В горах Олона

1

Высокий ровный берег Дюмеляха. На нем стеной стоят стройные лиственницы. Земля прикрыта седым мхом. Поляны похожи на большие разостланные шкуры какого-то животного. Ехать таким лесом одно удовольствие. Но, вот он кончается. Впереди — стена сплошного стланика, распластавшего свои ветви во все стороны. Движение каравана сразу же застопорилось. Здесь нет даже слабого ветерка. Становится душно, начинают одолевать комары. Люди ежесекундно отгоняют назойливую мошкару. Лошади белой масти делаются пепельно-серыми.

— Как это Слепцов с Вехиным ухитрились здесь проезжать? — удивился Глыбов.

Пробившись через стланик, они опять приблизились к берегу и вышли на тропу, нахоженную медведями.

— Вот спасибо мишкам, постарались утрамбовать, — довольно сказал Жорж и забросил топор на плечо.

Рядом с ним шагал Вехин. Они только что сменили людей, прочищающих просеку для лошадей.

— Это я в тот раз ее усмотрел, — похвалился Вехин.

— И долго она так будет идти?

— На весь день хватит.

Но проехали всего две-три сотни метров, и тропа свернула в сторону от реки, в самую чащобу. Жорж посмотрел на Вехина:

— Что ж ты трепал?

Вехин ухмыльнулся:

— Мы сейчас найдем другую тропу, ту, что натоптал белый медведь…

— Совсем заврался, — отмахнулся Жорж. — Белый медведь в море живет.

— А почему здесь ему не жить? Воды вволю, корма много, гуляй на свободе, — защищался Вехин.

Так, разговаривая, они подошли к непролазным густым кустарникам. Вехин поплевал на ладони, взял топор и, пригнувшись, как медведь, полез в середину одного куста, приминая молодые побеги.

«Началось», — подумал Жорж с тоской и тоже взялся за топор.

…Уже несколько часов партия Богжанова продвигалась по обрывистому берегу, делая частые остановки. По пути то и дело попадались деревья, горизонтально повисшие над водой. Вцепившись корнями в берег, они судорожно, из последних сил держались за него.

Серый мерин немного спрямил тропу и задел правым вьюком за ствол дерева. Он сделал сильный рывок, и задние ноги его соскользнули с обрыва. Мгновение он держался передними ногами за оползень, но, увлекаемый тяжестью вьюков, опрокинулся и полетел вниз с пятиметровой высоты. Лошадь спиной рассекла воду и скрылась в реке.

— Стой! — крикнул Снегирев.

Богжанов подбежал первым. Бросил ружье, расстегнул ремень и начал торопливо стягивать ичиги. Он уже наклонился, чтобы броситься вниз, как чья-то рука взяла его за шиворот и потянула от обрыва.

— Справимся и без тебя, — услышал он голос Глыбова. Николай даже не узнал его в первый момент. Худенький блондин, с впалой грудью Глыбов всегда держался как-то в тени. Старший техник, имеющий многолетний стаж, фронтовик — Глыбов имел все основания говорить в полный голос, но голоса его как-то не слышали. Николай про себя назвал Глыбова тихоней. Этот тихоня выглядел сейчас совсем другим. Он смотрел на Богжанова осуждающе и недружелюбно.

— Идемте, я с вами поговорю, — и Глыбов кивком головы поманил его в сторону от реки.

— Ты что — забыл, кто здесь начальник?

— Начальник ты, и тебе никто не давал право рисковать собой. Я, как парторг, заявляю тебе вполне официально: если подобное повторится, я поставлю вопрос на партийном собрании.

— Да ты что? — в замешательстве проговорил Николай, не зная что возразить.

— Я не самозванец, ты сам за меня голосовал, — ответил Глыбов все тем же серьезным тоном.

— Лучше б людям помогал, а мне нянька ненужна! — вспылил Богжанов.

— Сейчас и без меня обойдутся. А когда понадобится, не буду стоять в стороне.

Николай пожал плечами и, зло плюхнувшись на землю, стал одевать ичиги.

…Упавшая лошадь тут же вынырнула с прижатыми ушами и поплыла к берегу. Ни груза, ни седла на ней не было. На счастье, глубина в этом месте была не очень большая. Сквозь прозрачную воду с высокого берега было видно, как по дну покатились банки консервов, выпавшие из разорванных мешков.

В реку бросились Вехин и Снегирев. От холодной воды сразу же перехватило дыхание, грудь сжало тисками. Щенок Норд прыгал около воды, разъяренно лаял, порываясь броситься вслед, но каждый раз, окунув передние лапы, выскакивал на берег.

Остановка оказалась продолжительной. Богжанов распорядился устроить привал.

Пока развьючивали лошадей и разводили костры (один для приготовления пищи, четыре костра — как дымокуры), Николай составил список имущества, необходимого для отряда Солодцева. Подбором его занялся Карпов. Помогал ему Федотов. Этот восемнадцатилетний паренек, застенчивый и наивный, за последние дни осмелел. До этого боялся всего: боялся воды, боялся отходить далеко от лагеря, боялся Вехина. От одного взгляда Богжанова его бросало в пот. Теперь же его взгляд стал тверже, в нем чувствовалось собственное достоинство.

Надо сказать, что многие работники партии испытывали какую-то робость перед Богжановым. Распоряжения его выполнялись беспрекословно, уважали его прошлое и настоящее, но душевной привязанности к нему не было. Во внешности Николая было два человека: строгие глаза и высоко закинутая голова говорили о сильной воле, а женственный рот и мягкий подбородок свидетельствовали о мягкости натуры. Подчиненные все еще присматривались к нему, не зная, как отнестись к начальнику и как он сам отнесется к тому или другому поступку.

Особое положение занимал Володя Снегирев. Энергичный, с живым, пытливым умом, он был любим всеми. В партии распевалась песенка на его стихи. Со своим потрепанным блокнотом Володя не расставался в любых условиях. Писал у костра, в палатке, при свете свечи и в короткие перекуры во время похода…

…Пообедав, все прилегли на мягкий мох. Нурдинов, как всегда, не отходил от лошадей, подбрасывал в костры-дымокуры мох, сырые ветки и гнилушки. Лошади сбились к дымокурам ступали прямо в огонь.

Рядом с Жоржем лежал Вехин. Оба чадили папиросами. Цигарка в таких случаях служит неплохим дымокуром.

— Фу, противно! — сплюнул Жорж. Он был некурящий и начал баловаться из-за комаров. — Интересно, наши ученые думают вывести эту заразу? А может, мазь какую придумают?

Вехин прищурил глаз:

— Работают. Много лет…

— Ну, и что придумали?

— Придумали! Даже ученые звания получили. Средство это называется по-научному очень сложно, забыл я. А по-русски называют его дегтем. Вымажь свою харю — не только комары, а и люди будут шарахаться…

В стороне от них лежал Снегирев и что-то писал. Спокойно видеть такую картину Вехин не мог. Он поднялся, подошел к Снегиреву и выхватил блокнот из рук.

— Ну-ка, бумагомаратель, что настрочил, побачим!..

— Отдай! — Володя вскочил на ноги.

— А вот не отдам, — дразнил Вехин. — Узнаю твои секреты… Что за философия тут?..

— Отдай, говорю! Нечестно совать свой нос в чужой огород.

— Честь не щи, брюхо ей не набьешь и сыт не будешь, — усмехнулся Вехин, пряча блокнот в карман.

— Пошляк! Вот ты кто! — зло произнес Володя, наступая на Вехина. Вехин набычил голову и, нахально усмехаясь, пятился от Снегирева.

— Отдай! Говорю в последний раз. Плохо будет!

Протягивая блокнот, Вехин угрюмо буркнул:

— Вон начальник идет, твоя заступа, можешь жаловаться…

— Я сам за себя заступлюсь!..

— Что такое у вас? — спросил подошедший Богжанов.

Вехин молчал, а Снегирев отвел взгляд в сторону, небрежно ответил:

— Так, немного поспорили.

— Смотрите! — строго сказал Богжанов. — Спор со злобой — это один шаг до вражды. А делить нам нечего. Поняли?

Аркадий Солодцев и Ирина Сергеевна сидели в сторонке. Аркадия окончательно извели комары. Он накрыл голову телогрейкой и клял их на чем свет стоит. От былой щеголеватости у него остались только тонкие, в линеечку усики. Нервный, обозленный он ворчал: «Радиостанцию утопили и не потребовали другую… Забираемся черт знает куда».

— Идем туда, куда надо, я думаю, — отвечала Ирина. — Что же тут ворчать? Комары от этого не исчезнут.

— Богжанов всех заездит! Рабочих набрал одних шалопаев, вроде Вехина. Не партия, а какое то разбойничье гнездо…

— Ты ведь не работал еще с ним, Аркаша, как можно судить?! — Ирина говорила мягким и одновременно строгим тоном, каким говорят обычно с детьми.

Раздалась команда собираться. Карпов первым вскочил на ноги и начал заседлывать лошадей. Загремели кастрюли, чайники, миски. Через пять минут все было готово к походу. На поляне остались пепелища костров и мусор. Этими пепелищами будет отмечен путь партии по долине и по берегам Дюмеляха, их можно будет встретить в глубоких падях и на вершинах сопок.

На поляне задержался лишь нивелировочный отряд Ирины Сергеевны. Солодцев и Снегирев со своими людьми пошли на юг, к пункту. Под вечер от партии еще оторвется группа в пять человек во главе с Глыбовым. Они свернут на север.

Богжанов с остальными людьми на четырнадцати лошадях будет продвигаться вперед, кое-где медвежьей тропой, а больше, проделывая свою, — по земле, где редко ступала нога человека. Да и ступала ли?

2

— Эх, жаль нет календаря, — сказал Вехин, вытирая кепкой пот с лица и развалился на большом трещиноватом камне. Богжанов продолжал стоя осматривать местность с высоты, которую достигли они после двухчасового подъема. Всем на удивление Вехин мог спать и лежать где угодно. На стоянке перед сном все нарубят веток и постель устелют оленьими шкурами, Вехин же довольствовался одним потником от седла.

Бросит его где попало и, накрыв только голову, сразу начинает храпеть. Спать он мог по двенадцать часов кряду, но зато двое суток мог обходиться вообще без сна.

— Календарь-то зачем нужен? — спросил Николай.

— Счет дням потерял. И километры сосчитать невозможно. Мыкаемся то вправо, то влево… От Олона-то далеко мы отъехали?

— Километров на девяносто. Еще два раза по столько, и будем у перевала Дедушкина лысина. Число сегодня — двадцать третье июля, а какой день, я и сам не знаю.

Богжанов в это время думал над проблемой, которая становилась день ото дня все значительнее: как окрестить пункты, какие дать им названия? На базисной сети он еще мог выйти из этого положения, называя пункты Восточный базисный, Северный дюмеляхский, Южный дюмеляхский. Но, удалившись от Олона, задумался: а ведь, наверно, есть местные названия? За последние три недели Николай обследовал десятки вершин, где в ущельях и распадках берут начало ручьи, впадающие в Дюмелях. Но на карте, которую он носил в сумке, всего этого пока еще не было. На карте была показана только река Дюмелях, своим истоком упирающаяся в перевал Дедушкина лысина. Когда и кто дал ему это название? В шутку или всерьез?

Николай поделился своими мыслями с Вехиным. Тот поднялся с камня и обрадованно заговорил:

— Выход есть, пишите! — Он указал на одну из высоченных сопок: — Вот ее назовем Богжановская, а ту, комолую, чуть правей — Глыбовской. А вот тех двойников, что срослись вместе, назовем Снегиревские.

Вехин ухмыльнулся и как-то робко, тоном просьбы закончил:

— А та, на которой мы стоим, пусть будет Вехинская…

— Так, дружок, не пойдет, — засмеялся Богжанов. — Мы должны те названия давать, которые дал народ…

— А если здесь никто не живет?

— Как не живет. Живет. Вот спроси у Слепцова, — сказал Николай, поднимаясь.

Через час они достигли вершины. Богжанов достал из ящика теодолит и поставил на каменную плиту. Работать пришлось стоя на коленях, а то и лежа на животе. Над сопкой дул сильный, пронизывающий ветер. В распадках лежал затвердевший снег и оттуда несло холодом.

Николай торопился: день уже клонился к вечеру. Открепив стрелку буссоли и подождав, когда она успокоится и своим темным кончиком укажет на север, он навел теодолит на задний пункт. Сличив прямой и обратный азимуты, Николай нахмурился:

— Какая-то ерунда! Забраться-то мы забрались, а сопка ведь не та, которую я засек с тех пунктов.

— Что же тут мудреного, — ответил Вехин. — Они издали каждая имеет что-то свое, какой-нибудь пупырышек, а вблизи все одинаковые, как кошки ночью… По-моему вы указывали мне вон на ту. — И Вехин показал на сопку, что была от них в четырех — пяти километрах.

Разговаривая, он машинально подталкивал большой камень к обрыву. И только спихнул его, как за камнем вдогонку закувыркались десятки глыб, а ниже уже ползла страшная, все сокрушающая лавина. Грохот сотрясал все кругом. Казалось, сопка под ними вот-вот даст крен и рухнет.

Николай бросил работу, приблизился к обрыву и широко открытыми глазами смотрел на вал камней, грохочущий в туче коричнево-серой пыли.

— Страсть-то какая, Николай Петрович, — проговорил Вехин. — Вот за это я и люблю путешествия! Где такое увидишь?

Когда внизу утихло, Николай подошел к теодолиту и уложил его.

— Так на ту пойдем? — Вехин вторично указал на сопку.

Николай ответил не сразу. Он мысленно перешел на нее, продолжая всматриваться в цифры, величину азимутов.

— Нет, не она, — сказал он. — Ошибаешься, Вехин. Нам, наверно, надо вон на эту… Вон, где виднеется что-то вроде ласточкиного гнезда. Азимут, шут с ним, возможна аномалия… Но если мы приблизимся к тем пунктам, то угол увеличится. Это-то нам и нужно… Она, наверняка она! — Николай радостно взмахнул рукой.

— Ясно, как день, — ответил Вехин.

Он вскинул на плечо теодолит, и они зашагали. Особенно труден был первый участок пути метров в четыреста. Потом встретилась козья тропа, спирально опоясывающая сопку. По ней идти было гораздо легче. Шла она как раз к той седловине, куда они держали путь. Тропа выглядела светловато-желтой полоской, рельефно выделяющейся на фоне серого склона.

