Увидеть огромную кошку

ГЛАВА 1

МУЖЬЯ НЕ ЛЮБЯТ, КОГДА ИМ ПРОТИВОРЕЧАТ.

И Я НЕ ЗНАЮ НИКОГО,

КТО ПРИДЕРЖИВАЛСЯ БЫ

ПРОТИВОПОЛОЖНОГО МНЕНИЯ.

– Признаться честно, – вздохнула я, – Каир в наши дни наводнён туристами, и многие из них – отнюдь не лучшие образцы человеческой породы! Мне жаль видеть, что в таком прекрасном отеле, как «Шепард», позволяют зевакам мужского пола болтаться у входа и строить глазки дамам-гостьям. Их поведение абсолютно возмутительно.

Муж вынул трубку изо рта.

– Поведение драгоманов[6] или постояльцев-дам? Между прочим, Амелия, на дворе двадцатый век, и я часто слышал, как ты пренебрегаешь строгим моральным кодексом, на котором настаивала Её покойное Величество[7].

– Этому столетию исполнилось всего три года, Эмерсон. Я всегда твёрдо верила во всеобщее равноправие, но часть людей относится к тому типу, к которому следует стремиться весьма избирательно.

Мы пили чай на знаменитой террасе «Шепард-отеля». Яркий ноябрьский солнечный свет лишь слегка затуманивали облака пыли, поднимаемые колёсами транспортных средств и копытами ослов и верблюдов, проезжавших по Шариа Камель[8]. Два черногорских швейцара-гиганта в ало-белой униформе с пистолетами, засунутыми за пояс, лишь умеренно преуспевали в защите приближавшихся гостей от назойливости продавцов мухобоек, поддельных скарабеев, почтовых карточек, цветов и фиг – а также от драгоманов.

Независимые туристы часто нанимали кого-то из драгоманов, чтобы те устраивали для них поездки и присматривали за слугами. Все они говорили на одном или нескольких европейских языках – в своём роде – и очень гордились своей внешностью. Элегантные галабеи[9], замысловатые тюрбаны или бедуинские головные уборы придавали им романтический вид, который не мог не понравиться иностранцам – особенно, насколько я могла судить, иностранкам.

Я увидела пару, которая вышла из кареты и направилась к лестнице. Они могли быть только англичанами; у джентльмена – монокль и трость с золотым набалдашником, раздражённо отвешивавшая удары оборванным торговцам, толпившимся вокруг. Дама шествовала, поджав губы и задрав кверху нос, но, проходя мимо одного из драгоманов, она бросила на него быстрый взгляд из-под полей шляпы с цветочной отделкой и выразительно кивнула. Он поднёс пальцы к губам, окаймлённым бородой, и ответно улыбнулся ей. Встреча назначена или подтверждена – у меня сомнений не осталось, а идущий рядом муж, очевидно, ничего не заметил.

– Вряд ли можно обвинить даму в том, что она предпочитает мускулистого, хорошо сложенного парня, вроде этого, своему заурядному английскому мужу, – заметил Эмерсон, вместе со мной наблюдавший за пантомимой. – Здоровяк – просто оживший памятник. Представь себе, каков он в…

– Эмерсон! – воскликнула я.

Эмерсон одарил меня широкой, бесстыдной улыбкой и взглядом, который напомнил мне – если и требовалось какое-то напоминание – что он отнюдь не заурядный английский муж ни в этом, ни в каком-либо другом смысле. Эмерсон преуспел как в выбранной им профессии египтолога, так и в роли преданного супруга. В моих любящих глазах он оставался точно таким же, как в тот далёкий день, когда я встретила его в одной из гробниц Амарны[10]: густые тёмные волосы, сияющие голубые глаза, мускулистая и внушительная фигура, как у драгомана – за исключением бороды, от которой он избавился по моей настоятельной просьбе. Отсутствие бороды явило свету сильный подбородок Эмерсона и ямочку или расщелину на подбородке – черту, придающую его красивому лицу дополнительную выразительность. Его улыбка и пристальный лазурный взгляд, как всегда, смягчили меня; но я не хотела, чтобы он обсуждал эту тему в присутствии нашей приёмной дочери (даже если бы я сама завела разговор об этом).

– У неё хороший вкус, тётя Амелия, – вмешалась Нефрет. – Он самый красивый из всех, тебе не кажется?

Обернувшись к ней, я внезапно испытала согласие с ужасным мусульманским обычаем закутывать женщин с головы до пят в чёрные покрывала. Нефрет была удивительно красивой девушкой с золотисто-рыжими волосами и глазами цвета незабудки. Я справилась бы с неизбежными последствиями её внешности, если бы она была хорошо воспитанной молодой англичанкой, но первые тринадцать лет своей жизни Нефрет провела в отдалённом оазисе в Нубийской пустыне, где, что не удивительно, приобрела своеобразное мировоззрение. Мы спасли её и вернули ей наследство[11], и она была дорога нам, как родная дочь. Я бы не стала так сильно возражать против её странных представлений, если бы она не выражала их так открыто!

– Да, – продолжала она задумчиво, – можно понять привлекательность здешних мужчин, удивительно бравых и романтичных в экзотических одеждах и тюрбанах, особенно для приличных, хорошо воспитанных дам, чья жизнь так упорядочена и так скучна.

Эмерсон редко прислушивается к чему-либо, не связанному с египтологией, его профессией и его главной страстью. Однако опыт нескольких последних лет научил его: лучше обращать внимание на то, что говорит Нефрет.

– Клятая романтика, – проворчал он, вынимая трубку изо рта. – Их интересуют только деньги и… другие услуги, которые они получат от этих глупых женщин. У тебя достаточно здравого смысла, чтобы не интересоваться подобными людьми, Нефрет. Я надеюсь, ты не считаешь свою жизнь упорядоченной и скучной?

– С вами и с тётей Амелией?[12] – Она засмеялась, вскинула руки и подняла лицо к солнцу в порыве радости. – Всё просто замечательно! Каждую зиму провожу на раскопках в Египте, узнаю что-то новое, всегда в компании самых дорогих мне людей – вас и тёти Амелии, Рамзеса и Давида, а также Бастет и…

– Где он, чёрт возьми? – Эмерсон вынул часы и взглянул, нахмурившись. – Он должен был приехать уже два часа назад.

Он имел в виду, естественно, не кошку Бастет, а нашего сына Рамзеса, которого мы не видели шесть месяцев. В прошлом году в конце сезона раскопок я, наконец, уступила уговорам нашего друга шейха Мохаммеда.

– Пусть поживёт в моём племени, – настаивал чистосердечный старик. – Я научу его ездить верхом, стрелять и повелевать людьми.

Обещанное показалось мне достаточно необычным, а в случае с Рамзесом – тревожным. Этим летом Рамзесу исполнилось шестнадцать, и он, по мусульманским обычаям, стал взрослым. Вряд ли нужно говорить, что я придерживалась иного мнения. Воспитание Рамзеса приобщило меня к вере в ангелов-хранителей; только сверхъестественное вмешательство могло объяснить, как он дожил до своего нынешнего возраста, не прикончив себя и не будучи убитым одним из бесчисленных людей, которых умудрился обидеть. На мой взгляд, ему требовалось приобщиться к цивилизации, а не изощряться в развитии нецивилизованных навыков, в которых он и без того был слишком искусен. Что до идеи Рамзеса, ведущего других за собой[13]... Разум отказывался мне повиноваться.

