В горах Олона

1

— Эй, Жорж, подтолкни плечом! — кричал Вехин, раскрыв зубастый рот, и с силой тянул за повод жеребца по сходням.

— Не пугай лошадь! — прикрикнул Глыбов на Вехина. — Голосом-то бог наградил. Медведя испугаешь…

Лошадей завели на плоты с великим трудом, почти занесли на руках. На каждый плот поставили по четыре лошади. Когда с погрузкой было покончено, все сошли на берег. Только на одном из плотов остался Жорж Набока с багром в руках. Большой, с закатанными рукавами свитера, в болотных сапогах, он походил на былинного морехода.

Провожать партию Богжанова пришли все работники экспедиции.

Леснов поднялся на пень, снял фуражку и молча оглядел собравшихся. Среднего роста, широкоплечий, он выглядел старше своих сорока девяти лет. Леснов вступил в ту пору, когда у человека начинает пошаливать сердце, появляются мысли о старости. Но в экспедициях он всегда молодел. Глядя на окружавшие его лица, Леснов в какую-то долю секунды пробежался мысленно по своей жизни. Детство в бедной крестьянской семье. Бои с Колчаком на Урале и белогвардейцами на Дальнем Востоке. Учеба в рабфаке. Институт. Потом полтора десятка лет жизни на колесах в степях Казахстана и в песках Кара-Кумов. Кажется, пора бы работу выбрать спокойную. Да разве бросишь все это: горы, бескрайние дали и вот этих людей, идущих сейчас в неизведанные края.

Заговорил он деловито:

— Мы обязаны в самое ближайшее время дать карту. Наша задача — осветить строителям дорогу. Паровозных гудков здесь пока не слышно, дорог и мостов тоже нет, ну, а тропы сами ищите! Вот и все! — он спрыгнул с пня и подошел к Богжанову.

— Николай Петрович, берегите людей. Желаю успеха в работе и благополучного возвращения.

Когда все попрощались, Николай поднял руку:

— По местам!

С этой минуты Богжанов в своей партии был не только начальником, но и посредником в споре, учителем, властью и судьей!

Два плота и четыре лодки отчалили от берега и начали спускаться вниз по реке. По мере того, как они приближались к ее середине, скорость увеличивалась.

На плоту с Богжановым находились Жорж, Снегирев, Глыбов и молоденький рабочий Федотов. Богжанов молчал, молчали и остальные, и на их лица легла печать озабоченной решимости.

Никто из них не оглянулся назад: буйная река завладела ими и, казалось, с этой минуты они принадлежат ей.

Лошади робко переступали, вздрагивали, фыркали.

Только проводник партии Афанасий Слепцов, находящийся на переднем плоту, был совершенно спокоен. Он устроился на куче имущества, прикрытого брезентом, и покуривал маленькую трубочку.

— Вот это прет! — сказал наконец Жорж Набока.

Он посмотрел вперед и забеспокоился:

— Что это такое? И несет как раз туда!

В пятистах метрах ниже, на середине реки, виднелась большая лобастая каменная глыба. Вода вокруг нее пенилась, кипела.

Богжанов видел, что плот несло чуть левее глыбы. Гребцы сделали несколько ударов веслами, но заметили, что на переднем плоту, где находился проводник, начали грести в другую сторону. В ту же сторону Слепцов махал фуражкой. Богжанов был сбит с толку. Он видел, что и передний плот несло левее глыбы, а Слепцов все махал и махал в сторону правого берега.

Люди, что были на переднем плоту, тоже отнеслись с подозрением к команде старика. Нурдинов, стоявший рядом с проводником с лицом, похожим на сжатый кулак, вдруг весь подтянулся и повелительно закричал:

— Слушай моя команда! Греби влево!

Расстояние между плотами и подводным камнем сокращалось быстро, а люди не знали, что делать. Снегирев вопросительно смотрел на Богжанова, изо всех сил сжимая весло.

Николай, сбитый с толку командой Слепцова, стоял молча, ничего не предпринимая.

Он, как и остальные, не догадывался о существовании поплавка. Поплавком служил обыкновенный чурбак, брошенный в реку проводником за несколько минут до того, как караван отчалил от берега. Тогда на это не обратили внимания. Ну, бросил ненужную вещь, мешавшую под ногами, и все.

Старик же не спускал с чурбака глаз. Он видел, что метрах в двухстах выше камня, течение реки делало крутой разворот. Чурбак до этого плыл впереди их на одной линии, а затем его что-то приподняло из воды и потянуло вправо, вправо. В этот самый момент старик и лишил власти новоявленного капитана плота Нурдинова.

— Вода все прямо, прямо, а потом, — Слепцов согнул вытянутую руку в локте и показал Нурдинову на поплавок.

— Хитер! — смущенно проговорил Нурдинов и стал грести вправо. Плоты неслись прямо на буруны, плескавшиеся вокруг лобастой глыбы.

— Разом, разом! — упрямо твердил Снегирев, всем телом наваливаясь на весло.

— Еще раз, еще раз! — подбадривал он Федотова, таращившего испуганные глаза.

Жорж и Глыбов работали молча, изредка бросая взгляды на Богжанова. Николай стоял с высоко поднятой головой и ничем не выдавал своего волнения. Увидев, что корма начала разворачиваться быстрей, он перепрыгнул через кучу вещей и стал помогать Снегиреву и Федотову.

Взмах, еще взмах, и лобастая глыба остается чуточку левее! Плот шатает, по настилу хлещет вода… Еще один миг — и чувство страха сменилось радостью. Первая победа! А впереди поджидали их новые испытания. Олон, стиснутый с обеих сторон сопками, с ожесточенным упорством пытался выпрямить свое русло. На каждом повороте река подмывала сопки, и в этих местах появились высокие отвесные скалы, достигающие шестисотметровой высоты. В нижней части, на уровне воды, образовались пещеры, напоминающие раскрытые пасти огромных сказочных зверей. Река извивалась, как змея. Если здесь ей не удавалось пробиться сквозь гранит, она кидалась в другую сторону.

На очередном повороте перед плотами выросла высокая каменная стена. До нее было не менее ста метров, но всем казалось, что она совсем рядом, что еще секунда — и плоты нырнут в огромную пещеру, черневшую прямо против них.

Федотов, долговязый восемнадцатилетний паренек с пушком на губах, задрал голову вверх. Ему показалось, что высоченная скала начала клониться в сторону реки. Он побледнел, по-детски закричал: «Ай!» и упал на колени, ухватившись за веревки.

Плоты неслись почти вплотную около скал. Второй плот развернуло. Грести на нем бросили, а держали шесты, направив концы в сторону берега. То один, то другой бок плота погружался в воду и она хлестала поверх, грозя смыть все в реку.

Когда миновали утес, Вехин, мокрый с расстегнутым воротом рубахи, оглянулся назад и гаркнул во все горло, помянув родню и водяных чертей.

Жорж, этот тихоня с ленивыми движениями, стал неузнаваем. Он смотрел широко раскрытыми глазами, и Богжанов даже вздрогнул, когда он вдруг крикнул:

— Ура! Наша взяла!

— Что орешь, чертушко! — засмеялся Снегирев.

— А слева-то, смотрите, опять! — встрепенулся Жорж.

Передышка оказалась кратковременной. Река, как бы оттолкнувшись от скалы, которую только что миновали, круто повернула влево и со злостью устремилась к подножью седого хребта.

Но теперь уже ни у кого не было прежнего страха. Все деловито готовились к новой стычке со стихией.

