В горах Олона

1

Приближалась первая послевоенная весна. На юге уже зацвели акации, люди оделись в летние костюмы, но здесь, на далеком севере, у шестьдесят пятой параллели, все еще властвовала зима с пятидесятиградусными морозами. И все, что мог увидеть человек: обрывистые берега, узкую долину горной реки, остроконечные сопки и горные хребты, поднявшиеся до облаков, — все это казалось сложенным из одного льда. Человеческого жилья не видно. Зверь, и тот, пожалуй, убежит из этой суровой земли…

Но, оказывается, жизнь есть и здесь! В царство молчания откуда-то ворвались звуки: человеческие голоса и жесткий скрип снега под полозьями нарт. По берегу небольшой реки Уракчал, закованной в полуметровый лед, извивающейся у подножий массивных хмурых гор, вытянувшись цепочкой ползет олений транспорт из нескольких десятков нарт. Это транспорт Олонской аэрогеодезической экспедиции.

Растянулся он на добрый километр. На нартах людей не видно. Они идут пешком: так теплее. За пятой нартой в небольшой группе рабочих и техников идет инженер Николай Богжанов. Родные и знакомые вряд ли узнают его. Богжанов весь в меху: поверх телогрейки надета пыжиковая доха, на голове ушанка из заячьих шкур, на ногах оленьи торбаза. Черная бородка покрыта инеем. Лет ему теперь можно дать не двадцать семь, а все сорок.

Идет он больше молча. Новизна обстановки захватила его. Он то и дело устремляет взгляд вдаль, рассматривает незнакомый пейзаж. Долина реки похожа на серебристый изогнутый желоб. Берега поросли лесом. Лес взбегает на склоны сопок и там на одной линии обрывается, как бы обрезанный бритвой. Выше видны лоснящиеся белые бока гор. Местами темнеют нагромождения черных гольцов, разбросанных как попало. Вершин хребта не видно: их прикрыло морозное облако.

Миновав утес на крутом повороте реки, Богжанов увидел невероятное в этом морозе — шумевший, окутанный паром водопад. Хребет, подступающий к реке, как бы раскололся, половинки покачнулись в разные стороны, а из ущелья, с большой высоты катится незамерзающий, ворчливый, неспокойный поток. Заковать его бессилен даже здешний мороз. А мороз настолько лютый, что вспугнутые куропатки даже не подымаются в воздух…

А люди идут! Мало того: еще шутят и смеются. Рядом с Богжановым шагает совсем еще молоденький, голубоглазый техник-геодезист Володя Снегирев. Ему так и хочется пуститься бегом или с кем-либо побороться.

— Хорош морозец? — спрашивает его Богжанов и, на ходу схватив горсть снега, натирает руки.

— Не впервые, — отвечает Снегирев и плечом толкает идущего рядом рабочего Ивана Вехина.

Володе двадцать один год, но такие дороги ему не в диковинку. За четыре года экспедиционной жизни он успел исколесить всю Западную и Восточную Сибирь. Он не понимает слов «нельзя пройти», «нельзя проехать», скор на ногу, порывист, в момент загорается в споре, любит съязвить, любимое его выражение: «Скучно — скучному».

Иван Вехин среднего роста, кряжистый. Идет вразвалку, немного горбясь, размахивая руками. Глаза у него серые, маленькие, с плутоватой лукавинкой, нос картошкой. В экспедиции Вехин слывет силачом и рубахой-парнем. Рубля не бережет, в драку лезет первым. Любит орать песни. И говорит, говорит без умолку.

Вот и сейчас, погоревав вслух, что у него нет календаря, Вехин говорит:

— Поработаю в экспедиции годков пять и пойду в оркестр барабанщиком.

Володя усмехнулся и хотел что-то ответить, но вдруг впереди послышался крик. Богжанов и все, кто шел с ним, побежали к голове каравана. Когда поравнялись с передними нартами, старший каравана инженер Никита Константинович Одинцов крикнул:

— Режь ремни, освобождай нарту!

Снегирев сбросил с нарты груз. Подскочил Анатолий Глыбов, поднял ее над головой и побежал вперед. Там, по грудь в воде, барахтались два человека: радист Жорж Набока и рабочий Нурдинов.

За несколько секунд до этого они шли в голове оленьего каравана и беззаботно рассуждали. Неожиданно под ногами раздался хруст, и оба погрузились в черную воронку с ледяной водой. Быстрое течение сбивало с ног. Они судорожно цеплялись за ледяную кромку, делали отчаянные усилия, чтобы выбраться на лед, но меховая одежда, сделавшаяся сразу неимоверно тяжелой, тянула ко дну.

К полынье одновременно с Богжановым приближалось несколько человек. Лед под ними начал угрожающе оседать. Вода из полыньи потекла во все стороны. Многие попятились назад. Глыбов же лег на живот и пополз по мокрому снегу к полынье, подталкивая нарты впереди себя.

— Все назад! — крикнул Богжанов. — Вехин, беги за веревкой!

— Братцы! — испуганно вопил Жорж Набока. Он хватался руками за Нурдинова, который, напрягая все силы, наполовину вылез из воды. Еще усилие и Нурдинов был бы на льду, но Набока стащил его обратно в полынью.

— Не трогай Нурдинова! — закричал Снегирев. — Продержись секунду, сейчас вытащим!

Одинцов деловито отдавал распоряжения.

За Глыбовым таким же манером двигались еще две нарты. Но всех опередил бригадир каюров, старик, якут Афанасий Слепцов. Он подбежал с мотком сыромятного ремня. Остановившись метрах в двадцати от полыньи, он быстро сказал Богжанову:

— Тебя хорошо понимай. Говори: «Рука кверху!»

— Однако, паре, как пить дать, набросит петлю на шею. Если утонуть не утонули, то ремнем задушит… — проговорил подбежавший Вехин.

— За такие слова тебя бы задушить следовало, — со злостью оборвал его Снегирев.

Слепцов действовал уверенно. Только Нурдинов приподнял правую руку, как в воздухе просвистел ремень, заарканивший ее у локтя. Жорж Набока, смертельно бледный, ухватился за дугу нарты, пододвинутой Глыбовым.

Через несколько секунд они были уже на льду. Нурдинов, жилистый, крепкий, еще держался на ногах, но Набока повалился на снег. Одежда на них моментально стала покрываться ледяной коркой. Богжанов снял с себя доху и бросил ее около ног Нурдинова. Быстро стянули с обеих одежду и тут же, на пятидесятиградусном морозе переодели в сухое.

— Спирт! — крикнул Одинцов.

Пострадавшие дрожали от холода и пережитого страха. Они пытались что-то сказать, но вместо слов слышалось невнятное мычание. Губы посинели, а зубы отбивали дробь.

— Никита Константинович, спирт, — проговорил кладовщик Карпов, протягивая флягу.

Одинцов силой принудил их выпить.

— А сейчас за мной — бегом! — скомандовал он Нурдинову и Жоржу, и сам, забыв про боль в ноге, из-за которой три дня не сходил со своей нарты, затрусил рысцой вдоль правого берега.

Караван тронулся за бегущими. Над речкой стлалась белесая мгла. От нее отрывались лохматые гривы, которые всплывали кверху, опутывая горы седоватой паутиной.

Одинцов наконец перешел на шаг и, тяжело дыша, сказал Жоржу:

— Ну, вот, на Руси еще одним крещеным стало больше.

— Брр!.. — в ответ произнес Жорж и потряс плечами. — Бис бы ее побрав. — Недружелюбно посмотрев на Одинцова, он продолжал:

— Вас бы, Никита Константинович, опустить в этот погребок, наверное тогда бы не так заговорили…

— Тонул, братец, восемь раз тонул, — все так же весело проговорил Одинцов. — Но рыбы не принимают — костист я. Давай-ка лучше поборемся!

Он обхватил Жоржа за поясницу, но тот подставил ножку, и они повалились на снег.

— Куча мала! — крикнул Снегирев и прыгнул на лежащих.

На Володю повалился Вехин, на Вехина еще два рабочих, а на тех сел верхом Богжанов. На снегу барахталась большая куча людей, похожих на беззаботно резвящихся медвежат. После возни долго не могли успокоиться: смеялись, толкали один другого.

…И опять заскрипел снег под копытами оленей и полозьями. Этот звук, неумолчный, ровный, вплетался в ледяное молчание.

Начало смеркаться. Бригадир каюров Афанасий Слепцов дает команду:

— Стоп! Олень устал, кормить надо.

Люди утаптывают снег, ставят палатки. Богжанов рубит лед для воды. Одинцов со Снегиревым подпиливают сухую лиственницу. Вехин колет дрова. Прошло пятнадцать минут, и несколько десятков палаток выстроилось на берегу. Из труб повалил дым. Железные печки быстро раскаляются. Для людей наступает настоящее блаженство. Можно сбросить дохи, полушубки и телогрейки, от которых за день устают плечи.

