокоил его Шнырь.

Но Иван продолжал нервничать.

- Кто её оттуда снимет, если нас возьмут? - уточнил он.

Ему с детства не давала покоя одна загадка: как коллега Штирлица в Берне умудрился поставить на окно цветок, пока его вязали гестаповцы.

- Ребус, - разделил его опасения Атилла. - Может, сделаем рокировку?

- А?

- Знак провала — наличие сетки, а не отсутствие.

- Чем это лучше? - продолжил гнуть своё Иван.

- Можно будет попросить следователя: разрешите пельмени за окно повесить?

- Как-то странно. Тебя арестовывают, а ты о пельменях печёшься.

- Хорошо, - легко сдался Атилла. - Оставим первый вариант. Он тебе: ваши документы! А ты: не желаете тарелочку пельменей? И шасть к окну!

Тут всем стало понятно, что здоровяк придуривается, высмеивая их необоснованные страхи.

До условного места ББМ и Железный добрались на рейсовом автобусе, который высадил их прямо возле указателя: «село такое-то, 12 км». Ярко-оранжевый «москвич» гигантским апельсином возвышался на обочине. В нём сидели двое в бараньих тулупах.

ББМ постучал пальцами по стеклу, и оно опустилось на пару сантиметров, пахнув изнутри теплым сигаретным дымом.

- Мы от Жилкина, - сказал ББМ и покачал в воздухе сумкой, будто она служила удостоверением личности.

- Садись.

Студенты плюхнулись на заднее сиденье, и машина тронулась по дороге в сторону села. Проехав примерно километр, они припарковались возле какого-то заброшенного здания непонятного крестьянского назначения, которое должно было послужить им ширмой от посторонних глаз.

В раскрытой сумке обнаружился целый арсенал. Он состоял из трёх единиц: охотничьего ружья шестнадцатого калибра, винтовки царского производства без бойка и ржавого пистолета неизвестного автора.

- Оно хоть стреляет? - усомнился ББМ.

- Да, - успокоили его продавцы. - Только вчера свинью у товарища убили вот из этого.

ББМ понюхал пистолет, на который они ссылались. Он явно чем-то пах. Возможно порохом, но ББМ этот запах не был знаком. Пришлось полагаться на честность торгашей.

- А зачем стреляли в свинью? - подал голос Железный.

- Поймать никак не могли.

- Дикая?

- Очень. Все руки искусала.

Под аккомпанемент этого бессмысленного диалога ББМ переложил оружие в свою сумку, а Железный вручил одному из продавцов пачку червонцев. Тот мастерски и с азартом стал её пересчитывать.

- Всё в порядке, - подтвердил он. - Приятно иметь дело с интеллигенцией.

- Нам тоже, - сказал Железный и протянул руку для пожатия.

Эхо, наполненное человеческими страданиями, прокатилось по лесу.

Что случилось потом, ББМ и по сей день вспоминает неохотно. Сработали его боевые инстинкты, отточенные как раз вот для таких случаев. Он вернулся к действительности лишь только тогда, когда два неподвижных тела замерли на снегу.

- Ты что, дурак? - задал он прямой вопрос партнёру, хотя он относился в полной мере к ним обоим.

- А чо?

- Они же знают, где нас найти.

- Ну?

- Придут толпой.

- Отобьёмся.

- А если с оружием?

- Отстреляемся, - Железный кивнул головой на сумку.

ББМ зарычал, как лев, у которого потянули из пасти мясо.

- Да ладно тебе, - миролюбиво сказал Железный. - Я как лучше хотел. Вон сколько сэкономили.

Кавказец по-прежнему сжимал в руке пачку денег. Глаза его были доверчиво закрыты, и сознание не спешило возвращаться.

- Блин! Блин! Блин! - ББМ заметался по поляне.

Видя его нервное состояние, Железный решил пойти на некоторые уступки.

- Может, присыпем их снегом? - предложил он.

- Для чего?

- Чтоб их с дороги не заметили. А там, глядишь, звери их какие-нибудь подпортят — и никаких подозрений на нас.

- Железный! - заорал ББМ. - Ты меня не провоцируй. У меня другие планы на жизнь.

Он упал на колени, расстегнул ворот у одного из поверженных горцев и приложил ухо к груди.

- Дышит! - обрадовался он.

- Ничего удивительного, - проворчал Железный. - Это же твой.

Тогда ББМ стремглав бросился к другому. На этот раз ему пришлось лежать на груди противника значительно дольше, ловя малейшие признаки сердцебиения. Судя по паническим взглядам, которые ББМ разбрызгивал вокруг себя, дела пациента шли под откос. Но тут он вдруг открыл глаза.

Последний раз в жизни ББМ радовался так неистово, когда у него на тренировке получился «уширо маваши гери».

- Проснулся!

ББМ похлопал его по щекам, чтобы ускорить процесс реанимации. Кавказец, кажется, начинал припоминать, что привело его к такому беспомощному состоянию. Взгляд его из полуобморочно-сонливого постепенно превращался в решительно-мстительный.

- Земеля, ты это... Не сердись. Мой друг не понял уговора. Вот твои бабки. Только без обид, ладно?

Студенты вышли обратно на дорогу, оставив раненых приходить в себя — в том, что бедолаги выкарабкаются, теперь не возникало никаких сомнений. Чего не скажешь о них самих. До шоссе — километр, а то и больше. Общественного транспорта нет. Шанс на попутку — нулевой. Получалась какая-то печальная ситуация.

- Может, к ним попросимся? - предложил ББМ.

- Хорошая идея, - поддержал его Железный, сел за руль авто и сдал задом к строению, из-за которого послышалась окрепшая иностранная речь.

- Ты чего?

- А чего? Права у меня с собой.

Железный без разговоров перетащил в машину обоих потерпевших, ещё очень слабых для самостоятельной ходьбы, и усадил их на заднее сиденье. Они не сопротивлялись, надеясь, что худшее осталось позади.

Уже возле общаги, передавая хозяевам ключи от «москвича», Железный упрекнул их за излишнюю сложность проведённой операции.

- Стоило в лес переться, - сказал он.

Сетка у форточки висела на положенном месте, а в комнате их с нетерпением ждали.

- Ну как? - спросили гонцов товарищи.

- Всё по плану, - соврал ББМ, показывая содержимое сумки.

Каждый счёл своим долгом ощупать холодные железки, но ни на кого они не произвели впечатления. У некоторых так даже вызвали умеренную брезгливость.

- Спрячем в шкафу, - предложил Шнырь.

- Почему в шкафу? - засомневался народ.

- Шкаф — это самое надёжное место.

- Поясни.

- Ну, как же! Ты бы стал искать оружие в шкафу?

- Начнём с того, - заявил Серега. - Что я бы его туда и не положил.

- Вот! Что и требовалось доказать. Атилла, у тебя есть соответствующая теория на этот счёт?

- Даже две.

Глава 31. Продовольственная программа

Поход за оружием в лес измотал без исключения всех: и принимавших непосредственное участие в операции, и тех, кто провёл несколько волнительных часов в тылу. Организмы требовали немедленного восстановления сил, однако обыск кладовых результатов не дал. В равнодушном к человеческой скорби холодильнике жужжал мотор и мерцала доживающая свой век лампочка, освещая пустые полки, унавоженные маргарином. В тумбочках гуляло эхо.

- Как-то мы упустили из виду этот важный момент, - сказал Атилла. - На рынок бы смотаться.

- Да, - поддержал его Шнырь, пересчитывая мелочь. - На полкило «московской» хватит.

У бедных студентов отыскалось и того меньше, и они стали обсуждать варианты пополнения казны, отсекая наименее вероятные. Впрочем, даже если бы она и ломилась от червонцев, это ещё не гарантировало масла с хлебом на сон грядущий.

За шестьдесят пять лет Советской Власти значительно увеличилось национальное богатство страны. Вырос её производственный и научно-технический потенциал. Укрепилась обороноспособность. Повысился уровень благосостояния и культуры населения. Однако остающаяся напряжённой международная обстановка сводила на нет усилия Партии и Правительства в области обеспечения народа продовольствием.

Советские магазины были полны печали. Печаль сквозила во взглядах продавцов, вынужденных охранять пустые прилавки. Печаль отражалась в блестящих от машинного масла банках с «завтраком туриста». Печаль являлась основным ингредиентом ливерной колбасы, от которой в желудке наступало онемение вместо сытости. Печаль проступала водяными знаками на талонах, по предъявлению которых покупались мясо, масло, сахар и мука.

На рынках, этих осколках буржуйского мира, неизвестно как переживших коллективизацию и волюнтаризм Никиты Сергеевича, царил ценовой беспредел. Казалось, что деньги в кошельках там таяли даже без всяких покупок, от одного лишь взгляда на цифры.

Поэтому сельским хозяйством занималась вся без исключения страна. На выделенных государством дачных участках произрастали различные ягодные джемы, маринованные ассорти из овощей, пряности и королева супа — картошка. Самый последний городской житель знал, чем подкармливать помидоры на грядке, и в каком часу дня допускается рыхлить землю в зарослях петрушки.

Студенчество, как ни какой другой слой общества, испытывало на себе тяжёлые последствия гонки вооружений. В отличие от колхозников, которые снабжали себя сами, и рабочего класса, подпитываемого из подсобных хозяйств, студенты пользовались лишь тем, что лежало на прилавках магазинов в свободном доступе или присылалось из дома. Будущие инженеры, мягко выражаясь, не доедали, нанося непоправимый вред растущим организмам.

Возвращаясь с каникул из родительских гнёзд, они пёрли на себе тяжеленные сумки, полные домашних вкусностей. Через пару дней от них не оставалось и следа, и студенты принимались травить себя кулинарной самодеятельностью.

Серега, например, периодически удивлял братию своим фирменным супом. Он был прост, как первый закон Кирхгофа*, но чрезвычайно сытен. На дно пустой кастрюли укладывался мясопродукт — «суповой набор» или колбаса. В крайнем случае — горсть пельменей. Затем насыпался слой картошки вперемешку с макаронами до отметки на стенках кастрюли в виде присохшей накипи. Всё это заливалось холодной водой и ставилось на огонь. Лавровый лист, соль и перец Серега добавлял по вкусу уже после того, как блюдо ставилось на стол. Внешне оно напоминало просроченный обойный клей.

* Кирхгоф — древний электротехник.

Из того же репертуара был и «гарнир по-студенчески». Фокус заключался в том, чтобы сырую вермишель обжарить в шипящем на сковороде маргарине до появления желто-коричневой корочки, а потом добавить воды и довести до состояния каши. В принципе, любая советская вермишель превращалась в кашу после варки, но поджарить её после этого не представлялось возможным.

Подобных рецептов Серега нахватался от одного старшекурсника, потратившего на обучение девять лет и пережившего двух деканов.

Другим вариантом получения калорий служил общаговский буфет. В те редкие мгновенья, когда за его запертой дверью не происходил делёж колбасы между сотрудниками, там можно было полакомиться шницелем, с которого капало растопленное сало, стаканом разбавленной сметаны, варёным до синевы яйцом и заветренным коржиком.

Крайне редко удавалось напроситься к кому-нибудь в гости, чтобы до смерти налупиться там оливье. А самым экзотическим вариантом считались поездки в соседний город на электричке, где недалеко от вокзала стояла приличная пельменная, совмещённая с пивным буфетом. Хотя, если разобраться, сорок километров — сущий пустяк для настоящих гурманов.

Отчаявшиеся студенты, в которых чувство голода победило все остальные, образовывали тайные братства «сеточников», бродивших под окнами общаг с набором замысловатых инструментов. Они промышляли тем, что беспощадно резали авоськи с продуктами, вывешенные за форточку. На кухнях процветало воровство кастрюль и сковородок с готовой продукцией. Пойманных били, но они неумолимо возвращались к старым привычкам.

В качестве крайней меры рассматривался поход в «Бух» (сокращенно от «Бухенвальд»), который официально именовался комбинатом студенческого питания. Своё ласковое прозвище заведение получило за меню и качество его исполнения. Здесь всегда можно было отведать парового минтая без соли, утопленного в жидкой перловке без масла. Или борща, который приготовлялся из вчерашнего винегрета. Расходились на ура и котлеты из перемолотых в труху костей, густо сдобренные чесноком и луком, и холодец, гордо разбухший от желатина, с прожилками из отходов ткацкой промышленности. Для тех, чей желудок не успокаивался на этом, предназначался компот из яблок со всеми их обитателями или чай, ароматный, как свежесрезанный веник.

Посещать эту столовку считалось дурным тоном, если не сказать — позором. В основном баловались этим первокурсники, которых пока ещё мало интересовали вопросы чести и достоинства. Но чем темнее становилось на улице, тем отчётливее студенты понимали — другого варианта на сегодня нет.

Серега первым высказал неутешительные выводы вслух, остальным же пришлось только горестно покивать в ответ. Они одели свои зимние причиндалы и медленно, как на казнь, гуськом устремились к выходу.

В «Бухе» имелось два «цеха», но отличались они друг от друга только настроением поваров. Поэтому решили бросить монетку, которая и привела их в зал на первом этаже.

Небольшая, человек в пятьдесят очередь, оживлённо переговаривалась и водила носами, пытаясь прикинуть размер предстоящего ущерба здоровью. На стене у стойки с подносами висел выцветший плакат:

Товарищ решили мы сами с тобой покушав посуду убрать за собой*

* Оригинальная пунктуация сохранена.

Разноцветные буквы говорили о том, что автор умел пользоваться гуашью, а пляшущие строчки — что у него в самый ответственный момент отобрали линейку.

Атилла прослезился, глядя на плакат:

- У нас в Магадане таких не было, - пожаловался он.

- А что было? - не преминул уточнить Серега.

- В основном, призывы питаться качественной и высококалорийной пищей. Ну и, мыть руки, конечно.