2

Володя Снегирев проснулся рано. Встал не сразу, лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в незнакомую музыку. Слышались в ней какие-то перезвоны, тихая голубиная воркотня, далекий смех. «Что это такое?» — спрашивал себя Володя. Потом догадался, что музыка исходит из ручья, протекающего у самого угла палатки. Он вскочил и, не одеваясь, выбежал на улицу. Наклонился над ручьем, пригоршнями зачерпнул воду. Ему показалось, что с пальцев стекает звонкое, чистое серебро. Долго с наслаждением умывался. Вытираясь, продекламировал:

— Я день приветствую, как жизнь!

— Эй! — услышал он голос Слепцова. — Чего сам себе говоришь?

Старик уже развел костер и готовил завтрак.

— Утро хорошее!

— Утро хорошее! — согласился старик. — Дай бог, чтоб день не почернел.

Солнце большим огненным мячом поднялось над горизонтом. Горы ожили, их тени медленно поползли вниз. Вскоре вся долина наполнилась светом.

Из палатки, потягиваясь, вышел Богжанов.

— Ну, так как же, отец, плывем дальше? — обратился он к Слепцову.

Старик, не торопясь, набил трубочку и прикурил от уголька.

— Дальше река совсем дурная. Якуты мало реке ездят.

Володя встряхнул белыми кудрями и с задором пропел: «И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим!»

— Знал бы, что по порогам не поплывете, с вами и не поехал бы, — заворчал подошедший Вехин.

— Не огорчайся, поплывем! — ответил Богжанов.

Жорж в эту минуту передавал радиограмму Леснову. Богжанов сообщал, что за первый день проплыли девяносто километров и что сегодня в пять утра партия отправляется дальше.

Быстро позавтракали, собрались, и караван отчалил от берега. Первые километры плыли по плесу, затем река сделала зигзаг, и началось!

Река играла с плотами, вертела их, захлестывала волной и несла, несла на своей могучей спине вперед, раскрывая свою дикую красоту. Перед взорами чередовались картины сурово-величавой природы. Справа, на фоне снежных вершин, вырисовывались причудливые гранитные колонны, выстроившиеся в ряд, весь хребет походил на огромный окаменевший корабль с множеством труб. Слева подступали игрушечные сопочки-близнецы, сложенные из разноцветной каменистой россыпи. За ними вырисовывался черный утес. Куда ни глянь — всюду скалы и гольцы. Стоят они тысячи веков, нетронутые никем. А ступала ли на них нога человека? Трудно сказать…

Первая половина дня прошла благополучно. Удачно миновали все ловушки, расставленные коварной рекой. К водоворотам и стремительной скорости успели привыкнуть: мол, так и надо. Но вот все услышали впереди сильный шум. Стало понятно, что подплывают к порогам.

Скорость течения сильно увеличилась. Шум все нарастал. По дну, шурша, катилась галька, многопудовые валуны. Проплыв еще метров семьсот, увидели, что русло реки впереди суживалось почти вдвое. Отвесные берега своей тенью накрыли ее от берега до берега.

Караван стремительно приближался к ущелью. Свернуть к берегу уже было невозможно. Николай до боли в пальцах сжал весло и, приподнявшись на носках, что было силы крикнул:

— Лодкам держаться ближе к плотам! Спокойно, все будет в порядке!

Могучий поток втиснулся в узкий проход между скалами. Повеяло сыростью и прохладой. Казалось, что они попали в громадный котел с кипящей водой. Плоты сразу же сделались совсем шаткими, ненадежными.

Богжанов не спускал глаз с переднего плота. Вдруг он увидел, как плот на секунду застыл на месте, и волна захлестнула его. Лошади поднялись на дыбы и поплыли. Окутанный брызгами плот опять всплыл. Лошадей на нем уже не было. Из пяти человек осталось только три. Вехина и одного рабочего столкнули в воду лошади.

Им бросили веревки и помогли выбраться. Выяснилось, что с плота смыло часть имущества, в том числе и радиостанцию. Лошади долго плыли вниз по реке, а потом свернули к правому берегу. Из воды вышли только три, четвертая затонула.

Оказавшись на плоту, Вехин пытался улыбнуться, но получилась гримаса. Карпов пошутил:

— Хитрецы! Нарочно выкупались, чтобы я спирту дал…

«Хитрецы» стояли мокрые и стучали зубами. Вехин огрызнулся:

— Тебя бы, старого черта, опустить в этот холодильник. Посмотрели бы, как ты запел… Дай спирту.

— Прибудем на стоянку, тогда дам, — примирительно пообещал Карпов, в обязанности которого входило вести учет продуктов.

— Ты сейчас дай! — настаивал Вехин.

— Сейчас нельзя. Пьяному море по колено. А это река. Тут голова должна быть ясной.

Богжанов спросил, кто охотник высадиться на берег, поймать лошадей и пригнать их к устью Дюмеляха. Снегирев, не говоря ни слова, начал отвязывать лодку.

— Садись! — крикнул он Жоржу Набоке.

— Да, знаешь, как-то… — замялся Жорж.

— Садись, садись, — торопил Снегирев. — Скорей обвыкнешь.

Маленькая лодочка с поклонами заковыляла по волнам. Николай смотрел ей вслед. Он был весь мокрый, но холода не чувствовал, лишь по спине пробегала нервная дрожь. Когда лодочка коснулась берега, он облегченно вздохнул.

На третий день пути, благополучно преодолев еще несколько порогов, караван пристал к берегу в устье реки Дюмелях. Они спустились по Олону на 280 километров.

Богжанов распорядился сгрузить все имущество на берег, плоты завести в протоку и закрепить. Развели костер. Слепцов — «чая начальник», кузнец по ковке лошадей, охотник, рыболов и многое другое — начал готовить обед.

Николай в сопровождении Нурдинова верхом поехал на близлежащую сопку, чтобы осмотреть местность. Остальные занялись сушкой продуктов и одежды.

— Плохо, что рацию утопили, — горевал Глыбов.

Слепцов похлопал его по плечу:

— Зачем бояться. Я много ходил, двадцать лет ходил, тридцать лет ходил. Радио не было. Хорошо ходил.

Николай вернулся под вечер. Осмотрев местность, он составил в уме план расположения нескольких триангуляционных пунктов. Только он спрыгнул с лошади, подошел Карпов.

— Товарищ начальник, отдыхайте, я расседлаю.

Николай удивился. До этого его называли Николаем Петровичем. Он не знал, что в его отсутствие зашел разговор о том, что делать с лодками: оставить на воде или вытащить на берег. Слепцов прекратил спор:

— Обождем. Начальник скажет.

Проговорил он это без всякого умысла. Но фраза его как-то сразу напомнила, что теперь каждое слово Богжанова — закон для всех. Он отвечает за порученное дело и за их жизни.

Всех тревожила судьба Снегирева и Набоки. Где они? Найдут ли дорогу?

— Однако, надо идти, встречать, — задумчиво сказал Слепцов, посапывая своей трубочкой. — Тайга плохо знают.

— Что ж, утром иди, — согласился Богжанов.

Спать улеглись рано: все устали после бурного и опасного плавания по Олону.

Утром всех разбудил гул. Николай первую минуту никак не мог понять, что это такое. Он выбежал из палатки и увидел, что все раздетые стояли, задрав головы вверх.

— Самолет! — крикнул Вехин.

Все побежали к воде. Пролетев немного вниз по реке, самолет развернулся. Поравнявшись с лагерем, машина покачнулась и от нее отделился какой-то предмет. Он упал совсем рядом. В картонную трубку, похожую на ученический пенал, была вложена записка. Леснов спрашивал: «Что случилось? Почему не работает радиостанция?» Богжанов задумался: как же ответить? С земли на самолет вымпел не забросишь. Потом он щелкнул пальцами и дал команду.