Однако и сам Рамзес, и его отец решительно отклонили мои возражения. Единственным утешением было то, что с Рамзесом остался его друг, Давид. Я надеялась, что этот египтянин-подросток, которого фактически удочерили младший брат Эмерсона и его жена, сможет предотвратить самоубийство Рамзеса или разрушение стойбища.

Самым удивительным было то, что я скучала по малышу. Сначала я наслаждалась тишиной и покоем, но через некоторое время стало скучно. Ни приглушённых взрывов в комнате Рамзеса, ни криков новых горничных, которые наткнулись на очередную мумифицированную мышь, ни визитов разъярённых соседей с жалобами на то, что Рамзес испортил их охоту, сбежав с лисой, ни споров с Нефрет...

Двое мужчин протиснулись сквозь толпу и подошли к террасе. Оба – высокие и широкоплечие, но на этом сходство заканчивалось. Один из них был симпатичным молодым джентльменом в хорошо скроенном твидовом костюме и с прогулочной тростью в руке. Он явно находился в Египте не первый день, о чём свидетельствовало загорелое лицо красивого орехового цвета. Его спутник был облачён в белоснежный халат и бедуинский головной убор, который подчёркивал черты типичного араба: тяжёлые тёмные брови, выдающийся ястребиный нос и тонкие губы, обрамлённые колючими чёрными усами.

Один из гигантских швейцаров выступил вперёд, желая задать вопрос. Жест араба заставил его отступить, широко раскрыв глаза, и мужчины начали подниматься по лестнице.

– Ну, знаете! – воскликнула я. – Чёрт побери, куда катится «Шепард»? Они не должны позволять драгоманам…

Но моя фраза так и осталась незавершённой. С восторженным воплем Нефрет вскочила со стула и, уронив по дороге шляпку, стремглав бросилась в объятия бедуина. В течение нескольких мгновений единственной видимой её частью осталась красно-золотая головка, ибо широкие рукава мужчины почти полностью закрыли стройное тело.

Эмерсон, сорвавшийся с места почти одновременно с Нефрет, оттащил её от бедуина и принялся энергично трясти его руку. Нефрет повернулась к другому молодому человеку. Тот протянул руку. Она, смеясь, оттолкнула её и обняла его, как Рамзеса.

Рамзес? Малыш? Рамзес никогда не был нормальным маленьким мальчиком, но случались времена (обычно во время сна), когда он казался нормальным. Спящий херувим с копной соболиных кудрей и маленькими босыми ножками, невинно торчащими из-под подола белой ночной рубашки, стал этим… этим усатым мужчиной! Безусловно, превращение это не могло произойти в одночасье. И теперь, когда я подумала об этом, я вспомнила, что он год от года рос, как и любой другой. Сейчас он стал почти таким же высоким, как его отец, добрых шести футов[14] ростом. С этим ещё можно было бы примириться. Но усы...

Надеясь, что мой паралич сочтут за величественную сдержанность, я осталась сидеть в кресле. Эмерсон настолько забыл о своей традиционной британской сдержанности, что обнял сына за плечи, чтобы подвести его ко мне. Смуглая от природы кожа Рамзеса от солнца и ветра потемнела до оттенка даже более коричневого, чем у его молодого друга-египтянина, а лицо осталось столь же невыразительным, как и всегда. Он наклонился надо мной и почтительно поцеловал в щёку.

– Добрый день, матушка[15]. Ты хорошо выглядишь.

– Не могу сказать то же самое о тебе, – ответила я. – Эти усы…

– Не сейчас, Пибоди, – прервал его Эмерсон. – Боже мой, у нас настоящий праздник. Важно то, что оба вернулись живыми и невредимыми.

– И чертовски поздно, – заметила Нефрет, усаживаясь на стул, пододвинутый ей Давидом. Официант протянул ей шляпу; она небрежно нахлобучила её на голову и продолжила: – Вы пропустили утренний поезд?

– Нет, отнюдь, – ответил Давид. Его английский теперь был почти таким же чистым, как мой собственный; только при волнении в его речь вкрадывался след родного арабского. – Профессор и тётя Амелия, вероятно, услышат жалобы от пассажиров: племя устроило нам подобающие проводы, проскакав галопом вдоль поезда и стреляя из винтовок. Наши соседи по купе, съёжившись, рухнули на пол, а одна дама закатила истерику.

Глаза Нефрет заискрились от смеха.

– Хотела бы я оказаться там. Это так дьявольски – извини, тётя Амелия – это так несправедливо! Если бы я была мальчиком, отправилась бы с вами. Провести шесть месяцев как бедуинская женщина – нет, это бы мне явно не понравилось.

– Они не настолько ограничены в правах, как ты думаешь, – возразил Давид. – Я был удивлён тем, сколько свободы позволено женщинам племени; в их стане они не скрывают лиц и выражают своё мнение с откровенностью, которую одобрила бы тётя Амелия. Хотя ей могло бы прийтись не по вкусу то, как молодые незамужние девушки проявляют интерес к… – Он резко замолчал, смущённо взглянув на Рамзеса. Лицо последнего осталось таким же невозмутимым, как всегда, но нетрудно было сделать вывод, что он подал Давиду сигнал – возможно, пнув его под столом – воздержаться от продолжения.

– Ну-ну, – усмехнулся Эмерсон. – Так почему вы так поздно?

– Мы задержались в магазине «Мейер и компания» на Муски[16], – пояснил Рамзес. – Давид захотел новый костюм.

Давид застенчиво улыбнулся.

– Честно говоря, тётя Амелия, ни у кого из нас не осталось приличной одежды. Я не хотел смущать вас, появившись одетым не так, как полагается.

Я хмыкнула, глядя на сына, который в ответ вежливо посмотрел на меня.

– Как будто нам на это не наплевать! – воскликнула Нефрет. – Заставить нас ждать, ёрзать на стульях и беспокоиться часами из-за такой глупости!

– Действительно? – поинтересовался Рамзес.

– Суетились и беспокоились? Не я! А профессор и тётя Амелия… – И тут её хмурый взгляд сменился ослепительной улыбкой; с изящной, импульсивной дружелюбностью, которая была неотъемлемой частью её натуры, она протянула руки, по одной каждому парню. – Если хотите знать, я отчаянно скучала по вам. А теперь вижу, что мне придётся играть роль компаньонки; вы оба стали настолько высокими и красивыми, что все маленькие девочки вокруг примутся строить вам глазки.

Рамзес, державший Нефрет за руку, разжал ладонь, как будто ему пришлось схватить раскалённый брусок.

– Маленькие девочки?

Как часто, дорогой Читатель, небольшой, казалось бы, незначительный инцидент является началом череды событий, неумолимо перерастающих в трагическую кульминацию! Если бы Рамзес не решил появиться в этом эффектном костюме; если бы импульсивное приветствие Нефрет не привлекло взгляды всех окружающих; если бы Рамзес не возвысил свой возмущённый баритон... А в результате мы оказались причастны к одному из самых загадочных и причудливых уголовных дел, которые нам когда-либо приходилось расследовать.

С другой стороны, не исключено, что то же самое произошло бы в любом случае.