Ужин прошёл без приключений. Меланхолично работая ложками и стараясь не смотреть в тарелки, они пришли в состояние, напоминающее сытость. Желудки сказали ворчливое «спасибо» и на том успокоились.

Надо полагать, именно тогда Атилла родил очередной гениальный финансовый план.

- Ты сегодня хорошо днём выспался? - спросил он у Шныря.

- Не жалуюсь, - ответил тот. - Опять гоп-стоп?

- Нет. Есть идея получше.

Глава 32. Тройка, семерка, туз

Родители называли его Ким Сан Хун (или как-нибудь по-другому), а общаговский народ — Аликом. Он вырос на Сахалине, куда предки его во время войны сбежали от идей Чучхе, предпочтя коммунизм в оригинальной трактовке. Славу свою в общаге он приобрёл благодаря диковинной зелёной бумажке вида на жительство в СССР, которую имел вместо паспорта. Она давала ему законное основание учиться, не выезжая за пределы города, а когда всё-таки возникала такая необходимость, он шёл в милицию и писал заявление, где подробно объяснял, почему это вдруг его потянуло путешествовать. Они внимательно изучали дело и, чаще всего, выписывали одноразовую справку с пометкой: «разрешить». Если, конечно, в том населенном пункте, куда он намыливался, не находился какой-нибудь секретный объект.

Мелкие неудобства, связанные с особым статусом, не огорчали его, и даже наоборот — бесправное положение иностранца напрочь освобождало его от всяких глупостей типа военной кафедры. Многие студенты так прямо и завидовали безродному корейцу и спрашивали, где им взять такие же корочки. Алик пожимал плечами.

От сокурсников его отличала зрелость суждений и поступков. В то время, как другие юноши резвыми жеребцами топтали бескрайние луга жизни, он держал глаза открытыми и уши навострёнными. Водил знакомства с интересными людьми и пользовался их уважением. Именно они помогли ему начать карьеру грузчика в вино-водочном магазине.

Работа эта — мечта студента. Он появлялся на ней всего два раза в день: рано утром и в обед, когда приходила машина с товаром. Платили всего восемьдесят рублей в месяц, но разрешали пользоваться «боем». Конечно, в пределах нормы, утвержденной министерством торговли. «Бой» реализовывался через «заднее крыльцо», и этого вполне хватало Алику на удовлетворение первичных нужд.

Нужды второго уровня он удовлетворял другим способом. В 505-ой комнате, где он жил, образовался неформальный клуб любителей азартных игр, в деятельности которого Алик принимал самое непосредственное участие. Подрабатывать фарцовкой он считал ниже своего достоинства.

Карточное ремесло он знал поверхностно. Один дальний родственник показал ему парочку трюков — вот, пожалуй, и всё. Но этого вполне хватало, чтобы снимать излишки жира с доверчивых, стерильных в смысле карточных фокусов товарищей. Периодически он давал им выигрывать, чтобы не вызывать подозрений, однако общий баланс всегда склонялся в его пользу. Бухгалтерию, кроме него, никто не вёл.

Играли они либо в «триньку», либо в «храп». Начальные ставки — по десять копеек. Но зимние ночи в Сибири долгие, и к утру в кармане у Алика оседали приличные дивиденды. Иногда выстреливал и крупный куш, когда кто-нибудь чрезмерно горячился и взвинчивал банк до самых звёзд. Или когда к ним заглядывали на огонёк проходившие мимо чужие простаки. Ну, тут уж они сами были виноваты.

Атилла и Шнырь, заявившие свои кандидатуры на предстоящий матч, слегка насторожили его. Оно и понятно, зона — идеальное место для оттачивания навыков, которыми сам Алик в совершенстве не владел. Однако он согласился из любопытства, решив играть только по мелочи, не рискуя, и не высовываясь вперед.

- Сдавай, - любезно предложил он Атилле, чтобы полюбоваться его руками.

- Это мы живо, - обрадовался великан, поплёвывая на ладони.

Деревянными пальцами он перетасовал колоду, уронив на пол карту, и предложил соседу снять шапку. Сдал, как последний трамвайный лох.

«Посмотрим, - не стал торопиться с выводами опытный Алик. - Всяких мы здесь повидали».

Игра прошла с переменным успехом несколько кругов, и стиль гиганта начал недвусмысленно прорисовываться — блефовал он по-чёрному. Что бы ни подсовывала ему судьба, он тут же поднимал банк и пёр напролом до победного конца, заставляя осторожных студентов уступать.

Шнырь не в счет — он вообще только портил игру, то пасуя с хорошей картой на руках, то встревая в свару с какой-нибудь швалью.

«Ладно, пусть заберет этот рубль, - соглашался кореец. - И этот тоже».

Но урка нагло шёл ва-банк при каждой новой сдаче, и Алику это надоело. Когда в очередной раз Атилла поднял ставку на пятьдесят копеек, имея в активе десятку и шестёрку пик плюс никчемный бубновый валет, Алик добил и ещё прибавил рубль.

- Врёшь! - шутливо погрозил ему пальцем Атилла. - А мы вот так!

На стол легла смятая бумажная трёшка.

- Даю. И пять сверху.

- Идёт. И ещё пять.

Они остановились, когда банк вырос до сотни рубликов.

«А в нервах ему не откажешь», - поразился Алик.

- Показывай, с чем шёл.

Атилла без лишних слов выложил свои законные шестнадцать очков. Алик хмыкнул.

- Двадцать одно.

Настала короткая пауза, а потом он услышал голос Шныря:

- Я извиняюсь, где?

На столе, выложенные его собственной рукой, красовались: семь, восемь и девять — все разной масти. Он точно помнил: была трефовая дама, которая катила к любой масти, и червовый туз. И где же они теперь?

Под вздох облегчения Атилла сгрёб добычу в карман и уселся поудобнее — для следующей сдачи.

«Это как же он такое провернул? Подмена карт на своих руках — дело обычное в шулерской среде, но поменять их на чужих?!»

Самым правильным было бы уйти, небрежно бросив через плечо, что, мол, не мой сегодня день. Бывает. Но этого не произошло.

«Обидно, конечно, - поразмыслил Алик. - Но я хочу посмотреть этот фокус ещё раз. Добью то, что он скажет, и откроемся. Ещё один проигранный рубль погоды не сделает».

Он дождался момента, когда Атилла полез в гору с червовыми валетом и десяткой. Больше, чем в прошлый раз, но не против же двух тузов.

- Десять копеек сверху.

Атилла ожидаемо поддержал и пошёл в гору:

- Даю. И вот ещё сверху.

Он бросил в кучу жёлтый потрепанный целковый. Все снова паснули. Алик порылся в нагрудном кармашке и поддержал.

- Добил. Открываемся?

- Э, погоди. Как добил? - удивился Шнырь. - Ты положил рубль.

Верилось с трудом, но в банке лежала сотня, не известно как подброшенная ловкачами.

«Ах, вы мошенники!»

- Так и у тебя был рубль, - возразил он.

- Да ты что, Алик? - возмутились многочисленные свидетели. - Сотню он бросал.

Слово в карточной игре дороже расписки. Оставалась ещё робкая надежда на чудо. Он украдкой посмотрел на свои карты и увидел там полную ерунду: шесть, семь, восемь — и опять все из разных семейств.

«Слить две сотни за вечер — неслыханно. Вот теперь нужно встать и уйти».

- Не мой сегодня день.

- Пасуешь?

- Да.

- Завтра продолжим?

- Посмотрим.

Остаток ночи студенты резались с уголовниками в дурака. Без всякого интереса, если не считать анекдотов. Алик сделал вид, что уснул, но на самом деле он обдумывал условия будущего договора, отвернувшись к холодной стене.

«Вы мне — секрет фокуса. Я вам — три сотни. Нет, две. Идёт?»

Глава 33. Трения

Пока Шнырь с Атиллой зарабатывали на пропитание таким сомнительным способом, а Лёха по своему обыкновению дрых, Толян с Серегой вели серьёзный мужской разговор, прихлёбывая бледный чай за столом в прихожей. Горел тусклый ночник, намертво пригвождённый к стене, и в его свете перешёптывающиеся друзья выглядели, как заговорщики. В некотором роде так оно и было.

- Если честно, - признался Толян. - Они мне сразу показались подозрительными.

- Так уж и сразу? - не поверил Серега.

- Не подкалывай, а слушай. Не похожи они на блатных. Я на них в своей жизни насмотрелся.

- Где? Ты же в армии вроде служил, а не срок мотал.

- Да, где уж мне, - съязвил в отместку Толян. - Твоего опыта мне на занимать. Но ты сам-то вспомни батю. У него каждое второе слово — из «фени». А от этих ты что, кроме «пардон» да «извольте» слышал?

- Ну, правильно, - согласился Серега. - Они же сами сказали, что интеллигенты. Ещё в кабаке. Помнишь? Диссертация и всё такое.

- Лапша.

- И какие у тебя версии?

Толян поскрёб переносицу.

- Давай заглянем в их документы и всё узнаем.

- Шарить по карманам?

- Мы же обратно положим. Никто не заметит.

Чувствовалось, что идея эта созрела у Толяна давно, и так просто он от неё не откажется.

Он поднялся с табуретки, защёлкнул замок изнутри и, не обращая внимания на слабые Серегины протесты, похлопал по отдыхавшим на вешалке телогрейке и пальто. Во внутренних карманах оказалось то, что он искал — два красных паспорта.

Один, с фотографией Атиллы в стиляжьей рубашечке, был выписан на имя Спиридонова Владимира Ивановича. Другой, с портретом Шныря, сообщал, что его владельцем является Владимиров Иван Спиридонович. Все печати стояли на местах, и явных следов подделок в виде засохших подтёков силикатного клея друзья не нашли. Однако сомнения в их подлинности всё-таки оставались. Главным образом из-за того, что в качестве места рождения гражданина Спиридонова какой-то шутник указал Ямало-Ненецкую тундру, а гражданин Владимиров самым возмутительным образом прописался по адресу: Москва, Главпочтамт, до востребования.

- Что я тебе говорил! - обрадовался Толян.

- А что ты мне говорил?

- Туфта полная! И справок об освобождении нет.

- И что это значит?

- Они — не урки.

- Это что, плохо? - саркастически спросил Серега.

- Да как ты не понимаешь! Мне плевать, кто они на самом деле. Но они нам врут. Зачем? Может, они менты. Или ещё хуже.

Сереге пришлось задуматься над новой версией — уж очень убедительно Толян свистел ему в самое ухо. Однако его пугала поспешность, с которой происходил пересмотр отношений к его новым друзьям.

- Слушай, давай поговорим с ними, - выдал он компромиссное предложение. - Начистоту.

- Зачем?

- Получим какой-нибудь ответ. От него и плясать будем.

- Чувак, - Толян снисходительно посмотрел на собеседника. - Ты не о том беспокоишься. Мы вляпались в дерьмо — это очевидно. Нужно думать о том, как из него выбраться. А ты головоломки разгадываешь.

- О чём ты?

- В шифоньер загляни — это освежит твою память.

Серега точно знал, что ответить, но не успел — пинок в дверь заставил их отвлечься от спора. Толян дрожащими руками схватил паспорта и рассовал их обратно по карманам.

- Открывать? - шёпотом спросил он.

- А какие ещё варианты?

На пороге за дверью стоял приземистый паренёк с раскосыми глазами — вылитый Дерсу Узала, только намного младше. Он попытался проскочить внутрь, наклонив голову и сгруппировавшись, как перед прыжком в печку.

- Ты к кому? - спросил Толян, преградив дорогу незнакомцу.

- Да это же Атхуяк! - почти обрадовался Серега.

- Кто?!!

- Потом расскажу. Что-то давненько тебя не видел, - обратился он к монголу. - Какими судьбами?

- Кровать моя! - запричитал тот, поскольку имел законное право на одну четвёртую площади 226-ой.

- Выгнали?

- Брат приехал. Сестра приехал. Папа приехал.

- Что, сразу все вместе?

- Да. Совсем вместе. Ночевать буду.

- Конечно, ложись. Только не пугайся, когда Атилла вернётся. Ладно?

- Ладно. Не пугаться Атилла.

Понял ли он, кто такой, этот страшный зверь Атилла, Серегу не волновало. Здоровяк сам сумеет с ним договориться, если что. Они с Толяном ещё немного посекретничали, но теперь на отвлечённые темы, а потом тоже легли спать.

Однако сон не шёл. Какие-то спутанные, разрозненные мысли клубились в головах обоих друзей. Опасения, сомнения, догадки.

- Ты не спишь?

- Нет.

- Домой мне ехать нужно.

- Давно пора.

- Только ты не подумай, что я струсил или что-то такое. Действительно пора.

- Не подумаю.

Утром Толян подскочил непривычно рано и сразу стал собираться, чтобы лишними душевными переживаниями не навредить принятому накануне решению. Гости до сих пор не вернулись, что тоже играло ему на руку. Атхуяк и Лёха мирно спали.

- Куда поедем? - уточнил Серега.

- На вокзал.

- А чего не в аэропорт?

- Дешевле на поезде.

Они, как полагается, присели на дорожку, выждали традиционную минутную паузу, а потом поплелись на трамвайную остановку.

Толян сразу сунулся в воинскую кассу, где не было ни очередей, ни обязанности доказывать необходимость срочной поездки. Он только просунул в окошечко военный билет и назвал пункт назначения.

- Есть пассажирский в девять двадцать, - сказала женщина. - Но он прибывает на два часа позже, чем скорый на одиннадцать сорок. Какой берёте?

- Пассажирский.

- Плацкарту?

- Спасибо, общим обойдусь.

Глава 34. Формула

Всё. Оставалось что-то около часа. Потом они разбегутся в разные стороны, и никому не известно, пересекутся ли их пути-дороги когда-либо снова. Многое изменилось, многое забылось. Их будущее теперь больше не зависело от прошлого.