В палатке с Богжановым пять человек. Лица у всех довольные. Вот только в желудке посасывает, и поэтому взгляды нацелены на консервы, что разогреваются на печке.

Раздетый Одинцов стал ростом еще меньше и, когда уселся по-татарски у печки, места занял чуть-чуть. Длинноносый, с прядью русых волос, свисающей на лоб, с острым подбородком, он выглядел бы некрасивым, если бы не молодые глаза — лукавые, смешливые, с теплой искоркой.

Богжанов, наоборот, без дохи стал выше и, когда лег, занял пространство от задней стенки до выхода. Лежал молча, смотрел в одну точку карими большими глазами. Брови, черные, размашистые, все время двигались: то вытягивались в струну, то сцеплялись у переносицы.

Володя Снегирев примостился в углу. Склонив кудрявую голову, он что то быстро писал в блокноте. Остальные смотрели на Карпова, занимающегося хозяйством.

После ужина улеглись спать. Богжанов вышел наружу, посмотрел на бездонное черное небо, заглянул в несколько палаток. Как всегда, кое-где спали, кое-где нашлись говоруны, рассказывали всякую всячину. Вехин в своей палатке подбивал сыграть в двадцать одно.

— Я тебе сыграю! — крикнул Николай, не заходя в палатку. — Опять за свое?..

— Так я думал, что вы спите, Николай Петрович, — весело отозвался Вехин, ничуть не смутившись.

Николая затянули в соседнюю палатку. Его расспрашивали о Москве, о Ленинграде. Большинство собравшихся там давно не бывали. Жорж Набока последние пять лет работал на метеостанции на маленьком островке в Восточно-Сибирском море. Был он мешковат, не по годам грузный. Нурдинов — черноволосый, скуластый, с гибким мускулистым телом — на север приехал раньше Богжанова из Татарии.

О многом говорилось в палатке, прижавшейся одним боком к скале.

К себе Богжанов вернулся поздно. Лег не сразу. Сидел у печки с раскрытой дверцей, подкладывая дрова.

Все уже крепко спали. Взгляд Николая остановился на лице Анатолия Глыбова. Было видно его ухо, разорванное осколком, и левая щека, вся испещренная синими крапинками пороха.

«Разукрасили парня на всю жизнь», — подумал Николай. Он глубоко затянулся папиросой и, прикрыв глаза, задумался. Воспоминания волной захлестнули его, набегая одно на другое.

Это был какой-то своеобразный фильм. Первые части — тяжелые, переполненные горечью отступления. За ними шли кадры первых успехов. Потом — стремительное, почти безостановочное наступление. Несколько месяцев Богжанов жил мирной жизнью в чистеньком городке на Западе. За четыре года войны он дважды побывал в медсанбате с легкими ранениями. Приглянулась ему одна медсестра — вся легкая, светлая, с тихим нежным голосом. Она ответила взаимностью. А потом опять передовая, и все забылось…

Зимой демобилизовался. Москва. Встречи с товарищами по институту. Веселые вечеринки. Состоялась встреча с девушкой, студенткой консерватории. С ней у него была длинная заочная переписка. Девушка ему нравилась. Она оказалась именно такой, какой ее представлял Николай.

В ответ на предложение поехать в Сибирь, она сделала большие глаза:

— Оставить маму, расстаться с Москвой?

Николай вдруг ожесточился, на другой же день пошел в управление и оформился в экспедицию. По дороге заехал в родной сибирский городок навестить родителей.

Врезалась в память ночь накануне отъезда. Мать пришла в его комнату поздней ночью. Всегда суровая, по прозвищу Староверка, подсела к кровати, поправила подушку и проговорила тихо, с печалью:

— Спи, Коля.

Затем тяжело поднялась, постояла немного и добавила:

— Опять уезжаешь.

На вокзале она расплакалась.

У Николая сжалось сердце. «Стареет…» — подумал он.

А отец, потомственный железнодорожник, успокаивал жену:

— Что же ты расчувствовалась, и слезы зачем? Не на войну ведь провожаем. Ну, уезжает на три года, что же такого: они, года-то, быстро бегут…

Когда поезд тронулся, дед Николая, высохший, восьмидесятилетний старик, крикнул:

— Ты, Николка, людей люби и они тебя будут любить!..

…Николай встрепенулся, провел ладонью по лбу, отмахиваясь от воспоминаний. Угли в печке начали потухать. Свеча устало клонилась, фитилек с черной окалиной прилег. В палатке был полумрак. Лиц спящих нельзя было рассмотреть, но по спокойным вздохам и по причмокиванию губ Николай понял, что наступил самый сладкий сон. Он поправил тулуп на Снегиреве и вышел из палатки. Принес большую охапку дров, наложил полную печь. Подкладывать пришлось несколько раз. Спать лег под утро.

2

Пошел семнадцатый день, как они выехали из Мовданска. Выдался он на редкость солнечный. Идти пришлось в темных очках.

На этом участке по берегам Уракчала возвышались пологие увалы, заросшие лиственницей, за увалами теснились все те же остроконечные сопки и угловатые гольцы.

Кругом было тихо и мертво, как на луне…

Одинцов, Богжанов и еще четыре человека шли впереди каравана, оставляя за собой шесть параллельных борозд. Одинцов, самый маленький, быстро перебирал ногами, как будто не шел, а катился. Недаром его прозвали «колобком». Этот «колобок» целыми днями сновал от нарты к нарте, шутил с техниками, с рабочими и каюрами.

Одинцов остановился, сбросив рукавицу, показал на сопки, похожие на огромные сахарные глыбы.

— Красота! Восьмую зиму я здесь, а налюбоваться так и не могу! Все-таки радостно, что с нашим приходом плотность населения в этой глухомани уже не равна нулю…

— Правда, хорошо! Как-то страшновато, но красиво, — тихо проговорил Володя, взирая на эту сказочную панораму.

Богжанов окинул взглядом узкую долину реки.

— Трудно поверить, что тут когда-то будут поселки и в них будут жить люди…

— Влюбляться будут, — мечтательно добавил Снегирев.

— Размечтались! — с нарочитой суровостью оборвал его Одинцов. — Тебе бы только влюбляться… Пошли!

Обогнув длинную каменистую косу, неожиданно для себя, они увидели широкий белый простор. Все, как по команде, остановились. Перед ними был Олон!

Они достигли наконец того места, где предстояло работать долгие месяцы. Здесь все надо было исходить вдоль и поперек, нанести на карту каждую складку местности, речки, болота и те вершины, за которые цепляются облака.

Одинцов взялся пальцами за ресницы, на которых висели, как маленькие бусы, ледяные сосульки, снял шапку.

— Ну вот мы и пришли! — улыбнувшись сказал он.

— «Здесь будет город заложен», — продекламировал Снегирев и указал рукой на правый берег Олона, в направлении густого леса. Одинцов надел шапку.

Все шестеро двинулись к опушке леса, где было суждено родиться новому поселку. За ними на заснеженный простор выполз транспорт.

Через полчаса неподалеку от берега выстроились в ряд палатки. Выпряженные олени большим стадом потянулись в глубину леса. Некоторые из них топтались у нарт, тянулись к каюрам, обнюхивали груз на нартах, выискивая соль.

Одинцов послал за кладовщиком.

— У нас сегодня знаменательный день, — обратился он к Карпову.

— Как не понять, Никита Константинович, — ответил тот с достоинством. — На постоянное жилье прибыли.

— Вот именно. И больше того, за тридцать минут улица появилась. Правда, без названия, но за этим дело не станет — придумаем.

— Назовем ее Пионерской, — сказал Снегирев, блеснув широкой улыбкой. — Мы здесь первые…

— Верно! — отозвался Одинцов. — А ты как думаешь? — обратился он к Богжанову.

— По-моему, лучше не придумать.

— Решено! Быть ей Пионерской. На этом месте и в этом поселке… — Одинцов запнулся.

— Опять названия нет! — засмеялся Богжанов.

— Ну, название поселку мы не уполномочены давать, — сказал Одинцов. — Придется отложить до приезда москвичей.

Одинцов залихватски сдвинул шапку на самый затылок и продолжал:

— Так вот, в честь будущего поселка и чтобы люди здесь жили весело и счастливо, выдать всем по сто граммов спирта…

Участники экспедиции устраивались на новом месте. Готовился роскошный ужин. Над поселком плавали десятки дымков.

Ночью, когда после праздничного ужина все улеглись спать, Богжанов надел меховую доху, надвинул шапку и вышел из палатки. Он спустился на Олон и тихо пошел по льду. Не заметил, как далеко ушел от палаток. Поднял голову и вздрогнул. В нескольких шагах от него темнел берег, заросший лесом. Неприветливый и черный, он молчал, как бы рассматривая пришельца. Молчали, укутавшись в снеговые шубы, горные великаны. Они были загадочны и мертвы.