— Вехин, тащи брезент. Карпов, принеси ведро муки.

— Зачем?

— Живо давай!

Брезент расстелили на земле, и Николай мукой вывел крупными буквами: «Рация затонула». Но только самолет стал подлетать, дунул шальной ветерок, и от букв не осталось и следа.

— Камнями надо выложить, — посоветовал Глыбов.

Несколько человек бросились носить камни. Но тут самолет пошел на посадку. Урча мотором, он подплыл к берегу. Из кабины вылез Леснов.

— Другую рацию я не могу прислать, — сказал он, выслушав Богжанова. — Одинцова пришлось даже отправить без станции. Всего-то у нас их семь штук. Попробуем затребовать, но что из этого получится, не знаю.

— Иван Федорович, да я и не прошу, — ответил Богжанов. — Эта мысль мне и в голову не приходила. А что поругают меня — об этом думал.

Разноса не последовало. Леснов рассказал, что он уже второй раз вылетает на поиски их партии. В первый раз они заметили в тайге двух человек с лошадьми.

— Это, стало быть, Снегирев с Набокой, — озабоченно сказал Леснов. — Снизились над ними, но лошади испугались самолета и шарахнулись в разные стороны. Решили не пугать.

— Слепцов уже пошел им навстречу, — сказал Богжанов.

Леснов пробыл несколько часов, уточнил план работ и рассказал о посещении базы экспедиции главным геологом Мовданского управления Княжеградским.

— Николай Петрович, все время имейте в виду, что от нас ждут карту тысячи людей, которые должны осваивать этот край.

Княжеградский сообщил, что их геологи в районе «Белого пятна» затрачивают уйму времени на составление маршрутов, а кое-где и глазомерного плана. По его подсчетам выходит, что когда у геолога, занимающегося геологической съемкой, есть хорошая карта, производительность удваивается. Они договорились в своем управлении и к съемочным работам приступят в этом году.

Леснов добродушно усмехнулся и добавил:

— Так что в этом районе вы будете не одни.

В обед он улетел.

К вечеру приплелись Снегирев с Набокой. Слепцов встретил их в тридцати километрах от лагеря. Оказалось, что они не смогли поймать диковатых лошадей, напуганных самолетом. Мешок с провизией был привязан к седлу. Снегирев и Набока тащились голодные несколько суток. Ели перезимовавшую бруснику. На пятый день Жорж окончательно выбился из сил.

— Попробуй встань, я помогу, — уговаривал его Снегирев, чувствуя, что у самого рот полон голодной, тошнотворной слюны. Володя сплюнул. Набока подумал, что плевок относится к нему. Он жалобно взглянул, и на глазах его Снегирев увидел слезы.

— Ладно, отдыхай, а я пойду беличьего корма поищу, — смирился Володя.

— А вернешься? — спросил Жорж.

— Дурак! — рассердился Снегирев. — Что же я тебя брошу?

Сухие грибы, нанизанные на ветви запасливыми белками, подкрепили Набоку. В обед они тронулись в путь. Снегирев помог Жоржу подняться на ноги, взял под руку и повел сквозь лес.

Увидев Слепцова, Снегирев сразу как то обмяк и обессилел. Оба с Набокой сели на валежник и не сделали навстречу ни одного шага.

— Дай курить, — первое, что сказал Володя Слепцову.

3

На следующий день партия Богжанова приступила к полевой работе. Период подготовки, организации был позади. Утром Богжанов дал команду готовиться к походу на пункт.

Он еще раз осмотрел местность. К востоку уходила долина Дюмеляха. По обеим сторонам ее виднелись сопки, вдалеке синели белки. На запад и на север по Олону шли небольшие увалы, а дальше начиналась тундра.

Когда сборы были закончены, Богжанов с группой людей двинулся по берегу Дюмеляха. Несли с собой теодолит, треногу, ленту и топоры. Еще накануне Богжанов облюбовал одну сопочку для восточного базисного пункта.

Через два с половиной часа они были на месте.

Издалека сопочка выглядела идеальным местом для пункта. Однако когда поднялись на нее, стало ясно, что западный склон имеет слишком большую крутизну. Пришлось перейти на другой бугор, заросший стлаником выше человеческого роста. Флага, укрепленного на верхушке дерева неподалеку от лагеря партии, с него не было видно. Вехин присел на корточки и предложил Нурдинову стать ему на плечи. Без особого труда он поднялся во весь рост.

— Вижу, вижу! — обрадованно закричал Нурдинов и, потеряв равновесие, свалился на землю. Обозленный, он вскочил и полез на Вехина с кулаками.

— У меня у самого в голове звенит, как ты мне по уху каблуком заехал, — оправдывался тот.

Охотников взгромоздиться на плечи Вехина больше не оказалось. Из трех бревен, принесенных от подножия увала, быстро соорудили козлы. Николай с биноклем поднялся на них. Флаг он увидел сразу же. Не слезая с козел, Богжанов распорядился рубить просеку по направлению флага. Когда на этой линии были выставлены три вешки, Николай спустился на землю и догнал рабочих. Лес дальше пошел редкий, и рубка просеки продвигалась быстро. Николай решил, что половину базиса они сумеют пройти сегодня. Однако скоро пришлось разочароваться: на пути встретилось болото, с мелкими озерами. Хорошее настроение как рукой сняло.

— Что, свешились, зашли не туды? — поинтересовался Вехин.

— Не свешились, а именно зашли «не туды».

Троих рабочих с инструментом Николай отправил на базу, а сам с Вехиным и Федотовым пошел в обход болота. Когда оно кончилось, Богжанов остановился у высокой лиственницы и приказал Федотову лезть и укрепить на ней флаг.

— Давайте я!.. Я мигом, — поплевал на руки Вехин.

Федотов смотрел на дерево, как на Эльбрус.

— Ты сиди! Саня сумеет залезть не хуже твоего, — подбадривал Николай Федотова, слегка подталкивая к стволу. Федотов, обливаясь потом, неохотно полез на дерево. Материи с собой не было. На шест пришлось привязать нательную рубашку.

Когда Федотов спустился, Николай потрепал его по плечу:

— Ловко, Саня, ловко! Как кошка влез! А такую высоту не всякий одолеет.

Саня стоял весь красный, порывисто дышал, смущенный первой похвалой.

Вернувшись на сопочку, где стояли козлы, пошли в новом направлении, делая на деревьях затесы. Местность была ровная, заросшая молодой лиственницей и устланная седоватым мхом-ягелем. Пройти успели километра два. День кончился.

Большой усталости Николай не чувствовал: была какая-то внутренняя неудовлетворенность. В первый день сделали мало.

После ужина он зашел в палатку, где собралось много народа. Вехин, перебивая остальных, говорил не то в шутку, не то всерьез:

— Я знаю одного хлюста, который летом занимался снегозадержанием в Крыму, а зимой караулил огороды под Рязанью. И хорошо поживал!

Глыбов, как всегда тихий, с задумчивым выражением на лице, недовольно оборвал:

— Ты, Вехин, всякий серьезный разговор черт-те во что превращаешь! Никак не пойму: или ты дурак, или прикидываешься дурачком — мол, спрос меньше…

Нурдинов, семейный человек, привыкший дорожить каждой копейкой, не любивший Вехина за беспечность и расточительство, недружелюбно добавил:

— Ты, Иван, болтай, болтай много. Федотов парень молодой, нигде не бывал, ничего не видел, а ты ему голову морочишь. Говорил ему: «У вороны молоко есть, одну каплю выпьешь, триста лет будешь жить»?