Они взяли в буфете десяток бутылок «Бархатного», которое называлось так, видимо, из-за нежной пены, которая рвалась из бутылки. И парочку «наборов в дорогу».

* «Набор в дорогу» — варёное яйцо, два ломтя чёрного хлеба, кусок жареного минтая, кружок варёной колбасы, огурец. По отдельности не продавалось.

- Что делать собираешься? - спросил Серега, стараясь быть серьёным, но Толян лишь усмехнулся.

- В милицию пойду, - сказал он, непонятно, в шутку ли.

- Зов предков? - поддержал наметившийся тон разговора Серега.

- Лучше на эту тему не начинай.

- Не буду. Вариант со студенчеством, значит, ты категорически отвергаешь.

- Пока да.

- Зря. Без образования ты и в ментовке выше сержанта не прыгнешь.

- Ладно. Видели, каким образованием вы здесь занимаетесь.

- А где по-другому? До диплома дожить, а там — все двери раскрыты перед тобой.

Они механически клацнули стаканами и сделали по глотку, соображая, что ещё нужно успеть сказать в отведённый им срок. Однако от мучительных поисков темы их спас какой-то гражданин, одетый в сомнительной свежести пальтишко, и лыжную шапочку времен войны 1812-го года.

- Прошу прощения, - сказал он. - Не могли бы вы выделить мне четверть стакана вашей жидкости? Запить таблетку.

Он и в самом деле держал наготове белое колёсико в давно немытых пальцах.

- Это пиво, - разочаровал его Толян, мимолетно отметив про себя, что им везёт на всякую рвань в последнее время.

- Не побрезгую ничем, - не смутился человек, подставляя пустой стакан.

Серега щедро плеснул ему из бутылки вдвое больше запрошенного и с интересом понаблюдал, как тот справился с задачей.

- От печени? - пошутил Толян.

- Что вы! Это обычный анальгин. Прошлой ночью у меня, ни с того ни с сего, разболелся зуб...

Он сделал паузу, разглядывая собеседников и читая на их лицах одно лишь неудовольствие от его присутствия. Судя по всему, к такому отношению он привык, и оно его ничуть не смущало.

- Краем уха услышал ваш разговор. Вы уж извините. С вашего позволения готов внести свои пять копеек, как говорится.

Друзья переглянулись, и Толян неожиданно благодушно махнул рукой.

- Пусть треплется. Но следующую порцию пива тебе придется заслужить, - предупредил он бомжа.

- Вижу, вы неправильно истолковали мои намерения, - улыбнулся тот. - Но я не в обиде.

Он стащил с головы шапочку, под которой оказалась буйная растительность, слегка тронутая сединой.

- Меня зовут Бич, - отрекомендовался он.

- Это заметно, - пошутил Серега.

- И опять вы ошибаетесь. Эту кличку я получил от друзей за хлёсткость и прямоту выражений. Хочу поведать вам одну поучительную историю. - Он торжественно поднял вверх указательный палец. - Когда мне исполнилось десять лет, отец подарил мне на день рождения луноход на батарейках. Стоило его включить и положить на пол, как он принимался самостоятельно кататься по комнатам. Наткнувшись на какое-нибудь препятствие, он давал задний ход и двигался в противоположную сторону.

- Помню, - подтвердил Толян. - У меня тоже был такой.

- Конечно, - согласился Бич. - Наша промышленность штамповала его в таких количествах, будто от него зависело здоровье нации. Мне нравилось наблюдать за игрушкой. Я поражался её упорству и оптимизму. Конечно, тогда я ещё был далек от каких-либо выводов, но картинка глубоко врезалась мне в память. Потом в моей жизни произошли многочисленные неинтересные события, о которых и сказать-то особо нечего. Закончил школу, поступил на физмат, потом в аспирантуру, рано обзавелся семьёй... Много всякого повидал. Среди моих планов были, смешно сказать, научные открытия и академическая карьера. Я даже успел вступить в Партию, - шёпотом признался Бич.

- И что случилось потом?

- Сначала мою научную тему признали неперспективной.

- Бывает.

- Потом жена решила устроить мне весёлую жизнь, спутавшись с соседом по лестничной площадке. Потом я загремел в больницу.

- Авария?

- Если бы! В кардиологию. Представьте, мне не исполнилось ещё и двадцати пяти лет. Я нервничал, доказывая свою правоту, участвуя в семейных сценах, голосуя на собраниях за решения, с которыми был не согласен. Сломался, в общем. В палате нас лежало несколько человек, и среди взрослых — один мальчик лет десяти. У него было что-то там врождённое. Нам всем приносили яблоки и котлеты, а ему — игрушки, одной из которых оказался тот самый луноход. Представьте себе, за столько лет они не поменяли в нём ничего. Мальчик играл с ним, а я умилялся, глядя на него, и вспоминал собственное детство.

Бич как-то двусмысленно оглядел своих слушателей, словно подготавливая их сюрпризу.

- И вдруг я понял, - зловещим шёпотом продолжил он. - Что сам являюсь луноходом. Глупой механической игрушкой на батарейках, отскакивающей от непреодолимых препятствий, и даже не получающей удовольствия от этого. Следующую ночь я не спал, размышляя над тем, что потерял лучшие годы своей жизни, гоняясь за призраками. И озарение пришло ко мне! Я осознал, что настоящую свободу человеку даёт лишь отказ от всяческих стремлений. Именно тогда, когда нет необходимости вставать в шесть утра и бежать, высунув язык, на работу, бороться за неочевидную и никому ненужную правоту, в человеке проступают его лучшие качества. У него элементарно появляется время, чтобы заняться собой.

- Что-то по вам не скажешь, что свободное время пошло вам на пользу, - возразил Серега, а Толян, вытирая счастливые слёзы, наполнил стакан рассказчика.

- Вы про мой непритязательный наряд? - не смутился Бич. - Он тоже — часть стратегии, а не следствие безысходности. Вы только посчитайте, сколько денег вы тратите на шмотки, и сколько времени на их поиск — уму не постижимо. И потом, что такое польза? Она глубоко личностна. В ваших глазах — это красивая одежда. В моих — возможность не обременять себя обязательствами, и не тратиться на то, что мне не нужно.

- Бред! - воскликнул Толян. - Это попытка оправдать свою бездарность и никчемность.

- Нет, молодой человек. Это формула созидательного неучастия.

- Неучастия в чём?

- В бесплодных делах тьмы.

- Какой тьмы?

- Той, что заваливает всяким хламом кладовые наших душ и пронизывает червоточиной сердца.

- А по-моему, вы просто капитулировали перед жизнью, - резюмировал Серега.

- Неужели? Тогда ответьте мне на один вопрос. Вы бы хотели иметь то, что имеете, или даже больше, но чтобы при этом ничего не делать? Честно.

Вопросик действительно не выглядел простым, но Серега знал, к кому обратиться за помощью.

- У Маркса...

- Ни слова больше! - прервал его Бич. - Никогда никакие общественные теории не описывали реальный мир, но лишь определяли выбор человека. Недаром их расплодилось по тридцать штук на каждый случай — на, бери себе, какая больше нравится. А среднестатистический сапиенс, даже вооружённый теорией классовой борьбы, ни секунды не сомневаясь, променяет почётное место у токарного станка на бесславный лежак под пальмой. Есть отклонения, но они, скорее, находятся в ведении медицины. К сожалению, мы живём не в сказке. Не приплывёт к нам золотая рыбка и не предложит рай на земле. Вы, как и я, хотите свободы, подсознательно или осознанно, но не желаете её получать той ценой, которую заплатил я. Вот и всё. Вы прикипели к вашим побрякушкам, а я умею обходиться без них.

- А где вы живёте? - зачем-то спросил Серега.

- Это секрет. Но если вы захотите к нам присоединиться...

- К вам?

- Да. У меня много единомышленников.

- И у каждого — отдельный колодец, - не сдавался Толян.

- Ну, почему же? Есть и такие, что живут во дворцах. - Бич глотнул пива, смачивая пересохшее горло. - Вы поймите меня правильно. Я не агитирую, но всего лишь излагаю непривычную для вас точку зрения.

Он посмотрел на часы, неожиданно оказавшиеся на руке — остатки былой роскоши или случайная находка.

- Заболтался я с вами однако. Очень приятно было побеседовать.

Ни слова больше не говоря, он ушёл, напяливая шапочку обратно, и вместо него за столом образовалась почти материальная пустота.

- Похоже, в психбольницах тоже бывают каникулы, - прервал паузу Толян.

- Не всё так просто, - вздохнул Серега.

- Не всё.

Поезд прибыл по расписанию. На перроне они ещё раз крепко обнялись и посмотрели друг другу в глаза.

- Пиши.

- Ты тоже.

Глава 35. Ледовое побоище

Мороз неожиданно отпустил, и на смену ему, воспользовавшись послаблением, заявился снег. Крупными мягкими хлопьями он стелился поверх почерневших от сажи завалов, на утрамбованные валенками тропинки, кружился и блестел в свете уличных фонарей, норовил опуститься в чей-нибудь доверчивый глаз. И его старания не остались не замеченными.

Первым отличился дворник. Он погрозил кулаком небу, издал парочку неблагозвучных проклятий и исчез в подсобке, в сердцах треснув ни в чём не повинной лопатой о стену. Инструмент переломился пополам, а стена с честью выдержала удар.

Освободившееся от дворника место на сцене тут же занял местный дурачок по кличке Вова. Как всегда, с авоськой в руках, уныло телепавшейся из стороны в сторону.

- Молочные! Молочные давай! - заорал он.

Эти малопонятные на первый взгляд слова означали, что он совершенно бесплатно принимает у населения стеклотару из-под молока и кефира. И только её. Пивные и прочие бутылки ему не подходили. Потому как мороки с ними: то тары нет, то учёт. Процент отбраковки непомерно высокий. А молочные — всегда пожалуйста. В общем, кто тут на поверку оказывался дураком, ещё разбираться да разбираться.

- Держи! - раздалось откуда-то сверху, и на голову Вове чуть было не опустилась литровая бутылка.

В самый последний момент он ловко уклонился от бомбы, и она ухнула в сугроб, целая и невредимая. Вова осторожно выудил её на свет и затолкал в авоську, довольный почином.

Впрочем, такая удача сопутствовала ему не всегда. В том, собственно, и состоял общественный договор между ним и студентами: он им — зрелище, они ему — ценное стекло, на которое он потом накупит в аптеке настойки боярышника, ополоснёт нутро и забудется в каком-нибудь тёплом подъезде. В редкие моменты славы у него даже получалось поймать бутылку на лету. В большинстве же случаев сыпавшиеся из окон подарки безвозвратно бились, в том числе, и о различные твёрдости его тела.

Потирая ушибленные места, он отвечал на немилосердный хохот своим фирменным:

- Не ори!

И продолжал охоту.

- Молочные! - снова обратился Вова к аудитории, напоминая о своём присутствии, однако вместо подарка тут же получил в спину крепким снежком. Это стайка бесшабашных студентов, одетых в свитера и спортивные шапочки, выскочила на улицу и принялась катать ровные колобки, чтобы обстреливать ими друг друга и вообще всех, кто покажется на глаза.

Вова раскрыл рот, чтобы выразить своё возмущение, за что жестоко поплатился — следующий снежок застрял у него во рту, буквально обрызгав гланды мелкой холодной пылью. Пришлось занять нейтралитет и спрятаться за кирпичной стенкой, ограждавшей вход в подвал.

Студенты не стали преследовать дурачка, а разбились на две равных команды и сладостно предались взаимному уничтожению.

Видя такое соблазнительное дело, из общаг шустрым ручейком полилось пополнение — оно сходу врубалось в действо, не уточняя правил. Вот уже в толпе засветились фирменные лампасы ББМ и Железного, замелькал Серёгин полушубок, Лёха являл народу чудеса меткости, и Дед Магдей с килограммом снега на усах не отставал от него.

То одна, то другая сторона переходила в атаку, накатывалась на противника несокрушимой волной, но затем отступала, израсходовав снаряды и запал бодрости. Слышалось молодецкое ржание и уханье, подбадривающие крики и дразнилки за неудачные падения.

Полезные для здоровья и аппетита зимние забавы продолжались довольно-таки долго. Даже дурачок Вова несколько осмелел, выбрался из своего убежища и стоял, скаля зубы, на которые больше никто не покушался.

И тут на сцене появились монголы.

Они долго не решались на этот опасный шаг, наблюдая из окон, как развлекаются их советские братья, но потом кровь бурных предков взяла над рассудком верх. Массивной бестолковой гурьбой они выкатились на простор и принялись резвиться на свой собственный манер.

Сначала на них вроде бы не обращали внимания. Или как бы стеснялись. Потом кто-то догадался запулить в них пробный снежок, послуживший условным сигналом — в ту же секунду на монголов обрушился настоящий град.

Воевавшие между собой стороны моментально объединились перед лицом нового противника, легко отличимого по меховым шапкам заморского покроя. Обладая несомненным численным перевесом, они взяли монголов в кольцо и приступили к обработке. Методичность, с которой агрессоры комкали снег и совершали броски, была воистину академической, словно почерпнутой из учебников. Монголы лишь вяло отмахивались и берегли наиболее уязвимые для снега места, не в силах преодолеть натиск.

Так бы оно, наверное, и закончилось — безоговорочной, хотя и бессмысленной победой нашей дружины, с последующим братанием. Однако в непосредственной близости от оборонительных порядков монгольского войска неожиданно возник Вова с увесистым дрыном в руках — то ли доской, то ли обрезком трубы. Не мудрствуя лукаво, он опустил это великолепие кому-то на голову, навсегда запятнав кровью свою репутацию тихого и безобидного шизофреника.

