Уроки переносятся на завтра

Серега с Лехой мыли на кухне посуду, изображая по замыслу режиссёра, пославшего их туда, невинных овечек, не ведающих о разворачивающихся вокруг событиях.

Окончательным штрихом к картине безумия стал Шнырь, открывший настежь окно и вставший на подоконник с зажженным бенгальским огнем в руке — дань фирменному стилю.

- Живым я не сдамся! - прокричал он, и страстное эхо покатилось по студгородку.

Юля прижалась к груди любимого, всё ещё не веря происходящему.

- Эх! - произнес Атилла. - Мне бы подходящую одежду. Я бы в женщину переоделся. И ушёл. Как Керенский.

В этот самый момент дверь широко распахнулась, и на пороге возникли суровые вооружённые люди в гражданском. Надо сказать, что они успели к тому времени разнять потасовку между милицией и бандой Мориса, и теперь перешли к выполнению собственно плана операции.

- Всем оставаться на своих местах! - предупредили они. - Стреляем на поражение.

- Ну, пора прощаться, - сказал Атилла, награждая Юлю глубоким поцелуем.

И очень вовремя, потому что в следующую секунду на него набросились несколько человек, скручивая руки. Видимо, у них имелись сведения о чудовищной силе здоровяка.

- Что вы делаете, изверги? - заорал Атилла. - Кость сломаете!

Сопротивлялся он, однако, как-то вяло, поэтому нападавшим удалось упаковать великана без лишних хлопот.

Шнырь же почему-то передумал прыгать из окна, и его так же профессионально повязали.

- Так нельзя, чтобы без ордера! - возмутился он.

- Это зависит от ситуации, - возразили ему. - Увести!

Связанных урок подтолкнули к двери, и Юля закричала:

- Не пущу!

Один из оперативников придержал её за плечи, рискуя получить ногтями по глазам. Но она, видимо, смирившись с поражением, села устало на кровать и закрыла лицо ладонями.

Атилла плыл по коридору спокойно, с достоинством, словно гружёная баржа, а Шнырь щедро сыпал ругательствами из «Фени», вырывался и всё норовил убежать. Куда там! Затем, наверное, от бессилия, он затянул грустную песню о том, как по этапу ехали в Сибирь украинские зэки. С ней он и проплыл мимо остолбеневшей Бабаклавы, напоследок успев-таки крикнуть:

- Смотри, Клавка, расколешься — мы тебя из-под земли достанем!

Арестованных на кухне лже-посудомоек — Серегу с Лехой — вернули в комнату. Хитрость не удалась. На них составили какой-то протокол и взяли подписку о не выезде. 226-ая превратилась в импровизированный штаб, куда поочерёдно приводили новых задержанных, обыскивали, протоколили и отпускали восвояси. Исключение составил лишь ББМ, который оказал серьёзное сопротивление противнику, значительно превосходящему его в количестве, и поэтому его отправили вслед за урками, почистив предварительно от излишков пены.

- Больно дерётся, гад! - сообщил один из оперативников, прикладывая к глазу смоченный в воде платок.

Дед Магдей задачу свою выполнил — флаг красовался на крыше минуты три, а то и больше, после чего их обоих сняли. Причём, отодрать друг от друга не смогли. То ли примёрз к флагштоку Дед, то ли высоты испугался, и от того свело его мышцы судорогой.

Да! Железного не сразу удалось выковырять из логова. Прочно он там засел. Дверь искрошили в щепки, потом с шифоньером долго возились — на совесть делала советская промышленность мебель. Железный всё так же лежал на кровати, не шелохнувшись. Читал книжку, позёвывая, перелистывал страницу наслюнявленным пальцем.

Обескураженные студенты наблюдали из окон, как грузят связанных людей в казённый транспорт, неизвестно откуда взявшийся во дворе общаги. Кроме упомянутых уже рецидивистов и ББМ, там оказались все без разбора участники уличной драки, включая Фару и даже Михалыча, который тщетно размахивал в воздухе корочками и грозился неприятностями, пока у него не отобрали удостоверение и не ткнули чем-то твёрдым под дых.

Но вскоре интерес студентов к пейзажу искусственно погас, потому что по комнатам прокатился великий шмон.

- Где оружие? - задавался всем один и тот же вопрос.

Только вы не подумайте, что Серега с Лёхой геройски смолчали под пытками про арсенал. Наоборот, они подсознательно желали поскорее избавиться от него. Но случилось невероятное — на месте железок не оказалось. Куда они могли деться — уму не постижимо!

Перерыли буквально всё: и буфет, и прачечную, и подвал. На чердаке подняли слой стекловаты, кое-где вскрыли полы. Нет оружия! Как в воду кануло!

Выехали на дом к Ване Жилкину, где застали командира за ужином в кругу семьи.

- Да-да, - закивал он гостям. - Я сам собирался к вам ещё вчера. Но мне угрожали. Я могу доказать...

- Разберёмся, - пообещали ему. - Неси улики!

Под взглядами онемевших родителей Ваня вытащил из наспех сооружённого тайника за книгами сложенный вчетверо листок.

- Вот, - еле слышно произнёс Иван и протянул бумажку крупному мужчине, стоявшему к нему ближе всех.

- Что это? - опешил тот

- Список.

- Какой список?

- Отряда.

- Отягчаете, гражданин. Оружие где?

- В общаге.

Чекист строго посмотрел Ване в глаза и обнаружил в них лишь готовность к сотрудничеству. Тогда он деловито развернул бумажку и быстро пробежал глазами по списку сверху вниз. Лицо его потемнело.

- Что ты мне суёшь?

Сквозь выступившие не кстати слёзы Ваня всё-таки смог разглядеть аккуратно разлинованный лист, содержавший в том числе и его подпись. Документ начинался словами:

«Мы, нижеподписавшиеся, перед лицом своих товарищей, Партией и народом, со всей решительностью заявляем, что являемся засранцами, оболтусами и тупыми ничтожествами».

- Товарищи органы! - закричал Ваня. - Это не я! Это Атилла со Шнырем! Они проживают незаконно в общежитии, в 226-ой комнате.