Богжанову на минуту стало одиноко и холодно. Но когда он повернул в сторону поселка, увидел палатки, освещенные пламенем костров, это чувство исчезло. «Началась жизнь!» — подумал он.

В это время бледным пламенем загорелся весь небосвод. Будто много радуг, прикрытых хрустально-серебристой поволокой, большим веером устремились ввысь. Они беспрестанно вздрагивали, скользили по небу, то потухая, то разгораясь. Причудливо переливались краски, тона северного сияния. Богжанову почудилось, что поднебесье звучит мелодиями. Певучей волной они заполнили весь этот край, покрытый звездно-синим шатром.

3

Весна на Олоне наступила неожиданно. За несколько дней растаял снег. Протоки и старицы заполнились водой. Лед на реке покрылся пятнами и походил на старое испорченное зеркало. Только вершины сопок, обласканные майскими солнечными лучами, все так же отливали нежной синевой. В природе пока шла мирная борьба между холодом и теплом.

Тишину долины Олона нарушали визжание пил, стук топоров. В поселке шла трудовая жизнь, размеренная, спокойная. Большая часть членов экспедиции была занята строительством дома, предназначенного под контору и столовую.

Вечера коротали за чтением книг, играли в домино, в шахматы. С большим увлечением слушали новости, принятые по радио Жоржем Набокой. Володя Снегирев не просто записывал их на бумагу, а любовно выводил каждую букву, материал размещал в столбцы, делал рисунки.

Жизнь в поселке шла дружно и весело.

Но в один день спокойное течение жизни было неожиданно прервано. С Олоном делалось что-то непонятное. Вначале был слышен слабый шорох, который вскоре перешел в тяжелое кряхтение. Во второй половине дня распухший, почерневший лед приподняло и над рекой глухо, сердито застонало.

— Пошел! Тронулся! — закричал рабочий Федотов, долговязый восемнадцатилетний паренек, подбегая к группе рабочих и десятников, с которыми занимался Богжанов.

Все побросали работу, занятия и кинулись к берегу. Одинцов прибежал первым. Он сдвинул на затылок помятую кепку, нервно потирал руки и громко повторял: «Давай, давай!» Потом сказал Богжанову:

— За два дня очистится! Смотришь, через неделю и Леснов со своей армией пожалует.

Николай шагнул к самому берегу и застыл. Крылатые брови у переносицы сцепились. Его лицо приняло обеспокоенное выражение. Ему казалось, что он присутствует при тяжелых родах.

На реке обозначились глубокие трещины. Плененный с осени Олон, приняв в себя молодые потоки речек и рек, взбухал на глазах, отдирал от берегов лед. Вот уже образовались льдины. Они пока ведут себя мирно. Ползут медленно, в согласии. Но вот чуть ниже, у излучины, громадная льдина устремилась к берегу и, не щадя себя, взбирается на другую. Та вдруг стала ребром, блеснула ослепительной синевой и рассыпалась. У самых ног в берег впиваются угловатые куски, выворачивают большие комья, рвут корни деревьев, и те, разбросав сучья, как руки, летят в холодный омут. В минуту, когда льдины особенно рьяно напирали на берег, казалось, что он не выдержит, дрогнет, распадется на куски.

Зрелище было страшное и захватывающее. Одинцов порывисто повернулся к палаткам и обеспокоенно проговорил.

— Сзади нас протока. Мы вроде на острове… Через протоку надо на всякий случай построить мост. Николай Петрович! Берите человек тридцать, начинайте.

На другой день вода продолжала бурно прибывать. Стало уже не до шуток. Было ясно, что вода скоро дойдет до палаток.

Тогда, не дожидаясь, пока будет готов мост, занялись строительством полатей на деревьях. Подняли туда имущество, поставили палатки. Новые квартиры Снегирев назвал аистовыми гнездами.

— А, бис проклятый! — ругался Набока, пытаясь забраться по стволу дерева в свою комнату. — Что я, обезьяна? — оправдывался он, услышав смех ребят.

Житье на новом месте пришлось по вкусу. Сожалели об одном, что нельзя было развести костры. Пять дней, проведенных в аистовых гнездах, были днями забавными, интересными. Только все соскучились по горячей пище. В лесу эти дни происходил необыкновенный концерт: в одном гнезде Вехин подделывался под кукушку, в другом Снегирев насвистывал по-соловьиному.

— Кукушка, сколько мне жить! — кричал кто-либо из ребят.

Незамедлительно следовало:

— Ку-ку, ку-ку…

— Как двадцать? Я уже прожил двадцать!

— Дашь папиросу, добавлю десяток, — отвечала кукушка. — А за пачку накукую век…

Как только схлынула вода, все с радостью попрыгали на землю.

— Землица! — завопил Вехин и поднес к лицу большую горсть заиленного песка.

Людьми овладела какая-то особая страсть к хождению. Ребята цеплялись за любой повод, чтобы побродить по горам, по лесу. Маршруты прогулок не продумывались. Просто брали ружья, засовывали в карманы по краюхе хлеба и отправлялись группами в три-четыре человека. Богжанов ежедневно делал прогулки в обществе Володи Снегирева. А от Володи не отставал Вехин. Охоту Вехин не любил и редко когда приходил с добычей. У него была какая-то жалость к пернатым.

— Полетели! — радостно вскрикивал он, когда утиная стайка взлетала из-под самых ног.

— Зачем только увязался, — набрасывался на Вехина Снегирев, — охоту портишь!

В один из дней Снегирев решил встряхнуть Жоржа Набоку. Из-за своей лености тот никуда не ходил, спокойно вынося все насмешки товарищей.

Снегиреву удалось уговорить его переправиться на лодке на противоположный берег.

— Жоржа не надо брать, — запротестовал Нурдинов. — Он грести не умеет и плавать не умеет.

Нурдинов не мог еще забыть купания в наледи и трусливого поведения Жоржа.

— Сам-то ты умеешь? — огрызнулся Жорж.

— Моя все умеет, — категорически отрезал Нурдинов.

Возможно, Жоржа бы и не взяли, не окажись рядом Богжанов. Он первым залез в лодку и приказал лезть Набоке.

Лодкой правил Богжанов. До середины реки гребли Снегирев и Вехин, потом их заменили Нурдинов и Жорж. Проклятия на голову Жоржа посыпались сразу же. Всех обрызгал и, расстроившись, так подналег, что сломал весло. Лодку снесло километра на два. Пристали ниже обрывистого берега.

— Шайтан, шайтан, — качая головой, твердил Нурдинов, косо посматривая на Набоку. Богжанов посмеивался.

С ружьями побродили у озера, убили трех уток и собрались в обратный путь. Попробовали подняться вверх по реке, но преодолеть течение не смогли. Выход оставался один — переправляться прямо от этого места. Опять снесло километра на два, и они оказались у устья реки Уракчал, впадающей в Олон.

Лодку вытащили на берег, привязали к дереву. Перевалив через увал, подошли к Уракчалу, разожгли костер. Вскоре на противоположном берегу увидели группу людей с Одинцовым во главе.

— Сидите! Греетесь! Бабы этакие!.. Пять лбов с одной лодкой не могли справиться!.. — прокричал Одинцов. — Ночуйте там, вторую лодку заканчивают, завтра перевезем.

— Как же быть: ни дома, ни крыши, — волновался Жорж, выжимая портянки.

— Пропали ни за грош, капут, одним словом, — ответил Володя и рассмеялся.

— Брось охать, — одернул Богжанов радиста. — Начинай щипать уток, закусим шашлыком и подадимся вверх по реке.

— А там что нас ждет? — поинтересовался Жорж.

— Сделаем плот и переправимся.

Переправились только утром. На базу шли мокрые, но довольные прогулкой все, кроме Жоржа. Жорж ругался и заявил, что от лагеря больше не отойдет ни на шаг.

4

На базе экспедиции царило большое оживление. Радиограмма, полученная от начальника экспедиции Леснова, сообщала, что в девять ноль-ноль вылетает самолет с Аены. К приемке гидросамолетов были давно готовы, но Одинцов целую неделю не сообщал об этом, опасаясь плавучих деревьев. Много их плывет в большую воду с верховьев реки. Проделав путь в сотни километров, пробороздив не один десяток порогов, такое дерево остается без сучьев, без корней и коры. Плывет такой мертвец, как свинцом налитая лиственница, вся погрузившись в воду. Попробуй рассмотреть ее в мутной весенней воде! А станет садиться самолет — и напорется. Поэтому Одинцов и выжидал.

Но вот река как будто очистилась. Одинцов радировал Леснову, что к приемке самолетов готовы. Приезд московской группы, которая составляла две трети всего состава экспедиции, ждали с большим нетерпением. На берегу установили постоянные дежурства.