Все рассмеялись. Николай взглянул на Вехина, который лежал на земле у входа палатки без пояса, с расстегнутым воротом. Рыжеватые волосы курчавились на голове шапкой. Запустив руку под рубаху, он почесывал бок, и на добродушном, хитром лице его расплылась блаженная улыбка. Кто не знал его, подумал бы: ленив, наверно… Николай же днем любовался работой Вехина при рубке просеки. Передвигался тот не спеша, не делая ни одного лишнего движения, и без всяких усилий, с одного удара валил молодые деревья.

Вехин неторопливо поднялся и сказал, потягиваясь:

— Пойду пальну, как бы волк к лошадям не подкрался.

— Тебе говори, не говори, — махнул рукой Нурдинов.

Все стали расходиться. Тихо поплескивала вода Дюмеляха, струился лунный свет. В кустах у берега какая-то птичка монотонно твердила: «Пил-ла, пил-ла»… Призывно проржал жеребец, и опять все смолкло.

Богжанов не сразу вошел в свою палатку, стоял несколько минут, не шелохнувшись, очарованный тайной ночи.

— Ничего! — упрямо проговорил он, — все наверстаем.

И только успел прикоснуться к постели, мгновенно заснул.

4

К месту постройки двадцатиметрового сигнала, где работала бригада Глыбова, Богжанов подошел незамеченным. Увидев ведро с водой, он поднял его и долго пил через край. Голова его была не покрыта. Прядь волос прилипла посреди мокрого лба. Небритое лицо постарело и выглядело усталым. Он только что со Слепцовым и Нурдиновым вернулся с южного пункта базисной сети. Ушли еще вчера утром, с намерением вернуться в лагерь в тот же день, но дела сложились так, что работу успели закончить только к вечеру второго дня.

Запавшие глаза Николая смотрели упорно, сосредоточенно. Не так-то гладко шла работа, как было спланировано в первые дни. В планы то и дело приходилось вносить поправки.

Напившись, Николай сел на землю и устало привалился к дереву. Сидел несколько минут, любуясь уверенной и ловкой работой плотников-верховиков, прибивающих крестовины на третьем ярусе сигнала.

Он попросил Федотова принести бинокль, и вместе с Глыбовым поднялся на вышку. Ему еще раз хотелось проверить видимость на вновь выбранные пункты.

— Снегирев-то, смотрите, визирный барабан уже установил; — ревниво сказал Глыбов. — Из молодых, да ранний…

Богжанов успокоил его:

— У него «пятиэтажный», а ты строишь «десятиэтажный»…

— Так-то так, но я начал строить на три дня раньше. К тому же материал у меня рядом, а им приходится таскать за сотни метров…

Удостоверившись еще раз, что видимость есть, они спустились на землю. По дороге в лагерь Богжанов спросил:

— Почему Вехин у тебя не работает?

— Отослал я его в лагерь. Не нужен он мне. Ведет себя не как на работе, а как в цирке! Я ему говорю: «Пояс надень, вдруг грохнешься с такой высоты…» Смеется и бегает по скользкому бревну. А ведь высота восьмиэтажного дома. Вижу и остальные, кто помоложе, стали свою удаль показывать… Вот и отправил.

— Все от него открещиваются, а мне, по правде говоря, многое в нем нравится. Обуздать надо. Выбить эту разухабистость.

— Вот тут-то и загвоздка. Его ведь ничем не перешибешь.

— Ерунда. Будет работать не хуже других. А тебе бы, как парторгу, об этом следовало больше меня думать. С ним надо покруче.

— Не лезть же на него с кулаками!

— Ладно. Возьму его к себе. Мне с одним Слепцовым не обойтись… — заявил Николай. Что то вспомнив, он улыбнулся.

— А знаешь, эти дни Слепцов учит меня ходить. Да-да, именно ходить. Поднимаемся на сопку — я иду впереди, он за мной. Вначале старик отстает, а когда подходим к самой макушке, он тут как тут со своей трубочкой, ни росинки пота. А у меня вся рубашка мокрая. Посмотрел он на меня и говорит: «Товарищ начальник, ходить не умеешь. Много, много торопишься, силы быстро теряешь. Коза по сопке прыг, прыг — быстро может, а человеку ходить тихо надо. Тихо ходи — далеко уйдешь. Быстро ходить будешь — мало уйдешь! Человек устал — сопка плохая, красоты кругом нет. Человек не устал — ходи много, все красивое, сопка красивая и сам песню поет».

— Умная голова, — нахваливал Богжанов проводника.

В этот момент они вышли на маленькую полянку и остановились, пораженные, не понимая, что тут творится. Вехин держал за уши бурого жеребца и, повиснув на нем, давил голову лошади к земле. При этом он весело орал:

— Ах, сатана! Кусается, за пупок ухватил. Жорж, ты его за хвост вали!

Карпов с Жоржем изо всей силы тянули веревку, которой были спутаны ноги жеребца.

— Вот леший! Сам небольшой, а сила сатанинская! Два часа возимся! — проговорил запыхавшийся Карпов, обращаясь к Богжанову. — Пять лошадей подковали за полдня, а с этим никак не совладаем.

Жеребца наконец свалили. Вехин лежал животом на лошадиной голове и, приподняв разгоряченное дурашливое лицо, смеялся над Жоржем:

— Чертушко, сойди с брюха. Раздавишь! Ты шею его держи, сила у него в голове…

Когда с ковкой было покончено, Вехин прыгнул на жеребца и, дав ему полную волю, на бешеном аллюре с гиком поскакал к реке.

— Как это ты назовешь? — улыбаясь, спросил Богжанов Глыбова.

— Ухарство!

— А по-моему — избыток сил.

Подошли к реке. Вехин стоял в воде и чистил притихшего жеребца. Лошадиные бока он скреб пятерней.

— Скребницу взял бы, — посоветовал Богжанов.

— Ничего, напервой так сподручней, скорей обвыкнет. А коня я сделаю из него доброго и послушного, как собаку, — похвалился Иван.

— Давай искупаемся, — предложил Богжанов.

Глыбов зябко пожал плечами.

— Благодарю за такое удовольствие, я еще не сошел с ума. Вода, как лед.

Богжанов быстро разделся и с разбегу бухнулся в прозрачную воду. Он переплыл Дюмелях туда, обратно, выскочил на берег и долго бегал, согреваясь. Холодная горная вода колола тело, как иголками. Уколы эти бодрили, снимали усталость.

После купания Николай побрился и подошел к костру. Здесь в ожидании ужина сидело десять человек. Как только Богжанов сел, Карпов начал разливать густой суп.

После ужина, как всегда, все улеглись вокруг костра и закурили. Лежали молча, лишь изредка перебрасывались короткими фразами. Усталость брала свое, а ужин отяжелил совсем. В такую минуту хочется вытянуть ноги, выпрямить спину и любоваться костром, вслушиваться в потрескивание сучьев.

Геодезист или геолог, много лет работающий в необжитых краях, знает непередаваемую прелесть костра. Их разводят на берегах больших рек, в которые ночью вмещается полнеба, и у маленьких ключей, со звоном катящих свои серебряные струи, и у крутобоких скал. Кругом темно и таинственно, а костер играет язычками пламени, рассекает черный круг ночи, вселяет бодрость. Говорить хочется только о хорошем.