***

Рамзес взял себя в руки, и Нефрет мудро воздержалась от дальнейших провокаций. Они с Рамзесом действительно были лучшими друзьями – когда не ссорились, как избалованные младенцы – и её просьба успокоила его.

– Сможете ли вы убедить месье Масперо[17] позволить мне осмотреть мумии в музее? – спросила она. – Он несколько дней откладывает своё решение. Можно подумать, что я предложила что-то незаконное или шокирующее.

– Вероятно, он был шокирован, – улыбнулся Давид. – Ты не можешь винить его, Нефрет; он думает о дамах как о нежных и привередливых существах.

– Захочу – и буду обвинять. Он позволяет тёте Амелии делать всё, что она хочет.

– Он к ней уже привык, – объяснил Рамзес. – Мы пойдём туда вместе: ты, я и Давид. Он не сможет устоять перед всеми нами. О каких именно мумиях ты говоришь?

– В первую очередь о той, которую мы нашли в гробнице Тетишери три года назад[18].

– Святые небеса, – пробормотал потрясённый Давид. – Я понимаю, почему Масперо... Эээ… ну, ты должна признать, Нефрет, что это особенно отвратительное тело. Без савана, безымянное, связанное по рукам и ногам...

– И похороненное заживо, – закончила Нефрет. Она упёрлась локтями в стол и наклонилась вперёд. Прядь золотисто-рыжих волос сорвалась с её высокой причёски и отвлекающе завивалась на виске; щёки пылали от возбуждения, а голубые глаза сияли. Посторонний наблюдатель мог предположить, что она обсуждает моду или флирт. – По крайней мере, мы так предполагали. Я хочу ещё раз взглянуть. Понимаете, пока вы бродили по пустыне, я улучшала своё образование. Прошлым летом я прошла курс анатомии.

– В Лондонской медицинской школе для женщин? – с интересом спросил Рамзес.

– Где же ещё? – Голубые глаза Нефрет вспыхнули. – Это единственное учреждение в нашей просвещённой стране, где обычная женщина может получить медицинское образование.

– Неужели всё так строго? – не унимался Рамзес. – У меня сложилось впечатление, что Эдинбург, Глазго и даже Лондонский университет…

– Чёрт тебя побери, Рамзес, вечно ты разрушаешь мою пламенную риторику своим педантичным уточнением деталей!

– Прошу прощения, – покорно склонил голову Рамзес. – Твоя точка зрения – несправедливая дискриминация женщин во всех областях высшего образования – не меняется из-за наличия нескольких исключений, о которых я упомянул, и трудности с получением квалификации для медицинской практики, по моему мнению, почти так же велики, как и пятьдесят лет назад. Я восхищаюсь тобой, Нефрет – твоей стойкостью в подобных неблагоприятных условиях. Позволь мне заверить тебя, что я на сто процентов на твоей стороне и на стороне других женщин.

Она рассмеялась и сжала его руку.

– Я знаю, Рамзес, дорогой. Я только поддразнивала тебя. Сама доктор Олдрич-Блейк[19] разрешила мне посещать свои лекции! Она считает, что у меня есть способности...

Будучи довольна их дружеским согласием, я следила за разговором так пристально, что не заметила приближения молодой леди, пока та не заговорила – не с кем-либо из нас, а со своим спутником. Невозможно было не услышать её; они остановились у нашего столика, и её голос был резким и пронзительным:

– Я же сказала тебе оставить меня в покое!

Я не заметила её приближения, в отличие от Рамзеса. Он мгновенно поднялся. Сняв кафию[20] – любезность, которой не удостаивались женщины его семьи – он произнёс:

– Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Призывно взметнув руки, девушка повернулась к нему.

– О, благодарю, – выдохнула она. – Прошу вас, вы можете заставить его уйти?

Её спутник уставился на девушку. Длинная челюсть и кривой нос омрачали в целом приятное лицо. Он был чисто выбрит, с серыми глазами и волосами неопределённого желтовато-коричневого цвета.

– Послушай, Долли, – начал он и протянул руку.

Не думаю, что он хотел схватить её, но так ли это, узнать мне не удалось. Рамзес ухватил мужчину за запястье. Движение казалось обманчиво лёгким, захват – без видимого давления, но молодой человек вскрикнул, и колени его подогнулись.

– Боже мой, Рамзес! – воскликнула я. – Немедленно отпусти его!

– Конечно, – кивнул Рамзес. Он ослабил хватку, но, должно быть, сделал что-то ещё, чего я не заметила, потому что несчастный юноша рухнул на землю с глухим стуком.

Унижение – более эффективное оружие против молодёжи, чем физическая боль. Юноша поднялся и отступил – но не раньше, чем бросил на Рамзеса угрожающий взгляд.

Конечно, он считал Рамзеса ответственным за случившееся. Как мужчина, он был слишком туп, чтобы понять – в отличие от меня – что девушка сознательно спровоцировала инцидент. Теперь её маленькие ручки покоились на руке Рамзеса, и она, запрокинув голову, с восхищением смотрела ему в глаза. Лицо обрамляла грива кудряшек, таких светлых, что казались почти белыми, и она была одета по последней моде. Я предположила, что ей не больше двадцати, а может, и меньше. Американские девушки – национальность выдавал акцент – гораздо более искушённые и более избалованные, чем их английские сёстры. Я не сомневалась, что у этой молодой дамы имелся богатый родитель. Она прямо-таки сверкала бриллиантами – совершенно неуместными для времени суток[21] и её возраста.

Я сказала:

– Разрешите вам представить моего сына, мисс Беллингем. Рамзес, если мисс Беллингем чувствует слабость после пережитого ею ужасного испытания, я советую тебе предложить ей стул.

– Спасибо, мэм, со мной уже всё в порядке. – Она повернулась ко мне, улыбаясь так, что на щеках появились ямочки. У неё было красивое лицо без каких-либо отличительных черт, за исключением очень больших карих глаз с поволокой, составлявших разительный контраст с серебристо-светлыми волосами. – Я знаю вас, конечно, миссис Эмерсон. О вас и вашем муже в Каире болтают на всех углах. Но откуда вам известно имя такого незначительного существа, как я?

– Мы встречались с вашим отцом на прошлой неделе, – ответила я. Эмерсон зарычал, но обошёлся без комментариев. – Он упоминал свою дочь и называл её «Долли». Очевидно, это прозвище?[22]

– Как и Рамзес[23], – ответило незначительное существо, протягивая ему руку в перчатке. – Мне очень приятно познакомиться с вами, мистер Эмерсон. Я тоже слышала о вас, но понятия не имела, что вы такой... Благодарю вас. Я высоко ценю вашу галантность.

– Вы не присоединитесь к нам? – спросила я, как того требовала вежливость. – И позвольте мне представить мисс Форт и мистера Тодроса.

Взгляд Долли скользнул по Давиду, как будто он был невидимкой, и ненадолго остановился на каменном лице Нефрет.

– Добрый день. Боюсь, я не смогу. Вот папа – опоздал, как всегда, ужасный человек! Он рассердится на меня, если я заставлю его ждать.

Бросив на Рамзеса последний томный взгляд, она удалилась.