В день прихода радиограммы никто из первой смены дежурных не ушел с берега. В палатки забегали, чтобы только перекусить на скорую руку, и опять спешили на берег.

Лес на берегу, порядком вырубленный, все еще был густым. Зеленые шапки деревьев образовали густой потолок. Палатки спрятались под эту зеленую крышу и обнаружить их с высоты не представлялось никакой возможности. Поэтому разожгли большие костры, в которые то и дело подбрасывали сырые ветки.

Одинцов подбежал к палатке и, не заходя в нее, спросил Жоржа:

— Ну, что там передают?

Жорж что-то выстукивал на своем аппарате. Не отрываясь, он высунул руку, подал лист бумаги. Одинцов прочитал и чертыхнулся:

— Запрашивают, прибыл ли самолет. По их подсчетам он должен быть у нас вот уже минут тридцать. Заблудился, наверное.

— Ничего! Вы особенно не волнуйтесь, — отозвался Жорж и вылез из палатки. Лениво щуря глаза на солнце, он продолжал: — Скоро появится…

— Черт тебя подери, — злился Одинцов, смотря снизу вверх на широкоплечего детину. — Тебя, вижу, ничем не проймешь!

Но радист вдруг предостерегающе поднял руку, еще больше зажмурил глаза и весь ушел в слух.

— Летит!

Через минуту слабый гул услышал и Одинцов. Вскоре из-за хребта в долину скользнула гудящая серебристая птица. Вот она уже распласталась на воде, повернула к причалу.

Под радостные приветственные крики из самолета стали неуклюже выпрыгивать прибывшие. Первым выпрыгнул друг Богжанова инженер-геодезист Хасан Абдулов — небольшого роста, с пышной черной шевелюрой.

— Привет старожилу Олона! — весело крикнул он, хлопнув Николая по плечу.

За ним вылез астроном Даниил Карлович Миленин, высокий рыжеватый блондин с резко очерченным профилем и с гордой осанкой.

Миленин с Одинцовым остались на берегу, а Николай потащил Хасана к себе в палатку, где кроме него жили Одинцов и Жорж Набока. Три четверти ее занимали топчаны. Между ними на земле стояла чугунная печь. Стулья заменяли два чурбана и пень, оставшийся от спиленного дерева.

Увидев радиста, Хасан лукаво прищурил восточные глаза и сказал нараспев:

— Вай, вай!.. Зачем такой высокий человек!..

Жорж молчком полез под топчан и поставил на стол несколько банок с консервами, сыр, шоколад и флягу со спиртом.

Вошли Одинцов с Милениным. Одинцов улыбнулся и показал на стол.

— В честь перелета, так сказать, первым, проложившим новую воздушную трассу, разрешаю. Пока здесь хозяин я, и этот грех беру на свою душу… Ты, Жорж, угощай, не скупись…

Едва все уселись, чокнулись кружками, как в наушниках радиостанции запищало. Жорж стал слушать.

— Сообщают, что вторым самолетом вылетел начальник экспедиции и Солодцевы, — торопливо сказал он.

— Когда вылетели? — спросил Одинцов.

— В тринадцать пятьдесят.

— Ну, через три часа будут здесь.

— А ледоход спокойно прошел? — спросил Хасан.

— За два дня, — махнул рукой Набока. — Это же не река, а какой-то сумасшедший вентилятор. Тянет — удержу нет. Камни на дне, и те не лежат на месте. Попробуй выехать на середину и послушай. Даже жутко становится. Подумаешь, что на дне тысяча чертей шишикают и шарами колотят. А это валуны катятся. В хорошее местечко приехали, нечего сказать!..

— А чем оно плохо? — спросил Хасан.

— А чего хорошего? Горы и горы.

— Это ты напрасно, — загорячился Абдулов. — Край этот пока не изучен, но богатства здесь много.

— Все возможно, — согласился Жорж. — Все это так, но я не люблю большие расстояния. А здесь счет идет на сотни и тысячи. Где всего шестьдесят километров, тебе говорят сотня, там, где сто сорок, тоже говорят сотня. Чуть перевалило за половину, сразу же округляют.

— Это не плохой счет, облегчает работу мозгам, — засмеялся Миленин.

— Мозгам облегчение, а ногам работа, — обиженно ответил Набока. — Был у меня один денек. Подъезжали мы к поселку Едникан. Мороз больше пятидесяти градусов. Продрог я на нарте. Спрашиваю каюров, скоро остановка на ночь? Говорят: «Немного осталось, рядом». Спрашиваю опять — жилье впереди есть? «Есть, говорят, четыре юрты». Я предлагаю попутчику идти пешком. Согласился. Пошли. Это «рядом» оказалось в двадцати километрах.

— Ну, что для тебя двадцать километров, — сказал Хасан, посмеиваясь. — Ты посмотри на свои ноги. С твоими ногами надо работать изыскателем.

— Призвание мое — сидячая работа, — буркнул радист. — Путешествуйте на здоровье! Хватит с меня прогулки, что совершил здесь на лодке. Ночь у костра спал. А привык спать в постели. Это вот Никита Константинович спит всегда согнувшись.

— Ну, ладно, ударился в критику! — сказал Одинцов и встал. — Еще чего-нибудь наговоришь. Идемте на берег, — обратился он к инженерам. — Я что-то побаиваюсь плавника… Хорошо, что Леснов прилетает, — радовался он, подходя к причалу. — Сдам ему своих архаровцев, а то совсем от рук отбились…

Вехин, ладивший второй причал, разогнул спину:

— Кто это отбился? Даже подумать об этом никому в голову не приходило…

— А с причалом возитесь четвертый час. Я сказал, чтобы сделали за три часа!

— Легко сказать — за три часа, — заметил бородатый плотник. — На первый причал дали два дня.

— И все равно уже заканчиваете, — рассмеялся Одинцов. — Значит, первый раз я ошибся.

Он взял инженеров под руки, и они пошли по свежевытоптанной тропинке вверх по реке.

— Ну как, товарищ Абдулов, нравится наш поселок? — спросил Одинцов.

— А я его пока не вижу. Палатки — это не дома.

— Не согласен! Не согласен! Поселок есть, пусть он не имеет имени, не узаконен в географии, но он рожден. На сегодняшний день имеем 83 человека, на днях еще прибывают двести. Это уже сила!..

— Женщины-то с вами едут? — спросил он Абдулова.

— Одна разъединственная! — ответил Хасан. — Солодцева Ирина Сергеевна, молодой специалист. Попала благодаря своей пробивной силе. Дамочка молодая, но характер имеет.

— И, конечно, едет одна молодежь? — зная, что это так, все же спросил Одинцов. Хасан в ответ кивнул головой. Одинцов поморщился.

— Ошибку допускают. Молодежь надо бы разбавлять старичками-таежниками. Это незаменимый народ здесь.

— Один едет, старик-охотник, по фамилии Лобов, — вступил в разговор Миленин.

— Лобов! — радостно вскрикнул Одинцов. — Знаю! У Охотска с ним работал… Не утерпел дядя Саша, опять покинул теплый уголок! А ведь клялся, что едет к старухе и от нее больше ни на шаг. Этот человек для нас находка…

В эту минуту они подошли к посту, что находился в пятистах метрах выше причала.

— Похоже, выдохлась наконец? — обратился Одинцов к дежурившему Снегиреву, имея в виду, что плавучих деревьев больше не видно.

— Да, не то, что было, — ответил Снегирев. — Правда, минут пятнадцать тому назад одно проплыло!

Не успели еще докурить папиросы, как послышался далекий гул. Одинцов и инженеры быстрым шагом пошли к причалу. Здесь уже собрались жители поселка. Все смотрели в сторону, откуда должна была вынырнуть из-за сопок долгожданная машина.

Гидросамолет легко нашел место посадки, сделал круг и, идя против течения, начал снижаться. Он почти поравнялся с причалом, как вдруг на наблюдательном посту раздался выстрел. Сигнальщик рывком сдернул белое полотнище, но было поздно.

Люди, стоявшие на берегу, увидели, как из воды вынырнуло что-то темное, похожее на тюленью голову, потом чуть приподнялось и над водой показалось бревно, толщиной в обхват. Одинцов побледнел. Все смолкло. Многие зачем-то кинулись к самой воде.

Машина была уже низко, она стремительно летела над мутной водой. Казалось, что летчик не думает садиться, а берет на таран распластавшуюся лиственницу. Еще доля секунды — и они стукнутся лоб в лоб.

И только самолет коснулся воды, как сучья-обрубки, будто омертвевшие пальцы, неуклюже пробороздили по плоскости левого крыла. Машина подскочила, броском очертила дугу и повалилась на бок. На глазах у всех самолет начал погружаться в воду.