Лежали долго. Потом один рабочий спросил Богжанова:

— А что это такое за геодезия такая? Вот ходим мы, вышки ставим, а что к чему — непонятно. Пояснили бы…

— Геодезия, это… как бы это сказать, наука об измерении земли, — начал Николай, подбирая слова. Он рассказал, какое имеет значение карта в жизни людей. Затем повел речь об их непосредственной работе — триангуляции. Он объяснил, что базис — это линия между двумя триангуляционными пунктами. Пункты же — точки на поверхности земли, отмеченные знаками, — вышками. Расстояние между ними должно быть измерено с большой точностью. Отклонение от истинной длины допустимо не более одного — двух сантиметров на километр. От того, с какой точностью будет измерен базис, зависит точность определения координат пунктов. А координаты обозначают положение точки на земной поверхности.

— Составить карту — дело очень кропотливое и сложное, — продолжал Богжанов. — Земля имеет замысловатую форму, с трудом поддающуюся математическим определениям. Каждый кусочек поверхности земли имеет свои особенности. Геодезисты измеряют силу земного притяжения, от которой зависит положение отвесных линий. Нужно сделать множество измерений и вычислений, чтобы точно отобразить на листе бумаги большую территорию. Координаты триангуляционных пунктов и являются основой в картографировании. Они дают возможность составить карту не в виде глобуса, а на плоском листе бумаги.

— Вишь ты, дело-то выходит большое, — задумчиво заметил рабочий, задавший вопрос. — И вправду, детишки мир узнают по карте, а так попробуй-ка взять все памятью.

— Да, — подтвердил Богжанов, вставая, — без нас ни геологи, ни строители не могут работать. Геодезисты впереди всех идут.

Николай ушел в палатку. Остальные не расходились. Разговор как-то не клеился. Некоторые тут же, лежа на земле, начали засыпать.

— Однако, интересно, как там? — заговорил вдруг Набока, что-то безостановочно жевавший. Ел Набока последние дни много. Проснувшись, не умываясь, бежал к повару и доедал все остатки от ужина. Между завтраком и обедом доедал остатки от завтрака — и так весь день. Никак не мог забыть пятидневной голодовки в тайге со Снегиревым.

— Где это там? — спросил Нурдинов.

— У перевала Дедушкина лысина. Говорят там ни один человек еще не бывал. Слепцов наш даже не бывал, а исходил здесь тысячи километров.

— А вот мы придем и посмотрим. Потопчем Дедушкину лысину, — ввязался в разговор Вехин. Он сидел, втянув голову в плечи, и сосредоточенно лепил из мякиша какую-то фигурку. Вот уже получился небольшой чертик с рогами и хвостиком. Вехин размял уголь и пылью осыпал чертика. Затем пододвинул его к огню:

— Жарься, бестия!

Сидеть спокойно он не мог, сорвал травинку и стал щекотать в носу спящего Федотова.

— Не хорошо, не хорошо, — стал совестить Слепцов, — парень устал много, отдыхать много надо.

Ребятам очертенели проказы Вехина и, когда он заснул разутый, ему между пальцев правой ноги заложили бумажки и подожгли. Вехин вскочил, как от укуса змеи, и побежал по лагерю. На ребят он не обиделся, а только пообещал накормить их супом из мухоморов.

5

Два дня Богжанов не выходил в поле. Он сидел в палатке и занимался вычислениями. Дело усложнялось: не было арифмометра, который затонул вместе с радиостанцией. А оперировать приходилось множеством семизначных цифр, от которых к вечеру начинало рябить в глазах. Николай забывал о ломоте в коленях и в спине, не замечал облака табачного дыма, наполнившего палатку. Этими вычислениями подводился итог большой работе.

Конечная цифра точно скажет, насколько хороша по своим техническим данным выбранная ими базисная сеть, которая будет служить отправной величиной для вычислений координат пунктов в нескольких триангуляционных звеньях.

У костра, как всегда после ужина, сумерничали. Володя обнял за плечи Федотова, и они запели песню. К ним присоединились другие. Карпов замахал руками:

— Нашли время! Николай Петрович работает с шести утра. Не мешайте ему.

В эту минуту Богжанов позвал к себе Глыбова. Он закончил вычисления. Результат получился плохой. Отодвинув лист, он в раздумье склонился над столом.

— Дела, Анатолий, неважные. Я где-то наврал. Надо все начинать с начала.

— А если ошибки нет? — заметил Анатолий.

— Тогда худо, совсем худо. Столько работали, и вдруг все это ни к чему!..

Он выпрямился, стукнул кулаком по столу.

— Завтра садимся вдвоем. Будем вычислять в две руки. Так что твоя поездка на Южный пункт отпадает.

В палатку вошел Володя Снегирев. В нем все дышало молодостью и силой. Широкоплечий, с копной русых кудрей, улыбающийся, он стоял перед начальником, как бы говоря: за вами в огонь и в воду.

Усадив Володю на койку, Богжанов устало сказал:

— На Южный пункт поведешь отряд ты. Мы с Глыбовым займемся вычислениями. Даю тебе не четырех лошадей, а одну.

— Одна лошадь поднимает всего лишь сто килограммов, а у нас груза наберется не меньше полтонны, — заметил Володя.

— Сделайте два рейса и самим придется кое-что нести. Я решил часть имущества отправить в верховья Дюмеляха, не дожидаясь, когда подойдут остальные лошади. Надо поторапливаться. Груз повезут Вехин и Афанасий Слепцов.

— Раз так надо, будет сделано! — отчеканил Снегирев и как на пружинах поднялся с койки.

Наутро начались сборы. Одни подбирали инструмент, материалы, продукты, другие увязывали вьюки, вьючили лошадей.

Слепцов тщательно осматривал потники, счищал с них сор и иглы хвои. После этого приступил к осмотру ног. Он подозвал Богжанова и сокрушенно покачал головой:

— Товарищ начальник, путы веревочные плохо. Намокнут — сразу как железо. Ноги болят. Лошадь хромой. Смотри: кровь…

— А не спутав, их не поймаешь, — вмешался в разговор Набока.

— Волос надо. Волос не разбухает, — ответил старик.

— Сделаем, — сказал Богжанов. — Ты покажешь, как их плести.

— Смотрите, что делает наш Норд. Он же раны зализывает, — указал Снегирев на щенка, который крутился между ног жеребца. Лошадь била ногой, а он, взвизгнув, отбегал ненадолго в сторону и опять брался за свои ветеринарные дела…

— Какая хитрющая! Дуется! Вот и попробуй подтяни… — говорил Вехин, упираясь коленкой в лошадиный живот. — Эй, чертушко! — крикнул он Жоржу. — Иди, помоги!

— Когда лошадь надулась — это ничего, хуже, когда жена надуется, — отвечал Жорж, посмеиваясь. Он стоял, широко расставив длинные ноги, заметно похудевший, с непокорным ежиком на маленькой голове. Одутловатость на его лице исчезла, жирные складки у бровей спали. Ворот свитера стал велик и его пришлось сколоть булавкой. Туго перетянутый ремнем, обутый в кожаные ичиги с короткими голенищами, Жорж выглядел несуразно длинным. Ребята называли его Каланчой, Дон-Кихотом, но крепче всего к нему пристало снегиревское прозвище — Чертушко. Вехина окрестили Бульбой.

— Бульба, что это у тебя портки спадают? — спросил Жорж насмешливо. — Тоже, наверно, надулся, когда ремень застегивал.

Вехин озорно подмигнул:

— Я вот сделаю так, что вы все гашники подтяните. Продуктам-то я хозяин.

— А ружья почему не взял? — спросил Жорж. — Ты обещал медведя убить.

— Передумал. Пусть живет до осени, сало нагуливает, а сейчас займусь ловлей бурундуков. Зимой шубу бурундучью сошью.

Слепцов еще раз обошел всех завьюченных лошадей, проверил, хорошо ли увязаны вьюки. Потом подошел к Богжанову:

— Можно трогать. Три дня пройдут — придем обратно.