Мужчина, ожидавший на верхней площадке лестницы, был в старомодном сюртуке и снежном галстуке. Поскольку его воинское звание, как мне сообщили, получено в результате службы в южных войсках во время Гражданской войны в США[24], ему должно было быть не менее шестидесяти лет, но выглядел он моложе. Прямая осанка и тощие конечности выдавали кавалериста, а белые волосы, гораздо длиннее, чем было принято, сияли, как серебряный шлем. Аккуратно подстриженные борода и усы напомнили фотографии генерала Ли[25], публиковавшиеся в газетах, и я предположила, что он намеренно культивировал это сходство.

Однако доброжелательность, исходившая от героя Конфедерации, отнюдь не была заметна на лице полковника. Похоже, он наблюдал за встречей – как минимум, за её частью – и бросил на нас долгий взгляд, прежде чем схватить девушку за руку и увести.

– Интересно, – заметил Рамзес, вновь усаживаясь. – Судя по твоей реакции на упоминание его имени, я понимаю, что предыдущая встреча с полковником Беллингемом была не совсем дружеской, отец. Что именно он сделал, чтобы спровоцировать твой гнев?

Эмерсон выпалил:

– Этот тип набрался наглости предложить мне должность своего наёмного лакея. Он – очередной из тех богатых дилетантов, которые развлекаются, притворяясь археологами.

– Ну, Эмерсон, тебе известно, что это не было его настоящей целью, – возразила я. – Его предложение профинансировать нашу работу – что, признаю, с его стороны было ошибкой – смахивало на взятку. На самом деле его беспокоило...

– Амелия[26], – процедил Эмерсон, с силой выпуская воздух из ноздрей. – Я уже говорил, что отказываюсь обсуждать эту тему. Особенно в присутствии детей.

– Pas devant les enfants?[27] – с иронией поинтересовалась Нефрет. – Профессор, дорогой мой, мы больше не «enfants»[28], и держу пари, что догадаюсь, чего хотел полковник. Сопровождающую, или гувернантку, или няню для этой кукольной девицы! Да, они ей не помешали бы.

– По словам полковника, ей нужен телохранитель, – вставила я.

– Пибоди! – взревел Эмерсон.

Один из официантов уронил поднос с чаем, который держал в руках, а все, кто находился рядом, умолкли, повернулись и уставились на нас.

– Это бесполезно, Эмерсон, – хладнокровно произнесла я. – Нефрет не догадывается; ей известны цели полковника, хотя я и думать не желаю, как это произошло. Подслушивание...

– Порой дьявольски полезно, – завершила Нефрет. Она по-дружески улыбнулась Рамзесу, и тот ответил лёгким изгибом губ (своей версией улыбки). – Не ругайте меня, тётя Амелия, я не подслушивала. Я случайно проходила мимо салона, когда вы беседовали с полковником, и не могла не услышать комментарии профессора. Нетрудно было сделать вывод о предмете разговора. Но не могу поверить, что эта маленькая дурочка в опасности.

– С чьей стороны? – спросил Рамзес. – Явно не со стороны того парня, который был с ней?

– Не думаю, – ответила Нефрет. – Полковник Беллингем сказал, что не может нанять для неё служанку; три женщины подряд заболели или получили ранения при загадочных обстоятельствах. В последнем случае, по его утверждениям, какой-то кучер пытался схватить Долли и затащить её в карету, но горничная помешала ему. Он отрицал, что знает виновника, равно как не знает, почему кто-то хотел бы сбежать с милой малюткой Долли.

– Выкуп? – предположил Давид. – Они, должно быть, богаты; она буквально увешана драгоценностями.

– Месть, – возразил Рамзес. – У полковника могут быть враги.

– Запретная любовь, – пробормотала Нефрет сладким голосом.

Кулак Эмерсона грохнул по столу. Поскольку я ожидала чего-то подобного, то успела поймать падающий чайник.

– Хватит! – рявкнул Эмерсон. – Это как раз тот вид праздных, не относящихся к делу домыслов, которыми обожает заниматься вся семья – за исключением меня! Мне плевать, что всё преступное общество Чарльстона в Южной Каролине и Каира в Египте охотится за девушкой. Даже если это не полная чушь и ерунда – всё равно не наше дело! Телохранитель, скажете тоже. Смените тему.

– Конечно, – согласилась Нефрет. – Рамзес, как ты это сделал?

– Что делать? – Он взглянул на тонкую руку, которую она протянула. – Ах, это.

– Покажи мне.

– Нефрет! – воскликнула я. – Юной леди не следует…

– Я искренне удивлён тем, что ты заняла такую позицию, матушка, – сказал Рамзес. – Я покажу и тебе тоже, если хочешь; уловка может пригодиться, если учесть твою привычку повсюду бросаться, сломя голову... Э-э, хм-м... Просто надо надавить на определённые нервы. – Он взял Нефрет за запястье, приподняв его, чтобы мы могли видеть, где лежат его пальцы. – У тебя слишком узкое запястье, чтобы я мог хорошо его схватить, в отличие от мужского, – продолжил Рамзес. – Большой палец нажимает здесь, указательный палец здесь, и... – С губ Нефрет сорвался лёгкий писк, и Рамзес тут же ослабил хватку и снова взял её руку. – Извини, Нефрет. Я старался оказать наименьшее возможное давление.

– Ха, – отозвалась Нефрет. – А теперь я попробую на тебе.

Вскоре она смеялась и, к сожалению, ругалась, пытаясь повторить его приём – но безуспешно,

– У тебя руки, как я и подозревал, слишком маленькие, – заметил Рамзес, покорно подчиняясь её щипкам и сдавлениям. – Я был бы последним, кто отрицал бы, что женщина может сравниться с мужчиной во всём, кроме физических размеров и силы, но ты должна признать… Чёрт возьми!

Она взяла его руку в свою и поднесла к губам.

– Вот, я поцеловала её, и теперь она здорова.

Давид рассмеялся.

– Браво, Нефрет. Что ты сделала?

– Просто нужно давить на определённые нервы, – скромно пробормотала Нефрет, пока Рамзес уныло смотрел на своё запястье. Даже с расстояния мне были видны следы ногтей Нефрет.

– Довольно, – отрезала я, напоминая себе, что позже следует попросить Нефрет показать мне, как она обнаружила уязвимые места. Чтобы вырвать у Рамзеса крик боли, требовалось нечто большее, чем случайная царапина ногтями. – Мы должны вернуться на дахабию[29].

– Да, пойдём домой, где нам наконец-то будет удобно, – вскочила Нефрет. – Какие грубые люди вокруг! Все смотрят на нас. Я хочу снять это нелепое платье и надеть брюки.

– Оно тебе очень идёт, – галантно произнёс Давид.

– Крайне неудобное, – проворчала Нефрет, вставляя тонкий палец в высокий кружевной воротник.

– Ты не носишь корсет[30], – заметил Рамзес, окинув её взглядом с ног до головы.

– Рамзес, – устало вмешалась я.

– Да, матушка. Мы пойдём вперёд и найдём такси.

Они ушли, взявшись за руки, Нефрет между двумя юношами. Я не могла обвинять зевак в том, что те пялились на столь красивое и необычное трио. Мальчики были почти одного роста; их кудрявые чёрные волосы могли принадлежать братьям. Оба смотрели сверху вниз на Нефрет, чья золотисто-красная корона едва достигала их ушей. Покачивая головой, но улыбаясь, я подняла её шляпу с пола, где она так и осталась лежать, и взяла руку, предложенную мне Эмерсоном.