Нурдинов, Вехин и кладовщик Карпов прыгнули в лодку и стали бешено грести наперерез раненому самолету. Во второй лодке за весла сели Богжанов и Миленин. Когда первая лодка приблизилась к самолету, Карпов кошкой прыгнул на него и привязал к стойке плоскости веревку. Самолет потянули к берегу. Через несколько минут члены экипажа и пассажиры были на суше. Первое мгновенье они не могли говорить. Ирина Сергеевна вцепилась в мужа и дрожала, как на морозе.

5

Вечером начальник экспедиции Иван Федорович Леснов собрал руководящий состав в палатке радиостанции.

Было восемь часов, но солнце висело еще высоко. Тени деревьев лежали в виде комков, похожих на большую потрепанную шапку. Время года приближалось к той поре, когда у шестьдесят пятой параллели солнце светит почти двадцать четыре часа в сутки.

Кроме Леснова и Одинцова в палатке находились Богжанов, Миленин и Абдулов.

Богжанов хорошо знал начальника. В сороковом году он проходил практику в экспедиции Леснова в Казахстане. Леснов любил на зорьке подняться на вершину горы или на вышку, построенную в поле геодезистами, установить теодолит на наблюдательный столик и обозревать округу: луга, покрытые росой, зеркальную гладь озер и пышущие здоровьем леса.

Жена Леснова не разделяла его любви к путешествиям. Абдулов и Миленин видели ее в момент проводов в Москве. Полная миловидная дама, держась за отворот кожаного пальто мужа, говорила:

— Ванечка, когда же ты угомонишься? Как только весна, так я тебя провожаю. Меня даже носильщики приметили: только с этого вокзала уезжаешь девятый раз.

Леснов отшучивался:

— Последний раз, Оленька. Вот вернусь, и больше не тронусь с места. Будем весну вместе встречать, грибы летом собирать и от жары в тень прятаться.

— Это ты мне говоришь каждую весну, когда уезжаешь!

Встреча с Лесновым в Москве и решила участь Богжанова. Тогда начальник экспедиции вот так же добродушно улыбался, потягивая трубку. Потом достал из стола карту района Олона и Камкала. Знакомя Николая с задачей экспедиции, которой предстояло перенести на карту последнее «белое пятно» площадью в четыреста тысяч квадратных километров, он говорил отрывисто, короткими фразами.

Сейчас Леснов, широкоплечий, с крепкой шеей, сидел на пне, положив на стол большие рабочие руки с заметными следами веснушек. Он щурил глаза, внимательно слушал, не перебивая.

— Условия здесь трудные. Природа будет ставить нам много рогаток. Разумеется, много полезного мы думаем перенять у Никиты Константиновича, у других, которые хорошо знакомы с условиями работы в горах, — заговорил Леснов хриповатым голосом. — Поможете нам, Никита Константинович?

— Это моя святая обязанность.

— Ну вот и хорошо. Договорились, значит?

— Думаю, в этом вопросе у нас будет общий язык…

— А что за вопрос, в котором мы расходимся с вами? — спросил Леснов.

— Появился сегодня такой, — проговорил Одинцов. — Только я хочу уточнить, какой вы предпочитаете разговор?

— Мы оба коммунисты.

— Я буду откровенен. Нет сомнения, что условия работы в ненаселенном районе, как здесь, очень тяжелые. Но я думаю, что из-за этого не следует рисовать мрачную картину и много говорить о какой-то «специфике». Я привык выбирать самый короткий путь при знакомстве, чтобы узнать и понять того, с кем придется жить и работать. Поэтому так прямо и говорю.

Леснов вынул трубку, выдохнул дым.

— Все?

— Пока все, а там поживем, увидим…

Леснов еще больше прищурил глаза и улыбнулся.

— Горяч ты, Никита Константинович! Но я тоже откровенность уважаю.

В этот момент полы палатки раздвинулись и в щели показалась голова завхоза. Он извинился, что вошел без стука:

— Стучать-то не во что, один брезент…

— Ваша вина, что не привезли железнодорожный рельс, — серьезно сказал Абдулов. — Порезали бы на куски и подвесили у каждой палатки…

Завхоз молодцевато подкрутил рыжие усы, ухватиком облегающие большой нос, щелкнул каблуками и обратился к Леснову:

— Пришел доложить о местных ресурсах. С обедом придется повременить. Ребята говорят, что охота на птицу здесь хороша, а в реке рыбы видимо-невидимо. Вот я и надумал угостить вас не консервами, а дичью. Карпов вызвался пойти за глухарями. Надо подумать о местных заготовках. Как вы на это смотрите?

— Одно могу сказать: как можно меньше об этом думать, а больше делать. Пока мы будем обсуждать да раскачиваться, они всю дичь перебьют и рыбу всю выловят…

Где-то совсем близко один за другим раздались два выстрела.

— Он ведь не успел и на сотню метров отойти… — удивился Леснов.

— Так это же не охота, а избиение, — засмеялся Абдулов. — Жаль нет окна, а то пали из комнаты…

Хасан больше не мог сидеть в палатке. Схватив первое попавшееся ружье, он выбежал на улицу.

Одинцов, сам заядлый охотник, с завистью посмотрел ему вслед. Чтобы скрыть свое нетерпение, он начал ворошить бумаги на столе:

— Позвольте сообщить, что нами уже сделано?

— Потом расскажете, а сейчас идемте-ка к людям, — вставая ответил Леснов.

6

На «улице» к ним присоединились Аркадий Солодцев и Ирина Сергеевна. Эту единственную женщину в экспедиции Миленин сразу прозвал «дирижером». Руку Ирины, хотя и без дирижерской палочки, чувствовали все.

Крупная ростом, высоко подняв голову с короной золотистых волос, Ирина шла впереди всех. Лыжные брюки плотно облегали ее статную, сильную фигуру. Смотрела она смело, по-хозяйски. Когда все вошли в палатку, где жили пять рабочих, она заговорила насмешливо:

— Какие все старые, бородатые. Потанцевать мне не с кем будет… Сколько тебе лет? — спросила она Вехина.

— Двадцать пять, — ответил тот.

— Тебе пять десятков можно дать. Бороду отпустил, хоть улицы подметай. А окурки не подметаете?

— Так пола-то нет, — возразил ей один из жильцов.

— Пусть нет, но это ваше жилье, а вы намусорили. Нехорошо живете! Одних окурков — лопатой греби.

Одинцов перебил Ирину:

— Моя вина, недосмотрел… Говорил вам, чтобы сделали пол? — обратился он к рабочим.

— А мы решили не делать. Мыть его надо…

— Ловкачи! — уже весело сказал Одинцов.

— Да это дело мигом выправим, — вступил в разговор Вехин. — Возьмем и переставим палатку на новое место.

— Вот это сказанул! — обрезал его Одинцов. — Кто вам позволит ансамбль улицы нарушать? Завтра же сделать пол и Вехина заставить мыть его каждый день!

— Вехина заставишь… — проговорил один из рабочих и покачал головой.

— Приду, проверю. Пусть только не помоет, такую дам взбучку!..

Но рабочие знали, что Иван у Одинцова любимец. Бывало, не раз вот так же Одинцов покричит на него, ну, думаешь, — голову снесет, а Вехин вскоре такое отчебучит, что сам Одинцов хохочет до слез.

Иван Вехин был человеком, в крови которого жила непреодолимая тяга к скитаниям. Семьи у него не было. На житейские дела он смотрел в соответствии с принципом «будет день — будет пища». Одежду не берег, презрительно называл ее барахлом, деньги — травой. Работать Вехин любил. Но если уж «попадет вожжа под хвост», то никакая сила не могла сдвинуть его с места.

7

В палатку Леснов вернулся поздно. Новые знакомства, впечатления взбудоражили его. Никита Константинович докладывал, развернув лист ватмана.

— Что здесь нанесено мной на глазок в дороге, по точности не уступает карте, которую мы имеем на этот район. Я еще зимой убедился, что Олон у места впадения Омы на карту нанесен с ошибкой километров на пятьдесят. В верховье Уракчала много озер, вся местность в радиусе тридцати — сорока километров заболочена, а на карте, как видите, показаны горы. Так что будем считать, карты как таковой нет. Во всяком случае, себя обманывать не стоит. Да, собственно, нечему и удивляться. На площади в сто тысяч квадратных километров имеется всего четыре экспедиционных астропункта. Вот из чего состоит вся основа, на которой покоится старая съемка.

А район водораздела между Камкалом и рекой Олон на карту нанесен совсем оригинально. Посадили топографа в самолет и сказали: «Зарисуй все, что будешь видеть с высоты четырех километров». Парень не растерялся и пошел писать!.. Самолет летит над горами, качает его, беднягу, в воздушных ямах, а он зарисовывает сразу полосу шириной километров в сорок.