«Сколько веков по ней гуляют хозяева гор? — думал Николай, рассматривая тропу и каменные плиты, раздробленные в мелкую щебенку. — Наверно, они прошли миллионы раз, если их маленькие копытца выполнили роль кувалды».

Тропка опять свернула в сторону, их же путь пролегал по самой спине хребта, сложенного из гольцов. Пришлось прыгать с камня на камень. От такой ходьбы скоро согрелись. Кругом не было видно ни дерева, ни кустика, не слышно было щебетанья птиц, не попадалось ни одного зверька.

— Как думаете, бывал здесь человек? — спросил Вехин.

Богжанов думал об этом же. Ему стало одновременно немного жутко и радостно, что вот он, с Иваном Вехиным, первые шагают по неизвестным никому вершинам. Николай видел, что и Вехин притих: не зубоскалил, не ругался, не размахивал по-медвежьи руками. «Ишь, и до него дошло! — подумал Николай. — Вот тебе и хулиган, и разбойник»…

Еще два часа ходьбы по камням, и они были на намеченной вершине. Ползая на коленях вокруг теодолита, Николай сделал перспективную зарисовку. Дело двигалось быстро: он уже успел набить руку. Но с глазомерным определением расстояний до сих пор бывали казусы. Чистейший горный воздух и массивность вершин коварно скрадывали пространство. Выбирая пункт в первый раз, Николай определил расстояние до ближайшей сопки в пятнадцать километров. Слепцов же прищурил глаза, долго смотрел и наконец определил:

— Два дня ехать надо.

— А километров сколько же?

— Верст сорок будет.

Богжанов не поверил Слепцову. Но потом выяснилось, что Слепцов ошибся только на два километра.

Сейчас надо было определить, сколько километров до остроконечной сопки, которая виднелась на север от них.

— Как думаешь, Вехин, сколько будет до нее? — спросил Николай.

— Если пешком идти, то километров тридцать, а на лошади — все пятьдесят. Пешком ведь где угодно пробраться можно.

— Н-да! Ничего себе, точность! — протянул Николай.

Сделав съемку местоположения пункта и указав на плане подход к нему, Николай стал намечать два других пункта по ходу звена: один — на правом, другой — на левом берегу Дюмеляха. Он долго рассматривал облюбованные сопки, чтобы потом не спутать с другими. Пытался призвать на помощь Вехина, но тот, не пускаясь в обычные разглагольствования, мотнул головой:

— Вон ту? Раз надо — найдем.

Он уже поставил шест, обложил его камнями и привязал белое полотнище. Через два-три дня сюда должен подойти отряд Глыбова и построить на вершине триангуляционный пункт. Вслед за ним поднимется наблюдательный отряд и произведет точнейшие измерения. А потом останется сделать вычисления, и тогда сопка эта, самый ее верх, где стоит пункт, будет иметь осмысленную математическую величину — координаты.

Можно будет со спокойной совестью сказать: от экватора и от начального меридиана она удалена на столько-то тысяч километров и метров. Сказать уверенно, зная, что ошибка возможна лишь в несколько сантиметров.

Николай еще раз посмотрел в сторону намеченных сопок. Потом взгляд его устремился вдаль, где синел хребет. «Где он там?» — подумал Николай, имея в виду перевал Дедушкина лысина, который занимал сейчас все его мысли…

Закончив работу на сопке, Николай и Вехин тронулись в обратный путь, к палатке. Шли тем же путем. Вот уже и сопка, на которой Вехин устроил обвал. К ней прижалась другая. В месте соприкосновения их образовался желобообразный распадок. От верха и до низа в нем лежал снег.

— Зачем трепать обувь по камням, давайте шавыркнем? — предложил Вехин.

— Что ж, давай «шавыркнем», — рассмеявшись, согласился Богжанов.

Спуск по затвердевшему снегу был действительно заманчив. Они и раньше частенько спускались по таким распадкам. Правда, этот был несколько крутоват. Все же рискнули.

Вехин нашел кривую палку, уселся на нее верхом и с теодолитом на спине поехал вниз.

Богжанов несколько метров прошел благополучно. Но вот снег стал скользким. Николай присел на корточки, затем повалился на бок и покатился. Перегнав Вехина, он взглянул вперед, и сердце тревожно екнуло. Ниже ледник был разорван, и щель походила на глубокий овраг, на дне которого чернели камни. Николай стремительно скользил вниз, и камни на дне оврага как бы притягивали его. «Пропал! — мелькнуло у него. — Тут метров двадцать высоты!..»

— Ножом тормози! — услышал он в эту секунду крик Вехина.

«Черт возьми! Верно!» — выхватив нож, Николай перевернулся на живот и обеими руками всадил острие в твердую корку снега. Ему удалось остановиться в тот момент, когда до обрыва оставалось всего два десятка шагов. Здорово шавыркнули! — посмотрел он вниз, на камни.

К нему подъехал Вехин, восседая на той же палке.

— Для всех лето, а для нас масленица!.. Ха-ха-ха! — заливался он, раскрыв большой зубастый рот.

— Масленица! Масленица! — сердито оборвал его Богжанов. — Могло дело панихидой кончиться.

— Да ведь это как сказать! — завел свою обычную волынку Вехин. — Вот у меня дружок один пьяный в колодец угодил, вниз головой. Над водой только пятки торчали. Таким манером находился в колодце полчаса. Откачали. Но с той поры он возненавидел воду и каждый день жажду утоляет вином…

— У тебя на каждый случай побасенки есть, — махнул рукой Николай. — Давай-ка спускаться…

…У палатки их встретил Слепцов. Поужинали и, как всегда, началось долгое блаженное чаепитие. Чай был густой — во вкусе Слепцова. Чуть дымился костер. Густые вечерние тени улеглись в низинах и распадках. Только сопки еще были озарены теплым, розоватым солнечным светом.

— А что, Афанасий, — задумчиво спросил Николай, — как бы ты назвал вот эту сопку? — Он кружкой показал на вершину, с которой они только что спустились.

Слепцов посмотрел на нее, подумал и твердо произнес:

— Обус. По-русски значит бык. Самый есть бык! Каждый якут так скажет.

Богжанов и Вехин переглянулись. Действительно, сопка со стороны реки очень походила на большого быка, угрожающе опустившего голову. Николай улыбнулся, достал из сумки журнал. Он зачеркнул слово «Безымянный» и написал новое: «Обус».

— Ну-ка, чая начальник, налей еще одну, пятую, — сказал Вехин, пододвигая к Слепцову поллитровую кружку. — За новое название. Крепко окрестил. Да и чай у тебя хорош, в мире такого не сыскать.

Старик, улыбаясь, налил, проговорив:

— Ты, Иван, самый настоящий якут! Учугей якут!

— Будешь якут, когда за день сто потов сойдет.

Богжанов посматривал то на Ивана, то на Слепцова и про себя улыбался.

После ужина они заснули, как убитые…

В этот поздний час спали все люди пяти отрядов Богжановской партии. Не спали только работники астрономического отряда Миленина.

Южно-Дюмеляхский астрономический пункт стоял на сопке высотой в полторы тысячи метров. Второй час ночи. Вверху — бесцветное, тусклое небо с бледными звездами. В такую ночь кажется — протяни руку и ты ухватишься за пылевато-молочную массу, раскинувшуюся над головой. Кругом пункта одни гольцы. В полутьме они кажутся огромными. Многие из них похожи на могильные плиты.

Кругом тихо, безжизненно. Можно подумать, что ты находишься на большом развороченном кладбище с множеством покосившихся надгробных памятников. Лишь в небе изредка то тут, то там блеснет комета, и опять воцаряется безжизненный, томительный покой.

Но люди астрономического отряда находятся на живой земле и они не одиноки: в восьмидесяти километрах на север есть поселок Ома, на востоке, в шестидесяти-восьмидесяти километрах спят мертвецки ребята партии Богжанова, на противоположном берегу Дюмеляха, на пункте дежурят два рабочих Миленина. До них «всего» двадцать километров. Не так-то пустынно уже сейчас в этих горах.

И все же в этот ночной час макушка сопки с нагромождениями каменных глыб, высоко поднятая над равниной, кажется, находится на какой-то необитаемой планете.

Много таких вершин в горах Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии — везде. На самом верху их стоят неприметные серые столбики, выложенные из каменных плит. Высотой они по грудь человеку. Стоит такой столбик на большущей плите, размером в дом, а вокруг него торчат тоже серые от мха куски горной породы. Трудно и днем разыскать этот столб, если над ним нет пирамиды. Лишь стружка да щепа подскажут, что здесь побывали геодезисты.

Вот такой-то столбик на этой сопке и построил Снегирев две недели тому назад. Над ним поставлена четырехногая пирамида высотой в шесть метров. На верху ее — «оперение» из обожженных досок, похожее на птичий хвост.

Миленин и Степан в сопровождении одного рабочего прибыли сюда накануне. Лошадей пришлось оставить у подножия. Подъем на сопку очень крут и сложена она из одних угловатых камней. На что уж цепки якутские лошади, но и они оказались не в силах сделать дальше ни одного шага. Все необходимое для работы — инструмент, рацию с питанием, воду, продукты и лагерное снаряжение — внесли на себе.

На самой вершине подходящего места для палатки не нашлось. Она была поставлена на склоне, шагов на восемьдесят ниже пункта. Инструмент успели установить засветло.

Наступил вечер. Основательно закусив, Миленин и Степан поднялись на пункт. Рабочий остался в палатке. Его обязанности сейчас заключались в заготовке дров и кипячении чая, который могут потребовать каждую минуту.

Миленин в шерстяном свитере, в валенках и с непокрытой головой бесшумно двигается вокруг инструмента, временами освещая ручным фонариком микроскопы, и производит отсчеты.

Вот уже второй час они производят определение широты этого пункта по звездам. Большой объектив инструмента с изломанной трубкой наведен на северную сторону неба. Миленин сосредоточен, движения его плавны. Все рассчитано до долей секунды. Бросив взгляд в астрономический ежегодник, что лежит на ящике, он опять склонился над инструментом, осветив микроскопы у вертикального круга. Правая рука впотьмах безошибочно находит нужный винтик, и труба делает совсем незаметный сдвиг в вертикальной плоскости. Но от такого маленького сдвига ось трубы инструмента, своим продолжением уходящая в бесконечное пространство, там, в далеком звездном мире, описывает неизмеримое расстояние.

Миленин взглянул в трубу, опять быстрый взгляд на хронометр и про себя считает секунды. Взгляд его не отрывается от слабо видимой звезды, которая медленно приближается к вертикальным нитям сетки инструмента. Миленин весь во внимании. Он даже перестал дышать. Вот, уловив короткий миг, он говорит вслух отсчет. Опять быстрый взгляд в ежегодник, чуть повернул инструмент и впился в окуляр. К сетке нитей приближается другая звезда этой пары, находящаяся в южной части неба и выхваченная из миллиарда звезд, которые мы видим.

Работает Миленин, как автомат. Он весь поглощен делом.

Степан Беда сидит в двух шагах от него. Перед ним лежит журнал, в который он записывает отсчеты, продиктованные Милениным. Сидеть молча ему надоело, и он то и дело порывается что-то сказать. Но Миленин каждый раз его останавливает:

— Сейчас я глух и нем.

Сделав последний отсчет, Миленин выпрямился и закурил:

— Плохая ночь! Когда только потемнеет по-настоящему! На что уж Полярная — второй величины — и ту еле видно…

Говорили они вполголоса. Почему-то казалось, что стоит заговорить в полный голос, или крикнуть, как сразу же что-то произойдет.

— Великое дело, если человек специальность свою полюбит, — заговорил Степан серьезным тоном.

— Ты разве не любишь?

— Люблю, пока в ней не разбираешься, пока непонятно. А как только станет все ясно — сразу же и охладеваю. Интересно, при коммунизме люди тоже будут всю жизнь заниматься одной работой?

— На этот вопрос сразу не ответишь. По-моему, в этом не будет тогда необходимости. Ведь труд во много раз облегчится, большую часть работы, которую сейчас делает человек, будет выполнять машина… Ну, а человек будет уметь управлять разными машинами… Что ты вдруг об этом заговорил?

— Да так, вспомнил… Одинцов на базе рассказывал, что труд геодезистов по расходу сил и энергии стоит на втором месте за летчиками. А мы вот месяц шпарим без выходных. Сегодня день ехали, а ночь напролет работаем. Богжановские ребята тоже говорили, что не признают дней отдыха.

— Зимой наверстаем, отдохнешь как следует, — ответил ему Миленин.

Миленина и самого, как только прервал работу, начало клонить ко сну. Он знал, что ночью с часу до трех — самый трудный переломный момент, а потом человек разгуляется и чувствует себя бодро.

— Что, спать захотел? — спросил он Степана.

— Да нет, со сном я умею бороться. Другие думки меня одолевают. А вдруг при коммунизме все садами и пчелками увлекутся. Работа ведь очень приятная — ходи медок облизывай, груши с деревьев срывай и по корзиночкам укладывай. Кто же тогда в шахты полезет?

— И дотошный же ты! — засмеялся Миленин.

— Дело нешуточное, — ответил Степан тем же ровным, спокойным голосом.

— Так ведь коммунизм наступит не завтра и не на следующей неделе. Естественно, что все усилия мысли будут направлены к тому, чтобы в первую очередь механизировать тяжелые работы… Так что и на шахтах легко будет… Ну, довольно разговоров… Тут каждая секунда дорога.

— Федька, чаю тащи! — крикнул Степан. — Надо погреться, что-то стало свежо. И ноги совсем онемели.

Пили чай, стоя у инструмента. Крепкий чай, который стоял на огне несколько часов, был не очень ароматен, но пили его с большим аппетитом. Особенно приятно было держать в ладонях горячую кружку.

После чая приступили к определению азимута по Полярной звезде. Но не успели: звезда с каждой минутой тускнела, и скоро невооруженным глазом рассмотреть ее было уже нельзя. Кончили работу, когда горизонт на востоке покрылся нежным румянцем.

Миленин облокотился на стремянку, прибитую к ноге пирамиды. Голова у него все так же была непокрытой и волосы растрепал ветер. На его лице была заметна добрая усмешка, просачивающаяся как бы изнутри. Он смотрел на восток, в сторону перевала Дедушкина лысина. Туда пробивалась партия Богжанова вдоль реки Дюмелях и партия Хасана Абдулова — от озера Лебединого. Туда шла и группа Миленина, только окружным путем.