То, что Иван говорил чистую правду, понял бы и ребенок.

Глава 44. Монгол

В нашей правдивой истории настал тот неизбежный час, когда, наконец, должно выстрелить ружьё, всё это время скромно висевшее на стене. Или лучше сказать, загадочно исчезнувшее из шифоньера. На момент обыска в общаге оно, кстати, лежало на багажной полке скорого поезда «Москва-Улан-Батор». Но давайте обо всём по порядку.

После того, как деканат объявил, что в каждой комнате поселится свой монгол, Серега с Лёхой торжественно поклялись, что не будут проявлять к навязанному сверху жильцу враждебных чувств. Чем он, собственно, им навредил?

- Монгольский выучим за так, - предположил Серега. - Потом по распределению за границу можно будет рвануть.

Но на практике оно оказалось гораздо сложнее.

- Как тебя зовут? - спросили новичка.

- Атхуяк! - бодро ответил монгол, ни мало не смущаясь.

Серега нахмурился, но сдержал себя.

- У нас в комнате не матерятся, - пояснил он. – За каждое ругательное слово — десять копеек.

Он показал рукой на стоявшую у входа пол-литровую кефирную бутылку, полную мелочи. Они действительно, хотя и с переменным успехом, боролись с этим отвратительным явлением, косившим ряды будущей интеллигенции. Молодости свойственно ставить высокие цели.

- В общем, мы тебя предупредили. Так как твоё имя?

- Атхуяк! - опять сказал монгол, и Серега слегка позеленел.

- Десятерик сюда клади! - протянул он новобранцу бутылку.

Тот сопротивляться не стал, видя численное преимущество противника и принимая во внимание игру на чужом поле. Монетка дзынькнула о дно.

Трудно сказать, сколько бы ещё длилось это издевательство, если бы в тот момент в комнату деликатно не постучали. Открывший дверь Лёха пропустил внутрь свежую парочку граждан дружественной Монголии.

- Атхуяк здесь? - спросил один из них по-русски, но с сильным акцентом.

«Это же золотое дно!» - подумал Серега, сообразив, в чём дело, но вслух он сказал следующее, обращаясь к носителю диковинного имени:

- Значит, так. В этой комнате мы тебя будем называть... Чингисханом. И чтобы я не слышал всяких там... Ну, ты, короче, понял. А если эти, - он показал рукой на вошедших друзей. - Хотят называть тебя, как они привыкли, то пусть без денег сюда не заходят. Усёк?

- Усёк, - радостно подтвердил их новый сосед по комнате.

Согласно официальной пропаганды монголы приходились советским людям братьями по идеологии. Но братьями исключительно младшими. Деканат не уставал повторять, что они приехали в СССР за передовым опытом, который применят впоследствии, вернувшись домой. Серега с Лёхой честно отрабатывали свою часть общей программы.

- Под кроватью сырое мясо хранить нельзя, - монотонно поучал монгола Лёха. - Для этого существует сетка за форточкой. Или холодильник.

- Стаканы нужно мыть горячей водой, - вкрадчиво подключался Серега. - А то видишь, тут у тебя застывшее сало по стенкам размазано.

- Ага, - кивал ученик.

Удовлетворённый Серега отходил от него на два шага, но потом вдруг резко разворачивался и орал:

- И перестань складывать свои грязные носки ко мне в тумбочку! Ты понял?!

Список дружеских наставлений был обширен. В него входили и вопросы личной гигиены, и студенческий этикет, и особенности быта. Монгол схватывал всё на лету, а если случалось, что притормаживал, его штрафовали внеочередным дежурством по комнате.

В конце концов, приучили его и к европейским стандартам чистоты, и к порядку. И лишь одного сделать не удавалось — объяснить ему, что коммунизм ещё не наступил, и личная собственность всё ещё уважается законами. Из комнаты пропадали тарелки, ложки и прочая посуда, а также карандаши, линейки, резинки... Вместо исчезнувших вещей, правда, иногда появлялись другие, но не всегда они могли заменить собой потерю.

Всё-таки прав Ленин. Народы должны пройти все стадии развития: от каменного топора — до стиральной машинки «Вятка». А Монголия, как писали в учебниках, проскочила этап капитализма. И совершенно напрасно — годков бы, эдак, сто им ещё на мануфактурах попахать, в забастовках поучаствовать, поупражняться на биржах, проникнуться чувством обладания материальными благами.

Как бы то ни было, наши высокосознательные студенты мирились с недостатками товарища, надеясь, что их усилия не пропадут даром и, рано или поздно, им удастся наверстать упущенное историей. Но тут у Сереги пропала его любимая гитара.

На вопросы о сгинувшем бесследно инструменте Атхуяк не отвечал и косил под идиота, чем навлёк на себя дополнительный гнев. Серега словесно облегчился рубля на четыре, выдохся и объявил своё справедливое решение.

- Ключ сюда давай! - скомандовал он. - Будешь приходить только тогда, когда мы здесь. Понял? Нас нет — ты отдыхаешь в коридоре. Мы пришли — постучался, зашёл, сел. Как мышка. Слово лишнее сказал — на десять штрафных минут снова в коридор.

На деле приговор оказался ещё более суровым. Если монгол задерживался вечером чуть дольше положенного, дверь перед ним не раскрывалась вообще. Он стучал и плакал, но бессердечные его соседи по комнате дрыхли и не реагировали на шум. В конце концов, он и вовсе перестал появляться. Так, иногда забегал помыть полы.

Лёд, неожиданно сковавший их отношения, не могли растопить ни страх перед деканатом за самоуправство, ни по случайности найденная гитара, которую вырвали с боем, слегка постаревшую, но всё такую же благозвучную.

Иногда за монголом заходили по старой памяти его друзья. Им туманно отвечали, что-то вроде «в душ пошёл» или «задерживается».

В ту счастливую ночь, когда Атхуяка пустили на собственную кровать, он прекрасно выспался. И даже более того — утром его не прогнали по обыкновению за двери. Серега куда-то ушёл со своим товарищем, Лёха продолжал нежиться в постели, Атилла со Шнырем, как вы помните, раздевали в карты Алика, и Атхуяк решил использовать предоставившуюся возможность для экспресс-ревизии комнаты.