Возникло короткое замешательство, завершившееся тем, что соратники пострадавшего лишили Вову оружия и наградили смачным пинком куда-то в область живота. Или чуть пониже. Дурачок издал жалобный вой и упал лицом вперёд.

- Наших бьют! - опомнился кто-то.

- Ура!!! - подхватила толпа.

В воздухе засвистели куски льда с намертво вмёрзшей в них глиной, банальные булыжники и даже обломки штакетника. Монголы прижались к зданию, сбившись в тесную кучу, потому что их предусмотрительно оттеснили от дверей, чтобы не дать возможности уйти с поля боя прежде, чем нападавшие насытятся их страданиями.

За артподготовкой последовало наступление пехоты и неизбежный рукопашный бой. На белом покрывале, тут и там, запестрели алые пятна.

Такое поведение студентов, воспитанных в духе пролетарского интернационализма, чего уж тут скрывать, было возмутительным, но давайте не будем сыпать скороспелыми обвинениями, а взглянем на проблему шире.

Конфликт этот, положа руку на сердце, назревал давно.

Во-первых, некто Батый ещё в 1243-м году обложил данью князя Ярослава и заставил его проскакать на коне тысячу вёрст — поклониться в ноги хану. Со своей бандой отпетых головорезов он периодически совершал набеги на русские города и сёла, портя урожай и девушек. Двести с лишним лет продолжалось ненавистное иго, и даже итоговая победа Пересвета над Кочубеем не смогла устранить некоего горького послевкусия.

Во-вторых, у пятикурсников из 344-ой недавно стырили на кухне сковороду с почти готовым блюдом. Когда потом она отыскалась лежащей в мойке, грязная и почерневшая от копоти, на ней нашли присохшие куски какой-то гадости иностранного происхождения. Кроме того, был свидетель, который утверждал, будто видел иностранного вора, бежавшего по коридору со шкворчащей сковородой, нежно прижимаемой к груди.

В-третьих, монголы мылись в душе, используя вместо шлёпанцев носки, а вместо мочалок — снятые с себя трусы. В чай они добавляли бараний жир и разговаривали на языке, похожем на ругань.

На Руси приговаривали к расстрелу и за меньшие провинности.

Руководство факультета, нужно отдать ему должное, старалось предотвратить катастрофу. Для этого из обкома Партии пригласили лектора-пропагандиста, который зачитал студентам вслух двенадцать страниц решения ЦК «О мерах по дальнейшему укреплению дружбы между Советским и Монгольским народами», а потом битый час рассказывал, что монголы являются лучшими в мире исполнителями песен под аккомпанемент матоуциня*.

* Матоуцинь — монгольский музыкальный инструмент, классическое воплощение концепции «одна палка два струна».

Однако советские студенты и после этого продолжали относиться к монголам настороженно и предвзято, обидно подшучивали над ними и даже ввели в обиход новую единицу измерения — Цеденбал*. Она означала плотность проживания монголов на одну комнату.

* В реальности товарищ Цеденбал руководил коммунистической партией Монголии.

Так что вполне можно квалифицировать произошедшее, как неизбежность. А дурачок Вова всего лишь сыграл классическую роль Герцога Фердинанда.

Неизвестно, сколько бы потеряли монголы в тот вечер убитыми и ранеными, если бы на крыльце не появилась коментдантша. В нижнем белье, с развевающимися на ветру волосами, харизматичная до безобразия, словно Жанна Д’Арк, она в один момент оценила обстановку и приняла единственно правильное решение — упасть обнажённой грудью на амбразуру.

- Вы что делаете, изверги? - заорала она.

Гневные снежные снаряды засвистели в её направлении, но она и глазом не моргнула.

- Убийцы! Палачи! Фашисты!

Монголы, воспользовавшись суматохой, вызванной героической женщиной, рванулись к дверям общаги, сминая сопротивление. Комендантша, как и положено прилежной квочке, прикрывала их своим мощным телом и воплями, пока последний воин не скрылся внутри. Только после этого она позволила себе покинуть поле боя, источая угрозы по адресу присмиревшей толпы.

- Вот ужо погодите! - напоследок пообещала она.

На счастье, ни милиции, ни славных «окошников» поблизости не оказалось. Студенты ещё некоторое время пытались возобновить сражение между собой, но оно теперь казалось им слишком пресным, не достойным продолжения. Постепенно улица опустела и приняла привычный вид.

ББМ придирчиво осмотрел сбитые до крови костяшки пальцев и помазал их зелёнкой. Железный обмотал тугим бинтом кисть левой руки, где обнаружилось серьёзное растяжение. О травмах монгольских граждан до сих пор никакой информации не поступило.

Глава 36. Это любовь

Атилла не принимал участия в творившемся безобразии. Нет, оно совсем не противоречило его убеждениям, просто он находился в тот момент далеко от места происшествия.

Ещё в обед Юля утянула своего рыцаря по магазинам, чтобы найти замену его обветшалому наряду. Ей почему-то казалось, что дефицит товаров народного потребления не должен распространяться на крупных людей. Она собственными глазами неоднократно замечала в обувном отделе страшные ботинки сорок восьмого размера, всегда при этом мысленно содрогаясь: неужели есть такие огромные типы. Вот, оказалось, что есть.

Однако ни в обувном, ни в отделе одежды они ничего не нашли. На вопрос, бывают ли у них товары для гигантов, продавщица собралась ответить короткое и лживое «нет», но Атилла ей дружелюбно подмигнул, и она сжалилась над милой парочкой.

- Ещё только вчера были, - призналась она. - Но в последние дни все словно с ума посходили. Подметают прилавки — мы выкладывать не успеваем.

- Что берут? - уточнил Атилла.

- Да всё подряд. Даже отечественное бельё расхватали.

- Мужское или женское?

- Я же говорю: всё. Даже бракованное.

- План перевыполнили?

- Да толку-то! В следующем месяце чем торговать будем?

- Подвезут, - обнадежил её Атилла, чем окончательно растрогал.

- Вы в ателье сходите, - посоветовала она. - У них любые размеры найдутся.

- Так и сделаем.

Юля расстроилась безмерно, но тут как раз обрушился снег. Он будто бы материализовался из новогодней сказки, и, не в силах устоять перед его прелестью, они решили прогуляться по набережной.

Атилла без остановки сыпал историями из своей примечательной жизни, а Юля отвечала ему счастливым смехом, в котором легко угадывалось кроткое благоговение перед рассказчиком. Попадавшиеся навстречу пешеходы были малочисленны, и никто из них не мешал им советами или курением, не подбегал с дурацкими просьбами спичек, соли или лаврового листа, не спрашивал, где найти сбежавшего с пьянки товарища.

На ступеньках, ведущих к замерзшей реке, они остановились, и Атилла, крепко прижав Юлю к себе, продекламировал:

На трюмо стояли розы

и шампанского бокал.

Я, твои целуя слёзы,

оправдания искал

тем словам, что в ночь влетели

и, коснувшись, обожгли

и, казалось, облетели

в полсекунды полземли.

От начала мирозданья

почему по жизни так,

что от смутного желанья

до судьбы — всего лишь шаг?

И в глазах твоих прекрасных

прочиталось: не робей,

я немножко не согласна,

но тебе, мой друг, видней.

- Чьи это стихи? - ошарашенно спросила Юля.

- Мои, - скромно ответил Атилла.

- То есть ты сам их сочинил?

- Вроде того. Во всяком случае, не помню, чтобы у кого-то их покупал.

- Я тебя всю жизнь искала, - заплакала Юля и вцепилась ногтями в тельняшку Деда Магдея, выглядывавшую из-под телогрейки.

- Ну-ну, успокойся. - Атилла по-отечески погладил её по волосам. - Я же вот он. Стою перед тобой. Никуда не собираюсь.

- У меня предчувствие нехорошее.

Атилла досадливо крякнул и буквально почесал рукой в затылке, как это делают самодеятельные актеры, у которых нет шансов, чтобы стать профессионалами.

- Моя вина. Признаюсь. На даму наваливается хандра, а я стою тут, как полено. Нет. Как бревно. - Он попытался вспомнить ещё какой-нибудь древесный материал, но память отказала ему на сей раз. - Дорогая моя, нам нужно развеяться. Не посетить ли нам с тобой какое-нибудь культурное заведение?

- Музей?

- Ну, почему же сразу музей? Кино, например.

- А что там идёт?

- В «Художественном» — история про то, как один отважный инженер строил электростанцию.

- Какой ужас!

- Вот именно!

Юля взглянула на одухотворенное лицо кавалера.

- Кажется, я поняла.

В буфете кинотеатра оказался разливной лимонад и песочные пирожные с карамельной глазурью, а в зале собрались десятка два благодарных зрителей. В основном парами. Погас свет, и они, не дожидаясь окончания документального журнала, принялись заниматься тем, зачем пришли. Наши влюблённые последовали их примеру.

И только в самом дальнем ряду, с краю, сидели рядом два мужика, не совершая ничего предосудительного. Они болтали еле слышным шёпотом и шевелились, но даже этими действиями не могли испортить общей картины. Или повлиять на статистику.

До конца сеанса они, впрочем, не дотянули. Минут за пять до финальной сцены, когда победа труда над стихиями природы стала очевидна даже для режиссёра, один из них поднялся с места и, почти крадучись, выбрался наружу. Второй остался сидеть и, вероятнее всего, смотреть на экран. А чем там ещё развлекаться одному в темноте?

Зажгли свет. Народ нехотя потянулся к выходу, разгорячённый искусством и паровым отоплением.

Уже у самых дверей Атилла заметил одиноко стоящего парня, который смотрел на него глазами, полными удивления и страха одновременно, с незажжённой сигаретой, прилипшей к нижней губе. Знакомый, что ли? Да нет же, показалось. Не могло быть у него знакомых с таким затравленным и, даже можно сказать, мутным взглядом. И он прошёл мимо парня, поддерживаемый за локоть Юлей.

На улице продолжалась зимняя сказка, поэтому они не стали ловить такси или садиться в автобус, а прошлись пешком, не особенно утруждая себя обдумыванием маршрута. Миновали памятник Ильичу с протянутой рукой, без всякой цели обошли вокруг стадиона, где горел свет и работали грейдеры, подготавливая поле для завтрашнего матча по хоккею. Затем они прошлись по улице до рынка: мимо вросших в асфальт по самые окна домов из могучего лиственничного бруса столетнего возраста, мимо покосившихся сортиров, похожих на скворечники, мимо рваных заборов, которые ничего не разгораживали, а только объединяли. Наконец, на рынке они решили сесть на трамвай.

Пока длилось ожидание транспорта, Юля вдруг отвлеклась от романтики и учинила Атилле допрос на предмет будущего. С девушками такое случается, знаете ли.

- Что ты собираешься делать? - спросила она.

Атилла в очередной раз поскрёб в затылке, как будто именно там у него находился склад проектов.

- Боюсь, выбор у меня не велик. Учиться — поздно. Начинать карьеру — тоже. На работу приличную с моей характеристикой не возьмут. Значит, остаётся одно: бродяжничать и воровать.

- Ты шутишь?

- Нисколько. Можно, конечно, достать липовые документы и устроится начальником пароходства. Или по хозяйственной линии...

Эта мысль на мгновенье озарила его.

- Заместителем директора какого-нибудь леспромхоза. Мне больше не надо. Как ты думаешь?

- Мне всё равно. Я готова пойти с тобой хоть на край света.

- А если ещё дальше?

Глава 37. На хвосте

Фара не испытывал пиетета к кинематографу. Он просто использовал неизбежно сопровождавшую его темноту в качестве союзника. Купив за тридцать копеек билет на какой-нибудь малозначительный фильм, он садился с краю, на самое неудобное место, где и ждал прибытия важного клиента или делового партнера.

В тот вечер он запланировал встретиться с одним артельщиком с приисков, который регулярно поставлял ему золотишко, чтобы договориться о новой партии и цене. Это именно они шумели, производя подсчёты и мешая молодёжи наслаждаться искусством.

Фара просто обалдел, увидев своего крестника, выходящего из зала. Ему стоило огромных усилий, чтобы сдержаться и не утворить какую-нибудь глупость, а когда это удалось, он, мокрый от нетерпения, проследовал за парочкой наружу.

Мастерством слежки он не владел, но упустить такой случай было бы тяжким преступлением и малодушием. Тем более, что Михалыч позорно профукал все разумные сроки и как профессионал показал себя полным болваном.

Обход квартир, произведённый подчинёнными капитана Смирнова неожиданно принёс положительный результат — они задержали двух типов, как две капли воды похожих на фоторобот. Михалыч, едва ему доложили, не поленился спуститься на первый этаж к дежурному.

- Где они? - в нетерпении спросил он.

- Вот, - показали ему.

В клетке сидели два типа: один огромный, как буйвол, другой — плюгавенький. Их небритые физиономии выражали и обеспокоенность, и презрение к собственной судьбе одновременно.

- Потерпевшую пригласили для опознания? - осведомился Михалыч.

- Уже едет.

И действительно, не прошло и полчаса, как жертва вошла в отделение, сопровождаемая Смирновым.

- Эти? - спросили её, подведя к железным прутьям.

Милиционеры, конечно, нарушали процедуру опознания, но уж очень им хотелось поскорей закончить всю эту малоприятную канитель.

- Да! - вскричала женщина и погрозила преступникам элегантным кулачком. - У, проклятые! Думали, не найдётся на вас управа!

Но в это время с улицы зашла ещё одна делегация: милиционеры вели двоих мужиков с заломленными за спину руками.

- Принимайте! - сказали они дежурному.

- Откуда дровишки? - поинтересовался тот.

- Вот, - он протянул смятый листок с фотороботом.

- Опоздали вы, товарищи. Уже поймали.

Но потерпевшая бросилась на вновь прибывших, демонстрируя женскую ветреность.

- Так те или эти? - строго спросил Михалыч.