Из задумчивости его вывел шепот Степана:

— Смотрите, вправо… смотрите! — Степан схватил ружье и стал торопливо заряжать его.

В десяти шагах от них остановилась стройная молодая козочка. Она стояла на своих точеных ножках, запрокинув высоко маленькую мордочку и смотрела на них чистыми янтарными глазами. Была она неподражаемо грациозна, будто ее кто-то поставил на пьедестал.

— Брось ружье! — шепнул Миленин.

Козочка испуганно вздрогнула, мотнула головой и сделала скачок. Среди камней мелькнул беленький хвостик, и она скрылась так же неожиданно, как и появилась.

— Сердца у тебя нет, Степа, — начал Миленин не зло журить своего помощника. Он еще раз посмотрел в ту сторону, где скрылась козочка. — Ну ладно, пошли завтракать!

И опять на его лице заиграла всегдашняя добродушная усмешка сильного, спокойного человека.

3

— Только бы успеть! — твердил Солодцев, с опаской посматривая на север, откуда надвигалась дождевая туча. — Час-полтора — и закончу. А то завтра опять шагай сюда…

…Но закончить работу не удалось. Словно раскололось небо от оглушительного громового раската. Молнии, как живые змеи, заметались по небу. Солодцев отскочил от инструмента. На голой сопке спрятаться было некуда. Солодцев пустился бежать вниз, бросив инструмент.

— Что с ним? — недоумевая спросил рабочий. Снегирев ничего не ответил. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, он стал укладывать в ящик большой теодолит.

— Может, его молнией задело? — наконец сказал он.

— Молнии-то извергаются совсем в стороне, — заметил рабочий.

Шрапнелью ударили первые капли, а затем хлынул проливной дождь. Под ливнем, насквозь промокнув, Володя и рабочий спустились к палатке, куда скрылся Солодцев. Войдя в нее, они застали неожиданную картину: Солодцев видно хлебнул спиртного, успел успокоиться и теперь с жадностью поедал холодные мясные консервы, без конца вытирая ладонью вспотевший лоб.

— Присаживайтесь, — не глядя на вошедших, пригласил он, наливая в кружки спирт.

Отодвинув кружку, Снегирев поинтересовался:

— Сильно ушибло?

— О чем ты? — сердито спросил Солодцев.

— Молнией что ли вас на пункте ударило?

— Да-да! — ухватился Солодцев. — До сих пор в голове звенит… — Он стал ощупывать затылок.

— Была бы животина, так ее совсем бы убило: животные шибко боятся электричества, — с глубокомысленным видом заявил рабочий. Перед этим он одним глотком опорожнил кружку и сейчас выжидательно смотрел на инженера, надеясь получить еще.

Солодцева покоробили его слова, но он был готов угощать, только бы замять свое постыдное бегство. Ему не хотелось идти на сделку со своей совестью, но правда унижала, а ложь выручала. Он налил рабочему еще и буркнул:

— Дождь, похоже, перестал…

Снегирев понял, что Солодцев хочет избавиться от них и первым шагнул из палатки. За ним вышел рабочий, вытирая на ходу губы.

Оставшись в палатке один, Солодцев откинулся на спину. Ему хотелось забыть неприятности дня. Мучила жажда. Он мечтательно подумал: «Сейчас бы кружку жигулевского»! Затем начал припоминать свои любимые блюда. Будучи не в силах переключить мысли на что-нибудь другое, он почувствовал зависть к людям, живущим в городах. Он завидовал решительно всем, кто имел возможность ходить по настоящей дороге, ездить в вагоне, кто мог пойти в кино, а в выходной день поехать на многолюдный пляж и побывать на даче под Москвой. Отец Солодцева, председатель одной артели, где вязались дамские кофточки, в войну купил полдачи. Фантазия его как наяву воскрешала то одно, то другое знакомое местечко в большом городе.

В эту ночь он долго не мог уснуть. Черт его дернул поехать сюда! Люди живут в нормальных квартирах, спят в кроватях. Ездят на службу в метро. А тут! Завтра опять ползи на сопку. Четвертый раз! И ведь никто это не оценит. От Богжанова, пожалуй, дождешься! Ему нужны процентики, план!.. Серые люди. И потребности у них ограниченные. Сидят после работы у костра, чай пьют, побасенки рассказывают и довольны. Мыслители!..

…На следующее утро Солодцеву не пришлось идти на пункт Обус: моросил небольшой дождичек. В палатку к нему никто не шел.

Солодцев при всяком удобном случае любил философствовать, блеснуть своими знаниями. Часто рассуждал он о народе, его силе, приводил примеры из истории. Но все как-то чувствовали, что в этих словах нет души. Солодцев мог много говорить о путях нашего развития, приводил высказывания философов, но, как правило, не касался насущных вопросов дня. Он не умел анализировать, не вдумывался в сущность событий, не знал и, главное, — не любил людей.

Ему отвечали тем же. Не лишенный наблюдательности, Солодцев видел, что народ от него что-то скрывает, не высказывает всего. Такие, как Снегирев, с ребятами на «ты», с ним у них и улыбки, и откровенный разговор, а с Солодцевым ни одного слова по душам. Единственным и самым верным другом у него была только жена. «Надо бы сходить к ней, — подумал Солодцев. — Тут ведь недалеко». Но дождь еще моросил и не хотелось выходить из палатки. Аркадий позвал в палатку рабочего, которого угощал накануне.

— Может, голова болит? Могу вылечить…

Тот не заставил себя упрашивать. Известный в партии пьяница, он уставился на Солодцева заискивающим взглядом. Аркадий повел разговор дальше только тогда, когда у гостя глаза совсем осоловели.

— У меня есть дело к начальнику нивелировочного отряда. Надо отнести ей записку. Ходу до них всего два-три часа.

На другой день Ирина Сергеевна пришла к мужу. Скинув мокрый плащ, она присела на кровать, тревожно склонилась к Аркадию:

— Что с тобой, милый?

Аркадий потянулся к ней:

— Дорогая, хорошая… Пришла. Что-то плохо мне. Даже и не пойму в чем дело.

— Ну, что ты! Вид у тебя хороший. Загорел, обветрился… — гладила его лицо Ирина. — Что болит у тебя? Простудился?

Солодцев стал что-то мямлить, притягивая Ирину к себе.

В эту минуту в палатку без спроса вошел Володя — мокрый с головы до ног. Он сурово, с укором сказал Солодцеву:

— Напоили рабочего и сгоняли… Явился чуть жив, весь в ссадинах. Языком еле ворочает.

— Я его не поил! — вспылил Солодцев. — Сам напился. А распоряжаюсь здесь я.

Ирина пристально посмотрела на мужа. Пьяный рабочий, пришедший к ней вчера с запиской, требовал «сто грамм за труды», шумел и своего добился. Она хотела взять его с собой, но не могла разбудить.

Когда ушел Снегирев, она испытующе взглянула в глаза Аркадию.

— Ты мне писал, что болен. А от тебя тоже спиртом попахивает…

— Аринка! — начал оправдываться Аркадий, но Ирина встала и сдавленным голосом сказала:

— Замолчи… замолчи! Я тебе сейчас нужна как женщина — и только!.. Сам опустился, рабочих портишь — спаиваешь. Что подумает Николай Петрович?

— Я этого ждал, — усмехнулся Солодцев. — Давно замечаю, что он к тебе неравнодушен. Да и ты… — Он схватил ее за руку, привлек к себе и стал целовать, шепча:

— Я тебя никому не отдам! Понимаешь, никому, никому!

Ирина смирилась.

Утром она покидала их лагерь усталая, немного подавленная присутствием посторонних, безропотно приняв прощальный поцелуй мужа. Но где-то в глубине ее души лежал холодок и затаенная обида.

4

Стояли последние дни июля. Солнце грело по-южному. Небо было совершенно чистое, без единого облака. Изредка набегали слабые порывы ветра, и на деревьях слегка шелестели листья. Горный воздух был наполнен легким голубоватым светом, который шел от ледников, лежащих в ущельях, от наледей, не успевающих растаять за лето. Вода в ручьях и ключах тоже была окрашена в небесный цвет.

Комаров днем совсем не было, но в обеденную пору лошадей донимал овод. Угрожающе жужжа, крылатые кровопийцы ранили животных в самые чувствительные места. Другая не выдержит — и давай с вьюком кататься по земле. В мешках хрустят ведра, кастрюли. За такой поступок лошадь, понятно, получает пинка в бок. Людям тоже тяжело и на руку они споры.

Вьючный транспорт, возглавляемый Слепцовым, продвигается по следу Богжанова. От Олона они удалились больше, чем на сто километров.

Левый берег Дюмеляха обрывист. Обрывы отвесны, высотой в несколько десятков метров. Но правый, по которому они ехали, радовал. Лес был чистый, без кустарника. Часто попадались поляны с хорошим кормом. От реки несло прохладой: вдоль берега лежала большая наледь, местами толщиной в три-четыре метра. Болотистых мест давно уже не попадалось.

Но чем ближе к перевалу Дедушкина лысина, тем долина реки все более суживалась. Чтобы посмотреть на вершины сопок, прилегающих к реке, надо было задирать голову вверх так, что болела шея. Неожиданно лес кончился и караван остановился. Береговой террасы больше не было. Дюмелях с той и с другой стороны сжали крутобокие сопки. Дно было завалено многопудовыми валунами. Река буйствовала, куда-то торопилась, как бы боясь, что сопки еще сблизятся и совсем перегородят ей путь.

— Дальше, пожалуй, не проедем, — проговорил Нурдинов, повернувшись к Слепцову. Он поджал губы и, покачав головой, добавил:

— Чертово ущелье!

В нескольких метрах они увидели знак, оставленный Богжановым. Федотов сбегал к дереву, обтесанному со всех сторон, и из-под щепы извлек записку. Богжанов сообщал, что местность им обследована и окружного пути нет. Предлагал держаться левого берега, а вьюки уменьшить вдвое.

Лошадей быстро развьючили. Обрадовавшись свободе, спутанные, они неуклюже запрыгали к середине поляны и долго катались, усмиряя зуд в потных спинах.

Слепцов и Нурдинов пошли обследовать дорогу. Нурдинов был прав, назвав это место «Чертовым ущельем». На правом берегу невозможно было набрать даже горсти земли. Глыбы горной породы, сползшие сверху, заполнили все русло.

— Ай-ай, — удивлялся Нурдинов. — Как это наш начальник здесь проехал?

Слепцов шел молча. От его взгляда, казалось, не ускользала ни одна песчинка. Несмотря на свои лета, он легко прыгал с камня на камень, не выпуская изо рта потухшей трубки.

Чертово ущелье было длиной метров четыреста. На осмотр его потратили больше часа.

Вернувшись к развьюченным лошадям, старик распорядился:

— Груз, однако, надо на себе таскать. Коней будем гнать по воде. В реке камень обтерся, не так опасно.

Вечером к их стоянке пришел Володя Снегирев. Ему предложили переночевать, но Володя отказался, заявив, что очень торопится догнать Богжанова, чтобы сообщить ему о болезни Солодцева.

— Ночью ведь затесов не увидишь, сбиться можешь с дороги, — пытался отговорить Нурдинов.

— Не собьюсь — долина здесь узкая. А палатку по запаху дыма отыщу.

К стоянке Богжанова он подошел близко к полночи. Беленькая палатка стояла в густом лесу на берегу ключа. Ключ заливался трелями, и звон катящейся воды наполнял лес. Богжанов с Вехиным уже готовились ко сну. Увидев Володю в такую пору, Николай заволновался. Вехин ему подал кружку с чаем. Сделав два глотка, Володя в немногих словах рассказал о причине своего визита:

— Солодцев заболел. Хандрит. Говорит, что на ноге нарыв. Не работаем три дня. Настаивает, чтобы его отвезли в больницу.

— Что за чушь? — рассердился Богжанов. — Чирей что ли? У кого их нет? Сколько у тебя — обратился он к Вехину.

— На мягком месте три барина сидят, а сколько по бокам — не считал, — ответил тот. — Приехали сюда не гулять, а работать.

Богжанов решил вернуться к Солодцеву и на месте все выяснить. Отдыхали не больше трех часов, поднялись чуть свет.

В Чертовом ущелье они повстречались с группой Слепцова. Лошади были связаны гуськом и гнали их по самой реке. На передней сидел Федотов. Нурдинов и Слепцов с палками в руках шли по берегу.

До середины ущелья лошади прошли благополучно. Вдруг черная кобылка, которая шла последней, рванулась к берегу. Передняя нога ее застряла между камней. Она ткнулась мордой в воду, передними зубами стукнулась о камень и изо рта у нее струйкой полилась кровь. Передние лошади продолжали тянуть ее за собой. Кобылка подскочила, напрягая все силы, запрыгала на трех ногах, шатаясь из стороны в сторону. Ее отвязали. Одиннадцать лошадей пошли дальше, а она осталась стоять по брюхо в воде, жалобным ржанием взывая о помощи.

Выехав из ущелья и привязав лошадей к деревьям, Слепцов и Федотов вместе с Богжановым вернулись к этому злосчастному месту. На берегу, напротив кобылки сидел Нурдинов, сгорбленный, втянув голову в плечи.

Обменявшись взглядом с проводником, Богжанов распорядился пристрелить лошадь. Федотов принес карабин и подал его Нурдинову. Тот было прицелился, но потом опустил карабин. Он повернулся к Богжанову и начал оправдываться:

— На фронте был, врагов стрелял, а эта лошадь так нам служила! Рука не поднимается!

Все молчали, опустив глаза. Богжанов тоже отвел взгляд. Кобылка продолжала слегка раскачивать ногой, как бы успокаивая боль, а опечаленные, умные ее глаза с мольбой смотрели на людей.

— Что же это я?.. — разозлился Николай. Размашистые брови его нахмурились. Он шагнул к Нурдинову, взял карабин:

— Надо знать, когда жалеть! Иногда пожалеешь, а сделаешь больнее!

И он выстрелил в упор в голову лошади.

Так же молча, избегая смотреть друг другу в глаза, труп ее вытащили на берег.

— Отец, — обратился Николай к Слепцову, — поезжайте к моей стоянке и ждите меня.

Голос у него был сиплый, глухой. Встряхнув головой, Николай круто повернулся и кивнул остальным:

— Пошли!