Богжанов пожал ему руку. Старик затянул потуже ремень, надел на руку повод передней лошади и зашагал ровной, размеренной поступью. На ходу он бросил Вехину:

— Иди сзади. Вьюки смотри.

— Ну, до свидания, Чертушко, — протянул Жоржу руку Вехин.

Отвечая пожатием, тот напомнил:

— Ты об уговоре не забыл? Нам за три дня построить пункт первоклассный а вам сделать дорогу длиной в 40 километров.

— Будь уверен. Заасфальтировать, наверно, не успеем, но бочком пролезете.

Он повернулся и побежал догонять Слепцова.

Вскоре ушел и отряд Снегирева. Лагерь опустел. Лишь в крайней палатке сидели Богжанов и Глыбов. Они занимались вычислениями.

На третий день, в обед, они услышали выстрелы, доносившиеся с другого берега Олона.

— Наконец-то, — облегченно вздохнул Николай.

Оба сразу догадались, что прибыла группа Солодцева. Шел уже четырнадцатый день, как эта партия выехала с базы экспедиции. Потребовалось две недели, чтобы на лошадях пройти 280 километров. А ведь ехали налегке.

— Уже конец июня, — произнес Николай. — Прошло пол-лета, а мы все еще топчемся на месте. Он заторопил Глыбова ехать на ту сторону, сам сел за весла.

Когда выехали на середину реки, Анатолий вполголоса запел:

Николай смотрел на Глыбова, на его похудевшее лицо. Он знал, что Глыбов женился незадолго до отъезда в экспедицию и очень тосковал теперь. Николай немного завидовал Анатолию. «А я кому нужен? — думал он. — Никто меня не вспоминает, никто не ждет!»

Зачерпнув пригоршней воды, Николай освежил лицо. С берега им кричали, махали руками. Встреча была горячей и радостной.

По совету проводника, было решено лошадей оставить на этой стороне, чтобы за ночь они отдохнули и переплавлять на следующий день. Двоих рабочих оставили с лошадьми, а остальные сели в лодку. День был тихий, безветренный.

Как только удалились от берега, все сняли накомарники: тучи комаров, преследовавшие людей в тайге, наконец, отстали. От широкой реки веяло каким-то неизъяснимым спокойствием.

— Все удачно? Тропа была? — спросил Богжанов Солодцева.

— Какая там тропа… Так, местами еле-еле заметно. Мы бы и не разглядели, если бы не проводник.

Ребята зубоскалили, а Солодцев устало опустил плечи и сидел молча. Николай внимательно посмотрел на него и ему показалось, что в лодке сидит не Солодцев, а кто-то другой. У Солодцева он всегда видел обворожительную улыбку, а этот был нахмуренный и чем-то недовольный.

6

Утром Богжанов объявил, что весь день посвящается стрижке, чистке, мытью и отдыху. За полтора десятка дней народ успел основательно попотеть на работе. Прибывшие тоже нуждались в отдыхе. Сообщение о том, что будет истоплена баня, встретили с великой радостью.

В обед вернулся с пункта Снегирев со своей бригадой, вскоре подъехали Слепцов и Вехин.

Вся партия, наконец, собралась. Улица увеличилась на три брезентовых домика. Патефон не умолкал с утра. Даже Саня Федотов, всегда молчаливый, будто чем-то испуганный, и тот ходил улыбаясь. Встретив Слепцова, он подбежал к нему и позвал в баню. Старик заглянул в палатку и остался недоволен.

— Разве это баня? — сказал он. — Печка большой. Где человек будет?

— Это верно, — поддержал Снегирев, — Глыбов ногу обжег.

— Не будем же настоящую баню строить для одного раза, — возразил Нурдинов. — Я слышал, что якуты совсем в бане не моются.

— Ничего не знаешь, совсем пустой, — обиделся Слепцов. — Якут не мылся, когда царь был. Мыла не было. Теперь все ходят баня. Якут мороз много бывает, жаркую баню любит.

— Когда первый раз ты был в бане? — спросил Снегирев.

Слепцов задумался, что-то высчитывая в уме. Затем улыбнулся радостно:

— Первый раз пошел в баню — мне было двадцать год. Сейчас шестьдесят. Тогда уговорил меня Сашка Лобов.

— Это не тот ли дядя Саша, который работает завхозом у Хасана Абдулова? — спросил Володя.

— Он, он, — закивал Слепцов. — Хороший человек. Стрелял метко, лучше моего. Учил лошадей ковать, многому учил. Четыре года вместе в экспедиции работал. Экспедиция золото искала, птиц стреляла, чучела делала…

Устав от такой длинной речи, старик опустил голову и задумался.

— Будем делать баня, — после продолжительного молчания сказал он. — Как учил Сашка Лобов.

По его указанию на песчаной косе сложили кучу камней и развели большой костер. После того как камни раскалились докрасна, головешки отбросили в сторону и на этом месте поставили палатку. Землю устлали молодыми ветвями. Получился толстый пахучий зеленый ковер. Набока даже крякнул, входя в баню:

— И полочки не надо, ложись на землю и будет благодать. Спасибо тебе, старина. А то я ходил и все думал, как мне в ту палатку свое тело втиснуть.

— Вехина, ребята, не видали? — крикнул он из палатки.

— Пошел веники заготовлять, — ответил Нурдинов.

— Крикни ему, чтобы поскорей шел спину тереть!..

— Да вот он, идет… Куда ты столько притащил?

Вехин озорно ухмыльнулся:

— Баня без веника, это, паря, что свадьба без жениха, — говорил он серьезным голосом, срывая листья с кончиков веток.

— Вехин, ты скоро? — торопил Жорж.

— Сейчас!

Вехин разделся и полез в палатку. Не прошло и минуты, как Жорж закричал:

— Бисова душа! Ты чего стегаешь?! Веник сплел из проволоки, что ли? Ах, ты…

Вехин пулей выскочил из палатки, перепрыгнул через костер, на котором грелась в ведрах вода, и побежал к реке. За ним бежал разгоряченный Набока. Вехин прыгнул в реку, отплыл от берега и, дурачась в воде, кричал:

— Плыви.

Под общий хохот Жорж топтался у воды. Плавать он не умел.

От бани остались в восторге все. Выходили из нее розовые, словно сбросившие с себя тяжелую ношу.

Не успели вымыться последние, как прилетел самолет, доставивший астронома Миленина с его помощником Степаном Бедой и Ирину Сергеевну. Ирину задержал на базе Леснов, не разрешивший ей ехать ни на лошадях, ни на плотах. Настойчивость Ирины натолкнулась на неумолимость Леснова.

— Ничего страшного не случится, если приедете на неделю позже, — заявил он. — Перевезти всю партию самолетами мы не в силах, но астрономический отряд отправим по воздуху. В той машине будет место и для вас.

Теперь она любовалась дикой красотой Олона, чему-то улыбалась и часто поглаживала свои по-мальчишески коротко остриженные волосы. Без кос она стала как-то моложе, озорнее, даже несколько резче.

Богжанов забросал вопросами Миленина.

— Коля, новостей ворох и полные карманы, — шутил тот. — Коли невтерпеж, то могу сообщить в мире — мир, на базе ждут солидное пополнение из Москвы. — А как дела в экспедиции?

— Все партии и отряды на местах. Приступили к работе.

— А ты, уважаемый астроном, не забыл, что мы с тобой соревнуемся?

— Легко сказать — мне в июне соревноваться! Ночи совсем нет. Впору хоть колодец рой и лезь в него с инструментом.