- Не знаю, - призналась женщина. - Рожи у всех такие пропитые. Где их разберёшь?

Михалыч велел пока никого не отпускать, включая гражданку, а сам отправился пешком до ювелирного, чтобы подмигнуть Фаре условным сигналом.

Надо ли говорить, что Фара не признал в задержанных виновников его несчастий? Их освободили, и вот теперь само Провидение вывело его на след преступников.

Фара двинулся за парочкой, инстинктивно держа их впереди на расстоянии шагов пятнадцати. В любую секунду он готов был упасть на снег или скрыться за деревом, чтобы не обнаружилось его присутствие, но влюблённые беспечно плыли по тротуару, занятые лишь собой, и по сторонам не озирались.

«Это хорошо, что у него есть баба, - отметил про себя Фара. - Женщина — ниточка к мужчине».

Он периодически порывался нанести звонок Михалычу, но все телефоны-автоматы, попадавшиеся ему на пути, были выведены из строя вандалами. Фара проклинал их тихим шёпотом и желал, чтобы как можно скорее их всех переловили сотрудники служб правопорядка.

«Только бы они не сели на такси!» - промелькнула ещё одна беспокойная мысль.

Но парочка не строила решительно никаких планов, чтобы от него улизнуть. Разве что измотала его немного — они двигались беспорядочными зигзагами и часто останавливались для страстных поцелуев. В конце концов, они сели на трамвай, и Фара, облегчённо вздохнув, полез за ними, навстречу близкой развязке.

Трамвай уверенно катил к конечной. Оставалась всего пара остановок, когда сразу через все двери в вагон зашли контролёры.

- Билетики готовим, показываем! - звучно прокричали они, как коробейники на базаре.

Пассажиры послушно протягивали пробитые компостером талоны, а Фара принялся рыться в карманах в поисках мелочи. Ему повезло — он сразу нашёл двадцатикопеечную монету. Сколько стоил проезд, он точно не знал, поскольку никогда не пользовался общественным транспортом, но чуял, что эти деньги покроют ущерб трамвайного депо с лихвой.

- Ваши билеты!

Фара протянул контролёру приготовленный «двадцатик».

- Я говорю: билеты, а не деньги.

- Ты не кричи, - мягко попросил парня Фара, испугавшись его громкого голоса. - Возьми себе и разбежимся.

- Всё понятно, - резюмировал контролёр и повернулся к коллегам. - Эй! Зайца выводите!

- Зачем выводить? Чуть что, так сразу выводить.

Он вынул из кошелька трёшку.

- На! Хватит на штраф?

- Хватит. Только сначала прогуляемся до автобуса.

- Какого автобуса?

- Вон стоит, - парень показал рукой. - Там тебе квитанцию выпишут.

- Да не нужна мне квитанция!

- Тебе не нужна, а нам нужна. Вставай.

Фару окружили люди с серьёзными не по возрасту лицами. Любопытные пассажиры стали оборачиваться на них, предвкушая скандал.

- Ну, пойдём, раз вы такие несговорчивые.

Парни расступились, пропуская Фару вперёд. И это стало их роковой ошибкой. Едва заяц оказался на улице, он задал стрекача. Догонять его никто не собирался, они только прокричали что-то ему вслед для приличия.

Трамвай тронулся, и Фара побежал за ним по параллельной дороге, очень напоминающей заброшенный тротуар.

Следующие пять минут без преувеличения стали худшими в его жизни. Ноги его то и дело проваливались в какие-то ямы, он увязал в снегу и падал. Дыхание сбилось, шарф норовил затянуться вокруг шеи в тугой смертельный узел.

Нет, соревноваться в скорости с электрическим монстром он, конечно, не мог. Он рассчитывал на то, что парочка не успеет далеко уйти от конечной. И оказался прав. Он увидел их, переходивших улицу прямо напротив кольца трамвайных путей, предназначенных для разворота.

Атилла с Юлей всё так же неспешно спустились с пригорка, миновали здание института и двинулись в сторону общаг.

«Студенты, значит!» - обрадовался Фара, хорошо знакомый с местностью.

Пройдя ещё немного, они свернули во двор, явно нацеливаясь на дверь. Затем исчезли за ней, и Фара остановился, чтобы отдышаться после сумасшедшей гонки и выждать пару минут, для верности. Когда по его подсчётам время пришло, он тоже толкнул дверь внутрь, собираясь выведать у вахтёра (или кто там у них?) необходимую информацию.

Ему показалось, что он налетел головой на гирю. Да так неудачно, что сознание немедленно покинуло его.

- Атиллочка, кто это? - испуганно спросила Юля, склонившись над поверженным врагом.

- Фамилии его я не знаю, но думаю, что он имеет какое-то отношение к нашему будущему.

- Он следил за нами?

- От самого кинотеатра.

- Что теперь будет?

Атилла погладил её по плечу.

- То же, что и раньше. Ты кастеляна Вову знаешь?

- Да.

- Будь добра, сбегай за ним. А я покараулю этого непоседу.

- Сейчас!

Юля умчалась выполнять задание, и Атилла оттащил потерпевшего за ноги в сторону, чтобы он не мешал проходу, усадив спиной к батарее. Сойдёт за подгулявшего, если что.

Вова появился на зов минуты через две, встреченный Атиллой в коридоре — он решил не смущать товарища видом бесчувственного тела.

- Чего звал?

- Ты не одолжишь мне ключи от кастелянской на пару дней? Мне туда кое-что положить нужно.

- Одолжу, - отозвался Вова, изнемогая от любопытства, но также памятуя и о том, что является должником великана. - Только до послезавтра. Мне бельё из прачки принимать.

- Годится.

Когда Фара понемногу стал приходить в себя на полу в кастелянской, Атилла подбодрил его лёгкими похлопываниями по щекам.

- Чем больше я думаю над ситуацией, тем больше она мне не нравится, - сообщил первым делом он. - Отпустить тебя — ты в милицию побежишь. Так ведь? Другой вариант — сменить дислокацию. Но он ещё хуже. Мы здесь нашли столько друзей! Остаётся у нас что? Сделать так, чтобы ты никуда не побежал. Согласен?

- Тебя всё равно разыщут и прикончат, как последнюю собаку. Ты понятия не имеешь, с кем связался.

- С этим трудно поспорить. Следовательно, вариант у нас один — твоя полная изоляция от общества.

Он очень умело, со знанием дела, скрутил Фаре руки за спиной.

- Посидишь пока здесь, а завтра я что-нибудь придумаю. Ужинал сегодня?

- Отвали, гнида!

- Это хорошо. Значит, до утра потерпишь. Кричать собираешься? Привлекать внимание?

Фара молчал.

- Ага. Вижу. Значит, придётся ещё и затычку поставить.

Он оторвал от валявшейся простыни приличный кусок и затолкал его пленнику в рот.

- Так нормально? Не жмёт?

Другим лоскутком он опоясал пленнику голову и завязал узелок на затылке, чтобы тот не смог вытолкнуть кляп языком.

Глава 38. Колымские рассказы

Шнырь размял пальцы рук и похрустел суставами, словно перед упражнениями на турнике. Огляделся. Настольная лампа выхватывала из темноты вдохновенные лица с блестящими от нетерпения зрачками.

- Атилла, ты помнишь Самогонщика? - спросил он.

- Как не помнить? Мы с ним столько леса повалили!

- У нас что, за это на Колыму отправляют? - возмутился Серега.

- О, нет! - Шнырь многозначительно поднял вверх палец. - Всё гораздо сложнее.

Предстоял интересный вечер, и студенты замерли в предвкушении.

- Звали нашего самогонщика Филипп, - начал издалека Шнырь. - Сам он не пил, не курил и был примерным семьянином. Пятеро детей — мал мала меньше. Жена красавица. А зарплаты — сто двадцать инженерных рублей. Ну, у вас это ещё впереди, - подтрунил он слегка над собравшимися. - А тут как-то помер его двоюродный дядя и оставил в наследство... Нет, не кота в сапогах, как подумали вы. А что?

- Самогонный аппарат, - подсказал Лёха.

- Правильно! Отходя в мир иной, он судорожно вцепился в руку Филиппа и прошептал на последнем издыхании: «Береги его, Филя! Он принесёт тебе счастье». И в тот же момент дал дуба. Ну, воля умирающего — закон. Взял Филипп аппарат и поставил дома в сенях, потому что пользоваться им не умел. Полгода, наверное, стоял агрегат без дела. Но тут случилось гостить у них одному дальнему родственнику... Или однокласснику? Уже не помню. Так вот. Увидел он аппарат и изумился: «Экое чудо техники у вас в сенях стоит, а вы впроголодь живёте». И научил он Филиппа нехитрому искусству приготовления зелья. Разные рецепты брашки подсказал: и просто на сахаре, и на картошке, и на свёкле. И объяснил, как из мутной бурды получить прозрачный и благородный напиток. Весь технологический цикл они прошли вместе, бок о бок. Филипп всё запомнил и для верности ещё в блокнот записал.

Уехал родственник, и стал Филлип приторговывать продуктом. Спрос на него оказался сумасшедшим. В магазинах за водкой очередь. На час позже открытия пришёл — полки пустые. А ночью так вообще все заведения закрыты, да и денег на них не напасёшься. Короче, поллитровочки улетали в миг по два рубля за штуку. Он уже стал подумывать о расширении производства, как вдруг — бац! — приходит милиция с обыском. А он, глупый, даже и спрятать-то машину не удосужился.

- Неопытность, - покивал головой Лёха, второй раз за вечер обнаруживая болтливость.

- Да, - согласился с ним Шнырь. - Зелёный он был, зеленее некуда. Хотели ему дать пятнадцать суток, но дети тут начали плакать и за портки его хватать — такой вой подняли! И не выдержало сердце милицейское. Протокол составили, как положено, аппарат реквизировали в пользу государства, а Филиппу объявили строгий выговор с занесением в книгу для предупреждений.

Ушли они, и Филипп задумался, как дальше быть. Только они, можно сказать, стали подниматься на ноги — купили малолетним по велосипеду, жене справили сарафан из ситца — и вот тебе на! Два дня он бродил по комнатам, сам не свой, а на третий день заперся в сарае и сделал новый аппарат. Без всяких чертежей и подсказок. Принцип он давно ухватил — не даром инженер. И к организации процесса он теперь решил подойти со всей серьёзностью. Поставил он цех в огороде, возле забора, в зарослях дикой малины и лопухов. А чтобы дым подозрительный не коптил, провел электричество.

Дела снова пошли в гору. Торговал он осторожно: в руки давал только тем, кого знал лично, или по хорошей рекомендации. Для отвода глаз каждый день ходил на работу, взял там на себя какую-то общественную нагрузку — вроде, распространителя билетов лотереи ДОСААФ — и записался в хор местного дома культуры. Но все эти ухищрения не помогли ему.

Вернулся он как-то домой, а там уже полно милиции и понятых. Вспарывают матрацы, подушки, вёдрами в сенях гремят, обнюхивают кастрюли и бидоны. Жена, понятно, в слезах, но на неё никто внимания не обращает. Закончили они в доме и перешли в огород. Перекопали картошку, хотя ей ещё две недели положено сидеть в земле было, обломали яблони, из сортира даже вычерпали жижу. А потом какой-то умник догадался вдоль забора пройтись. Там-то лабораторию Филиппа и накрыли.

- Эх! Филя, Филя! - сказал ему участковый. - Мы к нему, как к человеку. А он?

Был народный суд. Куча свидетелей, пострадавших. Приехал сам директор трикотажной фабрики, где подсудимый работал — положительные характеристики привёз. Ну, конечно, всех детей жена притащила, теща нарядилась в траур и рваное. Два часа они заседали и постановили дать Филиппу год условно с конфискацией всей алюминиевой и оцинкованной посуды.

- Но он не собирался сдаваться на милость врагу, - предположил Серега.

- Ни за что! - согласился Шнырь. - Он только сделал небольшую паузу. Притормозил. Во-первых, чтобы волны успокоились, во-вторых, чтобы вывести мысли на простор. На новый уровень. В библиотеке целыми днями пропадал, читал классиков...

- Самогоноварения? - не поверил Дед Магдей.

- Ну, что ты! Мы их знаем совсем с другой стороны. Но умный человек, на то он и умный, что сумеет найти то, что ищет. И даже там, где другим кажется, ничего нет.

- Гадом буду, у Тургенева он идею слямзил! - выскочил ББМ.

Серега недоверчиво посмотрел на него:

- Где именно?

- Точно не помню. Но у него же вечно все эти мужики, деревня. Значит, и самогонка.

- Тогда уж, скорее, Гоголь. Или Некрасов.

- Поэт?

- А что ты имеешь против поэзии?

- Ну, не знаю... В стихах про самогон как-то не очень.

- Почему нет? Рифмуется отлично. Самогон — вагон. Помнишь, ехали отец с сыном в поезде? «А по бокам-то всё косточки русские...»

- Иди ты! - ББМ начал сомневаться.

- Или: самогонка — девчонка. «Спрячь за высоким забором девчонку, стырю её с самогонкой!»

- Не спорьте, - вмешался Атилла. - Дайте дорассказать.

- Да. Заткнитесь, - поддержал его народ.

И Шнырь вернулся к тому месту, где его так бесцеремонно оборвали.

- Литературный труд назывался: «В августе сорок четвёртого».

- А! Про разведчиков! - обрадовался ББМ.

- Не столько про разведчиков, сколько про контр-разведчиков, - поправил его Шнырь. - В книге немецкие диверсанты уходили от преследования, постоянно меняя дислокацию. Каждый раз их рация выходила в эфир в новом месте и вела сеанс не более пяти минут. Казалось бы, что общего между самогонным аппаратом и рацией? Но Филипп сумел ухватить из произведения главное: сделать точку передвижной.