5

В обед Богжанов прибыл к месту стоянки Солодцева. Спрыгнув с коня и поздоровавшись с рабочими, он быстрым взглядом окинул лагерь и направился в палатку Солодцева.

Увидев Николая, Аркадий начал охать, болезненно скривив опухшее, небритое лицо. Его красивые глаза, всегда немного насмешливые, сейчас утратили блеск, блуждали с предмета на предмет. Солодцев твердо решил ехать в больницу и в партию больше не возвращаться.

«Хватит с меня, — рассуждал он сам с собой, — пусть другие попробуют этой экзотики. За одно лето можно все здоровье растерять…»

Лежа на походной койке и продолжая охать, он боязливо всматривался в похудевшее, нервное лицо Богжанова. Оно было ненавистным, но в то же время таило в себе какую-то притягательную силу.

Сознание, что он поступает нехорошо, желание сберечь доброе имя, пока еще ничем не запятнанное, разговор с женой несколько дней тому назад — все это долгое время угнетало Солодцева. Но желание избавиться от тягот таежной жизни одержало верх. Если первое время он старался бороться с собой, отгонял назойливые мысли о соблазнах цивилизации, то последние три дня, наоборот, дал полную волю фантазии. Город тянул его, как тянет голодного к столу, на котором лежит пирог.

Не болезнь, не физическое истощение, не большое горе опустошили Солодцева. Причина скрывалась в другом. Он просто никогда еще не знал, что значит — трудно. В семье Аркадия баловали, удовлетворяли все его желания и прихоти. Баловали в школе и в институте. Веселый, способный, он всегда верховодил. Всегда у него была нянька. До школы его нянчила мама, в школе — учительница. В институте практических занятий было немного и те проходили в пригороде Москвы: час езды на электричке туда, час — полтора упражнений с инструментом — и обратно. Так воспитывался Солодцев до двадцати трех лет и вышел в жизнь, имея на глазах розовые очки.

Перед поездкой в экспедицию, он думал только о том, что на севере встретит много интересных приключений. В действительности же оказалось: приключений никаких, но много, очень много работы. Холод. Жара. Комары. С первых дней пребывания в тайге, устав физически, он сразу выдохся духовно, а потому не видел многих прелестей в окружающей обстановке. Все стало для него постылым, он не замечал романтики, встречающейся на каждом шагу, которую ощущали другие…

…Осмотрев ногу Солодцева и увидев на пятке маленький желтый волдырь, Богжанов предложил разрезать его.

— И правда, чего бояться? — поддержал Снегирев. — Чем ждать когда само по себе прорвется, разрежем бритвой.

— Нет, нет, ни в коем случае! — запротестовал Солодцев. — Может быть заражение крови. Вот приедет Ирина тогда подумаю.

У Николая нервно вздрагивали губы. Он с трудом сдержался, чтобы не назвать поведение Солодцева явным притворством и демонстративно вышел из палатки.

Идя вслед за ним, Володя говорил беспокойно:

— Как же дальше? Настроили пирамидок, а какая им цена, когда нет наблюдений? Голый нуль! Кому они нужны без координат?

Вехин сделал комичную рожу, ухватился рукой за ляжку и выругался:

— Ай, черт, опять присохла штанина! Канальи: четыре «барина» уселись рядом, ехать в седле нельзя. Луку жалко нет, а то печеный лук, говорят, здорово помогает…

Николай посмотрел на Ивана и неожиданно заявил:

— Ну, ребята, говорят и несчастья помогают, — пишите письма!

Он тут же уселся на пеньке, положил на колени полевую сумку и начал писать докладную записку Леснову. Потом написал письмо родным в Авинскую и сестре в Новосибирск. «Может, в Москву написать?» — подумал он. Написал первую строку, и мысли пошли вразброд. О письме совсем забыл. Ему было ясно, что с отъездом Солодцева дела складывались не в его пользу. Надо полагать, Солодцев уедет не один, а с женой, уедут сразу два инженера.

Николай поднялся с пня, изорвал лист и начал прохаживаться. В памяти всплыли печальные глаза лошади, которую он пристрелил. Раздражение против Солодцева с его микроскопическим нарывчиком все росло. «Покинуть поле боя, зная, что усилия тридцати человек пойдут насмарку! Подлость и измена — других слов не подберешь!.. Ну, черт с ним, одолеем и это. Обойдемся», — думал он.

— Иван, помогай собираться! — крикнул Богжанов Вехину.

Ему захотелось, чтобы Солодцев уехал как можно скорее. В провожатые выделил двух рабочих, которые до этого охраняли здесь лабаз. Большая часть материалов и продуктов из него была уже вывезена. К тому же, по заявлению Нурдинова, им можно было поручить «месить воду в море». В палатке, в которой они жили, весной произошел пожар и она сгорела. Не долго думая, они сняли с лабаза один брезент и смастерили себе укрытие. Добрая половина продуктов была испорчена. Их не хотели брать ни в один отряд.

— Пошевеливайтесь, токаря-пекаря! — торопил Вехин провожатых Солодцева, которые покорно выслушивали его насмешки.

В малюсеньком лагере образовались две отчужденные группы. Солодцев с провожатыми сидел на земле, ни на кого не глядя. В пятнадцати шагах от них стояли Богжанов, Снегирев, Вехин и еще четыре человека. Никому не хотелось говорить. Ждали Ирину Сергеевну.

А вот и она. Одетая в бессменный лыжный костюм, выгоревший за лето, в грубых ботинках и в мужской шляпе с накомарником, опоясанная патронташем, с ружьем на плече, она походила на молодого охотника.

— Николай Петрович, вы-то как сюда попали? — крикнула она Богжанову. — А я думала, вы подходите к перевалу.

— Как видите, пришлось вернуться. В силу печальных обстоятельств…

— Тут надо вперед, а мы пятимся, — с досадой сказал Снегирев. — Может, и вам заседлать лошадку? Я готов, сию минутку!

— Что за тон? Это что, шутка? — Ирина посмотрела на всех.

— Поговорите с мужем и тогда вам станет ясно, — указал Богжанов на Солодцева.

Ирина взглянула на Аркадия:

— Что здесь произошло, Аркадий?

— Я еду в больницу, не могу больше, — с напускным спокойствием ответил тот. — Николай Петрович разрешил. Придется и тебе поехать. Одному мне будет трудно. Вот мы и ждали тебя. Все уже готово.

В лице Солодцевой что-то дрогнуло.

— Подожди, зайдем в палатку, поговорим, — сказала она, беря мужа под руку.

Они зашли в палатку. Некоторое время из их разговора ничего не было слышно. Потом до всех донеслись слова:

— Партия план не выполнит, пойми ты это! Аркадий, одумайся! В какое положение мы ставим Николая Петровича?

— Вот, опять ты на его стороне, — повысил голос Аркадий. Не таясь, он ультимативно спросил: — Говори, едешь со мной, или остаешься?

Потом опять заговорили тихо. Ирина вышла из палатки заплаканная.

— Что я могу сделать? — сказала она, не глядя на Богжанова. — Я ему не чужая.

— Понятно, понятно, — поспешил поддержать ее Николай. Ему стало жалко ее. — Был бы я на вашем месте, возможно, поступил так же.

Володя, потирая нахмуренный лоб, проговорил:

— Выходит, наступление захлебнулось? Кликнуть передних, сбиться до кучи и айда на базу! Вот встретят с почестями! Банкет закатят!

— Во-во! — поддакнул Вехин. — А после банкета Леснов одарит всех ценными подарками и скажет: «Сушите портянки, ребята!»… Ха-ха-ха…

— Что ты слушаешь это балагурство, — встал Солодцев между ними и женой. — Поехали! У меня нет больше силы выносить боль. Или я поеду один!

Посмотрев ему в глаза, Ирина вдруг твердо сказала:

— Я остаюсь!

Затем уже теплей добавила:

— Ведь ты скоро вернешься…

— Да, конечно, конечно! — заверил Аркадий.

Ирина понимала, что муж затаил обиду, говорит неискренне. Она долго смотрела в ту сторону, где скрылись три всадника. На душе у нее было мутно и горько…

Николай, между тем, подозвал Снегирева и негромко распорядился:

— Отряд возглавишь ты!

Володя с удивлением посмотрел на Богжанова.

— Это же работа инженера, а я техник, и то наполовину практик…

Богжанов взял его за локоть.

— На фронте бывали дни, когда из строя выходили все комбаты, командир полка и на три четверти командиры рот. Но подразделения не оставались без руководства! Мы не ждали, не могли ждать, — с нажимом произнес Николай, — когда из тыла пришлют замену. Командир взвода принимал командование над батальоном, ротный — над полком! А ты работаешь помощником триангулятора четвертый год, к тому же студент института…

— …Всего на втором курсе и то заочного отделения…

— Твой опыт равняется двум курсам. И не забывай, что ты комсомолец!

Володя расправил плечи, голос его чуть дрогнул:

— Есть принять отряд!

6

Третий день идет дождь. Моросит не спеша, по-осеннему и, кажется, ему не будет конца. Однообразно-серые облака нависли тяжелым потолком. Казалось, что все залито водой, и жизнь продолжается только на этом небольшом клочке, где под защитой трех больших лиственниц стоят палатки строительного отряда Анатолия Глыбова. В десяти шагах от них сделан навес из коры, где горит вечный костер из двух бревен. Положенные одно на другое, они походили на раздвинутые ножницы.

Люди большую часть времени проводили здесь, а Вехин и спал под навесом. Вехин и Нурдинов работали у Глыбова вторую неделю, заменив заболевших рабочих.

В первый день, когда пошел дождь, люди, укрывшись в палатках, спали кряду часов пятнадцать. На другой день, отоспавшись, занялись хозяйственными делами: ремонтировали седла, чинили одежду и обувь. Вехин, не любивший мелкой работы, обратился к Нурдинову:

— Ты, брат, подлатай мне брюки. Там и работы пустяк: на коленках две заплатки посади, сзади одну. Не забудь карманы зашить и пришей две пуговицы.

— Сама рвала, сама и зашивай, — отмахнулся Нурдинов.

Тогда Вехин решил действовать на самую слабую струнку Нурдинова.

— Касатка-то хромает на левую ногу, может, перековать? — спросил он. — Ты сделай, что я говорил, — брюки в палатке лежат, а Касатку сегодня перекую…

Конечно, никакой перековки Касатке делать не надо было, но в результате этой дипломатической хитрости, вехинские брюки были отремонтированы.

К обеду все собрались под навесом. За повара и пекаря в этот день был Вехин. О хлебе давно забыли: его заменяли лепешки, которые выпекали по очереди без всяких рецептов. Нурдинов первым взял лепешку и разломил пополам. В середине он увидел непропеченное тесто и желтую полосу соды.

— Что это такое, как его назвать? — сердито бросил он Вехину.

— Это? — не моргнув глазом, спросил пекарь. — Это сорт хлеба «расстегай». Разве не знаешь такого? На заводах выпекают.

— Смотри, — Нурдинов показал лепешку Глыбову. — Вехин сам расстегай! Такой лепешкой надо по морде бить… — горячился Нурдинов, еще не забывший «задаром» починенных брюк.

Вехин втянул голову в плечи и с видом невинно обиженного начал оправдываться:

— Для вас же старался. Сами говорили, что шахматных фигур нет. Мякиш давайте мне, фигуры в момент состряпаю.

Он схватил несколько лепешек, смял их в комок и убежал в палатку. Через час Вехин поднес к столу доску с расставленными фигурами.

Раздался общий смех: пешки были не просто пешки, а свора собачек, на конях красовались всадники.

Вехину все было прощено: сырые лепешки с прослойкой соды, зола, что скрипела на зубах, пересоленный суп…

После обеда все пошли по палаткам отдохнуть. Под навесом остались Глыбов и Вехин. Глыбов видел, что Вехин не знает чем занять себя: то сядет на скамейку, то встанет и, уловив момент, когда кто-либо из товарищей проходит под деревом, подкрадется незаметно, стукнет обухом по стволу, сам отскочит в сторону, а того окатит водой. Обругают его, он усмехнется и на короткое время успокоится. Затем возьмет палочку, обстругает, вырежет какой-нибудь рисунок и бросит в костер.

Глыбов не одергивал Вехина, а только чуть заметно улыбался. Он вообще никогда не покрикивал на людей, в общении был ровен. Но в его отряде была образцовая дисциплина. Каждое утро в обязательном порядке делалась физзарядка, каждую неделю устраивали баню.

В таежном безлюдье, бывает, люди опускаются. Перестают бриться, умываются кое-как. Свободное время тоже проводят по-разному. Вдруг выпадут такие вот дождливые дни — чем себя занять? Чуть упустил начальник отряда момент, сразу инициативу захватывает говорун. Говорит он, что на ум взбредет. Обязательно ляжет на землю, кепку сдвинет на затылок, завернет толстую, всем на удивленье самокрутку и начнет не спеша. И обязательно все сведет к любовным приключениям, в которых он всегда был победителем…

В отряде Глыбова такие разговоры были не в моде. Сам он много и интересно рассказывал, часто беседовал на политические темы. По вечерам его отряд представлял из себя что-то похожее на кружок политграмоты, хотя это слово ни разу не упоминалось. И только Вехин нет-нет, да и выворачивал что-нибудь.

Глыбов долго смотрел на Вехина, который мучился от безделья и неожиданно предложил:

— Иван, давай сыграем в шахматы?

— Да я плохо умею, пробовал всего два раза…

— А ты еще попробуй, я поучу. По-моему, ты врожденный шахматист.

Вехин покрутил головой:

— Шахматист из меня не получится, и, по-моему, шахматная игра мозги сушит.

Сказав это, он оживился и предложил Глыбову сыграть в двадцать одно.

— Вот это игра!..

— Нет, в этой игре я слабоват, — засмеялся Глыбов. — Смотрю я на тебя, Иван, и удивляюсь. Силы у тебя до черта, умом не обижен, а все это часто пропадает зря. Ты силу и свои способности направь-ка по другому руслу. Подумай хорошенько.

— Чего я такого наделал? — насторожился Вехин.

— Особенного ничего. Но подумай сам. Ребят чем кормил? Суп сварил дрянь, лепешки выпек дрянь. К Нурдинову подъехал? Подъехал. Парень зачинил твою одежду? Зачинил. Умеешь ты выкручиваться! Они тебе все прощают, потому что любят тебя…

К слову, о твоей работе… Образование имеешь семь классов, в партиях работаешь четвертый год — и все рабочим. Возьми, к примеру, Жоржа. Опыта меньше, специального образования не имеет, а всем интересуется. А тебе лишь бы день прошел. Так и вся жизнь пройдет.