В шифоньере его ждало настоящее потрясение.

Вам, избалованным жителям современных мегаполисов, конечно, не понять чувств настоящего воина, берущего в руки оружие. Вам не ощутить той притягательной силы, исходящей от смертоносной стали, и ласковые поглаживания инструмента не вызывают у вас сильнейшего душевного трепета.

Что делает здесь, среди рваных тряпок и клопов, это произведение искусства? Чем заслужило оно такое к себе отношение?

Атхуяк аккуратно завернул находку в обрывок простыни и, млея сердцем, вышел из комнаты.

Сначала он спрятал своё сокровище на чердаке. Приподняв слой стекловаты, он легко уложил под него свёрток, присыпал обрывками картонных коробок. Но клад не давал ему покоя. Ему показалось, что место это — не достаточно надёжное. И он перепрятал оружие в прачечной, откуда, в свою очередь, перенёс в подвал. Как показали дальнейшие события, его опасения имели под собой основания.

Измучавшись, Атхуяк решился на крайний шаг — он вынес оружие за пределы общаги. Поехал на вокзал и сдал его в камеру хранения. Ну а уж оттуда логически правильный шаг вытекал сам собой — он купил билет до Улан-Батора и отбыл на Родину, ибо только там он мог гарантировать сохранность приобретения и право обладания им.

Бдительные советские пограничники сняли его с поезда вместе с поклажей на станции Наушки и поместили в изолятор временного содержания. Там он просидел до тех пор, пока за ним не прибыли из Монгольского консульства.

Опытным чекистам ничего не стоило связаться по своим каналам и понять, откуда дровишки, так что всякий налёт мистики с этого деле был окончательно снят.

Глава 45. На нарах

Комната, куда временно поместили Шныря и Атиллу, проветривалась плохо, но недостаток этот с лихвой компенсировался тусклым её освещением. Друзья лежали на твердоватых поверхностях и вели неспешную беседу.

- Хорошо здесь, - произнес Атилла. - Спокойно.

- Да, - поддержал его друг. - Сыровато только немного.

- Это ничего. Зато в уборную не нужно переться через весь коридор.

- Что есть, то есть. - Шнырь облизал языком десны и широко зевнул. - И кормят, наверное, получше, чем в «Бухе».

- Дай то Бог!

- Кстати, пора бы им уже чего-нибудь принести. Второй час сидим.

- Третий.

- Тем более. Постучать в дверь, разве что?

- А бить не будут?

- Как можно! Сейчас не царские времена на дворе. И, слава Богу, не война.

- Да. Твоя правда.

- Ну, да ладно. Подождем ещё немного.

Они помолчали.

- За ребят переживаю, - озаботился вдруг Атилла. - Как бы им не попало из-за нас. Под горячую руку.

- Разберутся, - успокоил его Шнырь. - Свидетелей опросят, составят картину происшествия. В школе КГБ их знаешь как натаскивают на истину. Настоящие спецы в своём деле!

- Да, наверное, ты прав. А я — просто старый меланхолик.

- Не то слово. Зануда и нытик!

Они опять поохали и покряхтели, ворочаясь на деревянных лежаках.

- А ещё у меня всё никак не выходит из головы прочитанное, - продолжил Атилла.

- В смысле?

Здоровяк приподнялся на локтях и продекламировал по памяти:

«Есть хлеб – будет и песня. Не зря так говорится. Хлеб всегда был важнейшим продуктом, мерилом всех ценностей. И в наш век великих научно-технических достижений он составляет первооснову жизни народов. Люди вырвались в космос, покоряют реки, моря, океаны, добывают нефть и газ в глубинах земли, овладели энергией атома, а хлеб остается хлебом. Особое, трепетное, святое отношение к хлебу присуще гражданам страны с колосьями в гербе...»

- Толстой?

- Бери выше.

- Горький?

- Выше.

- Ну, даже не знаю...

- Сдаёшься?

Шнырь кивнул, и Атилла повторил последние пару строк с интонациями бывшего генсека.

- Не может быть!

- Может. Ильич был истинным самородком. Вот ещё послушай.

Атилла разорвал подкладку на телогрейке и выудил оттуда клочок бумаги, сложенный вчетверо.

- Библиотечную книгу испортил, - укорил его Шнырь.

- Это как раз тот самый случай, когда средства оправдываются поставленной целью.

«Главная задача одиннадцатой пятилетки состоит в обеспечении дальнейшего роста благосостояния советских людей на основе устойчивого, поступательного развития народного хозяйства, ускорения научно-технического прогресса и перевода экономики на интенсивный путь развития, более рационального использования производственного потенциала страны, всемерной экономии всех видов ресурсов и улучшения качества работы».

- Сильная вещь! - одобрил Шнырь.

- Так и я про то же.

- Нет, правда, когда слышишь подобные слова, внутри прямо что-то подымается и куда-то зовёт.

- Хочется взять в руки лопату, - подхватил Атилла. - И копать, пока есть силы.

- В такие минуты, - не отставал от него Шнырь. - Я говорю себе: у нас получится! Должно получиться! Иначе — грош нам всем цена!

- Точно!

Атилла даже вскочил на ноги и прошёлся взад-вперед от возбуждения.

- Всё! Решено! Как только выйдем отсюда, начинаю новую жизнь. С преступным миром покончено раз и навсегда.

- Да, друг мой! Ты вернёшься к себе в НИИ, а я поступлю в Мариинский театр.

- Никаких НИИ! - отмёл предложение Атилла. - Пойду работать лектором-пропагандистом в обком Партии.

- А возьмут? С твоими судимостями-то?

- Не знаю, но я буду стараться. Приложу все усилия. А пока давай на стене эту цитату нацарапаем?

- Чем?

- Гвоздём.

- Где ты его возьмёшь?

- Как где?! Постучим в дверь, попросим у дежурного.

Взмокший от пота солдатик стянул с себя наушники и осоловело посмотрел в глаза начальнику.

- Не могу больше, товарищ майор! Голова — будто стекла толчёного насыпали. Слова все знакомые, а в смысл никак не складываются. О чём они говорят?