На последние сбережения он купил мотоцикл с коляской и оборудовал его для своих целей. Аппарата, как такового, не было и в помине. Он заливал брашку в самодельный радиатор, который нагревался от двигателя, пары выходили через выхлопную трубу, смешиваясь с отработанным бензином, а конденсат капал в специальный пластмассовый контейнер, расположенный в люльке.

Для пущей конспирации он поменял работу и устроился курьером в газету. Он мог теперь безнаказанно разъезжать целыми днями по городу, вырабатывая самогон и не вызывая подозрений. Другим преимуществом нового подхода стало то, что он мог доставлять зелье прямо на дом алкашам, за что брал дополнительные пятьдесят копеек с бутылки. Пустяк, скажете, но вы умножьте цифру на объёмы.

Парковал он мотоцикл во дворе, не стесняясь, а контейнер с жидкостью оставлял в тайнике. В лесу. На-ка, поймай его! Менты с ног сбились, разыскивая аппарат. Раза четыре обыск у них проводили — всё впустую. А коли улик нет, то и суда нет. Показания алкашей не в счёт.

- И как же он попался? - спросил Железный.

- Вот. Тут мы подходим к самой грустной части нашей истории. Погубила его женщина.

- И карты! - пошутил Серега, но получил за это подзатыльник от Юли.

- У парня появились бабки, и не нам его винить за то, что он не сумел ими правильно распорядиться. Он ведь с детства больше десяти рублей в руках не держал. А тут приоделся, расправил крылья, так сказать, похорошел. Ну и, ясное дело, его сразу приметила одна особа. Разрушительница семей. Вот и стал он после работы задерживаться, в рестораны её водить. Дома говорил, что хочет побольше выработать продукции.

Сначала жена ему верила. Да и как не верить: в доме достаток — только что птичьего молока нет, дети сыты-обуты, мебель румынскую купили опять же. Но потом какая-то сволочь про мужа ей всё доложила. Убедиться в том, что это правда, не составило труда. Как увидела она своего суженого на мотоцикле с чужой бабой на заднем сиденье, так и проплакала всю ночь.

А девушка она была гордая, дворянских кровей. Другая бы на её месте в милицию мужа заложила или в местком — за аморальное поведение. Но она задумала их погубить. Выследила маршрут, по которому они каждый день катались, и перед самым их появлением растянула через дорогу прочный канат. Вот они со всей дури на него и налетели.

Кровища кругом, самогонные пары, аж глаза режет. Девица та подлая — сразу насмерть. Как головой в столб вписалась, так душу и отдала. А Филипп живой. Ногу сломал, пару рёбер, а так — хоть завтра снова на свадьбу. И милиция тут как тут. Что, мол, такое здесь произошло?

А супруга подходит к Филиппу и говорит: «Это тебе за твою верность».

Понял он всё, и тут же раскаялся. «Вяжите меня, - говорит он милиционерам. - Я один во всём виноват. Напился пьяный, за руль сел, скорость превысил. Чуете, как разит от меня?»

Не стали они подробно разбираться в этом деле, раз человек сам с повинной к ним в руки лезет. И намотали Филиппу десяток лет строгача. Припомнили ему и условный срок, и первый инцидент с прощением.

Шнырь замолчал, изучая реакцию публики.

- Он до сих пор сидит? - спросил участливо Серега.

- Да. Годков пять ему осталось. Если амнистия не случится. Или наоборот — не вляпается во что-нибудь ещё.

- А семья?

- А что семья? Развелись они. Говорят, бывшая его снова замуж вышла.

- Вот что бывает, - глубокомысленно произнес Атилла. - Когда личная жизнь мешает производственной.

- Что ты имеешь в виду? - напряглась Юля.

И великан засмущался.

Глава 39. Тропою Гамлета

Человек, лишённый душевного фундамента, подобен упавшему с дерева листу, гоняемому ветром. Любое, даже самое лёгкое дуновение, приводит его в смятенный трепет. Кратковременный порыв — и вот его уже несёт в неведомую сторону, безжалостно переворачивая и трепля. Едва он завалится в какую-нибудь укромную щель, как уже в следующую секунду катится по мостовой, отчаянно бросаясь в ноги прохожим.

Ваню Жилкина болтало вторую неделю. Спонтанно возглавив перспективную, как ему показалось, организацию, он тут же стал сомневаться в верности принятого решения. Нет, идея за всем этим стояла неплохая, но он чувствовал, что лодку всё время кренит на бок, заставляя её отклоняться от выбранного курса. В конце концов, её занесло куда-то уж совсем не по адресу.

Путём многотрудных рассуждений Ваня вплотную подобрался к выводу, что руководимое им предприятие в его сегодняшнем виде не имеет ничего общего с оригиналом, под которым он, собственно, и подписывался. Да что там говорить! Оно является опасным. Как для общества в целом, так и для него персонально. Причём, второе беспокоило его намного сильнее, чем первое.

Он вдруг стал замечать вокруг себя странные, если не сказать, подозрительные вещи. В их подъезде, ни с того ни с сего, прорвало трубу отопления, и вот уже несколько дней с ней возились люди в телогрейках. Они много курили и каждый раз, когда Иван проходил мимо них, замолкали, бросая на него косые взгляды. Пахло то ацетиленом, то гарью.

Соседка по площадке врезала себе в дверь новый глазок, крупнее предыдущего раза в два. Судя по всему, она теперь сутками напролет стояла, прильнув к нему. Наблюдала за происходящим. А по ночам строчила отчеты об увиденном. Иначе, как объяснить доносившийся из её квартиры характерный звук печатной машинки?

Отправляясь за хлебом в магазин, Иван часто останавливался по пути и наклонялся, чтобы завязать шнурки — старый испытанный приём разведчика. И один раз ему даже повезло, если это можно назвать удачей — он обнаружил за собой слежку! Какой-то гражданин в драповом пальто попытался спрятаться за угол дома, но подскользнулся и съехал прямо к ногам Ивана.

- Извините! - пробормотал он и тут же торопливо убежал.

Всплески панической энергии то и дело пробегали по дну Ваниного сознания, держа его в постоянном напряжении. Вполне логично поэтому, что оно стало произвольно генерировать разнообразные схемы ухода от ответственности. Скажем прямо, не все они базировались на Христианских принципах.

Лежащий на поверхности вариант чистосердечного раскаяния с одновременной сдачей товарищей всплывал на поверхность чаще других, но Ваня, отдадим ему должное, гнал прочь предательские мысли. Прежде всего потому, что этот подход не гарантировал ему собственной невиновности. Как минимум, его ждали отчисление или исключение. А может, и то, и другое вместе.

Сладкая мысль о бегстве в далёкую страну, где нет органов, будоражила не меньше, но Ваня не был уверен, что она, во-первых, существует, а, во-вторых, что до неё можно добраться доступными видами транспорта. Переход границы с надёжным проводником тоже казался ему весьма утопичным. Разве что записаться в какую-нибудь заполярную экспедицию, где, по слухам, не требуют даже паспортов.

Получалось, что самым благоприятным выходом из сложившейся ситуации была, как ни крути, ядерная война. Она, конечно, несла в себе массу других неудобств, но хотя бы не ставила его перед этим постыдным и мучительным выбором.

«Бред! Какой бред!» - ругал себя Иван последними словами за глупые фантазии и неспособность решать жизненно важные задачи.

«Рассказать всё родителям? Посоветоваться со старыми друзьями? Попасть в больницу?» - лихорадочно перебирал он самые идиотские идеи.

Так продолжалось, пока он окончательно не выдохся. Опустившись в бессилии на диван, он произнёс вслух:

- Ну, и чёрт с ним! Отсижу своё и начну новую жизнь.

Он стал представлять себе, как мать упаковывает ему вещи: тёплые носки, нижнее бельё, шарф... Глаза его моментально затуманились слезами, и сквозь мутную водянистую пелену он увидел образ барака, дымящееся ведро с чефиром, себя, лежащего на нарах. Почему-то с гитарой в руках. Неужели вы не видите, товарищи народные заседатели (или как вас там), что человек полон раскаяния? Он готов искупить, отработать. Чем угодно. Как угодно. Дайте ему шанс! Не губите молодую, перспективную личность! Он не виноват! Это всё они...

Ваня покосился на своё отражение в зеркале и замер. Постойте! Ведь совсем не обязательно доносить до их сведения голую правду. Важно предпринять этот шаг первым. И на правах, так сказать, инициатора попытаться подать всю эту неприятную историю в несколько ином свете. Что если его заставили? Угрожали, пугали?

Так, уже теплее. А что если...

Иван едва не свалился с дивана. Ну, конечно же! Под натиском врага он согласился на эту отвратительную роль, но, будучи верным ленинцем, решил обратить заведомо проигрышную ситуацию к общей пользе. Да! Он внедрился в преступную организацию с тем, чтобы заручиться их доверием и авторитетом, а затем вывести на чистую воду. Он — тайный агент, о котором не знали даже самые компетентные органы. До поры до времени. И вот теперь он созрел. Явился. И не с пустыми руками. Он ждёт инструкций и готов пожертвовать собой ради великой цели.

Иван в возбуждении вскочил на ноги и несколько раз пересёк пространство комнаты.

Действовать! Немедленно! Пока до того же самого не додумались конкуренты.

Одевался он минут двадцать, так как дрожавшие руки не попадали в рукава, отказывались застегивать пуговицы и не могли совладать со шнурками на ботинках. Потом ещё пришлось писать записку для родителей, которая получилась лаконичной и нервной:

«Дорогие мама и папа! В связи с последними трагическими событиями в стране меня вызвали в Комитет. Когда вернусь, не знаю. Не волнуйтесь. Так надо. Ваш сын Иван».

Выйдя на улицу, он сначала попытался схватить такси — дело-то всё-таки государственной важности. И трёшки не жалко. Но постояв с протянутой рукой минут десять, он немного остыл и повернул к троллейбусной остановке.

Там его опять поджидала дилемма. Можно было поехать по кратчайшему пути, через вокзал, но существовал и другой вариант — объездной, через плотину, что занимало минут на двадцать дольше. Подумав, Ваня склонился ко второму. Нет, он не смалодушничал. Просто более продолжительная дорога даст ему возможность лучше подготовить вступительную речь.

Троллейбус подкатил быстро и, о чудо, оказался почти совершенно пуст. Впрочем, чему удивляться? Разгар дня, народ на посту. С другой стороны, очевидные улучшения работы транспорта. Ваня плюхнулся на сиденье в последнем ряду, отскрёб пальцами намёрзший лёд со стекла и растопил получившийся просвет дыханьем, чтобы лицезреть мелькающие столбы, деревья и чёрные сугробы.

Водитель троллейбуса проявил себя настоящим гонщиком. Он трогался с места так, что Ивана вдавливали с сиденье космические перегрузки. А тормозил до того лихо, что зад этой многотонной железной дуры заносило, и колёса ударялись о бордюры. Такая езда несколько отвлекала Ивана от его раздумий. Он даже вознамерился пройти к кабине и сделать замечание. Но водитель опередил его.

- Депо. Конечная, - объявил он через динамики, объясняя тем самым и манеру вождения, и пустой салон.

Иван чертыхнулся про себя, что не заметил стандартной таблички на лобовом стекле: «в депо». Талон зря пробил! Теперь придется раскошелиться на новый.

Выйдя у театра музкомедии, куда его доставил следующий экипаж, он решительно двинулся по улице в сторону пункта назначения — всего предстояло пройти квартала четыре.

У самых дверей он потопал ногами, стряхивая снег, и оказался у знакомого окошечка.

- Добрый день! - произнёс он заранее приготовленную фразу.

И обомлел.

За стеклом, словно в витрине роскошного магазина, сидела Нина — девушка его давней мечты, от которой он сходил с ума в восьмом классе. Предмет его первой любви, бесконечных воздыханий и сладострастных мечтаний.

Она тоже узнала его.

- Ты что здесь делаешь? - даже как-то немного грубовато спросил Иван.

- Работаю. А ты?

- Я?

«Иностранный шпион!» - ехидно крякнул кто-то в Ванином мозгу.

- Да так. Погреться зашёл. - Он дунул на руки, изображая окоченение пальцев.

Теперь настала очередь Нины открывать от удивления рот.

- Здесь не положено, - наконец, сообразила она.

Иван сделал испуганное лицо.

- Правда? Я не знал.

Пока они молчали, через турникет проследовала делегация серьёзных мужчин в ондатровых шапках, махнув в воздухе корочками.

- Попадёт мне, - призналась Нина.

- Понимаю, - отозвался Иван, но с места не сдвинулся и посмотрел ей прямо в глаза. - Что ты делаешь сегодня вечером?

- Не знаю, - растерялась девушка. - Я так далеко свою жизнь не планирую.

- Может, сходим в кино? - продолжал наглеть Иван. - Или в кафе?

Нина кивнула, согласная на приглашение, однако было не понятно, на которое именно.

- Встретимся на Урицкого в семь часов. Возле «Дома одежды». Идёт?

- Хорошо.

- Тогда до встречи!

Иван вылетел на улицу и зачерпнул ладонью снега, чтобы обтереть лицо.

Неожиданный поворот событий спровоцировал его на череду дальнейших нестандартных шагов. Вместо того, чтобы отправиться домой и привести себя в надлежащий вид перед свиданием, он помчался в общагу, разыскал там Шныря и сообщил ему прямо в лоб:

- Снимаю с себя полномочия! Не справился! Не оправдал доверия!

Урка, мирно швыркавший в одиночестве чаёк, ободряюще похлопал его по плечу.

- Что ж. И не такие глыбы крошились в труху под грузом ответственности. Завтра же проведём собрание и рассмотрим другую кандидатуру.

- Завтра?

- А что? Активистов предупредить нужно. Повестку набросать. А то как же.

Шнырь поманил Ивана пальцем.

- Всё прекрасно понимаю. Сам бывал в подобных ситуациях. Но ты не дрейфь. Мы тебе вилки в колёса вставлять не будем.