Когда мы догнали остальных, возникла небольшая суматоха. Экипаж ждал; Нефрет и Давид уже заняли свои места, но Рамзес увлёкся беседой с кучером, который оказался его давним знакомым. Как сын, так и отец могли похвастаться обширным кругом старых знакомых по всему Египту, и многие из этих знакомых были людьми, с которыми респектабельный человек не желал бы иметь ничего общего. Кучер, как свойственно арабам, восклицал, превознося изменившуюся внешность Рамзеса:

– Высокий, красивый и бесстрашный, как твой досточтимый отец! Наносящий неотразимый удар сжатой в кулак рукой! Доставляющий женщинам радость своим...

Тут Эмерсон, побагровев, резко оборвал комплименты. Вокруг уже собралась небольшая толпа; ему пришлось оттолкнуть несколько других старых знакомых, прежде чем он смог усадить меня в такси. Не успела я шагнуть на ступеньку, как Эмерсон внезапно отпустил мою руку и развернулся, хлопая рукой по карману.

– Кто это сделал? – рявкнул он и повторил вопрос по-арабски.

Рука Давида поддержала меня и затащила в экипаж, аккуратно усадив на сиденье между ним и Нефрет. Оглядываясь назад, я увидел, что публика из нищих, продавцов и растерянных туристов поспешно отступила. Сила голоса Эмерсона, равно как его умение ругаться, издавна принесли ему титул «Отца Проклятий», и яростные вопли разносились на сорок ярдов.

Однако ответа не последовало, и вскоре Эмерсон, чертыхнувшись, забрался в кабину. За ним последовал Рамзес, который задержался, чтобы завершить финансовую сделку – по крайней мере, мне так показалось – с продавцом цветов. Усевшись рядом с отцом, он протянул мне один симпатичный букетик цветов, а Нефрет – другой, небрежным жестом отмахнувшись от нашей благодарности.

– Что сделал этот парень? – спросил он отца.

Эмерсон вытащил из кармана смятый лист бумаги. Бросив взгляд, он фыркнул: «Чепуха!» – и выбросил бы его, если бы я не успела вырвать этот лист из рук мужа.

Сообщение было написано нервным, явно изменённым почерком. Оно гласило: «Держитесь подальше от гробницы «Двадцать-А».

– Что это значит, Эмерсон? – спросила я.

Эмерсон проигнорировал вопрос.

– Рамзес, Юссуф видел человека, который сунул бумагу мне в карман? Потому что, я полагаю, ты решил купить у него цветы, чтобы допросить его.

– Да нет, сэр, – искренне ответил Рамзес. – Моя основная причина заключалась в том, чтобы доставить удовольствие матери и сестре. Однако во время сделки я действительно спросил Юссуфа, поскольку он был ближе всех к тебе, и по твоему испуганному восклицанию и жесту я подумал, что, возможно, кто-то попытался залезть к тебе в карман или...

В последние годы Рамзес пытался преодолеть свою досадную склонность к многословию, но время от времени у него случались рецидивы. Я автоматически бросила:

– Замолчи, Рамзес.

– Да, матушка. Могу я увидеть записку?

Я передала лист.

– Как странно, – пробормотала Нефрет. – Что это значит, сэр?

– Будь я проклят, если знаю, – огрызнулся Эмерсон.

Он достал трубку и принялся её набивать. Я наклонилась вперёд.

– Эмерсон, ты намеренно ведёшь себя загадочно и провокационно – если не таинственно. Твоя привычка скрывать что-то от нас – особенно от меня – полностью вышла из-под контроля. Ты прекрасно знаешь…

– Это угроза, – вмешалась Нефрет. – Или предупреждение. Ой… простите меня за то, что перебиваю, тётя Амелия; я слишком разволновалась. О какой гробнице речь профессор? Об одной из тех, которые вы собирались раскопать в этом году?

Мы все ждали ответа Эмерсона, затаив дыхание. Одна из его неприятных привычек заключалась в том, чтобы держать место наших будущих раскопок в секрете до последнего момента. Он не доверял даже мне.

Как и сейчас.

– Давайте подождём до вечера, чтобы обсудить этот вопрос, – холодно отрезал он. – Я не намерен вступать в громкий и неловкий спор на публике.

От возмущения у меня перехватило дыхание. Голос Эмерсона – самый громкий из всех, и Эмерсон быстрее и охотнее любого вступает в спор. Его ханжеское выражение лица сводило с ума.

Давид, вечный миротворец, услышал мой судорожный вздох и нежно обнял меня за плечи.

– Да, давайте отложим дела на потом. Расскажите мне о тёте Эвелине, дяде Уолтере и детях – прошло слишком много времени с тех пор, как я их видел или получал от них весточку.

– Они, конечно, передавали тебе слова самой нежной любви, – ответила я. – Эвелина писала каждую неделю, но не думаю, что ты получил все её письма.

– Почта в пустыне отличается от обычной, – улыбнулся Давид. – Я очень скучал по ним. Они не изменили своего мнения не выезжать в этот сезон?

– Кому-нибудь нужно было остаться в Лондоне, чтобы контролировать подготовку последнего тома публикации о могиле Тетишери, – объяснила я. – Огромное количество фотографических пластин, и, поскольку Эвелина отвечает за картины, она хотела убедиться, что они воспроизведены должным образом. Уолтер работает над указателем предметов и надписей.

Давид потребовал больше сведений о своей приёмной семье. Внук нашего реиса[31] Абдуллы, он фактически был усыновлён братом Эмерсона, Уолтером, и проводил лето с младшими Эмерсонами, изучая английский язык, и египтологию, и Бог знает что ещё; он был чрезвычайно умным юношей и впитывал знания, как губка впитывает воду. Кроме этого, он был талантливым художником; когда мы впервые встретились с ним, он изготавливал поддельные предметы старины для одного из величайших злодеев Луксора, и мы сыграли важную роль в освобождении мальчика от пагубного влияния хозяина-преступника[32]. Его родители умерли, и чувства Давида к Эвелине и Уолтеру были чувствами преданного и благодарного сына.

Как он, несомненно, и надеялся, эта тема занимала нас всю оставшуюся часть поездки, хотя Рамзес был необычно молчалив, Нефрет болтала меньше, чем обычно, а Эмерсон ёрзал, раздражённо дёргая галстук, на ношении которого я настаивала. Когда показалась дахабия, он испустил порывистый вздох, сорвал с себя оскорбительный предмет одежды и расстегнул пуговицу на воротнике.

– Для ноября необычно тепло, – заявил он. – Я полностью согласен с Нефрет и хочу избавиться от этой неудобной одежды. Поторопись, Пибоди.

Судя по тому, как нежно он произнёс мою девичью фамилию, и по брошенному на меня многозначительному взгляду, я пришла к выводу, что ему понадобится ещё кое-что. Но после того, как он помог мне выйти из экипажа, я на мгновение задержалась, чтобы с гордостью и любовью взглянуть на лодку, наш плавучий дом, как я его называла.