— Я за чинами не гонюсь! — отмахнулся Вехин.

— Дело не в чинах. За чинами гонится карьерист, а всякий настоящий человек вникает в тонкости работы и приобретает знания, чтобы лучше понять свое дело.

Глыбов заметил, что Вехин начал проявлять беспокойство. Он долго что-то обдумывал, потом ухмыльнулся:

— Пойду на охоту.

— Это еще что такое? — удивился Глыбов. — В такую погоду и заблудиться недолго. Посмотри, облака спустились до самой земли. Что опять надумал?

Но Вехин не слушал. Он надел брезентовую куртку, взял ружье и, что-то пряча под полой, скрылся в лесу. Вернулся он часа через четыре, весь мокрый, усталый, с пустыми руками.

— Убил ноги? — бросил Глыбов, увидев его.

— Ноги и спину, — ответил Вехин, загадочно ухмыляясь.

…На следующий день погода начала разгуливаться. Тучи разорвало, и облака причудливыми шарами, лениво перекатываясь, начали подниматься ввысь. В разрывы брызнули солнечные потоки. Все повеселело. Ручей задорней заворковал свою песню.

Быстро распределив груз на четыре лошади, отряд двинулся к пункту От Урэх. Название это дал Слепцов.

— Якут летом обязательно речку назовет От Урэх. По-русски будет: речка, где травы много.

Километра полтора ехали лесом. Лошади шли спорым, ровным шагом. Потом начался подъем. Приходилось все чаще останавливаться. Лошади быстро уставали.

Глыбов шел первым. Он нес теодолит и рюкзак с продуктами. На одном боку у него висела полевая сумка, на другом охотничий нож. На ногах — кожаные ичиги, одет был в брюки полугалифе и защитного цвета гимнастерку. Незаметно для себя Глыбов немного ушел вперед. Он остановился посмотрел назад, на долину. На макушках деревьев появились первые вестники осени — желтые листья.

— Да, осень скоро, — встретил он подошедший отряд, — а мы и лета не видели, проскочило как один день!

— Дальше, пожалуй, не пройдем, — сказал Нурдинов, ведя под уздцы переднюю лошадь.

— Далековато, правда, но ничего не сделаешь — придется на себе переносить, — согласился Глыбов.

— Что в первую очередь берем? — спросил Жорж.

— Доски для опалубки, цемент, песок и воду.

— Я понесу воду, — заявил Вехин.

Это удивило всех. Подноска воды считалась самой неприятной работой.

Нагрузившись, начали подъем. Вехину нужно было спуститься в распадок и набрать воды. Он отошел в сторону и лег на камень. Не спеша свернул цигарку, закурил и стал любоваться облаками. Полежав с полчаса, Вехин перекинул через плечо брезентовые штаны, в которых носили воду, и тоже стал подниматься. До вершины сопки оставалось каких-то полсотни шагов, когда он догнал товарищей. Увидев, что Вехин идет без воды, все переглянулись. Жорж тучей пошел на него, сжав кулаки и сквозь зубы процедил:

— Мы через силу тащим, а ты… сволочь!

В этот момент раздался радостный крик Нурдинова, который первым поднялся на вершину:

— Вода!

Там из камней было выложено углубление в виде воронки, выстланное брезентом. Воронка почти до краев была заполнена дождевой водой.

Глыбов сразу догадался, что это — дело рук Вехина. Не зря он вчера ходил «на охоту». Было видно, что Иван ждал похвалы. Но Глыбов сухо сказал:

— Знал, что вода есть, другой бы груз взял. Идешь налегке, как турист.

Чтобы перенести весь материал, пришлось три раза подниматься на гору. На это ушел весь день. Рубашки на всех то промокали от пота, то высыхали. На спине выступала соль. К вечеру все смертельно устали. Палатку решили не ставить: дождя не предвиделось. В стороне от пункта выбрали небольшую площадку, слегка выровняли каменные плиты, положили на них две оленьи шкуры, телогрейки и улеглись вплотную друг к другу, укрывшись палаткой.

Утром встали, едва солнце поднялось над горизонтом. Густой туман окутал землю, лишь самые высокие сопки, похожие на острова, возвышались над морем сизого тумана, озаренные солнцем. Отряд оказался на одном из островов этого сказочного океана. Короткий, но крепкий сон восстановил силы. Нурдинов занялся приготовлением завтрака, а остальные принялись за работу.

Вехина, в наказание за вчерашние проделки, заставили копать шурф. Сняв верхний слой земли, он добрался до скалы и стал пробивать в ней дырку диаметром сантиметра четыре, глубиной сантиметров пятнадцать. Туда вставили стальную марку и залили цементным раствором. На верхнем срезе марки было углубленьице, в которое еле входил кончик спички. Эта точка и стала центром нового пункта.

Вскоре Нурдинов принес завтрак.

— А чай вскипел сразу, и костер-то был малюсенький, из пяти щепок, — сказал он.

— Ты напиши в газету, мол, предлагаю все кухни на аэростатах поднять от земли километра на четыре. Вот будет экономия дров! — усмехнулся Вехин.

— И посадить Вехина, заставить лепешки печь, — подхватил Жорж. — Что Вехин ни приготовит, все равно бросать за борт.

— Знаешь: кто старое помянет, тому глаз вон! — огрызнулся Вехин.

— В поговорке сказано о старом, а твоим творением мы и сегодня давимся. Как подошва! — Жорж половинкой лепешки постучал себе о колено. — Только палочку прибить, бей мух.

Завтрак прошел весело. Работа вновь закипела. Делали бетонный столб для инструмента.

— Начальник, посмотри в инструмент, где бригада, которую мы на буксире тянем? Отстали они, а может, перегнали? — обратился к Глыбову Нурдинов.

— Ты что, боишься, перегонят? — спросил Жорж.

— Зачем бояться? — пожал плечами Нурдинов. — Когда мы впереди — хорошо, когда другая бригада здорово работает — тоже хорошо.

— Похоже, не отстают, — проговорил Глыбов, рассматривая в теодолит вершины на противоположном берегу Дюмеляха. На одной из них виднелась палатка второго строительного отряда.

Неожиданно в работе произошла остановка. Жорж увидел самолет, летевший в их сторону. Он вышел к Дюмеляху западнее их пункта, потом круто развернулся и полетел обратно в том же направлении, откуда прилетел.

— Зачем он повернул? — спросил Жорж.

— Подумай, может, догадаешься? — улыбнулся Глыбов. — Это значит, что экспедиция приступила к аэросъемочным работам!

— И наши пункты сфотографируют? — полюбопытствовал Нурдинов.

— Обязательно. Только на снимке они будут выглядеть маленькой точкой.

— И все? А у нас от этой точки мозоли на спине, — протянул Вехин.

— Эта точка, брат, большая величина! Государство на каждый пункт тратит десятки тысяч рублей. Вот летят они, фотографируют полосу шириной в полтора десятка километров, за один только вылет доставят сотню снимков, а что они, эти снимки, без наших пунктов? Просто картинки. Вот когда будут координаты пунктов, тогда каждый снимок можно посадить на свое место.

— Выходит, что карта этих гор не скоро будет готова, — разочаровался Жорж.

— За нами остановка: пункты наши нужны. Скорей надо добраться до перевала!

В отряде не было дня, чтобы кто-нибудь не произнес слово «перевал». Вспоминали двух пареньков — Сашу и Федю, которые с марта живут у его подножия. Как там ребята?! Может, хворают?

Поговорив о них, вновь принялись за работу. Но вскоре появился другой самолет. Шел он уже вдоль реки на небольшой высоте, так, что был ниже их. С самолета через равные промежутки времени пускали белые ракеты.

— Что это значит? Зачем ракеты? — спросил Жорж.

— Самолет связной, — встревоженно ответил Глыбов. — А что это значит, я и сам не знаю…

— А это что? — крикнул Жорж, увидев красную ракету, пущенную с земли под самое брюхо самолета.

— Что-то случилось у нас, в нашей партии, — нахмурился Глыбов.

Все смотрели вдаль встревоженно. Было известно, что последнее время в партии заболело несколько человек и пало три лошади. Не зря прилетел самолет.

Чтобы рассеять хмурое настроение, Глыбов дал команду приступить к работе. Работали молча, без перекуров. К полудню был готов бетонный столб для инструмента, оставалось поставить трехногую вышку и выполнить измерения.

Когда начался спуск, Жорж обернулся и, глядя на построенный пункт, шутливо проговорил:

— Еще один памятник воздвигли! Крепко привязали сопочку, дали паспорт на веки веков!

Шутку пропустили мимо ушей. История с самолетом и ракетами у всех не выходила из головы. В лагерь вернулись поздним вечером.

— Ну вот, мы опять дома! — проговорил Глыбов, усаживаясь на пенек под навесом. И тут же увидел, что к нему идет чем-то расстроенный Слепцов.

— Начальник, Богжанов — плохо, — печально сказал старик и подал Глыбову записку.

7

Плохо спалось Богжанову в эту бесконечную августовскую ночь. Он часто просыпался. В одну из минут забытья он увидел сон.

…Лежит он дома в постели, нежится. Вдруг скрипнула дверь и вошла Ирина Солодцева. Губы ярко накрашены. Беличья шуба распахнута, из под нее видно дорогое платье. Ирина склонилась над ним, порывисто обнимает и целует. Николай хочет освободиться от объятий, но не может. Мех лезет в рот, в нос, колет лицо. Отшвырнув от себя Ирину, Николай вскакивает. Ирина поднимается с пола и испуганно жмется к стене.

— Я к тебе на крыльях летела, а ты мне… — говорит она.

— Ирина, прости, — шепчет Николай, хочет шагнуть к ней, но не слушаются ноги.

— Я тебя ненавижу, ты любишь только себя! — истерично всхлипывает Ирина и выбегает из комнаты. Николай кричит ей вдогонку что-то злое и… просыпается.

…Острая боль в левой ноге и в локтевом суставе левой руки опять была такой сильной, что он стиснул зубы и сел. Был третий час ночи. В палатке темно. С минуту он сидел сгорбившись, покусывая губы. Как только боль немного утихла, ему сразу захотелось света. Пусть маленького, но света, света! Света! Темнота сделалась страшной. Слух обострился. Чудились шаги какого-то зверя. По спине побежали мурашки. Не прошла первая оторопь, как почудилось, будто совсем близко, в кустах кто-то бьет в ладоши и дико хохочет: ха-ха-ха!..

Николай чиркнул спичку. Рука дрожала, и спичка погасла. Ему показалось, что ее кто-то задул. Торопливо достал из коробки еще, сколько мог ухватить, и чиркнул сразу всеми. Огляделся.

«Да, палатка наша… Ее поставил Слепцов», — подумал он.

Не дав догореть спичкам до конца, Николай зажег другую, третью, пока не израсходовал всю коробку.

«Напрасно отдал Норда Снегиреву. И Дамка убежала!.. За стариком. С собакой было бы веселее… Как бы костер не погас. Надо подбросить дров»…

С трудом поднявшись, Николай, прихрамывая, вышел из палатки. Бросил несколько сучьев на угли. Их сразу же начали облизывать язычки розоватого пламени. Круг темноты раздался, стало веселее. Но Николай продолжал жаться к огню, избегая смотреть в сторону кустов.

Палатка стояла у подножия сопки. В двадцати шагах протекал небольшой ключ. Берег его густо зарос стлаником. Слепцову с трудом удалось разыскать эту маленькую площадку. Старик поставил палатку, натаскал большую кучу дров и уехал с запиской к Глыбову.

Николай прилег на правый бок, вытянул больную ногу и немигающим взглядом уставился на костер. Порой он посматривал на ружье, которое положил рядом с собой. Тут же лежала фляга, а на краю костра стоял чайник. Подавая флягу, Слепцов перед отъездом посоветовал:

— Выпей спирта, нога мало будет больно.

«Пожалуй, надо выпить, — решил Николай. — Может, и сосну».

Налил спирта в кружку, взял чайник, чтобы его разбивать, но вода оказалась горячей.

— Была ни была, выпью чистого…

…Он долго держал открытым рот: в горле жгло. Потом по телу стал растекаться жар. Учащенно заработало сердце. В голове как будто прояснилось. Он стал припоминать события вчерашнего дня.

К этой сопке Николай и Слепцов подъехали рано утром. Было прохладно. Верхушки самых высоких сопок чуть засеребрились. На деревьях виднелось много желтых листьев. Горы в этом месте сжали Дюмелях, и река буйствовала, извиваясь змеей у их подножий. Кругом крутые распадки, мертвые гольцы, местами вековой лед и километровые наледи. Ни птиц, ни зверья. Лишь изредка из-под камня высунется горностай и пугливо юркнет обратно.

Последние дни Николай трудился вдвоем со Слепцовым: Вехина пришлось отдать Глыбову. Забрались они уже в настоящее горное царство. Работать становилось все труднее. Правда, сами они, налегке, без особого труда взбирались на сопки. Но каково будет строителям? Богжанов выбирал последние пункты особенно тщательно. Каждый раз, выбрав новый пункт, он мысленно прослеживал весь путь строителей: от леса, где будут заготовлены бревна, и до вершины избранной им сопки. Внимательно изучая пути подхода, он ставил себя на место строителей, мысленно взваливал на себя тяжелый комель бревна, видел их багровые от натуги лица, залитые потом глаза, согнутые спины, широко расставленные ноги и набухшие вены на шее.

Выбрав вчера пункт на север от Дюмеляха, сделав все зарисовки, измерения и поставив флаг, Николай посмотрел вниз и покачал головой:

— …Кишки надорвут!..

Он решил обследовать другую гряду, чтобы выбрать вершину с более пологим подъемом.

— Предположим, выберу вон то место, — рассуждал он, — тогда прямой смысл сюда не возвращаться, а продвигаться вон по тому ключику. Похоже, ехать по нему можно. Перевалим этот «утюг» (хребет, на котором находился Николай, очень походил на утюг), и до гряды останется каких-то три — четыре километра.

Решено — сделано.

Николай пошел вперед, ведя в поводу своего любимца Бурого. Жеребец был проворен, силен, как лось, и отличался лютой ненавистью к другим жеребцам. Как увидит их — мускулистое тело заходит ходуном, глаза нальются кровью, и Бурый становится похожим на зверя. Но в работе был незаменимым. Понукать его не приходилось. С легким вьюком он временами опережал Николая, часто оборачивался назад и ржанием подзывал кобылку, которую вел Слепцов.