На том они и расстались, и Ваня вернулся домой, едва успев скомкать и порвать оставленную записку перед приходом матери.

Глава 40. Побег

Ночь, проведённую в кастелянской, Фара квалифицировал для себя как ужасную. Лишённый свободы слова и передвижения, обдуваемый сквозняками через многочисленные щели, он пролежал с открытыми глазами в обществе одеял и простыней целую вечность, разрабатывая план мести.

Воображение рисовало ему центральную городскую площадь возле облисполкома, заполненную возбуждённым народом, в середине которой возвышался помост с установленной на нём плахой. Рослый палач в красном колпаке с прорезями для глаз чинно прохаживался по краю сооружения, поигрывая топором. Его то и дело освещали фотовспышки журналистов местных газет и телевидения, для которых он с явным удовольствием позировал, становясь на колено и обнажая бицепсы.

В партере сидели представители общественности, партийные и хозяйственные работники, заслуженные деятели искусств. Фара находился в их рядах со свежеприколотым орденом на лацкане пиджака, торжественный и невозмутимый. К его уху поминутно склонялся помощник, докладывая о развитии событий.

Наконец, толпа с протяжным охом расступилась, и в образовавшийся живой коридор ступил конвой, ведущий закованного в кандалы Атиллу. Кровоподтёки на его лице свидетельствовали о том, что с ним не церемонились, а рваные лохмотья, заменявшие одежду, едва прикрывали измождённое тело. Ну, да уж не обессудь, голубчик. Преступлениями своими ты породил такое к себе отношение.

Перед самым входом на помост произошла одна безобразная сцена. Атилла резко бросился в сторону, повалив двоих конвоиров, но не для того, чтобы убежать — какое там! Он плюхнулся в ноги к Фаре, вцепившись в ботинок, и принялся покрывать лакированную поверхность поцелуями.

- Умоляю пощадить! - закричал он. - Семья! Дети!

- Нет у тебя никаких детей.

Фара брезгливо оттолкнул его, не вставая с места, и приговорённого тут же подхватили под руки и поволокли обратно.

Палач оживился, стал похрустывать шейными позвонками, разогревая тело, разминать гибкие наманикюренные пальцы. Атиллу силой уложили на разделочный стол...

- А где его сообщница? - вдруг спохватился Фара. - Их ведь должны вместе...

- По закону — не больше одной казни в день, - с готовностью сообщил помощник.

- По какому закону? Где этот закон? Кто его принимал? - начал сердиться Фара. - Михалыч! Скажи им!

Замелькала позолоченная кокарда, но вдруг расплылась, помутнела, и Фара увидел прямо над собой радостное лицо Атиллы.

- Кошмары смотришь, - удовлетворённо констатировал он. - Извини, что прервал. Но у нас неотложные дела.

- Что делать со мной будешь? - только и нашёл, что спросить Фара.

- Ещё не решил, - успокоил его Атилла и любезно развязал руки — чего ему бояться, горилле этакой?

Затем сводил пленника в уборную и накормил в буфете варёным яйцом со стаканом сметаны. Фара жадно проглотил и то, и другое — очнувшийся желудок отодвинул на второй план грустные мысли. Но сытое благодушие не успело распространиться по всему телу.

В дверях буфета показался Шнырь, одарив завтракающих плотоядной улыбкой.

- Зря ты с ним волынкаешься, - упрекнул мягкотелого друга он. - Бритвой по горлу — и концы в воду.

Фара начал икать, и Атилле пришлось купить ему дополнительно компоту.

- Не слушай его. Хотя он и жёсткий мужик, но сердце у него отходчивое. Вот увидишь, к обеду он попросит у тебя прощения и пригласит в ресторан.

- Была охота по кабакам шляться со всяким отребьем! - отозвался Шнырь. - Денег у него взаймы попроси лучше. А то поиздержались мы.

- Я дам, - засуетился Фара, нащупав спасительный лейтмотив. - У меня дома есть.

Шнырь засиял и потрепал его по холке.

- А он неплохой парень!

- Я всегда тебе говорил, - поддакнул Атилла. - В людей нужно верить. - И, обратившись непосредственно к Фаре, добавил: - Мы рассмотрим твоё предложение до вечера, а пока потерпи.

Фару вернули на место и заперли на ключ. Однако на этот раз ему не удалось вдоволь насладиться одиночеством — снова заскрежетал замок, и в комнату зашла давешняя спутница громилы.

«Так вот ты где!» - удивился Фара, вспоминая сон.

Девушка аккуратно закрыла за собой дверь и присела рядом с ним на корточки. Её острые блестящие коленки, торчащие из-под халата, оказались у него перед самым носом. Он даже почувствовал запах мыла, которое ещё совсем недавно снежными хлопьями лежало на них.

- Ты кто такой? - спросила она, освободив рот пленника.

Фара задумался. В любой другой ситуации он без промедления назвал бы фамилию, имя и отчество, но его теперешнее положение к разряду стандартных никак не относилось.

- У меня много денег, - признался он. - Гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Юля нахмурилась.

- У нас чисто финансовые отношения с твоим другом. Поверь. А всё, что здесь произошло — ошибка и досадное недоразумение, - затараторил Фара, боясь, что ещё одного шанса высказаться у него не будет. - Ты объясни ему, что я сожалею о содеянном и прошу прощения. Готов искупить вину. Загладить.

- И даже ценою крови? - уточнила Юля, неожиданно доставая из кармашка халата маленькие ножнички.

По тому, как блестели её глаза, Фара понял, что размер инструмента в данном случае значения не имеет — быть ему слепым попрошайкой на вокзале до конца своих дней.

- Какую пакость ты ему приготовил? - продолжила допрос она, поднося ножницы к его лицу. - Считаю до трёх. Раз!

- Я сам не знаю! - заплакал Фара. - Я увидел вас в кино и пошёл за вами. Машинально. У меня не было намерений причинять вам зло. Я буду хорошим! Я никому ничего не скажу!

Юля промакнула его щеку кусочком простыни.

- Убедительно говоришь, - похвалила она. - А теперь послушай меня.

Фара немедленно напрягся, всем своим видом показывая, что готов внимать и выполнять.

- Если с ним что-нибудь случится, я тебя найду и... Ты не хочешь этого знать, что я с тобой тогда сделаю!

Они немного помолчали. А что ещё можно добавить к уже сказанному? Юля вставила кляп обратно, поднялась и вышла, оставив Фару наедине с новой волной безутешных мыслей.

Сколько времени он пролежал вот так, в полузабытьи, неизвестно. В следующий раз, когда послышался звук открываемого замка, Фара даже не посмотрел в сторону двери — пусть убивают. Пусть делают, что хотят — лишь бы закончилась эта выматывающая душу неизвестность.

- Эй! - раздался какой-то новый голос. - Ты что здесь делаешь?

Фара вяло скосил глаза и увидел какое-то смутно-знакомое лицо.

- Фара?! - удивилось оно.

А, ну да! Парень, который периодически таскал ему всякое ширпотребовское барахло. С алкоголиков, валяющихся на улицах, снимал он, наверное, эти побрякушки. Но сейчас не время разбираться с его поставщиками.

Фара замычал и задёргался, и нежданный гость распеленал ему рот.

А всё получилось до безобразия просто. Кастеляна Вову съедало любопытство. Он мучился догадками и порывался проникнуть в чужую тайну, что бы это ему ни стоило. И вот в один из таких приступов, он спустился на первый этаж, осмотрелся по сторонам, как будто не ему принадлежала эта комната, и зашёл внутрь.

Зрелище опутанного верёвками узника поразило его на столько, что он даже не сразу признал в нём известного в городе спекулянта, к которому он сам периодически обращался за помощью.

- Развяжи!

- Фара, кто тебя так?

- Потом расскажу.

Вова стал ослаблять хитрые узлы, но вдруг остановился.

- А это... Атилле я что скажу?

- А ты здесь причём?

- Ага. Понял.

По окончании спасательной операции, Фара размял опухшие руки и пощёлкал челюстью, проверяя её работоспособность. Похлопал себя по карманам и затем пошарил по ним, ничего не найдя. Осмотрелся вокруг, но кошелька так и не увидел. Возможно, враги обчистили его, пока он пребывал в забытьи.

- Три рубля есть? С процентами вечером отдам.

Вова достал из кармана трёшку.

- Посмотри, в коридоре никого?

Вова выполнил и эту несложную просьбу.

- Никого.

Фара метнулся к выходу, желая только одного — побыстрее вырваться из здания общаги. Однако он успел шепнуть на прощанье грустному от сомнений кастеляну:

- Я никогда не забываю ни плохого, ни хорошего. Держи язык за зубами.

- Само собой.

Глава 41. Ассорти

Чудесное избавление Фары состоялось ближе к вечеру, но до того момента произошли ещё некоторые события, просто-таки достойные передовицы. На первый взгляд, они никак не были связаны между собой. Но только на первый взгляд...

Не сказав никому ни слова, Аркаша поехал в аэропорт. Давку возле окошечка кассы он преодолел, размахивая в воздухе листком бумаги.

- Я по телеграмме! - кричал он, чтобы оправдать опасные движения острых локтей.

Кассирша приняла «телеграмму» из Аркашиных рук, которую он лично изготовил прошлой ночью при помощи клея, ножниц, и старой газеты. И выписала билет до Барнаула. Там у Аркаши проживала единственная, кроме матери, родная душа — мамина сестра, приходившаяся ему, стало быть, тёткой.

Однако поступил он с ценным билетом в высшей степени странно.

- До Барнаула желающие есть? - обратился он народу.

- Есть! - раздалось в ответ, и десяток измученных граждан посмотрели на него с неумирающей надеждой.

Счастливчиком стал паренёк, примерно одинакового с ним возраста и с похожими чертами лица.

- Держи. - Аркаша протянул билет, собственный паспорт и короткую записку. - Документ вернёшь по этому адресу, когда прилетишь.

- А деньги?

- Это подарок.

Пока обескураженный паренёк размышлял, нет ли здесь подвоха, Аркаша дотолкал его до калитки, где началась регистрация.

- Спасибо! - только и успел сказать парень, засасываемый человеческим потоком в амбразуру накопителя.

- Не за что!

Аркаша убедился, что клиент успешно миновал паспортный контроль, и быстрыми шагами вышел из здания.

Доехав на автобусе до вокзала, он сел на поезд, идущий во Владик, договорившись мимо кассы с проводником.

***

Лёха решил помыться в душе.

В общаге их имелось аж два: мужской и женский. Понять, какой из них какой, удавалось только после посещения. Обычно входящий осматривал висящую в предбаннике одежду и делал соответствующие выводы. Бывало, что ошибочные. Правда, моющихся отлично скрывал друг от друга густой пар, получаемый из смеси кипятка и холодного воздуха, сквозящего через разбитые окна.

Лёха удостоверился, что в душе никого нет, разделся и прошлёпал в моечную, ступая по щиколотку в воде, которая стояла здесь всегда благодаря засоренным стокам. Немного поиграл с кранами, чтобы добиться комфортной температуры, и встал под колючие струи — распарить тело.

Начал он классически — с головы. Хозяйственное мыло легко вспенилось в его курчавой шевелюре и потекло белыми потоками по спине. Лёха взбивал его ногтями и ухал, как молодой филин. Поэтому он не сразу обратил внимания на странный плюх, раздавшийся где-то сбоку.

Звук, к счастью, повторился ещё пару раз, и тогда Лёха спросил, будучи не в состоянии видеть глазами:

- Кто это?

Ему не ответили. И только снова: плюх, плюх.

Пришлось раньше намеченного времени удалить с лица пену. Вооружённый вновь обретённым зрением, Лёха повернулся в том направлении, откуда доносился звук и замер.

На полу, по горло в мутной воде, сидела жаба и плотоядно изучала Лёхины мускулы. Её не совсем обычный ярко-синий окрас был пугающе дерзок. Размером же она превосходила небольшую собаку, такую, как болонка, например. Приглядевшись к существу повнимательней, Лёха заметил два ряда острых белоснежных зубов, украшающих пасть.

Жаба слегка подпрыгнула, сделав маленький шажок в сторону окаменевшего студента, и он понял, кто являлся источником этих странных плюхов. Со всей отчётливостью он вдруг осознал, что от его дальнейших действий зависит не только его собственная судьба, но и, возможно, судьба всего человечества.

Он оглянулся вокруг и, не найдя ничего более подходящего, выдрал из стены железную сетку для мыла. Жаба нервно сглотнула.

«Пистолет бы мне сейчас!» - подумал Лёха и резко швырнул железяку в чудище.

Раздался пронзительный визг, переходящий в поскуливание — жаба бросилась наутёк.

Теперь настал Лёхин черед играть бицепсами и демонстрировать клыки. Издав воинственный клич, он ударил ногой по перегородке между кабинками, зная, что она едва держится на своём месте. Кусок крашеной жести обрушился на жабу всей своей мощью.

Минуту-другую Лёха не осмеливался предпринимать никаких новых действий. Затем осторожно подобрался к упавшему листу и приподнял его. Под ним ничего не оказалось, если не считать круглого сточного отверстия, в которое с шумом уходила вода.

Лёха вернулся под душ к прерванному жабой занятию и довершил его в привычном ритме.

О случившемся он решил никому не рассказывать.

***

Раис Киямович находился у себя в рабочем кабинете, когда раздалась трель телефона прямой правительственной связи. Он вздрогнул от неожиданности и с замирающим сердцем взял трубку.

- Беляев слушает, - произнёс он.

- Здравствуй, Раис! - сказала трубка.

- Доброго дня! - отозвался он, не узнав голоса.

- Как самочувствие?

- Спасибо, всё в порядке.

- Как семья?

- Все живы и здоровы.

- Рад за тебя.