- Для тебя они стараются, деревня. Профессионалы. А ну-ка, давай-ка их ко мне. Посмотрим, как они там запоют.

Глава 46. Чистосердечное

Майор подвесил паузу, делая вид, что рассматривает паспорта задержанных. По закону жанра шелест казённой бумаги, перелистываемой начальственным пальцем, должен вселять в обвиняемых животный ужас. Двое абмалов-конвойных расположились возле каждого из них, готовые к любым неожиданностям. Но арестанты смиренно сидели на стульчиках с херувимскими выражениями на лицах. Похоже, первоначальные предположения майора оправдывались, и перед ним сидели достойные противники. Ну что же, тем интересней получится игра.

- Спиридон Владимирович, значит? - уточнил он и аккуратно положил паспорт перед Шнырем.

- Без базара! - отозвался тот.

- А вы — Владимир Иванович? - Документ лёг и перед Атиллой тоже.

- Он самый, - подтвердил гигант.

Майор иронично посмотрел на клоунов, каковых в его кабинете побывало предостаточно за его продолжительную карьеру.

- Одно удовольствие наблюдать за вами, - признался он. - Словно сидишь на хорошем спектакле с известными актерами.

- Стараемся, - подыграл ему Шнырь.

И тогда следователь кинул пробный шар.

- All right, gentlemen. I have a suggestion. Why won’t we cut this crap and start talking business*? - огорошил он присутствующих чистейшим английским.

* Ладно, господа. У меня предложение. Почему бы нам не опустить эту чушь и не перейти к делу?

- Зис из э вери гуд саджещен, - отозвался Атилла, обнаруживая одновременно и знание предмета, и ужасное произношение. – Ит из э плеже ту ду э бизнес виз ю*.

* Очень хорошее предложение. С удовольствием займемся с вами делами.

Трюк, если и удался, то только наполовину, и майор продолжил по-русски:

- Возможно, вы не в курсе, господа, но мы за вами наблюдаем уже довольно-таки давно.

Удивление, отразившееся на лицах уголовников, получилось таким неподдельным и мощным, что майор решил не смотреть на них лишний раз без надобности — ещё, чего доброго, верить им начнешь.

- С того самого момента, как вы устроили концерт в ресторане «Железнодорожный», подсунув ансамблю переделанные слова Французского гимна. Нам также известно, кто выступил зачинщиком смуты. Продолжать?

- Если вы имеете в виду мою речь на собрании, - попытался оправдаться Шнырь. - То её текст был согласован.

- Неужели? С кем?

- С ним. - Шнырь простонародным жестом ткнул в Атиллу.

Майор проигнорировал и это хамское заявление.

- Затем вы надоумили некоего Жилкина возглавить импровизированный отряд, идея создания которого тоже, безусловно, принадлежит вам. Вы организовали и доставили оружие...

- Позвольте! - вскричал Атилла. - Это какое-то недоразумение!

- Вы вели сомнительные беседы среди студентов советского общежития. И, кстати, паспорта эти никто и никогда не выдавал.

Майор сделал паузу, а Шнырь тяжело вздохнул и поскрёб пальцами за ушами.

- Эх, гражданин начальник!

Он повернулся к дружку, всё так же невинно сидевшему, сложа руки на коленках.

- Раскусили нас с тобой, Атилла, как последних первоклассников.

- Да уж.

- Придётся им все рассказать.

- Другого выхода я не вижу.

Секретарь в углу так и замер с занесёнными над пишущей машинкой пальцами.

- В общем, так, - с трудом выдавил из себя Шнырь. - Мы прилетели на Землю с другой планеты.

Писарь отчётливо икнул, а конвойные покрепче сжали челюсти. Но ни один мускул не дрогнул на лице майора.

- И каковы же цели вашего визита? - вежливо осведомился он.

- Чистой воды любопытство, - заверил его Шнырь. - У нас там на этой… Да вы всё равно не знаете… Короче, мы достигли предела совершенства и теперь пожинаем плоды, так сказать. Всю работу за нас выполняют машины, всего в достатке и бесплатно. Войн нет, природных катаклизмов тоже.

- Коммунизм?

- Почти, хотя мы и называем его по-другому. В общем, все замечательно, но иногда, знаете ли, скучновато. Хочется чего-нибудь эдакого...

- Импозантного, - подсказал Атилла.

- Во-во! А то порой такая тоска наваливается…

- Аж тошнит!

- Но, слава Всевышнему, - продолжил Шнырь, - остались ещё отдельные уголки в природе, наподобие вашего, куда мы отправляемся отдыхать душой.

Майор с улыбкой откинулся на спинку кресла.

- Предел совершенства, говорите? По мне, так вы нарисовали картину самого что ни на есть застоя. Гниёте заживо, господа.

- Тут вы совершенно правы! - легко согласился с ним Шнырь. - Но диалектический материализм открыл нам глаза.

- Дал новое дыхание! - опять вмешался Атилла. - Это бесконечное развитие по спирали, эта неуспокоенность, этот животворящий энтузиазм! Вот что мы собираемся позаимствовать у землян... - Он как бы осёкся. - Если, конечно, вы нас отпустите.

Майор молчал.

- Нипочём не отпустят, - усомнился Шнырь, глядя на него. - А жаль.

- Мы могли бы договориться, - понизил голос Атилла. - Новые технологии в обмен на нашу свободу. А?

- Наличные? - предложил Шнырь.

Писарь уже давно ничего не строчил. Амбалы откровенно зевали.

- А звездолёт вы где оставили? - спросил мудрый майор.

- Нигде, - признался Атилла.

- Эти погремушки нам ни к чему, - пояснил Шнырь. - Мы путешествуем одним лишь напряжением силы воли...

Но как именно они это делали, он поведать не успел.

- Хватит! - заорал в бешенстве майор и вскочил со своего места. - Поиграли и будет. А теперь слушайте меня внимательно. Сейчас вам выдадут пишущие принадлежности и по листку… Нет, по три листка бумаги. Ровно в 18-00 я вернусь, и прочитаю ваше чистосердечное признание. И если там не будет того, что я ожидаю от вас услышать, пеняйте на себя. Глаз с них не спускать!