Николай за последнее время сильно похудел. Не было дня, чтобы он не сделал тридцать, а то и больше километров. Уже пять дней он не брился и когда посмотрел на себя в маленькое зеркальце, увидел смуглого, длиннолицего человека лет сорока. Карие глаза запали.

— Бородка мне пойдет, давай оставлю, — усмехнувшись решил он.

Он шел к намеченной гряде, изредка поправляя винтовку на плече. Через час ходьбы они оказались в трехстах метрах от верха хребта. Подъем, издали показавшийся не очень крутым, на самом деле был очень тяжелый.

— Вот это заехали! — пробормотал Николай.

Обогнув большую кучу высоких гольцов, они стали подниматься по крутому скату, где не было крупных камней. Николай и Слепцов находились на высоте, близкой к двум тысячам метров. Подъем стал еще круче, началась полоса осыпи.

— Еще бросок, и будем на верхотуре, — подбадривал себя Николай. Слепцов был от него в пятидесяти шагах. Он посоветовал Николаю вернуться, но Богжанов не послушал его.

— Вот оно — рядом! — тяжело дыша проговорил Николай.

До хребта и в самом деле оставалось не больше ста метров. Он сильно дернул за повод Бурого и, наклонившись, почти бегом устремился вперед.

Потревоженные камни густой массой поползли вниз. Камни ударяли о щиколотки, но он не чувствовал боли. Он так низко склонился, что, казалось, бежал на четвереньках. Николай не замечал, что топтался на месте. А камней ползло все больше, больше… Вдруг все смешалось. Прижатый к лошадиной груди, Николай поехал вниз. Жеребец, испугавшись лавины, рванулся и наступил Николаю на левую ногу. Страшная боль пронзила все тело. Николай выпустил повод, обернулся и ударил Бурого по голове.

— Эх, скотина!.. Что наделал!

Все это произошло мгновенно. В следующий миг он сделал несколько прыжков в сторону, куда свернул Слепцов.

Выйдя на безопасное место, Николай с помощью Слепцова сделал себе перевязку. Бинта не оказалось, и рану перевязали рукавом нательной рубашки. Спуск с горы занял времени вдвое больше, чем подъем. Уже под вечер у подножия ее, в кустах стланика Слепцов поставил палатку и развел костер.

Собака Дамка с томной мордочкой, виляя хвостом, ластилась то к Слепцову, то к Николаю. Николай дважды ее отмахнул от себя, когда писал записку Глыбову.

Слепцов попил чайку, взял записку и поехал на своей кобылке. Бурый, верный своему характеру, пошел за ней. Вскоре вслед за Слепцовым убежала и Дамка. Николай долго звал ее, но Дамка не вернулась. Он остался один.

Ночь наступила быстро. С приходом темноты стало грустно, страшновато. Начали одолевать думы. Вспомнил фронтовую жизнь, детские годы, встречу с родителями после пятилетней разлуки. Подъезжая к родному городу, он живо представил себе отца — паровозного машиниста, типичного волжанина с рыжими солдатскими усами. Он слыл страстным рыболовом и любил «водить компанию». Мать, Анна Федоровна — полная противоположность ему. Женщина крутого нрава, она дружила с немногими, в обращении с людьми была суха, и ее побаивались не только дети, но и взрослые.

Николаю писали, что соседи удивились, когда в холодные дни сорок первого года она пошла по домам — уговаривать вязать шерстяные носки и варежки для армии. В скором времени более ста женщин занялись этим делом. Какой-то остряк эту группу назвал «ротой Богжанихи». «Рота», что ни месяц, посылала в армию целые тюки добротных сибирских шерстяных носков, перчаток и варежек.

Когда поезд подошел к вокзалу, Николай сразу увидел своих и спрыгнул на ходу. Он крепко обнял мать, а та упала ему на руки и не сказала, а как-то выдохнула:

— Наконец-то приехал.

Потом встрепенулась, отстранила сына:

— Дай-ка на тебя посмотрю, какой ты стал?

— Хорош, хорош, как с курорта! — стараясь шутить и в то же время волнуясь, сказал отец и троекратно поцеловал сына. Перед сестрой Ниной Николай оторопел. Помнил ее тонкой, длиннорукой, неуклюжей девчонкой с выступавшими лопатками. Стройная, нарядная Нина радостно улыбалась ему, словно излучая какой-то свет. Она поцеловала брата в губы, взяла его руки в свои и крепко пожала:

— А ты такой же, нисколько не изменился…

Дома Николай с трепетным волнением обошел комнаты. Ничего не прибавилось и не убавилось. Только в «красном углу» висел портрет младшего брата, погибшего в боях за Берлин. На фотографию смотрел долго, в груди заныло. Николай подошел к окну, стал смотреть в заснеженный огород. Из задумчивости его вывел голос деда, который вернулся с дежурства на водокачке. Обняв внука и не замечая счастливых слез, катившихся из глаз, дед с гордостью произнес:

— Сокол!

Усевшись за стол, отец и сын закурили, а дед достал табакерку. Петр Корнеевич спросил:

— Ты что это без погон?

— Ты же знаешь, что я демобилизовался.

— Надолго приехал?

— Недельки две поживу.

— А куда будешь держать путь?

— Поеду дальше, на Восток. Я оформился в аэрогеодезическую экспедицию. Работать будем на Олоне.

— Куда это тебя несет?! — покачал головой Петр Корнеевич. Он немного помолчал, что-то обдумывая, и заговорил опять: — Неспокойная специальность у тебя. Все время в дороге. Одним словом — кочевая жизнь… Подыскал бы работу в городе… И для семьи было бы лучше. Не все же время будешь холостым?

Дед возразил:

— А что ему в городе? Правильно, Николай, валяй! Кто не спал у костра, тот никогда не узнает, как хороша домашняя постель. Возьми, к примеру, нашего соседа Серафима Кузьмича. Служит в банке тридцать лет, а банк от дома в ста саженях. И эти сто саженей он утюжит каждый день и все под ноги смотрит — не упасть бы. Для него за грибами сходить — как будто в Порт-Артуре побывать…

— Куда, куда ты собрался ехать? — тревожно спросила вошедшая мать.

— Километров-то сколько от нас? — уточнял дед.

— Тысяч шесть.

— Там, что, тайга одна? Народ-то живет? — расспрашивал дед.

— Народ, безусловно, живет. Правда, маловато, но население мы пополним! — ответил Николай с улыбкой.

До войны он смотрел на деда, как на героя. Десяток лет он отгремел цепями. Можно было дивиться, сколько в нем силы! События тогда разыгрались в Троицын день. Подвыпили мужики, взыграла кровь. Была барская усадьба на Троицын день, а после Троицына дня — не стало. Помещик успел скрыться, а управляющий в речке утонул. Состоялся скорый суд. Губернский прокурор в обвинительной речи сказал: одна жизнь управляющего стоит десяти мужицких голов. Не назвал людьми, так и сказал: голов. А через несколько недель односельчане увидели Корнея Ивановича в строю арестантов с кандалами на ногах. От Самары до Екатеринбурга везли всех поездом, а дальше до Байкала шли пешком, и там пробивали туннели.

— Далече собрался, милой, — говорил дед. — Так далеко я не был. А вот по Ангаре путешествовал три года. Быстрая река, черта сломает. И студеная. Летом влезешь в нее — будто бы прорубь.

Анна Федоровна хлопотала по хозяйству, вслушиваясь в их разговор. На столе появилась ветчина домашнего изготовления, студень, сибирские пельмени.

— А может, тебе заняться изысканием железных дорог? — спросил отец. — В прошлом году здесь работала экспедиция наша. Работа солидная, нужная, и было бы по семейной традиции. Дед дорогу строил, я паровоз вожу, а ты бы новые дороги выбирал. Как думаешь? Или эта работа далеко от твоей?

— Нет, работа мне знакома. Но я поддержу семейную традицию тем, что поезжу от случая к случаю по железной дороге.

— Я что-то не разберусь в вашей работе. Цель-то вашей поездки какая?

— Нам предстоит составить карту большого малоизвестного района.

— Так карта же она есть, вон висит. Даже кусочек Аляски видно, — заметил отец.

— Карты бывают разные, отец. Эта очень общая. А нам нужны карты точные и подробные.

— Давайте-ка кушать, успеете наговориться, — вмешалась мать.

Выпили, начали закусывать. Дед поерзал на стуле и глубокомысленно заметил:

— Выходит, нужное дело, Николка…

Николай с наслаждением ел пельмени.

Потом заговорил:

— Как поезд перевалил Урал, я вспомнил казаков, которые первыми пришли в Сибирь. Что было здесь? Тайга, болота, опять тайга. Они все шли и шли в неведомые края. Вот это были люди! — Он усмехнулся и добавил: — Не понимаю, как можно всю жизнь прожить на одном месте?

— И не надоело вам бездомными-то быть?! Мало за войну горя хлебнули? — строго спросила мать.

— Полно тебе казаков-то расхваливать! — перебил ее отец. — Согласен, тропу они проторили, а вот дорога, по которой ты ехал, — она нашими руками построена. Каждый костыль нашими руками вбит, каждое бревно и каждый кирпич не сам лег в стену. Его человек положил.

— Ты меня не так понял, отец.

— Нет, я тебя понял правильно. Еще не разучился понимать! Вот ты, — и за другими замечаю, — любят восторгаться делами давними, а о своих забывают.

— Папа! Николай! Довольно вам, — смеясь вступилась Нина.

Анна Федоровна поддержала:

— Ты кушай. Не думай, что, неласково встречаем. Жениться-то собираешься?

— Нет пока.

— Вот это плохо. Годы твои немаленькие. Человек без семьи, как дом без стены.

— Ничего, мать, успею…

Вечером Николай пошел проведать старых товарищей, тоже вернувшихся из армии. Домой вернулся поздно. Все уже спали, кроме сестры. Она сидела на диване, поджав под себя нога и читала книгу. Раздевшись, Николай подошел к ней. Он потрепал Нину по рыжеватым кудрям:

— Ну, как ты живешь? Нравится работа?

Нина тряхнула головой, с задором сказала:

— Работа у нас замечательная: приучаем южан к нашему сибирскому климату. Добьемся, что свой виноград будет.

— А свободное время как проводишь?

— А у меня свободного времени нет: то на работе, вечерами занимаюсь, часто лекции читаю в госпиталях для раненых.

— Так нигде и не бываешь? Вот это зря! — рассмеялся Николай. — Едем с нами в экспедицию. Там тебе такого жениха представлю, какой и во сне не снился!

— Без тебя найду, — она соскочила с дивана, подошла к Николаю и обняла его голову.

— Иди-ка спать…

Улегшись, Николай взял книгу, но, прочитав несколько страниц, уснул. Ночью он почувствовал прикосновение рук и, не открывая глаз, проговорил:

— Ты, мама?

— Я, Коленька, я, — ответила она тихо.

Николай вынул руки из-под одеяла и потянулся к ней. Мать поцеловала его:

— Кровинушка ты моя!

Щека Николая стала мокрой. Ему стало жаль мать, и он подумал: «Какая она добрая!»

Анна Федоровна поправила одеяло и тихо сказала:

— Опять уедешь к чужим людям. Ничего не сделаешь…

Сказала тем тоном, каким, бывало, говорила, когда сын был маленький. Выключила свет и, постояв немного, вышла.

…Все это было как будто вчера. Богжанов долго сидел без движения. От полена в костре с треском откололся красный уголек и упал на руку. Николай вздрогнул, поднялся и заковылял в палатку. Заснуть долго не мог: ныла нога, ныл локоть, и он курил папиросу за папиросой.

Днем он заметил, как сквозь материю, которой была перевязана рана на ноге, начал выделяться гной. Решил сделать перевязку. Только успел разбинтовать ногу, как обострившийся слух уловил рокот мотора. Вскоре показался самолет с опознавательными знаками их экспедиции, летевший вдоль Дюмеляха на небольшой высоте. С его борта через равные промежутки времени пускались ракеты. Они означали, что самолет выслан для связи с партией Богжанова. У Николая тоже была ракетница и набор разноцветных ракет. Каждая из них имела свой смысл». Белая — «нуждаемся в продуктах», красная — «имеются больные», синяя — «все в порядке».

Николай бросился в палатку, перетряхнул все вещи, пока нашел ракетницу и ракеты. Второпях он выпустил ракету и ахнул:

— Что я наделал? Перепутал!

И вслед за красной ракетой пустил четыре синих. Через два часа в поселке Молодежном узнали: в партии Богжанова все в порядке.

8

Получив записку Богжанова, Глыбов на другой же день поехал к начальнику.

Богжанов писал, что повредил ногу и просил привезти аптечку. По инструкции эти аптечки должны были быть в каждой, даже небольшой, отдельно работающей группе. Но обычно их теряли, забывали. Только у аккуратного Глыбова аптечка всегда была.

Дорога заняла у него один день.

— Тут какой-то подвал, — первое, что сказал он, поздоровавшись и оглядевшись кругом. На него дохнуло чем-то могильным и безрадостным. — Переезжайте ближе к нам. Там большая поляна, есть простор, солнце…

— Не стоит. Я свыкся. Подживет нога, тогда и перееду. Давай-ка твою аптечку.

Они долго рылись в картонном ящичке, перебирая пакетики, склянки, но ничего подходящего не нашли. Бинтов в ней уже не было.

— Марганцовки и той нет, — погоревал Глыбов, — всю израсходовали на лошадей.

— Мне Слепцов какой-то травы нарвал. Сегодня ее приложил к ране и стало лучше. Народная медицина. Ну, ладно, давай о делах, — повернул разговор Богжанов. — Как дела? Где Карпов с хозяйством.

— Километрах в тридцати, — ответил Глыбов. Он потер разорванное ухо и задумчиво добавил:

— Мне он что-то не нравится. Увлекается больше охотой, по тайге бродит. Целыми днями пропадает где-то и, как правило, возвращается ни с чем…

Глыбов рассказал о делах в своем отряде.

— И думаешь, Набока справится с обязанностями? — спросил Богжанов, когда узнал, что Глыбов оставил за себя Жоржа.

— Думаю, что да. Народ в отряде хороший, ему помогут. Работать с теодолитом я его научил. Разумеется, помощь ему нужна и наведываться к нему надо почаще.