Эмерсон купил дахабию несколькими годами ранее. Это было одним из самых романтических и трогательных проявлений его привязанности, поскольку он не любит путешествовать по воде, но принёс жертву ради меня, и всякий раз при виде «Амелии» (как он назвал дахабию) моё сердце трепетало от волнения. Изящные парусные суда, когда-то – излюбленный способ путешествий по Нилу, ныне заметно уступали по популярности пароходам и железной дороге, но я никогда не потеряла бы верность им и не забыла бы то первое чудесное путешествие, во время которого Эмерсон попросил меня стать его женой[33].

Экипаж судна и слуги во главе с капитаном Хасаном ждали нас на палубе у трапа. После того, как они поприветствовали возвратившихся странников, а Давид и Рамзес рассыпались в ответных любезностях, последний обежал палубу глазами.

– Где Бастет? – спросил он.

Я посмотрела на Нефрет. Она закусила губу и склонила голову. Никто из нас не ожидал этого момента. У Нефрет были близкие отношения с матриархом нашей большой компании кошачьих, но не такие близкие, как у Рамзеса; Бастет была его спутницей и, по мнению некоторых наиболее суеверных египтян, его фамильяром[34] в течение многих лет. Она, несомненно, должна была встретить его раньше всех.

Понимая, что у Нефрет не хватило смелости сообщить эту новость, я откашлялась.

– Мне очень жаль, Рамзес, – начала я. – Действительно, очень жаль. Нефрет писала об этом, но, очевидно, письмо так и не дошло до тебя.

– Нет, – отозвался Рамзес холодным, невыразительным тоном. – Когда это произошло?

– В прошлом месяце. Она прожила долгую жизнь для кошки, Рамзес; она была уже взрослой, когда мы впервые нашли её, а это случилось много лет назад.

Рамзес кивнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся.

– Однажды ночью в прошлом месяце она снилась мне. Я не знаю даты. – Я попыталась что-то сказать; он остановил меня, покачав головой. – В лагере бедуинов не ведётся точный счёт времени. Как странно… Для древних египтян увидеть во сне большую кошку означало удачу.

– Всё произошло быстро и безболезненно. – Нефрет нежно положила руку ему на плечо. – Мы нашли её свернувшейся калачиком, будто спящую, в ногах твоей кровати.

Рамзес резко отвернулся.

– Я уверен, что матушка предпочла бы видеть меня в цивилизованной одежде. Я немедленно переоденусь. Простите.

Он зашагал прочь, его широкие одежды развевались вокруг ног.

– Я говорила тебе, Нефрет, что он не станет слишком сильно переживать, – сказала я. – Он не сентиментален. – Однако мне показалось, что незадолго до того, как он отвернулся, я увидела отблеск влаги в его глазах.

– Твоё воображение… – грубо буркнул Эмерсон. – Это женщины – самые сентиментальные существа в мире. Мужчины не плачут из-за кошек. – Он порылся в кармане, вытащил носовой платок, уставился на него с лёгким удивлением – его носовой платок почти никогда не находится там, где ему полагается быть – и энергично высморкался. – Знаешь, это была... хм-мм... всего лишь кошка.

***

И Эмерсон, похоже, был прав, потому что, когда несколько позже Рамзес присоединился к нам в салоне, он приветствовал другого нашего египетского кота, Анубиса, с совершенным хладнокровием. Анубис ответил на приветствие с таким же хладнокровием; крупнее и темнее покойной Бастет, он не отличался её любезным характером. Он терпел остальных из нас, но сохранял привязанность – вернее, то, что понимал под этим – исключительно к Эмерсону.

– Вся моя одежда слишком мала, матушка, – заметил Рамзес.

– Эта одежда вполне тебе подходит, – перебила я. На нём были фланелевые брюки и рубашка без воротника, такие же, как те, которые носил Эмерсон-старший на раскопках — наряд, по моему мнению, совершенно неподобающий известному археологу. Ни один из моих аргументов не убедил Эмерсона облачаться в более достойный наряд, и, конечно же, оба мальчика настаивали на подражании ему.

– Это Давида, – невыразительно объяснил Рамзес.

– Всегда пожалуйста, – ухмыльнулся Давид. Когда мы впервые увидели этого мальчика, из-за жестокого обращения и полуголодного существования он выглядел моложе Рамзеса, но на самом деле был на два года старше, а правильная еда и нежная забота способствовали тому, что он вытянулся, как сорняк. В прошлом сезоне он уже был на несколько дюймов выше Рамзеса. Теперь я заметила – с несколько неоднозначными чувствами – что и прошлогодняя одежда Давида была маловата моему сыну.

– Эти усы… – начала я.

– Да будь ты проклята, Пибоди! – завопил Эмерсон. – Что у тебя за навязчивая идея по поводу волос на лице? Сначала моя борода, а теперь усы Рамзеса! Пей виски, как леди, и перестань приставать к мальчику… э-э… парню… э-э… малому!

Рамзес вцепился, как стервятник, в эту благородную попытку защитить его усы.

– Поскольку я больше не мальчик… – начал он, глядя на мой стакан виски с содовой.

– Ни в коем случае, – твёрдо заявила я. – Спиртное вредно для молодёжи. Виски… э-э… замедлит твой рост.

Рамзес посмотрел на меня сверху вниз – довольно существенно вниз. Уголки его рта слегка дёрнулись. Однако он был достаточно умён, чтобы оставить всё как есть, и уже собирался усесться, когда вошла Нефрет. Я ожидала, что она наденет свой рабочий костюм по образцу моего – брюки, рубашку и, конечно, длинную свободную куртку, но вместо этого Нефрет облачилась в блестящий халат из переливчато-зелёного шелка, расшитый золотом и украшенный драгоценностями. Это был подарок поклонника, но я никогда не видел, чтобы она носила его, равно как и изысканные серьги, инкрустированные драгоценными камнями. Она свернулась калачиком на диване, поджав под себя ноги в шлёпанцах и удобно устроив кошку на коленях.

– Я оделась в вашу честь, – объявила она, улыбаясь мальчикам.

Давид застыл с открытым ртом, как громом поражённый. Взгляд Рамзеса скользнул по девушке и остановился на кошке.

– Кто это? – спросил он.

На протяжении многих лет Бастет стала матерью множества котят, но, поскольку отцы были местными представителями семейства кошачьих, потомство имело ошеломляющее разнообразие окрасов и форм. Её последний помёт, полученный в сотрудничестве с Анубисом, поразительно походил на родителей – все котята длинные и мускулистые, с гладкой пятнистой коричневой или палевой шерстью и довольно большими ушами.

– Это Сехмет[35], – ответила Нефрет. – Когда ты видел её в последний раз, она была всего лишь крошечным котёнком, но сейчас…

– Безусловно, – согласился Рамзес. – Отец, теперь ты расскажешь нам о своих планах? Я полагаю, что ты намереваешься исследовать малоизвестные, не содержащие надписи, не царские гробницы в Долине Царей[36]. Некоторые могут посчитать это необычным выбором для учёного твоего уровня, но, поскольку я знаком с твоими взглядами на раскопки, то не удивлён, что ты принял такое решение.

Эмерсон подозрительно посмотрел на него.

– Как ты пришёл к такому выводу?

Рамзес открыл рот. Я поспешно вмешалась:

– Не спрашивай его, Эмерсон, иначе получишь подробный ответ. Расскажи нам ты. Ибо, признаюсь, я не могу понять, почему ты должен концентрировать свои огромные таланты на работе, которая не может дать значимых результатов – ни в исторической перспективе, ни с точки зрения ценных артефактов...