Леснов осуждающе посмотрел на Одинцова:

— Сейчас мы можем иронизировать, но вспомните, какое досталось нам наследство? Весь Север, вся Азия — сплошное белое пятно. Это белое пятно — последнее! — Леснов пристукнул ладонью по карте.

Карта действительно выглядела бледной, как будто ее начали составлять и не кончили. Вдоль двух рек — Камкала и Олона, которые разрезали лист на три части, тянулись узкие полоски, испещренные извилистыми коричневыми линиями. Это были горизонтали. Они обозначали рельеф местности. А пространство между реками было почти чистым, без каких-либо условных знаков. Только в углах карты, как бы попрятавшиеся, виднелись несколько населенных пунктов, расположенных друг от друга на сотни километров. Это было все, что нанесли на карту при предыдущих съемках.

Теперь на ней, вниз по реке Олон, на вершинах гор были вычерчены красной тушью маленькие квадратики — запроектированные триангуляционные пункты первого класса. Прямые линии, соединяющие их, образовали цепь треугольников со сторонами в три — четыре сантиметра. На местности же пункт от пункта находился в тридцати — сорока километрах. Точно такая же цепь, слегка изогнутая в середине, тянулась на юг по Олону, на восток — по реке Уракчал и упиралась в озеро Лебединое. От озера также шли цепочки на север, запад и юг. В местах, где они соприкасались, было нарисовано замысловатое сплетение в виде двойных ромбов или квадратов с пересекающимися диагоналями. Это — базисные сети. В этих местах нужно было с максимальной точностью измерить многокилометровые линии и сделать астрономические определения.

Всего на карту было нанесено двести квадратиков, образующих десять цепочек, — десять триангуляционных звеньев. Это была основа для топографических и картографических работ. Пока же на площади, равной целому европейскому государству, имелось всего несколько астрономических пунктов.

Леснов смотрел на карту, на эти цепочки и видел громадное пространство, на котором надо было выбирать места для триангуляционных пунктов, строить их, производить сложные инструментальные работы и тут же на месте, сидя у костра с накомарником на лице, делать головоломные математические вычисления. Леснов мысленно охватывал этот большой край, представляя тяжелые пути по перевалам, вершинам гор и приозерным трясинам, по которым им придется идти.

Когда вышли на улицу, в поселке была уже полнейшая тишина. Из палаток доносился храп, несвязное бормотание. Долина реки была прикрыта толстым слоем тумана, насыщенного глухим урчанием катящейся воды. Черные щели распадков, безмолвный лес и туманная густая муть настораживали, давая понять, что здесь не место для необдуманных поступков.

Приблизившись к реке, Леснов и Одинцов остановились на невысоком обрыве. И на глазах у них начало твориться чудо. Восток зардел алым пламенем, и вскоре большущий огненный мяч всплыл над вершинами гор. Туман в долине перестал походить на большую перину. Легкий и пушистый, как степной ковыль, он все светлел и струйками потянулся кверху. Заиграли ослепительной синевой покрытые снегом сопки. Заголубело небо.

Одинцов вздохнул:

— Вот бы сюда Левитана! Жаль, что я не художник!

Пока они стояли на берегу, поселок ожил. Послышались удары топора у столовой. К берегу шли люди, раздетые по пояс, с полотенцами в руках. Утро обещало хорошую погоду.

8

Прошло пять дней после прибытия Леснова. Погода стояла хорошая, и самолеты ежедневно делали по два рейса, возили людей, инструменты, припасы. Наконец экспедиция собралась в полном составе. Вечером созвали собрание.

Леснов рассказал о плане работ, который надлежало выполнить в этом году. Говорил, как всегда, не спеша. То и дело обращался к кому-либо с вопросом, спрашивал мнение. В конце доклада Леснов сообщил районы работы для каждой партии и зачитал их состав.

Богжанов, услышав, что его партия будет работать вблизи базы, на участке, который считался самым легким, помрачнел и стал с нетерпением ждать конца собрания.

Когда уже объявили, что повестка исчерпана, встал Володя Снегирев и предложил назвать поселок экспедиции Молодежным. Все дружно проголосовали за это название.

Собрание кончилось, но народ не расходился. Сидели на бревнах, разговаривали. Около Миленина толпилась группа молодежи. Он, посмеиваясь, говорил Солодцевой:

— Тяжело быть на вашем месте. Как единственную представительницу своего пола, вас всегда будут избирать в президиумы.

Богжанов сразу же после собрания пошел разыскивать начальника экспедиции. Вскоре он увидел Снегирева и Анатолия Глыбова. Глыбов был спокоен, слегка покашливал и смотрел на Володю, который нетерпеливо крутил головой и чему-то возмущался. Увидев Николая, Снегирев бросился ему навстречу:

— Николай Петрович, как же так? Что мы — сосунки какие, плохо на ногах стоим? Степанов летит на Дюмелях, а мы будем топтаться около базы!

— Подожди. Иду разговаривать с начальством.

В палатке, кроме Леснова, находился технорук экспедиции Мишечкин.

Леснов взглядом указал Богжанову на койку.

— Что насупился?

Богжанов заговорил, нервничая.

— Район работ не нравится? — спросил его Мишечкин. — Что же поделаешь, товарищ Богжанов. Здесь тайга, горы…

Николай даже не взглянул на него и продолжал быстро, боясь, что ему не дадут высказаться до конца.

— Почему мне дают самый легкий район? Я настаиваю, чтобы моей партии дали участок от Дюмеляха до Дедушкиной лысины. У меня уже и план есть… Перебрасывать партию самолетами не нужно. Зимой я говорил с якутом. Он сказал, что в большую воду пороги не страшны. На плотах и лодках проплыть можно. Незачем самолеты гонять.

— Инициатива — дело похвальное, — заговорил Мишечкин. — Но вы, товарищ Богжанов, не отдаете себе отчета в рискованности предложения. Нам надо сорок раз отмерить — потом уж резать…

— Трусы всегда отмеряют и редко когда режут, — вспылил Николай.

Заговорил Леснов.

— С первой твоей просьбой согласен. Пожалуй, мы тут ошиблись. В районе перевала Дедушкина лысина должна работать крепкая партия. Это самая удаленная и самая малодоступная точка. Поедешь ты.

Богжанов повеселел:

— А насчет второго не сомневайтесь. Самолеты могут не справиться с перевозками. Горючего мало. А в реке сколько силы зря пропадает!

Николай снова стал настаивать, чтобы им разрешили сплавляться на плотах до устья реки Дюмелях.

— Об этом я подумаю, и сам еще раз все взвесь, — посоветовал Леснов.

Мишечкин хотел что-то сказать, но воздержался.

Выйдя из палатки Леснова, Николай разыскал Снегирева и Глыбова. Снегирев, узнав новость, как мальчишка закружился на месте. Глыбов не высказал ни восторга, ни огорчения. Взгляд у него был задумчивый. Он потирал левую щеку, густо испещренную крапинками пороха.

Разговор Богжанова с Лесновым не остался секретом. Узнал новость и Вехин. Поздним вечером он заявился в палатку Одинцова. Он долго мялся, комкая в руках шапку. Все это было на него не похоже.

— Зачем пришел? — спросил Одинцов, перелистывая книгу. — Ты с девушками вот так же молчишь?

— С ними я больше руками, — ответил Вехин, усмехнулся и опять смолк.

Одинцов повернулся к нему.

— Ну, говори, зачем пришел?

— Никита Константинович, — издалека начал Вехин, — люди-то не одинаковые, каждый мастер по своей колодке делает. Вот горшки — другое дело: взял кусочек глины и крути, лепи. Дюжину сделаю — один от другого не отличишь. А у людей, у каждого свое обличье и свой характер. Я сегодня надумал нехорошее дело, изменить хочу одному человеку.

— Да ты толком говори! Что крутишь!

— Нечестно поступаю, потому и храбрости не наберусь… Хорошо мы с вами последние годы жили, работали?

— Я считаю — лучше не надо, а как по-твоему — не знаю, — ответил Одинцов, заинтересованный загадочным поведением Вехина.

— Пришел к вам за тем, чтобы отпустили меня из своей партии.

— Разве я тебя чем обидел?

— Нет! Жили душа в душу.

— Так в чем же дело? — спросил сбитый с толку Одинцов.

— Я узнал, что партия Богжанова по Олону будет спускаться на плотах.

— Как по Олону? На самолетах. И едет туда Степанов.

— Богжанов едет! Леснов передумал и назначил Богжанова. А тот настоял добираться туда по реке. Вот из-за этого я… Страсть хочется по порогам проплыть. Отпустите меня!

Одинцов смотрел на Вехина и молчал.

— Жаль отпускать, привык я к тебе, Иван, — наконец заговорил он. — А ты подумал, что тебя Богжанов может не взять? Репутация у тебя, сам знаешь…

В этот момент в палатку вошел Аркадий Солодцев.