Богжанов попытался подняться, но, почувствовав боль в ноге, сел на старое место. Он болезненно сморщился:

— Черт бы ее побрал, эту ногу. Не вовремя. Вот что: ты поедешь на рекогносцировку вместо меня. Будешь выбирать пункты, смотри, чтобы подходы полегче были. А то строителям трудно.

Получив подробный инструктаж, Глыбов после полудня поехал вперед с новым заданием.

Едва он скрылся из глаз, как к палатке Богжанова пожаловали новые гости. Приехала, вернее, пришла Ирина Сергеевна со своими рабочими.

— Говорят, что все дороги ведут в Рим, а наши тропы и затесы на деревьях ведут обязательно к жилью, — улыбаясь сказала она.

— У меня сегодня праздник, — в тон ответил Николай, и, привстав, пожал ей руку. — Только что Глыбов был и вот вы пришли.

Взгляд Ирины остановился на его ноге, замотанной портянкой:

— Что это у вас?

— Да так, пустяк… Лошадь царапнула копытом.

— Ну-ка, ну-ка, покажите пустяк, — присела Ирина и начала разматывать повязку.

— Не надо, — смущенно отталкивал ее Николай. Ему было неловко, что Ирина берется за грязную, пропахшую портянку. — Ерунда. Все уже зажило…

— Зажило! — передразнила его Ирина. — Знаю я вас. А лежите, даже подняться не можете. Завязать рану портянкой!

— Портянка сверху, а внизу рукав от рубашки, — оправдывался Богжанов.

— Да тут трава какая-то! — воскликнула Ирина, разбинтовав ногу.

— Слепцов нарвал. И мне посоветовал приложить. Между прочим, стало лучше.

Продолжая возиться с ногой, Ирина пожала плечами.

— Шамана надо было пригласить. Еще бы лучше было…

Николай больше не противился ей.

А она распоряжалась властно, и в руках у нее все спорилось. Рабочие по ее указаниям кипятили воду, стирали полотенца, которые предназначались на бинты.

— В травах я не разбираюсь, — перебирая аптечные пакетики, говорила Ирина, — но в этом как-нибудь разберусь. Думаю, что стрептоцид будет не хуже травы.

Она осторожно промыла рану спиртом, посыпала белым порошком и поверх всего положила белоснежный платок, который извлекла из своей полевой сумки. Даже небольшой бинтик нашелся у нее. Делая перевязку, она поминутно откидывала короткие золотистые волосы, которые спускались на лоб и лицо. Богжанов не мог отвести от них взгляда. Его обдавало живым, притягательным запахом, исходящим от этих вьющихся густых прядей. Бросилась ему в глаза и полоска на шее Ирины, где кончался таежный загар и начиналась бархатисто-белая кожа. В прикосновении рук Ирины было что-то давно забытое, нежное, о чем стосковалось сердце.

Ирина молчала. Может быть, она вспоминала расслабленное, жалкое лицо мужа, когда тот покидал партию. Может быть, ей передалось состояние Николая. Кто знает. Но на какую-то минуту между ними возникла неясная, тонкая ниточка. И оба это почувствовали.

Ирина первая оборвала эту нить. Закончив перевязку, она встала и заговорила опять просто и деловито. Сели обедать. Николай съел столько, сколько за все последние три дня. После обеда рабочие прилегли отдохнуть, а Ирина взялась наводить порядок в палатке Богжанова, развесила сушить одежду, перемыла и перечистила всю посуду.

Николай время от времени упрашивал прекратить эту возню. Но сам себе отдавал отчет, что ему приятно видеть Ирину и даже, закрыв глаза, слышать, как она звякает кастрюлями, ведрами и прочими предметами его нехитрого хозяйства. Закончив все, Ирина стала собираться в дорогу.

— Рана серьезная, и помощи бывшей медсестры, которая, откровенно говоря, все уже перезабыла, недостаточно, — сказала она. — Советую вам что-нибудь предпринять.

— Ерунда! — ответил Николай. — Через неделю и следов не останется.

— Но как же вы будете одни здесь? Ни подать, ни принести… Я оставлю Федотова.

— У вас и так рабочих в обрез.

— Обойдусь с тремя. Инструмент сама поношу.

Перед отъездом Ирина полушутя наказала:

— Как врач требую, чтобы с собой всегда была аптечка.

— Есть, чтобы всегда была аптечка! — так же шутя отрапортовал Богжанов.

Ирину и ее спутников он проводил задумчивым, чуть грустным взглядом.

Еще пять дней Богжанов прожил в палатке — теперь уже вдвоем. Федотов ходил за дровами и за водой, готовил пищу. Нога стала подживать.

На исходе пятого дня приехал Слепцов. Из отряда Глыбова, как ему приказал Богжанов, он заехал к Снегиреву узнать, как дела. Приехал он не один: за ним плелся необычайно тихий и какой-то пришибленный Вехин. По его виду Николай понял, что Вехин что-то натворил.

Слепцов с трудом слез с лошади. Держась за поясницу, он подошел к Богжанову и устало опустился на землю. «Устал старик», — подумал Николай, вглядываясь в похудевшее лицо проводника.

— Что, отец, плохо?

— Плохо, начальник. Как тронулись от Чертова ущелья, все болит и болит, — ответил старик.

— Отдохни несколько деньков, — посоветовал Николай.

— Я не хочу отдых. Пусть молодой отдохнет, — и Слепцов указал на Вехина, который стоял поодаль.

— Заболел? — не глядя на Вехина, спросил Николай.

— Здоров. Вот два письма. Это — Снегирева. Это — Глыбова.

Разворачивая записки, Богжанов еще не предчувствовал, что с ними на его голову свалится куча неприятностей.

Володя сообщал, что на пункте сидят четвертый день, но отнаблюдать его не могут: не видят одного пункта. Третьего дня на него послали Карпова, чтобы укрепить большой флаг, но не видать и флага. Может, нет видимости? — спрашивал Снегирев.

— Видимость есть, это я точно знаю, — сказал Николай и развернул глыбовскую записку.

В ней говорилось, что, зайдя по дороге на рекогносцировку в свой отряд, Глыбов застал там самый настоящий кавардак. В его отсутствие Вехин, которому «попала вожжа под хвост», переругался с Нурдиновым, отказался подчиняться Набоке. Ребята в отряде в один голос потребовали убрать Вехина, заявили, что его работу берут на себя. Глыбов приказал Вехину идти к начальнику.

Прочитав эту записку, Богжанов тяжело посмотрел на Вехина, но ничего не сказал.

— Отец, — обратился он к Слепцову, — устраивайтесь на ночлег. Завтра пойду на пункт, узнаю, в чем там загвоздка.

— Куда вы с такой ногой? — стал отговаривать Слепцов.

— Ничего, она уже заживает…

Утром Богжанов, взяв с собой Федотова, собрался идти на пункт, проверить, почему нет видимости.

— Можно, я с вами пойду? — нерешительно попросился Вехин.

— А ты зачем сюда пришел? — Богжанов посмотрел на него в упор.

— Да я, я… — замялся Вехин.

— Вот что, Вехин, довольно было с тобой говорено. Бери продуктов на неделю и иди на все четыре стороны! Понял?

Вехин от удивления раскрыл рот. Богжанов, прихрамывая, пошел от палатки. Он чувствовал, что Вехин не выполнит этого распоряжения, будет ждать его, чтобы объясниться. Николай же не знал как поступить: с одной стороны, хороший работник, весельчак, с другой — анархист, вносящий дезорганизацию в работу отряда. Размышляя об этом, Богжанов в сопровождении Федотова поднялся на пункт. Пирамидка стояла, как ей и положено, но флаг из трехметрового полотнища, укрепленный в болванке, упал и валялся на земле. «Ясно, Карпов был здесь, но где он сейчас? К Снегиреву не возвращался и палатки не видно», — обдумывал Богжанов.

— Посмотри кругом хорошенько, может, увидишь стоянку Карпова, — попросил он Федотова.

— Не видать, Николай Петрович, — ответил тот. — Может, внизу где-нибудь?

Спускаясь с сопки, Николай почувствовал, что повязка на ноге сползает. Он сел на камень и стал поправлять ее, отправив Федотова к палатке. «Куда он мог запропаститься?» — озабоченно думал Николай, сидя на камне.

Потом стал спускаться другим путем и вышел к речке, километра за два выше своего лагеря. Туго перевязанная нога ныла, и он медленно шел по берегу. Вдруг Богжанов замер от удивления. Он увидел Карпова. Без ремня, с растрепанными волосами, густо заросший черной щетиной, тот сидел на корточках у небольшого ручья и торопливо тряс в руках лоток для промывки золота. Слив с лотка породу, он дрожащими руками стал выбирать светящиеся песчинки, клал их на ладонь и чмокал губами:

— Мои милушки! Мои милушки!

У Николая сжались кулаки, все мышцы налились злобой. Он вышел из кустов и окликнул Карпова. Карпов бросил лоток, с кошачьей ловкостью схватил ружье и нацелился в Богжанова. В тот же миг Николай большим булыжником ударил Карпова в грудь. Ружье выпало. Не чувствуя боли в ноге, Николай сделал три прыжка и ударом сбил Карпова с ног. Не подымаясь, Карпов сделал удивленное лицо и торопливо заговорил:

— Николай Петрович, вот, ей-богу, вас не узнал! Вижу кто-то идет с бородой, ну, думаю, беглец, страшно мне стало и крикнуть некого…

Николай поднял с земли ружье и, с трудом разжимая зубы, спросил:

— Ты что делаешь? Хищничаешь?

— Да что вы! — взмолился Карпов. — Старину вспомнил, вот намыл четверть фунта… Возьмите себе.

Карпов протянул Богжанову пригоршню золотого песка. Николай отстранил его руку и, не сказав больше ни слова, пошел по берегу. «Узнал он меня? А может и в самом деле не узнал, борода подвела, — размышлял Николай. — Три дня потерял Володя хорошей погоды! Из-за него потерял! В то время, когда начало во всю сентябрить! Так оставить это нельзя!.. Вехина принесло еще… То за двоих работает, а то упрется, как бык… Нога, нога скорей бы заживала!.. Наступил самый ответственный момент, стоим на подступах к перевалу и вот вынужден отлеживаться… Не везет!»

По лицу сильно хлестнуло веткой. Удар напомнил о действительности. Он вскинул голову и прибавил шагу. Ему захотелось скорей увидеть своих людей.

Придя в палатку, он умолчал о стычке с Карповым. Случай этот был не только неприятен, но и непонятен.

Но неприятности на этом не закончились. На другой день из барометрического отряда сообщили, что там убилась лошадь. А еще через день приехал больной Глыбов, которого опять взяла лихорадка. «Повалилось!» — невольно подумал Николай.

А осень надвигалась тучей: лес наполовину пожелтел, начались крепкие утренники. Вынужденное безделье давало время для раздумий и тревог. Это состояние стало превращаться в какую-то сплошную цепь опасений за людей, за план. Он чувствовал, что где-то появилась трещина, какие-то винтики разболтались. Об этом-то и зашел разговор с Глыбовым.

— А как посмотрите, Николай Петрович, если собрать всех людей и поговорить по душам, — предложил тот. — Поустали, да и одичали немного.

Николай подумал и согласился. На другой день рано утром были направлены три гонца в строительные отряды, в барометрический и к Ирине Сергеевне, которая последние дни заменяла Глыбова на рекогносцировке пунктов. Ирина была дальше всех. К ней поехал Саня Федотов. Паренек пустился в путь один, по еле заметному следу. Тот Федотов, который еще весной боялся отходить от палатки дальше сотни шагов…

9

Богжанов категорически запретил Слепцову что-либо делать. Здоровье старика с каждым днем ухудшалось: под глазами появились мешки, кожа на лице покрылась желтизной. Поясница ныла у него и днем и ночью, боль не утихала ни на одну минуту. Этим обстоятельством и воспользовался Вехин. Чуть свет он пришел в палатку к Слепцову и предложил:

— Может, баньку истопить?

— Не худо бы, парень, — отвечал Слепцов. — Однако баня потом. Хлеб надо испечь. Сумеешь? Твоя голова сегодня хорошая, завтра — дурная.

Накануне, в присутствии Глыбова и Слепцова, Богжанов имел разговор с Вехиным. Вехин не оправдывался, а твердил свое:

— Не буду с ними работать, и все! К кому угодно пойду, давайте самую собачью работу — буду делать. Они умники, а Вехин что — дурак? Нурдинов спрашивает, почему у меня сберкнижки нет. Я богат, потому и нет! А другой всю жизнь беден от того, что много имеет и все копит и кладет на книжку.

— У Нурдинова семья, дети, — перебил Глыбов.

— Тот же Жорж… Два дня, как стал начальником, и нос задрал, — опять заговорил Вехин.

— Это мое дело, кого назначить! — оборвал его Николай.

Вехину разрешили дождаться приезда всех людей партии, но он уловил, что его дело не безнадежно.

Мысль о том, чтобы напечь хлеба, Вехину показалась спасительной. Он как угорелый носился по лагерю, гремел ведрами, рубил дрова и мастерил печь. В обрыве реки выкопал маленькую пещеру. Стенки обложил каменными плитами. Когда подъехали люди второго строительного отряда, они увидели Вехина уже в его обычном настроении. Он только что посадил хлеба и теперь обмазывал глиной вход, громко напевая:

Пять бородатых мужчин в сильно потрепанной одежде спрыгнули с коней и вразвалку, на онемевших ногах, подошли к обрыву. Один из них встал на четвереньки и, наклонившись над Вехиным, крикнул:

— Кого, Бульба, замуровываешь?

— Трех гусей, — ответил Вехин. — Начинил кашей с маслом, завернул в тряпку и вот впихнул.

— Где же ты их взял? — спросил другой рабочий.

— Как где? Известно не в магазине. Сходил на охоту, с двух выстрелов трех ухлопал. Один самец здоровенный, наверно, фунтов двадцать будет. Мы с Николаем Петровичем так и решили, каждому отряду дать по гусю.

— Отрядов-то пять…

— А вот сегодня подведем итоги, кто как работал. Дадим самым работящим, известное дело! — ответил Вехин и с опаской посмотрел на палатку, из которой вышел Богжанов.

— Да, закуска хорошая, — сказал рабочий, глотая слюну.

— А у тебя что есть? — тихо спросил Вехин, повернувшись в его сторону.

— Как не быть? Понятно, есть.