Мой голос затих. Эмерсон воззрился на меня.

Единственные люди, которые не трепещут перед мощным голосом Эмерсона и почти сверхчеловеческой силой – это члены его собственной семьи. Он знает об этом и часто жалуется; так что время от времени я получаю удовольствие, изображая испуг.

– Продолжай, дорогой, – извиняющимся тоном промямлила я.

Эмерсон фыркнул.

– Я не знаю, с чего бы тебе удивляться, Пибоди. Тебе известны мои взгляды на научные раскопки. С самого начала археология в Египте развивалась бессистемно и небрежно. В последние годы произошли некоторые улучшения, однако большая часть производимой работы по-прежнему скандально неадекватна, и нигде это не является более очевидным, чем в Долине Царей. Все хотят найти королевские гробницы. Они кидаются с места на место, пробивая дыры то там, то здесь, бросая раскопки, как только им это надоедает, игнорируя обломки мусора, пока не найдут королевский картуш[37]. Ни одна из меньших гробниц без надписей не была должным образом расчищена, измерена и описана. Вот то, что я предлагаю сделать. Это будет трудная, утомительная работа, неувлекательная и, возможно, непродуктивная. Но никто не знает, что получится в результате. А в худшем случае у нас останется подробное описание.

Малиновые и пурпурные полосы осветили небо, и из близлежащей мечети высокий чистый голос муэдзина начал призыв к закатной молитве:

– Бог велик! Бог велик! Нет Бога, кроме Бога!

Словно отвечая, кошка встала, потянулась и сменила колени Нефрет на колени Давида, который принялся гладить её.

Рамзес поинтересовался:

– Значит, Масперо не дал тебе разрешения искать неизвестные гробницы в Долине?

Я ожидала, что Эмерсон будет раздражён этой циничной и – вне всякого сомнения – точной догадкой. Вместо этого он усмехнулся и плеснул себе ещё виски.

– Совершенно верно, мой мальчик. После того, как Вандергельт решил отказаться от своей концессии в Долине, Масперо передал её высокомерному невежде из Нью-Йорка Теодору Дэвису[38]. Наш выдающийся директор Ведомства древностей увлечён богатыми дилетантами. Он бы в любом случае не стал рассматривать моё заявление; в последнее время я вызываю у него лишь расстройство.

– Неудивительно, – заметила я, протягивая свой стакан. – После того, как ты запер гробницу Тетишери, разобрал лестницу у входа и отказался передать ключ.

– Я потерял его, – буркнул Эмерсон.

– Ничего подобного.

– «Ничего подобного», – передразнил Эмерсон, оскалившись. – Но будь я проклят, если позволю Service des Antiquites[39] открыть гробницу для толп туристов. Дым от свечей и магниевых вспышек, идиоты, которые трутся о картины и колупают штукатурку ногтями... – неподдельный ужас заставил его содрогнуться. – Мы слишком много трудились, чтобы сохранить и восстановить эти росписи. Какого чёрта, мы передали всё содержимое гробницы в музей. Почему Масперо не довольствуется этим?

– Я абсолютно согласен с вами, сэр, – кивнул Давид. – И дополнительная опасность: если гробницу откроют, то вскоре некоторые из жителей Гурнеха[40] присоединятся к посетителям и начнут вырезать части оштукатуренных стен для продажи туристам.

– Нет, пока я дышу, – пробормотал Эмерсон. – Это одна из причин, почему я решил задержаться в Фивах на неопределённое время, чтобы проследить за своей могилой. Мы отправимся в путь завтра.

За этим заявлением последовал всеобщий протест. Даже кошка испустила заунывный вопль.

– Невозможно, дорогой, – спокойно сказала я.

– Почему? – потребовал ответа Эмерсон. – Мы все здесь, и готовы к...

– Мы не готовы, Эмерсон. Господи всемилостивый, мальчики только что вернулись после шести месяцев в пустыне; Рамзес вырос из всей своей одежды, и оба парня, несомненно, нуждаются в туалетных принадлежностях, ботинках и Бог знает в чём ещё. Если ты намерен остаться в Луксоре на неопределённый срок, дом, который мы построили два года назад, нужно будет расширить, а это означает – больше мебели, больше припасов, больше всего. И к тому же...

У меня перехватило дыхание, и Эмерсон вставил:

– И к тому же ты спланировала очередное жуткое общественное мероприятие. Будь оно всё проклято, Пибоди, ты же знаешь, как я их ненавижу! Когда?

***

Я действительно устроила один из тех популярных званых ужинов, на которых мы возобновляли старые знакомства с друзьями-археологами и узнавали новости. Эти ужины стали ежегодным обычаем и, как меня заверили, очень понравились всем участникам. Да и Эмерсону они тоже нравились, и жаловался он просто по привычке жаловаться.

Однако основными причинами задержки нашего отъезда были именно те, которые я назвала. Весь следующий день мы были заняты заготовкой припасов и покупкой новой одежды для мальчиков. По крайней мере, я была занята. Рамзес неохотно согласился, чтобы сапожники и портные сняли с него мерки; после этого они с Давидом ушли вместе, якобы для того, чтобы закончить покупки. Когда в тот вечер они вернулись на дахабию, их пыльная, помятая одежда убедительно свидетельствовала о том, что они бродили по узким улочкам старого города. И от обоих несло табаком.

Они ускользнули от меня прежде, чем я успела прочесть им нравоучение, под лукавым предлогом, что уже поздно, и им нужно вымыть посуду и переодеться перед обедом. Я в раздражении повернулась к Эмерсону, который спокойно пил виски и гладил кошку. Речь идёт о Сехмет, хладнокровно столкнувшей своего отца, Анубиса, с колен Эмерсона, и занявшей его место. Анубис, рыча себе под нос, ушёл в угол дуться.

– Эмерсон, ты должен поговорить с ними. Они шлялись Бог знает где, и я подозреваю, что курили сигареты.

– Можем считать, что нам повезло, если это всё, что они курили, – ответил Эмерсон. – Я тоже не одобряю увлечение молодёжи табаком. – Он сделал паузу, чтобы набить трубку. – Но это не так вредно, как гашиш.

– Я не почувствовала запаха травы на их одежде, – призналась я.

– Или… э-э... что-нибудь ещё? – поинтересовался Эмерсон.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Эмерсон. Это... Боже великий! Тебе не кажется, что они могли пойти в... Быть с… Они всего лишь мальчики, они недостаточно взрослые, чтобы...

– А теперь, Пибоди, успокойся и выслушай меня. Я знаю, что любящей матери трудно признать, что её маленький мальчик растёт, но ты не можешь продолжать относиться к Рамзесу, как к ребёнку. Его жизнь не назовёшь заурядной. Можно сказать, он существует одновременно в двух мирах. В одном из них он пока что школьник, но позволь заверить тебя, Пибоди, парни его возраста даже в Англии достаточно взрослые, чтобы... ну, сама понимаешь. В Египте же, где Рамзес провёл бо́льшую часть своей жизни, кое-кто из его ровесников – уже мужья и отцы. Опыт прошедшего лета, несомненно, усилил влияние этого второго мира. И можешь быть уверена, что шейх возложил на нашего сына все обязанности и привилегии взрослого.