— Вы знаете, что делается с вашей партией? — обратился к нему Одинцов.

— Я вас не понимаю.

— Вот принес новость. — Одинцов указал на Вехина. — Богжанов ума лишился, хочет плыть к Дюмеляху через Олонские пороги. Как это вам нравится?

Потирая руки, он заерзал в нетерпении на пне, и лицо его, угловатое, подвижное, с большим носом, начало подергиваться.

— Соблазнительная штука! Как это мне раньше в голову не пришло!

Было видно — сам Одинцов был не против совершить это отчаянное путешествие.

Солодцев молчал, ошеломленный таким поворотом дела.

В Молодежном началось перемещение жильцов: отряды, партии группировались в одном месте. Каждая палатка — отряд. Жильцы семи — восьми палаток составляли партию.

Как только богжановская партия сгруппировалась в одном месте и была поставлена седьмая палатка, все тридцать человек столпились около нее. Богжанов впервые увидел своих людей в сборе. Им предстояло работать и жить одной семьей долгое время. В самой гуще, рядом с голубоглазым Володей Снегиревым, стоял Нурдинов с каменным скуластым лицом. Тут же находился Набока — великан с детскими опухшими глазами. Анатолий Глыбов, за несколько часов до этого выбранный парторгом партии, стоял в заднем ряду и молчал. Иван Вехин находился ближе всех к Богжанову. Он стоял босиком, в шапке, как-то повернутой на бок и беспрестанно тер ногой об ногу. Рабочий Федотов выглядел совсем юнцом — узкоплечий, с розовыми губами. Он кашлял от легкой затяжки, но курил, стараясь казаться взрослым.

В нескольких шагах в стороне стояли Аркадий и Ирина Солодцевы и четыре техника.

Много говорить Богжанов не собирался. И то, что он сказал, у многих породило разочарование и недоумение.

— Вы знаете, я говорил начальнику экспедиции, чтобы нам разрешили на плотах добраться к месту работ. Взвесив все, свое предложение вынужден взять обратно. Хотя это предприятие обещает выигрыш времени в две! — три недели, но риск все-таки большой.

Снегирев растолкал передних. Обернувшись лицом к толпе, встряхнул кудрявой головой и заявил:

— Давайте проголосуем! Кто за то, чтобы плыть на плотах?

— Отставить! — скомандовал Богжанов. — Этого еще не хватало! Никаких голосований. Решать будет начальник экспедиции.

Богжанов чувствовал, что первая беседа, первое знакомство с людьми началось неудачно.

Солодцев одернул пиджак спортивного покроя, встал на кочку. Заговорил он свободно, и на лице у него все время блуждала располагающая улыбка.

— Плыть через пороги на плотах, конечно, рискованно. Но ведь это дает хороший эффект! Поэтому рискнуть надо: попытка — не пытка…

— Какая может быть пытка, когда утонешь… — саркастически заметил Нурдинов и невозмутимо продолжал курить трубку.

Солодцев не обратил внимания на его слова.

— Я думаю, надо позвать начальника экспедиции и решение вопроса больше не откладывать, — продолжал говорить Солодцев, обращаясь к Богжанову. — Повторяю, я за то, чтобы плыть на плотах.

Богжанов нахмурился и долго молчал, глядя в землю.

— Посоветуюсь с Лесновым еще раз, — заявил он и предложил приступить к работе.

Люди расходились неудовлетворенные, а Вехин в открытую высказал свое недовольство. Снегирев как-то сник, понурил голову и избегал встречаться взглядом с Богжановым.

Один Глыбов оставался внешне безучастным, как будто происходящее его нисколько не касалось. Он задумчиво смотрел вдаль и по привычке ощупывал ухо, разорванное осколком снаряда.

9

Леснов колебался несколько дней, решая вопрос о спуске на плотах через Олонские пороги. Наконец разрешил. Молодежь партии Богжанова это известие встретила с радостью. Предстояло интересное, полное новизны путешествие.

Иван Вехин, когда ему приказали получать продовольствие для партии, заявил:

— Помогать мне не надо, один перетаскаю!

А получать надо было несколько тонн и перенести все из склада в специально поставленную палатку. Когда дошла очередь до консервов, между завхозом и Вехиным завязался спор.

Завхоз, любитель поучать, ткнул пальцем Вехину в лоб:

— Вот, неумная голова, требует консервов. Ты дроби и пороха требуй! Порох клади в один карман, дробь в другой. Сколько дробинок в него уместится? А каждая дробинка — это глухарь!

— Мы тебе не рябчики, а ты не прикидывайся глухарем, выкладывай, что положено! — огрызнулся Вехин. — Ишь ты, зубы заговаривает…

Завхоз занялся бумажками, а Вехин с ловкостью факира набивал карманы плитками шоколада сверх положенного и продолжал:

— Я знаю одного кладовщика, на которого вода работает: два — три ведра с водой поставит рядом с мешком сахара, он и тяжелей. А у тебя и воду носить не надо: рядом река протекает.

— Довольно балясы разводить, забирай ящики и выматывай! — набросился завхоз на Вехина.

Вехин, выпятив грудь, шагнул к нему.

— Вот привязался, нечистая сила, — попятился тот. — Попортишь ты крови Богжанову. Зачем он только тебя взял?..

— Начальник для меня, как брат, — похвалился Вехин.

— Хвальбишка ты, Вехин. Толком еще не знаешь его, а говоришь — брат. С плотами он, тово, спасовал. Вот помощник его Солодцев — хорош.

Вехин уселся на стол, пуская колечки дыма, начал возражать.

— Слово спасовал к нашему начальнику не пристанет. Я чую, с ним не пропадешь.

В это время у него из кармана брюк выпала плитка шоколада.

— Сгинь с глаз! — закричал завхоз на Вехина и вытолкал его из склада.

Пока шли сборы партий, большая часть людей была занята строительством домов. Трудились все, не считаясь с положением и рангами. Рядом с домом, предназначенным для конторы экспедиции и столовой, было заложено еще два. С утра и до позднего вечера слышалось визжание пил, глухие удары топоров и шум падающих деревьев. Природа как бы сама позаботилась о добротном строительном материале. Срубленные лиственницы падали рядом со срубами. Лодки, баркасы и плоты мастерили на берегу, в двухстах шагах ниже поселка.

Дорог был каждый день. Богжанов еще в дороге поделился с Одинцовым: «Из двенадцати месяцев в году работой в прямом смысле будем заняты три с половиной месяца! Едем на три года, а из них полевых месяцев будет одиннадцать. Выходит, что года два будем заниматься организацией и ликвидацией…». Он заявил, что полевой период для геодезических работ надо удлинить. Но на вопрос Одинцова, как это сделать, ответить не мог.

В этот майский день Богжанов, смуглый от загара, в берете и комбинезоне из толстой парусины, возвращался на базу с протоки, неся в руках маленькую модель лодки. Его окликнул Миленин и с любопытством осмотрел с ног до головы.

— Тебе не хватает фотоаппарата через плечо, был бы приличный турист… — засмеялся он.

Николай, отшучиваясь, ответил:

— Кончились былые походы, живем в гражданке, начались мирные дни!

Миленин усмехнулся:

— Мирные, говоришь? Ой, так ли? Тайга еще себя по кажет.

Николай промолчал. Сегодня он был в приподнятом настроении. Два плота, каждый из тридцати толстых бревен, длиной в пятнадцать метров были готовы. Было сделано несколько лодок, каждая грузоподъемностью в полтонны.

Разговор их был прерван неожиданным зрелищем: в поселок входило большое стадо не то лошадей, не то коров с опущенными головами. Животные были низкорослые, с большими отвислыми животами. Головы походили больше на бычьи. Но это были лошади якутской породы: цепкие, как козы, на редкость выносливые. Осенью они обрастают густой, длинной шерстью, так что им нипочем морозы в шестьдесят градусов.

Около лошадей собралась большая толпа. Снегирев, усмехаясь, говорил Глыбову:

— На этих где сядешь, там и слезешь…

Николай подошел к одной лошади, мастью похожей на бурого медведя и только хотел прикоснуться рукой, как она оскалилась и шарахнулась в сторону. Старик якут Афанасий Слепцов, бывший за старшего у погонщиков, сделал Богжанову знак не подходить к лошади.

— Восемь год, а совсем дикой, седла не бывало…

К ним подошел Леснов.

— Все благополучно, здоровы люди? — спросил он Слепцова.

— Людей больных нет, а лошадь немного хворай. Одна лошадь, другой лошадь, много колотушка давай, теперь нога одной лошадь совсем худой.

— Сильно устали?

Слепцов помигал, как бы силясь понять вопрос, и, просветлев в лице, ответил:

— Человек устает, когда гуляй много без дела. Когда человек дело делает, он устал или не устал — не знает, сил всегда много!