«Да кто же это, чёрт побери, такой! - разозлился Раис Киямович. - Ещё минуту — и он меня раскусит!»

- Слушай, - продолжила трубка. - Дело к тебе государственной важности.

Далёкий собеседник сделал намеренную паузу. Для пущего эффекта. И он его достиг. Беляев выдвинул ящик стола и пошарил в нём рукой в поисках коробочки с валидолом.

- Ты любишь свой город?

- Конечно! Как не любить? Каждый день с утра до вечера прилагаю все усилия, чтобы...

- Это я знаю. А название его тебе нравится?

«Здесь какой-то подвох», - подумал шестой орган Раиса Киямовича, и он решил ответить уклончиво.

- Название очень хорошее, но бывает, что люди на почте жалуются: длинное слишком. Иногда на конверте не хватает места.

- Значит, тебе понравится новость.

«Да не тяни же ты! Палач!»

- Будем твой город переименовывать. Сегодня принято соответствующее решение Политбюро.

- Куда переименовывать?

- Не куда, а во что. Сам догадаешься или подсказать?

Раис Киямович, находясь в полуобморочном состоянии, попытался собрать в кулак остатки своей воли, но сознание неумолимо ускользало от него.

- Не могу знать, - прошептал он.

- Эх, ты! - укорила его трубка. - Брежнев — вот новое название города. Смотри телевизор и готовь необходимые мероприятия. Если нужна какая-нибудь помощь, звони своему коллеге в Теучежск. Он знает, что делать.

И трубка дала отбой.

Вопрос, кто звонил ему, мучил Раиса Киямовича всю оставшуюся жизнь, героическую и полную приключений.

Глава 42. Вечно живой

Единственный на весь второй этаж телевизор стоял в 226-ой. Серега лично откопал этого дедушку советского приборостроения по кличке «Неман» на помойке и реанимировал, хотя годков ему стукнуло никак не меньше двадцати. Пришлось заменить почти все лампы и электролиты, перепаять кое-какие провода, почистить от грязи платы. И ящик ответил чёрно-белой благодарностью.

Он исправно показывал футбольные матчи и телевизионные премьеры мэтров отечественного кинематографа. Устами Сенкевича призывал к путешествиям и приключениям. Воспитывал посредством «Абэвэгэдэйки» и «Международной панорамы». Бодрил с помощью «Служу Советскому Союзу!»

Но сегодня в задачу многоопытного телека входило совсем другое. По обоим центральным каналам вместо сообщений о перевыполненных пятилетних планах, повышенных надоях и угрозах со стороны неугомонных империалистов, шёл репортаж прощания с Леонидом Ильичом на Красной Площади. Миллионы наполненных слезами глаз внимали зрелищу и причитали, как будто и не они вовсе при жизни генсека острили над его дикцией и манией к длинным речам. Рискнём даже предположить, что именно в этот день он находился на пике популярности и славы, а не тогда, когда руководил освоением Целины или защищал широкой грудью Новороссийск. К тому же, смерть совсем не испортила его — в гробу он выглядел даже несколько свежее.

Пронзительная музыка какого-то талантливого композитора бередила и без того кровоточившие души многочисленных иностранных делегаций. Тяжёлые слезы катились из глаз Индиры Ганди. Из последних сил крепился Эрик Хоникер. Вздыхал Тодор Живков. Близки были к обморокам и Янош Кадр, и Войцех Ярузельский. Ясер Арафат беззвучно шевелил губами, посылая проклятья израильским оккупантам. Коля Чаушеску держал наготове пилюлю валидола, как рыба, хватая губами воздух. Бледный Бабрак Кармаль облокотился на Густава Гусака, который и сам едва стоял на ногах. И только вице-президент США Буш держался молодцом и обменивался мнениями с Перцем Де Куэльяром.

226-ая не просто кишела народом, она трещала по швам от переполнения. В поисках прямой траектории до экрана студенты висели друг на друге, образуя какую-то невероятную пирамиду, напоминающую пчелиный рой, выпавший из улья.

Бесконечный людской поток струился мимо гроба: пролетариат, трудовое крестьянство и вездесущая интеллигенция, скорбно смяв в руках шапки, бросали прощальные взгляды на Ильича.

- А почему его не в Мавзолей? - раздался голос Деда Магдея.

- Да, кстати?!

- Не дотянул до уровня Ленина, - догадался ББМ.

- Нет, просто там места на двоих не хватило, - слукавил Атилла, будучи прекрасно осведомлённым, что это не так.

- А я думаю, это он сам так попросил, - изрекла Юля. - Из скромности.

- Воля умирающего — закон, - поддержал её Железный.

Все покивали, соглашаясь.

- А я вот ещё чего не понимаю, - продолжил интригующую тему Шнырь. - Почему гроб, а не урна с прахом?

- Так ясное же дело, - отозвался Серега. - Это гуманнее.

- Не скажи, - возразил Шнырь. - Покойнику уже все равно, а крематорий — это как бы более высокая степень почёта.

- Каким боком?

- А таким, что в урне бы его в стену положили, а там — и Крупская, и Гагарин, и...

- Завенягин, - перебил его Атилла.

- Кто?!! - вскричали студенты.

- Авраамий Павлович, - пояснил тот. - В наших широтах уважаемым человеком считался. До сих пор о нём легенды ходят. Рассказывают, на медведя с голыми руками ходил. Крепость, а не мужик.

- И что, за это его в Кремль? - не поверил Серега. - Тогда Железному там место точно обеспечено.

Раздался неприличный гогот, и Деду Магдею пришлось вмешаться, чтобы восстановить атмосферу, подобающую моменту.

- Тише, вы! Самое интересное пропустим.

Он, как всегда, оказался прав. На экране произошло кардинальное изменение сюжета. Поток скорбящих прекратился, а вместо него появились, если можно так выразиться, профессионалы, которые очень ловко вынесли гроб на улицу и установили на артиллерийский лафет, по случаю оказавшийся рядом. Мощный БТР потянул за собой его и всю процессию.

Поражало количество венков, но ещё больше — награды. Эти бесчисленные алые подушечки, утыканные орденами и медалями, которые Леонид Ильич с таким трудом собирал по белому свету. Их несли генералы и адмиралы, призванные на помощь со всех концов страны. Говорят, что их даже не хватило, поэтому срочно пришлось повысить в званиях человек двадцать. А то и тридцать.

Чеканный шаг офицеров, нёсших гроб, звучал в унисон с пульсом зрителей. Студенты, как никогда прежде, осознавали себя частицей истории, ощущая её воспалённое дыхание на собственных затылках.

- Да! - вздохнул ББМ. - Таких людей теряем!

- Прорвёмся, - успокоил его Серега. - Мать говорила, что когда Сталин умер, тоже все думали — каюк.

- Ну, ты сравнил!

Процессия остановилась у Мавзолея, и члены Политбюро взошли на трибуну, чтобы выслушать поминальную речь Юрия Владимировича.

Он вкратце напомнил слушателям о заслугах Леонида Ильича перед народом планеты и призвал ещё сильнее сплотиться вокруг КПСС и её Центрального Комитета. А потом, по завершении траурного митинга, они приступили к тому, зачем, собственно, сюда и пришли.

Студенты ревностно следили за каждым шагом погребальной команды и делали критические замечания по её адресу.

- Что за прикид? - заметил Серега, ткнув пальцем в двух типов, возившихся около ямы. - Одеты, как зэки.

- Что-то такое есть, - согласился с ним Шнырь. - Знакомая форма.

Наметилась новая ветвь обсуждения, но тут эти безрукие уроды уронили Леонида Ильича в яму, выпустив полотенца. Раздался грохот*.

* Историки утверждают, что на самом деле ничего такого не было. Просто в момент опускания гроба раздались залпы орудий.

- Они что там, совсем обалдели?! - выругался Дед Магдей.

Но его праведному гневу не дали развиться. Родственники и близкие бросили по горстке земли, заиграл гимн, а заводы и фабрики по всей стране включили тоскливые протяжные гудки. Всепроникающий звук доносился из телевизора и, казалось, даже нёсся из космоса.

Кто-то догадался открыть форточку, и с улицы в комнату, со скоростью триста шестьдесят метров в секунду, полились волны. Студенты по очереди высовывались наружу, чтобы убедиться — никакой подделки, гудят по-настоящему.

Последняя щепоть земли легла на холмик, и в наступившей тишине заиграл гимн Советского Союза. А со стены за своими собственными похоронами наблюдал Леонид Ильич, изрядно потрёпанный, но обрамлённый свежей чёрной рамкой.

Затем смолкла и музыка.

- И чо теперь? - озадачил присутствующих Дед Магдей.

Глава 43. Социалистическое соревнование

Серый «жигуленок» остановился на подъездной дороге, чуть поодаль от тропинки, прорубленной дворником, которая вела прямо к дверям общаги. Над сиденьями возвышались пять мужских голов, непокрытых шапками. Выходить никто не спешил, работающий двигатель продолжал монотонно потрескивать на холостых оборотах. Через пару минут к ним подкатила ещё одна машина, как две капли воды похожая на первую, и вслед за этим откуда-то из-за угла выбежал человек, призывно размахивая руками. Только после этого они решились, наконец, выбраться наружу.

Оказавшись на свободе, Фара со всех ног помчался к автобусной остановке. Но не затем, чтобы навсегда скрыться от тяжёлых рук Атиллы, как на его месте поступил бы любой благоразумный человек. Нет, он нашёл исправный телефон-автомат и набрал заветный номер. Михалычу потребовалось менее получаса на комплектацию оперативной группы, ещё пятнадцать минут заняла дорога.

Милиционеры облачились в разнообразные гражданские одежды — как вы понимаете, для отвода глаз, чтобы не поднимать раньше времени панику. Её и так будет предостаточно, когда начнётся. Михалыч тоже замаскировался, но только наполовину — он одел финскую тёплую куртку поверх форменного кителя.

- Где? - сразу принялся он выполнять обязанности командира группы.

- На втором этаже.

- Чёрный ход есть?

- Есть, но он заколочен гвоздями.

- Лестниц две?

- Да.

- Значит, так, - решил Михалыч. - Как зайдём внутрь, разделимся на две группы. - Он рубанул рукой, показывая, как. - Вы — налево по лестнице, мы — направо.

Действия милиционеров были продуманы и выверены до мелочей. Помешать осуществлению правосудия могло только землетрясение или падение метеорита. Но они и представить себе не могли, что ровно в ту же самую минуту, хотя и с противоположной стороны, к общаге грозно шагала многочисленная ватага уроженцев Тбилиси и его окрестностей. Возбуждённые предстоящим боем, они уже сами по себе являлись и огнестрельным оружием, и боеприпасами к нему. Поэтому грозные окрики переодетой милиции с требованием пропустить их вперёд вызвали бурю негодования.

- Слушай, ты сам козёл! - сказал кому-то Морис в ответ на грубость, и эта фраза послужила сигналом к кулачному бою.

Как и следовало ожидать, техническое превосходство оказалось на стороне милиции. Горные братья брали числом и характером. Ни те, ни другие не спешили пока доставать более весомые аргументы. То ли в пылу борьбы, то ли боясь спугнуть добычу, за которой пришли.

Зрелищность поединка потрясала — это вам не драка малолетних шалопаев с помощью реек, вырванных из штакетника. К стёклам прилипли любопытные студенческие лица.

- Как бы наши птенцы не улетели раньше времени, товарищ майор, - сказал плотный мужчина, сидящий за рулем черной «Волги», незаметно припаркованной под заснеженным тополем.

- Есть такая опасность, - ответил тот.

- Что будем делать? Милицию вызывать?

Но майор не успел дать рекомендации своему подчиненному. Один из дерущихся вдруг повалился на спину, сбитый с ног чьим-то беспощадным кулаком. Молния его куртки с треском разошлась, а под тёплым финским мехом обнаружились полковничьи погоны.

- Мент?! - удивился Морис.

- Мент?! - ещё более удивился майор КГБ в «Волге».

- Мент?! - совсем уж удивился Атилла, которому даже со второго этажа удалось разглядеть детали экипировки Михалыча.

- Ноги делать нужно, - мгновенно сообразил Шнырь.

Атилла кивнул и рванулся прочь из комнаты. Правда, действия его выглядели несколько странными, если рассматривать их с точки зрения спасения собственной шкуры. Он ворвался в 228-ую, жильцы которой мирно посапывали на кроватях, схватил знамя отряда, стоявшее в углу, и всучил его обалдевшему Деду Магдею.

- На крышу! Водрузить! - приказал он. - Нас предали!

Старый моряк не заставил повторять распоряжение дважды. Как был, в тельняшке и трико, он впрыгнул в валенки и устремился на пятый этаж, к лестнице с люком, ведущим на чердак.

- А мне что делать?! - подоспел ББМ.

- Предупреди наших!

Без промедления ББМ вылетел в коридор и закричал:

- Облава!

Затем он устремился вдоль дверей, барабаня в них кулаками и сея панику. В большинстве случаев это ему удавалось, но попадались и такие, кто соображал очень туго. ББМ приводил их в чувство пинками, пока не изобрёл способ получше.

На глаза ему очень удачно попался огнетушитель, прикреплённый к стене. Призывно-красный, он манил к себе ББМ уже давно, но всё как-то случая подходящего не представлялось. А тут такое удачное стечение обстоятельств. Выдрав его из стены с многочисленными нарушениями техники безопасности, ББМ откинул рычаг, перевернул цилиндр и ударил белоснежной пеной по разявам, скопившимся в коридоре. Теперь начнут соображать быстрее.

Железный же готовился к осаде. Для этих целей он повалил на бок шифоньер, баррикадируя входную дверь, и наскоро прибил его длинными гвоздями к полу, используя детали от тумбочек. Затем поверх получившейся конструкции он сложил кровати. Не все, правда, а только три. На четвёртую он улёгся сам и стал ждать штурма.