– Боже мой! – возопила я. – Не могу поверить, что ты имеешь в виду... Что ты имеешь в виду?

Эмерсон похлопал меня по руке.

– Я имею в виду, что Рамзес – и Давид – сейчас достигли возраста, когда они с большей вероятностью прислушаются к моему совету, нежели к твоему. Я убеждён, что им не настолько недостаёт здравого смысла или моральной стойкости, чтобы общаться с бедными, несчастными женщинами с Эль Васа[41], но можешь быть уверена, что я обсужу этот вопрос с ними обоими. Предоставь эту возможность мне, ладно? Это относится и к тебе, Нефрет.

– О Боже мой! – воскликнула я. Она вела себя так тихо, что я забыла о её присутствии – девочка читала, свернувшись калачиком на своём любимом диване – иначе я бы никогда не позволила Эмерсону затронуть столь шокирующую тему, пусть даже косвенно.

Нефрет процедила ледяным тоном:

– Если бы я считала, что кто-то из них так унизит себя, я бы не ограничилась чтением лекции.

– Этого бы не случилось, – встревоженно ответил Эмерсон. – И хватит. Довольно. Я и вообразить не мог, что мы дойдём до подобных обсуждений.

Появление стюарда с ежедневной почтой положило конец дискуссии, хотя это, конечно, не помешало мне по-прежнему думать о ней. Эмерсон отсортировал письма и сообщения и протянул нам те, которые были адресованы мне или Нефрет.

– Два для тебя, Рамзес, – сказал он, когда вошли мальчики. – И одно – Давиду.

Запах розового масла, который, слава Богу, не доносился от одежды Рамзеса, теперь заполнил весь салон, распространившись из изящного розового конверта, оказавшегося в руке моего сына.

– От кого это? – резко спросила я.

– Выпей ещё виски, Пибоди, – громко посоветовал Эмерсон.

Я восприняла намёк, приняла виски и принялась за свои письма. Несколько приглашений. Я сообщила о них Эмерсону, который посоветовал мне отказаться ото всех, включая последнее, от полковника Беллингема.

– Я не собираюсь тратить весь вечер с ним и его глупой дочерью, – проворчал Эмерсон.

– Эта записка от неё, – произнёс Рамзес. – Повторение приглашения отца.

Вместо того, чтобы передать письмо мне, он сложил его и сунул в карман. Сехмет, бродя по комнате, перешла от Эмерсона к Давиду, затем устроилась на коленях Рамзеса. Он проигнорировал её и открыл второе письмо.

– Ничего интересного, – объявила Нефрет, отбрасывая послания. – Приглашения, которые я не принимаю, и невероятно глупые излияния господина графа де ла Роша, на которые я не буду отвечать.

– Ещё одна жертва? – поинтересовался Давид, потому что они с Рамзесом знали всех поклонников Нефрет.

– Он посылает ей цветы и подарки с тех пор, как на прошлой неделе они повстречались на вечеринке, – нахмурилась я. – Ты ведь не поощряла его, Нефрет?

– Боже мой, нет, тётя Амелия. У него такой впалый подбородок!

– Знаешь, тебе лучше написать ему что-нибудь пожёстче, Эмерсон. Объясни ему, что его внимание нежелательно.

Эмерсон, читавший письмо Эвелины, которое Давид передал ему, что-то невразумительно промычал.

– Завтра я пойду в музей, – объявила Нефрет. – Рамзес, ты говорил, что... Рамзес! Что случилось?

– Всё в порядке, – медленно пробормотал Рамзес. Его глаза были прикованы к письму. – Только неожиданно. Матушка, вы помните миссис Фрейзер – до замужества мисс Дебенхэм?

– Конечно, хотя мы уже много лет не общались с ней. Это…

– От неё, да. Она в Египте – точнее, в Каире.

– Почему она написала тебе, а не мне?

– Я не знаю. Она говорит... Но, может быть, тебе лучше посмотреть самой?

– Кто такая миссис Фрейзер? – потребовала ответа Нефрет.

Рамзес передал мне письмо и ответил сестре:

– Молодая женщина, которую мы – вернее, матушка – спасли от обвинения в убийстве несколько лет назад. Она вышла замуж за одного из подозреваемых, молодого человека по имени Дональд Фрейзер[42].

– И жили они долго и счастливо?

– По-видимому, нет, – заметила я. Эмерсон с любопытством наблюдал за мной, потому что это имя, натурально, вызвало его интерес. – Что за странное письмо! Какое-то бестолковое, почти бессвязное. Она пишет, что видела нас вчера, на террасе «Шепарда», но не объясняет, ни почему даже не поздоровалась с нами, ни почему просит о срочной встрече.

– Нас? – мягко поинтересовался Рамзес.

– Ну да. Она говорит…– Я прочитала вслух: – «Снова увидав вас, я воскресила в памяти воспоминания о былых днях и обещание, которое вы когда-то дали. Интересно, помните ли вы его? Обращаюсь с просьбой – могу я увидеть вас и поговорить с вами? Мы с мужем находимся в отеле «Континенталь»...» Хм-мм…

– Совершенно верно, – подтвердил Рамзес. – Местоимение «Вы» может быть и в единственном, и во множественном числе, но разве контекст не предполагает, что она имеет в виду меня?

– Это так, – согласился Эмерсон. – Ты давал ей обещание, Рамзес?

Рамзес испустил восклицание и отдёрнул руку от кошки, которая обвила передними лапами его запястье и с энтузиазмом облизывала пальцы.

– Отвратительно, – пробормотал он, вытирая руку о брюки.

– Это знак привязанности, – возразила Нефрет. – Бастет часто…

– Это существо слюнявит, а не лижет. – Сехмет перевернулась и с идиотским восхищением посмотрела на Рамзеса, который раздражённо продолжал: – Что побудило вас назвать её в честь богини войны? Она безнадёжно ласкова и абсолютно неразборчива в связях. – Он схватил кошку поперёк туловища и уложил её на пол. – Не пора ли ужинать? Я голоден.

Мы заняли свои места за столом, ужин действительно был готов, и Махмуд ждал команды подавать на стол. Я поймала взгляд Нефрет; она пожала плечами и покачала головой. Наша схема поиска нового кошачьего компаньона для Рамзеса, очевидно, не увенчалась успехом.

А жалобы на Сехмет позволили ему избежать ответа на вопрос Эмерсона.

Я не могла вспомнить, давал ли он Энид какое-либо обещание[43]. И то, что об этом вспомнила она, стало для меня сюрпризом. Рамзесу тогда было всего семь-восемь лет. Однако Энид питала к нему совершенно необъяснимую нежность, а он был очень привязан к ней – вероятно, потому, что она слушала с притворно-благовоспитанным интересом его бесконечные лекции по египтологии.

Происходившие события приобретали интересный оборот. Угрозы или предупреждения от какой-то неизвестной стороны, непонятная опасность, ожидающая нас в гробнице «Двадцать-А», и старый друг в беде. Естественно, я намеревалась лично разобраться с мелкими недоразумениями Энид. Обещание ребёнка, каким бы благим оно ни было, не имело значения. Рамзес не мог сделать для Энид ничего такого, чего не могла бы сделать я – и гораздо лучше.