Он пулей вылетел из кабинета, успокоившись сразу, как только закрылась за ним дверь. Противника нужно изматывать сменой ритма и декораций. Расколятся. И не таких обламывали.

А в кабинете продолжался спектакль.

- Что происходит, дорогой мой друг? - горестно спросил Атилла.

- По-моему нам не поверили.

- Я тоже так считаю. Ну что ж, любезнейший, - обратился Атилла к писарю. - Давайте реквизит.

- Мы не из тех, кто прячется по кустам, как страусы.

Им тут же выдали по короткому карандашу и по стопке серой бумаги, и друзья погрузились в творчество. Достаточно продолжительное время они не произнесли ни слова, пока Атилла не оторвался от своего труда и не обратился к писарю:

- Уважаемый, как правильно пишется слово «дроболызгнуть»?

- Отвечать не положено, - заученно пробубнил тот.

Но вместо него отозвался Шнырь.

- Что-то ты фантазируешь. Я и слова-то такого не слышал.

- Ну, как же! Это когда в лоб кулаком.

- А что, мы уже, значит, ВУЗов престижных не заканчивали? Грамоте не обучены?

- Практики мало, - пожаловался Атилла. - Тупею на глазах. Вот, послушай, что у меня получилось.

Но Шнырь лишь скомкал свой листок и бросил его на пол.

- Всё! Надоело! Пора сматываться отсюда.

- Друг, мой. Ты же знаешь, что я не сторонник применения грубой силы.

- Правда?

Конвойные переглянулись и одновременно потянулись к кобурам.

- В сортир можно? - в открытую глумясь, спросил Шнырь. - Я быстро. Одна нога здесь — другая там.

На него уставились два бескомпромиссных дула.

- Понял. Нельзя.

Но в ту же секунду он ловко плюхнулся на живот, оттолкнулся ногами, проехав по паркету, и оказался за спинами конвойных. Нанеся два коротких удара, которые свалили противников на колени, он аккуратно разжал их пальцы и забрал револьверы себе.

Писарь сполз со стула, чтобы спрятаться в углу. Начинать перестрелку в его вечерние планы не входило, хотя и торчала откуда-то из штанов мощная пушка.

- Вот это правильно, - похвалил его Шнырь. - Это то, что я называю настоящим геройством. Ведь что такое подвиг? Это когда ты жив и здоров, несмотря на усилия многочисленных недругов.

Они вдвоём легко спеленали здоровенных конвойных и писаря, усадив их на полу спинами друг к другу — треугольник, как известно, самая устойчивая фигура в трёхмерном пространстве. В ход пошли предметы, хоть сколько-нибудь годившиеся для этого: и ремни, и провода от электроприборов, и даже шнурки ботинок. Рты, как полагается, они заглушили кляпами.

С окном, заделанным снаружи решётками, Атилла справился играючи, вырвав железные прутья из податливого бетона. Уголовники поднялись на подоконник и исчезли в тёмном проёме, ступив на каменный карниз, опоясывавший здание по периметру. Вернувшийся без опозданий майор застал на полу лишь унылую компанию своих подчиненных.

Листки с «чистосердечным» валялись вокруг, но только пользы в них содержалось крайне мало: Атилла, как мог, пересказал по памяти знаменитую историю чокнутого испанского идальго, а Шнырь раз сорок вывел русский алфавит. Ни на что другое, кроме графологической экспертизы, записки эти не годились.

Глава 47. Разбор полётов

О том, что в общежитии творится что-то неладное, деканат стал догадываться в понедельник с утра, когда на стол перед секретарём легла диковинная объяснительная. В ней говорилось о том... Впрочем, пересказ содержания лучше опустить ввиду его совершеннейшей неприемлемости для нашего пуританского повествования.

Принесший объяснительную студент робко мялся возле двери и на вопрос, что это, собственно, такое, окончательно замкнулся в себе. Его прогнали, но через пять минут пришел другой с аналогичным документом. Он оказался более разговорчивым, и для расследования в общагу отправилась делегация во главе с заместителем декана.

На стенде объявлений, висевшем у прохода через вахту, они сразу же нашли то, что их интересовало. Рядом с «приносить и распивать спиртное строго воспрещается» крупными красными буквами было написано:

«Согласно распоряжения Министерства Высшего Образования всем студентам срочно предоставить в деканат сведения об интимных отношениях, имевших место за последние две недели».

Хулиганское объявление сорвали, и вместо него повесили пустопорожнюю угрозу о передаче почерка на дактилоскопическую экспертизу. А вечером грянул великий шмон, волны которого докатились до самой вершины институтской иерархии.

После отъезда опергруппы в общаге наступила удушающая тишина. Попрятавшись по комнатам, студенты гадали о возможных последствиях и обсуждали варианты их преодоления. В основном, шёпотом. Многие вообще не прикасались к подушкам, и поэтому ночь текла медленно, словно густо заваренный кисель.

С самого утра в общежитие повалили важные делегации.

226-ой в этом плане досталось больше других — она буквально кишела народом руководящего вида. Ещё никогда её стены не видели такого количества начальства, собранного в одном месте и в одно и то же время. Сереге даже показалось, что в помещении от их присутствия стало как-то светлее.

Делегацию возглавлял проректор по учебно-воспитательной работе. Красный от злости, с дымящейся сигаретой во рту, он не стеснялся в выражениях и сыпал ругательствами, подавая плохой пример подрастающему поколению. Его, однако, вполне можно было понять — разбуженный среди ночи звонком из органов, он уничтожил в доме недельные запасы валокордина и коньяка.

Декан молчал, засунув руки в карманы модного пиджака, который проглядывал через расстёгнутое пальто, но его молчание являлось более красноречивым, чем вопли проректора. Ещё он с интересом разглядывал стены комнаты, возможно, сравнивая их содержание с тем, что висело у него самого двадцать лет назад.