С трудом определил два пункта на Лебединой сети. Но я тебя обгоню! — Миленин засмеялся одними глазами, не издав ни звука. При этом выцветшие белесые брови его подпрыгнули вверх и изогнулись дугой. Шутливым тоном он продолжал. — Осталось только начать: определить на вашей сети два астропункта, в районе поселка Молодежного столько же, четыре на Камкале и два пункта у Дедушкиной лысины… Как ты думаешь, когда же мы встретимся?

— Думаю, в первых числах сентября…

— А конкретней?..

— Трудно сказать. Штурмовать будем изо всех сил. Но ведь здесь сплошная «специфика» по определению Мишечкина, а мы новички, — пытался пошутить Богжанов и оборвал себя: — Рацию и лошадь уже утопили…

— Ну, это не так уж страшно, — успокоил его Миленин. — А устроился, я смотрю, недурно: берег чистый, лесок приличный. Рыбешка, по-видимому, водится? Долго намерен здесь пробыть?

— Это что, намек? Мол, сидим у реки и гор боимся?

— Да что ты!.. Сидите не сложа руки. Сколько пунктов уже готово?

— Готово шесть и базис выбран. Завтра полным составом двинемся к Дедушке.

— Вот это хватанули! Шесть пунктов за две недели. Это же полуторамесячная норма… Надо передать на базу, порадовать Ивана Федоровича.

Неподалеку от них стоял помощник Миленина, Степан Беда, небольшого роста, курносенький. Руки прятались в рукавах не по росту большого пиджака. Щуплой фигурой он напоминал подростка, хотя лет ему было не меньше тридцати. В геодезических партиях Беда работал уже больше десяти лет и, как начал помощником триангулятора, так и продолжает выполнять эту обязанность по сей день. В этом году его впервые назначили помощником астронома. Степан относился к категории людей, которые совершенно равнодушны к служебному положению, на работе не горят, на ледоход смотрят спокойно. Такие люди медленно старятся и долго живут. Степан держался важно, весь обвешенный нужными и ненужными вещами. Приходилось удивляться, как он выдерживает такую тяжесть. С одного бока висела полевая сумка и фляга, к правой ноге, чуть пониже колена, был привязан в оправе охотничий нож, через плечо надет бинокль, слева на поясе держался патронташ. Степан вытащил пачку дорогих папирос и угощал всех, покровительственно говоря:

— Да вы берите, не стесняйтесь — мы ведь, астрономы, на особом положении.

— И как это ты быстро стал астрономом? — удивился Снегирев.

— Пусть не полностью, а наполовину это дело осилил. Уж такая интересная работа! Вот уткнусь в трубу и все смотрю, смотрю на звезды. И, оказывается, звезды все занумерованы, значатся попарно: одна на востоке, другая на западе. Каждой дано имя, вроде названий цветов: Альфа, Лира… Одна поэзия!

— Как это ты на себе такую тяжесть таскаешь? — с издевкой спросил Снегирев.

Степан недружелюбно посмотрел на него и отошел в сторону.

К Миленину подошел Глыбов.

— Даниил Карлович, скажите Беде, пусть приемник установит. Хочется послушать Москву, а он ни в какую: говорит, что с питанием плохо…

Миленин подозвал Степана и пристыдил:

— Тебя товарищи просят, а ты относишься к ним, как бюрократ! В тайге этого не любят.

— Сами виноваты. Уважения к нам нет, — пожаловался Беда.

— Эй, Швейк!.. Скоро ты распакуешь рацию? — послышался голос Вехина.

— Кому он кричит? — спросил Миленин. Степан пожал плечами.

— Не прикидывайся незнайкой, тебе он кричит, — засмеялся Снегирев. — Ты самый настоящий Швейк.

Когда Беда удалился, Богжанов поинтересовался:

— Доволен помощником?

— Как тебе сказать, — в работе пока трудновато, но с ним весело… А Жорж у тебя чем занимается без рации?

— Постройкой знаков.

— Отдашь его мне?

В одну секунду Николай вдруг остро почувствовал, что он уже сжился со всеми работниками своей партии. Полюбил Слепцова, как отца, привязался к озорному Вехину, напористому Снегиреву, старательному Нурдинову и даже неуклюжему Жоржу Набоке. Вынужденный взять в руки топор, он не тяготился новым ремеслом. Богжанов видел, что смена сидячей работы на кочевую Набоке доставляет много неприятностей. Но Набока старался стать равным в коллективе.

— Нет, Данила, Жоржа я тебе не отдам. Да он и сам не пойдет.

— Ну и ладно!.. Раз нужен — пусть остается.

Миленин обвел взглядом окрестности и тихо проговорил:

— Какая красота! Не скучаешь?

— Какая там скука! Работаем с пяти утра и до захода.

В ста шагах от них на берегу сидел с удочкой Вехин. Многие толпились у палатки, где Степан Беда и Жорж настраивали радиоприемник.

— Клюет! Тащи! — толкнул Вехина в бок нетерпеливый Володя.

— Не торопись, мы не блох ловим, а рыбу, — ответил Вехин и продолжал рассказывать о себе. — Отец мой шахтер, братья тоже шахтеры. Одним словом, вся семья под землей, а я вот горы и леса люблю.

— В тюрьме за что сидел? — спросил Снегирев.

— Была у нас старая собака-овчарка, я ее тово… Шкуру принес в Заготпушнину и представил за волка. Принимала деваха, в этом деле ничего не петрила. Овцу дали и пятьсот рублей денег. Потом вторую принес, третью, — и меня хоп… И сделали правильно! Два года работал на руднике, триста процентов давал.

— Болтун ты, Иван, и врун страшный, — перебил Нурдинов. — Вчера рассказывал, что сидел за драку, три раны ножом нанес.

— Вот вчера врал, честное слово, а сегодня говорю самую чистую правду! — Вдруг ни с того, ни с сего разозлился: — Я — ножом?! Нет, паря! С ножом да бритвой ходят бандюги.

— Да тащи ты! — опять крикнул Снегирев.

— Сейчас самый раз, — уже спокойно проговорил Вехин и начал осторожно травить, затем слегка подсек и, подведя к берегу, сильно дернул. Через голову его перелетел большой хариус. Вехин встал и направился, чтобы снять с крючка рыбу, но в этот момент послышалось знакомое: «Говорит Москва!» Все трое побежали к палатке, где был слышен голос далекой столицы.

В палатку, в которую вмещалось пять — шесть человек, набилось не меньше двадцати. Диктор говорил о делах ученых, занимающихся проблемами долголетия, называл имена звеньевых колхозов, новаторов производства. И как-то сразу все почувствовали себя вместе с теми, которых называл диктор, и не таким уж диким казался в эту минуту суровый, необжитый край. Совсем рядом с ними трудилась, отдыхала, жила большая родная страна.

7

Вечером в палатку Богжанова пришел Анатолий Глыбов. Как всегда, немного смущаясь, он обратился к Богжанову и Миленину с предложением провести партийное собрание.

— Какая в этом необходимость? — спросил Николай. — Коммунистов у нас раз-два и обчелся: ты да я, вот Аркадий Солодцев и Нурдинов. Весь день все вместе, если у кого что наболело, пригласи сюда Нурдинова и поговорим.

— Но у нас есть комсомольцы: Снегирев, Федотов, Набока и Ирина Сергеевна, — заметил Глыбов. — Их следовало бы тоже пригласить.

Аркадий Солодцев, занятый человек, поднял голову и поддержал Глыбова:

— По-моему, было бы очень хорошо пригласить на собрание всех работников.

Так и решили: партийно-комсомольское собрание сделать открытым, пригласить всех беспартийных. На повестке дня был один вопрос: «О выполнении заданий на полевой сезон». С докладом должен был выступить Богжанов.