Пожелав якутам хорошо отдохнуть, Леснов подозвал Богжанова и они пошли к столу, стоящему под деревом. Леснов достал из кармана карту. Вид у него был довольный, даже торжественный.

— Итак, Николай Петрович, с твоей легкой руки начнем! Даю тебе неделю на сборы — и в путь-дорогу.

И опять, уже в который раз, они, как стратеги перед боем, склонились над листом карты.

Леснов ткнул пальцем в точку, где была база экспедиции, затем прочертил ногтем по Олону до устья реки Дюмелях и, не задерживаясь у ромбообразных сплетений, остановился в точке, где стояла надпись: «Базисная сеть Дедушкина лысина».

— Наша первоочередная задача — заснять этот кусочек. А чтобы заснять площадь в пятьдесят тысяч квадратных километров, нужна триангуляционная сеть. Так что в этом году все наше внимание — на эти работы. Координаты пунктов, координаты пунктов, вот главное, — говорил Леснов и в такт своим словам покачивал головой, встряхивая густой седеющей шевелюрой.

Указывая на район порогов, Иван Федорович продолжал:

— Вы настояли, чтобы ваша партия к месту работы двигалась сплавом. Согласие я дал. Но есть риск. Так что, очертя голову, не лезьте. Обдумывайте каждый момент. Если увидите, что спуск по реке опасен, бросайте плоты и навьючивайте лошадок.

10

У речной косы повыше базы экспедиции собралось до сотни человек. Сюда привели лошадей, выделенных партии Богжанова. Начали с бурого восьмилетнего жеребца, невысокого, с широкой грудью и густой длинной гривой. Жеребец ржал и, скосив черные, налитые кровью глаза, порывался броситься в кусты. Нурдинов и Вехин еле сдерживали его. Володя только успел закинуть седло, как жеребец встал на дыбы и начал ошалело приплясывать, разбрасывая копытами речной песок.

— Так не пойдет! — заявил Карпов. — Подтягивайте голову к дереву!

Он принес длинную палку, в которой сделал надрез и согнул вдвое. Потом зажал верхнюю губу жеребца, как клещами, и с силой повернул. Жеребец от боли застонал, все ниже и ниже опуская голову.

— Завьючивайте!

К седлу быстро прикрепили два мешка с песком, каждый весом килограммов по пятьдесят.

Затем веревку отпустили на всю длину. Жеребец долго носился по кругу, взбрыкивая, пытаясь зубами ухватить мешки, разбрызгивая хлопья пены. Потом вьючное седло заменили кавалерийским.

— Дайте мне попробовать! — подскочил Снегирев.

— Я сам! — и Богжанов, чуть прикоснувшись к стремени, сел верхом. Жеребец с остервенением начал крутиться на месте, потом понесся вскачь и, пробежав круг, остановился, как вкопанный.

Николай перевернулся через его голову, ударился о землю. Подымаясь и рукой растирая ушибленную грудь, он со злостью посмотрел на дикую лошадь.

К жеребцу подошел Карпов, держа в руках ременную плетку. Не говоря ни слова, он ухватился за луку и прыгнул в седло.

— Отпускайте веревку, совсем отпускайте! — приказал он Нурдинову и Вехину. Он огрел жеребца плеткой, и тот поскакал по берегу, отшвыривая гальку. Вскоре он скрылся за поворотом реки. Вернулся Карпов в поселок часа через два. Жеребец был весь в мыле и шел шагом. Привязав его к дереву, Карпов спокойно сказал:

— Не лошадь, а машина! Где хочешь пройдет!

Впервые Богжанов внимательно посмотрел на Карпова: среднего роста, средних лет, немного сгорбившийся. На первый взгляд, личность непримечательная. Выделялись мускулистые желваки на скулах и тяжелый подбородок. Молодые рабочие смотрели на Карпова, как на героя.

Даже Вехин восхитился:

— Он, наверное, слово какое-то знает… Никого ведь, зверюга, не допускает, а его слушается. Вот колдун!..

Принимая от Богжанова папироску, Карпов попросил взять его в свою партию.

— С удовольствием! — обрадовался Николай.

11

…По-летнему шумит тайга. Тополи источают пряный аромат. Верхушки лиственниц слегка покачиваются, нежась в лучах летнего солнца. Все живое тянется в рост.

Приподнятое настроение было у работников экспедиции. Вечером должен был состояться прощальный ужин. У длинных столов, сбитых из свежих досок, еще пахнущих смолой, шла деятельная подготовка.

После того, как Леснов разрешил сплавляться через пороги, партия Богжанова опять собралась на маленькое собрание. Разговор шел о том, кому плыть на плотах, кому ехать на лошадях в объезд порогов, по тропе. Первыми вызвались на плоты Снегирев, Глыбов и Вехин. За ними потянулись и остальные. Богжанов, не выбирая, половину людей взял себе, а остальных передал Аркадию Солодцеву, которому было поручено возглавить перегонку лошадей партии к устью реки Дюмелях.

И вот настал последний день их пребывания на базе экспедиции в поселке Молодежном. На улице Пионерской рядом с палатками уже стоял настоящий рубленый дом.

Близился вечер, но об отдыхе никто не думал. Стучали топоры, взвизгивали пилы, накрепко забивались ящики с продуктами и инструментами. Тут же рядом по мишеням пристреливали ружья.

Только в девять часов, наспех переодевшись, собрались к столам. Накрывая столы белым простынным материалом, Одинцов взял один кусок, встряхнул над головой и крикнул:

— Скатерть самобраная, попотчуй мужичков!

Хасан Абдулов командовал поварами и «официантками» в лице четырех дядек с бородами. Миленин, сидевший рядом с Богжановым, держался, как гость, с улыбкой посматривая на соседей.

Не было видно за столом Ирины Сергеевны, которую позвал к себе в кабинет Мишечкин. Как только был достроен первый дом в поселке, на одной из дверей его появилась надпись — «Технорук экспедиции».

Остановившись у порога, она спросила:

— Вы меня звали?

Мишечкин выглядел несколько смущенным. Всегда важный, самоуверенный, он мялся. Затем, подойдя к Ирине Сергеевне, приглушенно сказал:

— Я все о вас вот думаю. Куда это вы поедете? Тяжело вам будет. Что вас там ждет? Переходы по козьим тропам, тучи комаров…

— Что же вы предлагаете? — холодно спросила Ирина Сергеевна.

Мишечкин уже более смелым тоном продолжил:

— Зачислим вас инженером планового отдела. Будете здесь, на базе. А летом работы в плановом отделе мало. — Он заговорщически усмехнулся.

— Заманчивое предложение, — иронически улыбнулась Ирина. — Как это чутко!

Не заметив ее иронии, Мишечкин продолжал:

— Здесь, конечно, тоже дыра, дом для медведей. Но все же есть кое-какие удобства.

Ирина насмешливо и твердо посмотрела ему в глаза и вышла из комнаты. Подойдя к столам, она спросила мужа, не видел ли он завхоза.

— На складе, наверно. А тебе зачем?

— Косы надо остричь.

— Косы? — удивленно поднялся со скамьи Солодцев.

— В горах мне будет не до них…

Завхоз, выполняющий по совместительству и обязанности парикмахера, даже ахнул от удивления.

— Иринушка, что вы надумали! Лишиться такой красоты! Ведь за нее некоторые женщины деньги платят.

Ирина усмехнулась и молча начала расплетать косы. Затем встряхнула головой и ее спину, точно шалью, накрыли золотистые волосы.

Когда она вернулась к столам, все уже были в сборе.

Аркадий Солодцев, общепризнанный организатор и весельчак, сумел быстро сколотить хор и сам же запевал. Подобранный, подвижной, все время с улыбочкой, он стоял на скамейке и дирижировал. Ирина сперва сидела молча: ей было противно от разговора с Мишечкиным. Но потом и она заразилась общим весельем. Ее звонкий голос легко брал высокие ноты, выделяясь среди басов и баритонов.

Только один человек не принимал участия в общем веселье. Он удалился в лес, сел на пенек и торопливо писал:

Это был Володя Снегирев. В голове у него вихрем проносились мысли, образ за образом, но все какое-то мгновенное, без начала и конца. Не за что было ухватиться, не хватало слов и ужасно медлительна и непослушна была рука.

— Нет, нет, не выйдет из меня поэт! — признался себе Володя, порвал написанное, вернулся к столам и присоединился к хору.

Солнце приблизилось к остроконечным сопкам, бросало последние огненные лучи. Песня, вобрав сотни голосов, разносилась по лесу, летела по речной долине, затихая в распадках и на вершинах пока еще безымянных гор. Песня оповещала край: наступили новые времена. Пришли люди, и они обязательно покорят тебя!