Парторг факультета хлопал ресницами, вставляя короткие реплики типа «да» и «нет», а также всевозможные их комбинации. Остававшийся до пенсии год он не собирался тратить ни на что другое. Дабы по случайности не навредить и не смазать одним неосторожным движением долгой безупречной карьеры.

Борискин стоял чуть сзади, выглядывая из-за спин старших товарищей. Он разумно не лез в партер, но по первому же намеку готов был броситься в бой и порвать того, на кого укажет начальственная рука. Пока, однако, обходились без его услуг.

Комендантша, напуганная больше других, вытирала то и дело шершавыми ладонями мокрые губы и одёргивала старомодную шерстяную юбку. Какие мысли роились в её голове, не узнал бы и прокурор. Про выпить и закусить — не в счёт.

Пельменыч остался возле входной двери, словно член банды домушников, стоящий на стрёме. Однако двери он не закрыл — то ли случайно, то ли нарочно — и поэтому толпящийся коридоре народ мог видеть и слышать происходящее в прямом эфире.

Здесь же почему-то оказался и безымянный преподаватель, которому Серега помог недавно с траурным столиком в вестибюле. Искра воспоминаний блеснула в его глазах, но тут же погасла — он сделал вид, что не узнал студента. Ни к чему усложнять и без того непростую ситуацию.

228-ая тоже присутствовала здесь на полных правах провинившихся, внимая нелицеприятным речам.

- Кто жил у вас всё это время? - орал проректор. - Какую заразу вы приютили у себя в комнате?

Студенты вздыхали, чувствуя, что высокая комиссия более желает выговориться, нежели получить ответы.

- Кто организовал драку со студентами дружественной нам Монголии? Откуда взялась эта дурацкая идея с отрядом? От кого вы собрались защищаться?

Вот всё ему возьми да объясни за пару минут, тогда как идея выкристаллизовывалась долгими ночами на протяжении почти двух недель.

- Вы не просто нашкодили, - сам резюмировал проректор, видя, что никто не помогает ему. - Вы стали организаторами событий всесоюзного масштаба. Единственная причина, по которой вас не показывают сегодня по центральному телевидению в новостях — это продолжающийся в стране траур. Вы знаете, что мне звонили вчера из ЦК?

- Нет, - ответил Дед Магдей, как будто его кто-то спрашивал.

Проректор буквально испепелил его взглядом. Окажись кто другой на месте Деда, не выжил бы он. Но матрос устоял на ногах и поправил на голове воображаемую бескозырку.

- Какое кощунство! Какое коварное и преступное равнодушие! И всё это где? В стране победившего социализма. В передовом государстве мира.

Лёха кашлянул, тем самым переключая внимание митингующего на себя.

- Я не знаю, что с вами делать, - честно признался проректор, не найдя ничего полезного для себя в снайперских глазах. - Даже отчисление, даже суд и тюрьма не станут для вас хоть сколько-нибудь адекватным наказанием.

И тут Серега понял, что пропал. Нет, не потому что над ним уже занесён острый кинжал, а потому что сейчас он собственными руками поможет убийце воткнуть его в молодецкую грудь. Но другого выхода он не видел. Этот тип достал его своими пошлыми нравоучениями и банальностью. До оскомины. Зная свой праведный характер, он был уверен, что это только вопрос времени, когда у него сам собой откроется рот. Пара минут, не больше. Но неизбежное произошло ещё раньше.

- Откуда вы такие взялись? - изумился лектор, и Серега безрассудно рванулся в неравный бой.

- Из маминых животиков, - сообщил он.

- Что ты сказал?

Проректор театрально оглядел присутствующих, всем своим видом говоря, что последняя словесная выходка находится за пределами его понимания. Он глотнул свежей порции воздуха, словно дракон перед извержением пламени, но декан опередил его.

- Думаю, на сегодня достаточно, - веско произнёс он. - Ребята услышали много новых и полезных советов, и мне кажется, они примут их к сведению.

- Что вы имеете в виду?

- Только то, что мы обязательно во всем разберёмся. До мельчайших деталей. Мы выясним, кто и что делал, и виновные неминуемо понесут наказание.

- По всей строгости военного времени! - выпалил Дед Магдей.

Наступила полная тишина, и Серега вспомнил, как в своей приветственной речи к вчерашним абитуриентам декан, кроме всего прочего, сказал:

- Дети мои! На следующие пять лет я заменю вам отца с матерью и, если понадобится, не колеблясь, отдам за вас свою жизнь.

Выходит, не врал мужик.

- А в ЦК я сам позвоню, если возникнет такая необходимость. Ну, пойдемте, Валерий Леонидович. В отличие от нас с вами, им ещё к занятиям готовиться нужно.

Процессия тронулась, и замыкавший её Пельменыч показал на прощанье ни для кого не страшный старческий кулак.

Очевидцы утверждают, будто декан и проректор, выйдя из общаги, разговаривали на повышенных тонах, забыв о нормах приличия и окружающих. Борискин телепался далеко позади них, чтобы крамольные слова не впитались в него и не стали поводом для дальнейших свидетельских показаний. Комендантша махала им вслед цветастым платком, довершая картину.

Глава 48. Без протокола

На следующий день природа окончательно сошла с ума, разродившись в обед проливным дождём. Синоптики зафиксировали рекорд температуры за последние сто лет наблюдений — на уровне плюс десяти градусов — и на том успокоились, а студентам перебежками пришлось добираться до общаг. Больше всех досталось тем, кто недальновидно надел на занятия шубы и шапки.

Поверх обледеневших тротуаров возникли лужи, и в них купались ополоумевшие от такой нежданной возможности воробьи. Они трепыхались, брызгались, щипали друг дружку за куцые хвосты, чирикали — только что не матерились.

На студентах погода отразилась тоже не лучшим образом. Многие засели за уроки, навёрстывая упущенное. Из комнат не доносилась музыка и весёлые крики, никто не шатался пьяным по коридорам, не ломал казённое имущество.

Слегка сдвинулось и институтское начальство. По всей общаге вставили стёкла, даже там, где их отродясь не водилось. В умывальниках поставили настоящие смесители. Игорь бегал в деканат расписываться в получении новой аппаратуры для дискотеки.