Собрание состоялось на другой день. Николай вначале путался, перескакивал с одного на другое, потом речь его стала спокойней, уверенней.

— Наше управление пока не может дать вертолетов, но в основном у нас есть все, и наш с вами долг сделать за лето не восемнадцать пунктов, как предусмотрено планом, а не меньше двадцати пяти.

Выступил Нурдинов.

— Один пункт, другой пункт — равнять нельзя. До одного пункта идешь полдня, а на другой — двух дней мало. Я предлагаю один пункт считать полпункта, другой пункт считать за полтора пункта.

— Зачем это? — возразил ему Снегирев. — За лето выравняется, каждому отряду попадутся пункты легкие и трудные. Главное, работать надо в полную силу. Вехин, например, до обеда работает хорошо, а после обеда одними разговорами пробавляется и других от дела отвлекает.

Иван лежал в первом ряду и после слов Володи нахмурился.

— Какие будут предложения? — обратился председательствующий Солодцев.

Десятник из отряда Глыбова заявил:

— Мы посоветовались и решили, что задание выполним на сто пятьдесят процентов.

— И мы тоже, — выкрикнул рабочий из другого отряда.

После голосования слово попросил Слепцов. Старик прокашлялся и начал не спеша:

— Быстро считаешь. Надо много думать. Лошадей надо беречь. Обувь, продукты надо беречь. Есть такие — не берегут. Скажу о лошадях. Их мало. Убавятся лошади — убавится процент.

— За людьми, кому даны лошади, я бы предложил установить общественный контроль, — подал голос Снегирев, — заметили, кто плохо относится к ним, слезай, голубчик, и топай пешком…

— Планеры надо просить, каждому по штуке! — выкрикнул Вехин так громко, что все вздрогнули. — Вот было бы здорово! Летели бы, как птицы, с сопки на сопку.

На Вехина зашикали, и он притих. Последним выступил председательствующий Аркадий Солодцев.

— Все ваши замечания, безусловно, Николай Петрович, учтет, само собой разумеется, кроме планеров. Лошади, это всего лишь наше транспортное средство — и только. Не стоит о них так много говорить. Главное — люди, вот вы, здесь сидящие! Вот кто достоин самого большого внимания, вот о ком надо проявлять максимум заботы…

Говорил Солодцев долго и хорошо, слушали его внимательно. И из его выступления получалось как-то так, что Богжанов думает о пунктах, Слепцов — о лошадях, и только он, Солодцев, больше всех думает о людях. Он только и говорил о том, что людей надо беречь, обеспечить каждому условия для работы, любить каждого.

«Выходит, каждому подай перину, полегче работу и ноги чтобы не замочило», — хмурился про себя Николай.

Придя в палатку, он коротко сказал Солодцеву:

— Выступление твое не понравилось…

— Тоже самое я могу сказать о вашем, — ответил Солодцев спокойно. — Дело вкуса.

— Тогда ответьте, какую имеете вы в виду любовь? Отбросим дипломатию, давай поговорим начистоту.

— Сильное уважение — уже близко к любви. Если начальник не пользуется поддержкой всего коллектива, если люди не прониклись к нему уважением — с уверенностью можно сказать, что дело не пойдет и толку не будет.

— Значит, всех любить? Когда же и где было, чтобы начальник для всех был одинаково хорош?! — У Богжанова дернулась левая щека. — Надо учитывать, что ему приходится иногда поступать, как зубному врачу. Разве начальник не понимает, что часто заставляет работать через силу? Кому это приятно!

— Я говорил вообще, а вы… Так оборачивать разговор не совсем честно.

— «Вообще» состоит из частностей! Самое легкое пойти на заигрывание с подчиненным и стать в позу добренького дяди. А вот попробуй заставь работать лодыря, рвача! Увидишь, как сразу полетит твоя любовь.

— Вы любите решать самовластно, — уколол Солодцев.

— Вот уж неправда! Я всего-навсего выполняю свои обязанности, а по важным вопросам учитываю мнение других.

— Только выслушиваете, а делаете по-своему…

— Грош цена такому руководителю, который будет по всякому пустяку собирать митинг, не имея своего твердого суждения. Вот от чего зависит его авторитет, хорошие знания и твердое мнение. В наших условиях можно только так…

Разговор был прерван приходом Ирины Сергеевны.

— Аркадий, идем домой, — позвала она и, уже повернувшись к выходу, бросила недружелюбный взгляд на Богжанова. — Спокойной ночи!

8

На следующее утро лагерь Богжанова походил на безалаберную «барахолку». Все восемь палаток были сняты, свернуты в тугие комки и увязаны веревками. На земле лежали вывернутые седла, около них стояли ящики, мешки с мукой, инструменты и другое имущество.

Силы лошадей были заранее оценены. Командовал этом делом Карпов. Окинув взглядом молоденькую кобылку, он произносил:

— Этой четыре пуда и ни фунта больше. А вот на эту спину, — и он показал на широкогрудого мерина, — кладите все восемь пудов.

За один раз подняли всего две с половиной тонны груза, а его было шесть. Накануне, когда подсчитали общий вес, Богжанов пошутил:

— Больше ели бы, ребята, смотришь, — и вес убавился бы…

Тронулись в путь в семь часов. Лошади сразу построились гуськом. Переднюю вел Слепцов. Рядом с ним шагал Карпов. Они изредка переговаривались, употребляя русские и якутские слова. Карпов довольно хорошо говорил по-якутски. Разговор их был немногословен. Сказанное Слепцовым слово «учугей» надо было понимать так: день сегодня погожий, лошади хорошо отдохнули, народ все молодой, за день пройдем много верст.

Богжанов шел последним. Накомарник из черного тюля закрывал ему затылок и уши. На левом плече висела двустволка.

Миленин и Степан Беда провожали его до большой поляны.

Богжанов остановился первым:

— Давай закурим на дорожку и попрощаемся до сентября.

— Давай, давай, жми. Я тоже постараюсь. На Дедушке встретимся. Полно народу будет! Партия Абдулова подъедет, базисники. Такую встречу устроим — на сто километров нашумим! Спиртика поберегите для этого дня! — шутил беспечно Миленин.

Но ему было немного тревожно. Когда люди партии Богжанова увязывали вьюки и заседлывали лошадей, он окинул взглядом их хозяйство и покачал головой. Он на своем опыте знал, что значит везти такой груз вьючно местами непролазной тайгой, по россыпям и кручам, которых никак не минуешь. Да и вообще, всякое может быть…

Они немного поотстали. Передняя группа во главе со Снегиревым подошла к опушке леса и скрылась за деревьями. Вошел в лес Карпов, Глыбов, вслед за ними потянулись одна за другой лошади. Тайга как бы глотала людей и лошадей и их становилось все меньшей меньше…

Богжанов пожал руку Миленину и Степану, повернулся и быстрыми шагами стал догонять своих людей.

Миленин стоял, глядя ему вслед. Вот и Николай скрылся за деревьями. Тайга поглотила всех. Миленин почувствовал одиночество. Он посмотрел кругом и увидел хорошо изученную картину: вблизи, как бы окаймляя долину Дюмеляха, стояли гололобые сопочки, дальше за ними возвышалась белоснежная стена хребтов, величественно красуясь на фоне голубого неба. А над ними в далекой вышине плыли легкие белокрылые облака. Лес вблизи был по-летнему зеленым, а дальше казался темным.

Степан ладонью потер лоб и обернулся к Миленину:

— До Дедушки сколько километров?

— Триста, — ответил Миленин, — это напрямик, а им придется петлять да петлять, так что, пожалуй, в тысячу не вместится.