Проявил некоторую неадекватность и комитет госбезопасности, отпустив ББМ на свободу. Вернувшись, тот собрал вокруг себя множество любопытных, рассказав им парочку историй из тюремного быта.

Свихнулось телевидение. Диктор провозгласил не заявленных в программе «Джентльменов удачи», и 226-ая наполнилась, как в старые добрые времена, народом, изголодавшимся по зрелищам, а не бандой лесных братьев. Лучшего лекарства для души, чем гениальная история близнецов-антиподов, и придумать было нельзя.

Студенты подбадривали актёров заученными наизусть цитатами и предвкушали следующие эпизоды. Леонов как раз собирался учинить своим подопечным взбучку за грязные руки, когда в дверь комнаты постучали.

- Войдите!

Уже сам по себе факт вежливости неизвестного гостя не предвещал ничего хорошего. Свои влетали без стука и не ждали приглашений. Студенты перевели взгляды с экрана на дверь. Она медленно раскрылась, и за ней оказался вчерашний седой мужчина, который командовал обыском. Майор, что ли, как называли его подчинённые.

«Ну вот, а ты думал, что всё обойдется», - опечалился Серега.

Однако визитёр повел себя странно.

- Смотрите, смотрите, - благодушно махнул он рукой и упёрся в Серегу взглядом, полным отцовской любви. - На пару слов тебя можно?

«Чуть что, так сразу Косой!» - раздалось из телевизора.

Майор рассмеялся неожиданно получившейся шутке первым, чем подал пример остальным. Студенты расслабились.

- Вы только не забирайте его насовсем, - предупредил расхрабрившийся ББМ.

- Что вы? Только на пять минут.

Они прошли в рекреацию, где обычно целовались влюблённые парочки. На тот момент она благоразумно пустовала.

- Курить здесь можно? - спросил майор, разминая папиросу.

- Можно, - соврал Серега и поднёс ему зажжённую спичку, но сделал это намеренно небрежно, чтобы не выглядело, как подхалимское прислуживание.

Майор усмехнулся про себя, без труда угадав все эти мелкие волнения, присущие неокрепшему характеру.

Беспрецедентный случай побега из кабинета во время допроса должен был стоить ему погон и должности, но всё повернулось иначе. Начальнику управления вдруг позвонили из центрального аппарата и приказали не предпринимать никаких действий до прибытия эмиссара.

- Он уже вылетел из Москвы, - сказали они.

- Какой рейс? - озаботился начальник, но ему предложили не суетиться, а заниматься своими обычными делами.

И действительно, эмиссар прибыл через пару часов своим ходом из аэропорта. Одетый в гражданское, он и по замашкам своим напоминал лицо, далёкое от разведки, войны и государственных тайн. Скорее, профессор какой-то, чем офицер.

Но совещание он провёл шустро, с пониманием. После того, как перед ним отчитались основные фигуранты следствия, направляемые грамотными вопросами, он снисходительно осмотрел присутствующих и сказал:

- В общем, решение принято такое. Дело прекратить. Все материалы передать мне. Копии уничтожить. Ясно?

- А что делать с задержанными? - спросил наш майор, у которого в камерах до сих пор оставались ББМ, Фара, а также штурмовики Мориса и Михалыча.

- Значит, неясно, - даже как-то радостно закивал головой «профессор». - Попробую другими словами. Ничего не было, и поэтому продолжения не будет. Всех выпустить. Наблюдение снять. Дисциплинарные взыскания, если таковые имели место, отменить. Языком не болтать. Теперь ясно?

Пожалуй, яснее и быть не могло.

Эмиссар отчалил обратно в Москву в тот же день, а майору ошарашенное начальство дало три дня отгулов.

«Уж не приснилось ли всё это мне? - подумал спасённый от плахи служака. - Забыть! Скорее забыть и больше к этому не возвращаться!»

И всё-таки он допустил маленькое отклонение от приказа.

- Я здесь, как частное лицо, - доложил он Сереге. - Поэтому, если тебя кто-нибудь спросит, виделись ли мы после тех событий, ты сможешь произнести твёрдое «нет»?

- Конечно.

Майор оценивающе посмотрел на студента.

- Сбежали твои друзья, - в лоб сообщил он, попыхивая дымком.

Серега замер.

- Тебе нужно научиться управлять своим лицом.

- А что такое?

- Ты даже не можешь скрыть радости.

- Съесть лимон?

- Поздно.

- Рассчитываете, я смогу что-то про них рассказать?

- А что, разве нет?

- Спрашивайте.

Майор фыркнул.

- Сколько они прожили у вас? Две недели?

- Где-то так.

- При деньгах были?

- Не то слово.

- Фокусы показывали?

- Смотря что фокусом считать.

- Шпагоглотание, например.

- Нет. Не было.

- Карты?

- Карты? - Серега замялся. - Говорят, обобрали они одного нашего... Да вы же, наверное, знаете.

- Теперь да, - рассмеялся собеседник. - На какую сумму?

- По его меркам немного. Но только потому, что он вовремя остановился.

- Молодец! Контролировать свой азарт не у каждого получается. А когда ты понял, что они не те, за кого себя выдают?

Серега вспыхнул изнутри, словно майор подтвердил кое-какие его догадки.

- Наверное, когда Атилла лепил из бумаги эту дурацкую ракету.

- Что было не так?

- Он верил в то, что делал. До него мне с такими встречаться не приходилось.

- Может, не везло?

- Может.

Майор в задумчивости посмотрел сквозь стекло, где десяток молодых парней гоняли по заснеженной поляне кожаный мяч.

- В интересное время мы живём, не находишь?

- Вам виднее.

- Что правда, то правда. В какую сторону лестница? Направо? Налево? - спросил майор, застёгивая пальто, хотя и сам прекрасно помнил.

- В обе стороны.

Майор затушил папиросу, смяв её о подоконник. Уже находясь в движении, он ещё раз повернулся к Сереге и спросил, полусерьёзно:

- Окошников-то за что бил?

- Достали.

- А ты во всём и всегда прав?

- Шутите?

- Будут проблемы, заходи. Поговорим.

- Обязательно.

Глава 49. Счастливое завершение

По всей Земле объявили май. Тополя первыми из всех прямостоящих существ обзавелись зеленью — им нужно было успеть к июлю с пухом. За ними подоспела и акация, малорослая и чахлая в этих суровых краях, а также берёзки — мечта иммигранта. Радовали одуванчики, налитые бодрящей желтизной. На крышах появились первые полураздетые студентки, впитывающие телом солнечные лучи.

Общага дружно готовилась к летней сессии и попутно ликовала в связи с пробуждением природы. Серега впервые в жизни наел себе блестящий овал вместо лица, потому что целыми днями валялся в кровати и листал Лёхины конспекты, заедая их плюшками с молоком. Такая благодать наступила в их комнате, благодаря дружбе с первокурсницей Любой. Она была родом из деревни, умела буквально всё и видела своё призвание в том, чтобы мужчины вокруг всегда находились в сытом и довольном состоянии.

К слову сказать, дружила она с Лёхой.

«Ворошиловский стрелок», между тем, с пистолетом завязал и увлёкся плаваньем. Бутылка из-под молока и чёрная повязка пылились теперь в тумбочке, а на смену им пришли резиновые шапочки, пластиковые очки и нижнее бельё для совершения скоростных заплывов. Лёха часто отжимался и делал разминающие махи руками. Даже сам ББМ приходил к нему консультироваться по поводу наращивания мышечной массы. И не удивительно, ведь Лёха готовился сдавать норму на третий разряд.

Атхуяка забрали в Монголию высокопоставленные родители, где он занялся комсомольской работой среди чабанов. Колоссальный опыт, приобретённый им за время обучения в Советском Союзе, оказался бесценным, что выгодно отличало его от коллег. Ему пророчили в ближайшем будущем папино кресло или даже посольскую должность где-нибудь в Австрии. А на освободившуюся койку в общежитии прибыл следующий.

Дед Магдей отметился тем, что завёл себе первый на всю общагу седой волос. Правда, пока не на голове, а в усах. Возможно, именно это обстоятельство привело к целому ряду последствий. Дед раздал первокурсникам свой жизненный запас тельняшек, а сам стал одеваться с барахолки и пользоваться французским одеколоном вместо «Тройного». Чистота в каюте его почему-то тоже перестала интересовать, и он перепоручил эти обязанности Железному.

Тот справлялся мастерски, но его вскоре после зимней сессии отчислили за хроническую неуспеваемость, и он поступил работать на завод тяжёлого машиностроения. Общество вращающихся механизмов нравилось ему гораздо больше человеческого. Они не визжали всякий раз, когда ему приходилось браться за них покрепче, и не жаловались на боль.

ББМ организовал нелегальную секцию каратэ, где вдоволь тренировался на приходящих к нему живых грушах. Впрочем, курсантам перепадали не только звонкие тумаки, но и приёмы из арсенала древних японских мастеров, и все были довольны. Поговаривали, будто кто-то из высокого городского начальства пристроил туда своего сынка, и поэтому у секции не возникало проблем ни с помещениями, ни с законом.

Толян, как и обещал, прибыл в их родной с Серегой город и поступил в милицию. В ГАИ, если быть предельно точным. Говорят, будто его ожидает головокружительная карьера — в первый же месяц работы он перевыполнил план по «дыркам» и «палкам».

* Дырки проделывались в правах водителей. Три отверстия означали лишение прав.

Затейница Тамара проплакала десять долгих ночей после бегства её возлюбленного. Пытала Серегу, где его друг и скоро ли вернётся, но потом смирилась со своей нелёгкой долей обманутой женщины. Живот её в скором времени подозрительно округлился, став предметом сплетен. Хотя, возможно, она просто набрала вес от горя — такое случается.

Аркашу сняли с поезда во Владике пограничники. Без документов. Выясняли его личность три дня. После чего Аркаша осел где-то на Алтае, оформив перевод в местный ВУЗ. С пророчествами он не только не завязал, но и увлёкся литературой по чёрной магии, купив редкую книжку у студентов из Африки.

Ване Жилкину строго-настрого запретили заниматься какой-либо общественной деятельностью. Поэтому он переключился на то, чтобы стать прекрасным специалистом в выбранной области. Он открыл для себя много нового и интересного, поражаясь, как мог не обращать на это внимания раньше. Приносимые им на кафедру чертежи и поделки, многие из которых были достойны авторского патента, вызывали восхищение окружающих и, в особенности, девушки Нины, с которой у него развился серьёзный роман.

Михалыч вышел на пенсию, решив, что в старости ему хватит государственной поддержки и сделанных накоплений. А Фара по-прежнему стоит у ювелирного, обслуживая страждущих. Он нашёл Жоре помощника, который имитирует доставку денег. На самом деле он пуст, как пересохшее русло реки. Его задача — выманить на себя потенциального грабителя. Если всё чисто, только тогда появляется Жора с настоящими деньгами.

Морису удалось спрятаться далеко в горах у себя на родине, хотя его никто и не искал. Он отрастил бороду, раздобрел и обзавёлся собственной отарой. Среди местных долгожителей он — самый молодой. Но нужно же с чего-то начинать.

Ограбленной пенсионерке вернули три рубля с мелочью, которые нашлись при обыске Атиллы. Ошибочно арестованных алкашей отпустили, принеся официальные извинения.

Бабаклава долго крепилась и не показывала никаких признаков душевного расстройства. Правда, от наблюдательных студентов не смогла укрыться некоторая робость, появившаяся в её взгляде. Всякий раз, завидев Серегу, она поднималась со своего стула и садилась обратно только тогда, когда он окончательно исчезал из виду. Не вынеся мук, она уволилась.

И только Юлю больше никто и никогда не видел. Девушка самым странным образом исчезла в тот же день, когда Атилла и Шнырь предприняли свой дерзкий побег из-под стражи. Она, правда, оставила записку, объясняющую её поступок, но никто к ней всерьёз не отнёсся. В ней говорилось, что она улетела на другую планету со своим любовником Атиллой и его другом Шнырем.

Ни подтвердить, ни опровергнуть её слова так никому и не удалось.

Houston, 2010