— Что же ты молчал! Давай со встречей, с дороги — по маленькой. А там, так и быть, может по итогам окажетесь на последнем месте, но большого гуся отдам вам…

Рабочий недоверчиво посмотрел на Вехина, но потом спрыгнул к нему вниз.

Через два часа во главе с Набокой подъехал глыбовский отряд. Ребята обошлись с Вехиным холодно, никто даже не подал ему руки.

В лагере стало людно. Палаток было уже пять. Выросла маленькая улица. Слышались громкие голоса, кто-то затянул песню.

Володя Снегирев сидел у Богжанова и торопливо рассказывал:

— Мы сидим на пункте день, второй. Погода, сами знаете, какая. Ветер сильный, но мы от него отгородились: из камня вал выложили. Видимость замечательная! Дело идет к осени, начнутся дожди — и работе конец! А мы четыре дня хорошей погоды потеряли. За это время был бы готов еще пункт, а то и два. — Он покрутил головой и продолжал: — Как вы, не знаю, но по-моему, Карпова надо выгнать.

Зашел разговор о Вехине. Снегирев попросил, чтобы его направили к нему.

— Будет у меня он работать, — убеждал Володя.

— Может, направить его в другой строительный отряд? — намекнул помощник Снегирева. Николай усмехнулся.

— Поздно приехали, тут была такая перепалка. Выманил у рабочих спирта, обещал им жареного гуся, а, оказывается, он еще летает…

— Это он! — встрепенулся Снегирев и повернул голову туда, откуда доносилась песня.

Вехин в это время месил очередное ведро теста и пел песню — самозабвенно, так, что было слышно за километр, оплакивая судьбу «Гали молодой»…

Богжанов и все присутствующие в палатке невольно заулыбались.

— Чудно, право, — проговорил Володя, пожимая плечами. — Не могу на него злиться и все…

— Не знаю что с ним делать? — промолвил Николай, потирая висок. — Выбросить человека за борт — дело легкое. Но при спасении утопающего иногда сами спасающие тонут…

В лагере залаяли собаки. Кто-то подъехал. Володя высунул голову наружу.

— Ирина Сергеевна! — радостно крикнул он.

Все кинулись к выходу. Николаю тоже хотелось пойти но он сдержался и вышел позже всех. Его тянуло побежать к месту, где остановились всадники, но он сказал себе: «Молодой человек, не дури!» — и раздавил пальцами горящую папироску, не почувствовав ожога.

Впервые за лето партия собралась в одном месте. То здесь, то там раздавался смех, шутки. Царило неподдельное веселье. Рады бывают встрече, очень рады люди вот такой маленькой группы, как триангуляционный отряд из пяти человек, когда встречают своих ребят! Они как будто пришли домой, где их ждали родные, о которых они сильно, сильно скучали. Казалось бы, ничего особенного не произошло: встретились в тайге, в горах, в тех же палатках, у костров — обстановка привычная. И все же народ радовался!

После первых минут радостной встречи жизнь в лагере пойла своим чередом. Ремонтировали седла, перековывали лошадей, чинили обувь и одежду, приводили в порядок полевые журналы, чертили схемы, проверяли вычисления. Вехин делал третью выпечку хлеба. Один лишь Карпов жил особняком, не выходил из палатки и мастерил портсигар.

Вечером весь народ собрался у костра. Беседа как-то незаметно перешла в собрание. Все настаивали на том, чтобы обсудить поведение Вехина и Карпова. Глыбов держался в стороне. С надрывом кашляя, похудевший, он кутался в полушубок. Застарелая малярия, дремавшая все эти годы, снова выматывала из него силы. Он о своих недомоганиях никому не говорил, но тут и без слов все было ясно. От прежнего Глыбова остались одни глаза — большие, спокойные, добрые.

Богжанов коротко подвел итоги работы партии. Начал с того, что привел поговорку: «Начало дороже дела». Но сразу же пришлось поправиться: часто бывает, что начало легкое, а конец тяжел.

— К нам это особенно подходит, — говорил Николай, — начинали мы в более легких условиях и в самое хорошее время года. До перевала нам осталось сделать еще четыре пункта, а в районе Дедушкиной лысины предстоит выбрать базисную сеть. Сделано много. План летнего сезона, если считать в пунктах, перевыполнен. Но мы еще далеки от того, чтобы наше звено сомкнулось со звеном, идущим от базисной сети Лебединая. Если этого смыкания не произойдет, наши пункты потеряют ценность. Пусть труднее стали условия, но и мы стали другими. Нам одного сейчас недостает: твердого порядка и дисциплины.

Богжанов посмотрел на Вехина, который сидел в заднем ряду, хотя всегда предпочитал место в самом центре, у костра.

Николай сделал небольшую паузу и продолжил:

— Перевал, куда мы стремимся, уже виден с высокой горы. Давайте посоветуемся, что надо предпринять, чтобы работа пошла у нас лучше и мы не заставили ждать партию Хасана Абдулова…

С минуту длилась тишина. Было слышно, как потрескивают на костре угли. Вдруг все повернули головы, услыхав чьи-то шаги. Из палатки вышел Слепцов. Старик держался рукой за поясницу. Люди расступились, и он остановился у костра. Старик обвел всех строгим взглядом и заговорил глухим голосом, повернувшись к Богжанову.

— Ты, начальник, здесь, в горах, наша советская власть. Исполкомов тут нет. — Он кашлянул и, не сводя взгляда с Карпова и Вехина, продолжал:

— Мой друг Лобов всегда говорил: поганых коров надо из стада гнать, а то все стадо испортят!

— Вехина давно пора выставить! — крикнул Жорж. — Он все бреше! За что мы его ругали? Я кажу. Все лекарства, що были у нас в аптечке, вылил в кружку и выпил. После этого пьяный валялся целый день…

Поднялся смех.

— Что с ним нянчиться! — послышались выкрики. — От него не помощь, а одна помеха.

— Довольно шуметь! — крикнул Нурдинов и, рубанув рукой, метнул злой взгляд на Вехина. — Карпова и Вехина надо гнать! Но сделать надо все по закону.

— Судить надо по своим законам! — запротестовал Набока. — Все люди трудом живут, а Карпов ворует у нас и у государства. Карманы набил золотом, а куда продаст? Ясно, спекулянтам!

Карпов срывающим голосом начал оправдываться:

— Я двадцать лет был старателем, я люблю это дело, поймите меня! Сами вы просили показать, как промывают золото.

Видя, что страсти начинают разгораться, Богжанов одернул Набоку:

— Я сам решу, что с ними делать.

Снегирев спорил с Глыбовым:

— Вы напрасно заступаетесь за Вехина. По-моему, таких людей надо презирать. А вы затвердили одно: надо воспитывать, воспитывать… Он что, маленький? Бесштанный несмышленыш? Как бы не так! В озорстве и ругани потягается с кем хочешь, тут у него ума целая палата. По-моему, делать надо так, как говорит Слепцов — гнать. Нас никто не упрекнет, что мы его не воспитывали. Пусть пеняет на себя, коли не хотел прислушаться к советам товарищей.

— А я считаю, что из Вехина еще может выйти человек, в нем много напускного, — тихо сказал Глыбов.

— Он бесстыжий, а раз стыда и совести нет, то и ждать хорошего не приходится, — вмешался Нурдинов.

В защиту Вехина выступил помощник Снегирева.

— Федотова не хотели брать ни в одну партию, а парень работает не хуже других. Ты, Нурдинов, с плеча рубишь.

В разговор вмешалась Ирина Сергеевна. На нее сразу устремились десятки глаз, в которых легко было прочесть любопытство и лукавый смешок. Богжанов старался не смотреть на нее. Обращаясь к Снегиреву, она улыбнулась и ее грудной голос сразу же внес успокоение.

— Первое, чего я хочу, чтобы Вехин понял: мы не прорабатываем его, а держим семейный совет. Так я понимаю?

— Ясно, что Вехин не чужой нам, — ответил за всех Володя.

Ирина продолжала:

— Вы по своему правы, — и она посмотрела на Снегирева, Жоржа и Нурдинова, — но я присоединяюсь к мнению Анатолия Глыбова. На нашем семейном совете Вехину приписали все пороки, какие только водятся за людьми: обман, ложь, хамство и еще хуже… Не много ли? О его положительных чертах почему-то все молчат. Разве их у него нет? Мне нравится в характере Вехина бесхитростная простота. Он никогда не унывает. Не подумайте, что я хочу оправдать его полностью, об этом не может идти и речи. Слишком много у него недостатков, которые превратились в груз для всего коллектива, а сам Вехин стал для большинства неприятным субъектом…

— И, по-вашему, осталось Вехину пожать ручку? — спросил Жорж.

— По-моему, Вехина надо оставить, человек он не безнадежный, — сказала Ирина и посмотрела на Богжанова.

— Сам-то как думаешь дальше жить? — обратился к Вехину Глыбов.

— Не знаю, — глухо буркнул тот. Затем Вехин встрепенулся и, уставившись на Богжанова, горячо сказал:

— Николай Петрович, не отсылайте! Без ребят мне будет не жизнь!

Долго в этот вечер не ложились спать. Голоса в палатках были слышны далеко за полночь. Два человека жили особняком. Вехин, ссутулившись, сидел у костра и печальным взглядом смотрел в огонь. Карпов лежал в дальнем углу палатки.

Дольше всех засиделись Богжанов и Глыбов. Укладываясь спать, Глыбов подвел итог:

— А дни-то не мирные!.. Вот тебе и «гражданка»!..

— Да, ошибаемся мы порой, — согласился Николай. — Наденем гражданский костюм и думаем: все теперь будет спокойно… Нет! Мы — солдаты!

10

Вот уже несколько часов отряд Снегирева работал на пункте Большая гора. Место для пункта выбрала Ирина Сергеевна. Когда надо было дать ему название, она не могла придумать ничего хорошего. Обратилась к Слепцову. Старик, как всегда, долго обдумывал, осмотрелся кругом и ответил:

— Гора самая улахан, другие горы меньше.

— Раз гора «улахан», то быть и пункту Улахан, — согласилась Ирина и вписала в журнал: «Большая гора».

Так родилось название триангуляционного пункта второго класса. Потом это название впишут в ведомости вычислений, затем в каталог координат. Вначале написанное от руки, затем, оно будет напечатано типографским шрифтом в толстой книге. Долго будет жить этот пункт: может, век, а может, и больше. Многие люди будут пользоваться его координатами и никому в голосу не придет, что название ему дал шестидесятилетний малограмотный якут Слепцов.

Анероиды барометрического отряда зафиксировали здесь высоту над уровнем моря, равную двум тысячам четыремстам семидесяти метрам. На вершине ее строительный отряд построил вышку, высотой в шесть метров, которая лихо взгромоздилась на большой куче камней.

Раскачиваемая ветром, вышка поскрипывала. В круглом визирном барабане ее, установленном на самом верху, слышался свист. На необозримом просторе гулял злой ветер. Воздушная волна, устремившаяся с полюса, неслась на юг, предвещая близость зимы. Собственно, на вершине сопки была уже зима. Холодные потоки воздуха клубились над землей, извиваясь вокруг сопок. Володя обеими руками хватался за подъемные винты инструмента, боясь, как бы его не опрокинуло со столика. Закончив очередной прием, он поворачивался спиной к ветру и долго дул на озябшие руки. От ветра не могли защитить ватные брюки, шапка из пыжика и телогрейка, под которую была надета меховая безрукавка. Он приплясывал, согревая ноги, обутые в ичиги, и щурил слезившиеся от ветра глаза. Немного попрыгав, Володя присел к помощнику и спросил:

— Ну, как?

Тот, не поднимая головы, ответил:

— Четвертый прием хорош, а вот второй, что-то не то… Угол между пунктами От Урэк и Гранитный разнится на три секунды.

Он поправил на шее шарф и добавил успокаивающим тоном:

— Ветер-то какой! Вон как садит…

Володя кашлянул и, вытерев на щеке слезу, возразил:

— Меня это не оправдывает. Навел, наверно, грубо, или в отсчете ошибся.

Он подошел к инструменту, осторожно взялся за него обеими руками, прищурил левый глаз, правым впился в окуляр и начал медленно вращать теодолит в горизонтальной плоскости. Ему казалось, что сам инструмент недвижим, а горизонт и полоска неба, опрокинутые вверх ногами, побежали по кругу. Вот в поле зрения показалась горная цепь, быстро проскользнула вдоль нити трубы, затем вынырнула другая и устремилась вдогонку. Эта немного продвинулась и замерла. Наметанный глаз увидел на одной из вершин, километров за тридцать, пункт размером с булавку. Глаз ощущает холодок окуляра. Володя затаил дыхание, боясь как бы теплая струя воздуха не попала на маленькую линзу. Взялся за другой винт, плавным движением навел инструмент и сделал отсчет по двум микроскопам с точностью до одной секунды. Не давая себе передышки, он открепил инструмент и длинную трубку, которая приближает предметы в тридцать раз, повернул по ходу часовой стрелки градусов на сорок. Чуть наклонив ее вниз, он опять впился в трубу, выискивая пункт на другой стороне Дюмеляха. Разыскать этот пункт Володе удалось с трудом. Белые ноги вышки сливались с заиндевевшим склоном сопки. Только верх ее, сделанный из обожженных досок, был заметен в виде черной маленькой точки.

Затем он навел трубу на третий пункт, на четвертый и так далее, пока не прощупал взглядом весь горизонт и инструмент не остановился опять на первом пункте. Инструмент он вращал по ходу часовой стрелки. Потом Володя начал обратный ход и измерил все углы еще раз. По окончании этого он закончил, как говорят, один прием.

Но геодезисты, занимающиеся высшей геодезией, не верят одному измерению; мало ли что может быть. А потому Володя делает не два, не три приема, а шесть.

Закончив наблюдения, они спустились с вершины метров на тридцать и присели за большой плитой, которая свисала в виде карниза. Под этим многотонным навесом было тише. Разложив листы бумаги и придерживая их руками, чтобы не унесло ветром, начали вычисления. Володя перелистывал толстую книгу девятизначных логарифмов, находил нужную величину и диктовал помощнику, который вписывал ее на разграфленный лист бумаги. Рабочие, принесшие им обед, пытались развести костер, но дым лез в глаза и только мешал работать.

— Разбросайте! — приказал Володя. — Тепла от него нет, только глаза ест.

Он плотней прижался плечом к товарищу и, не отрываясь от таблиц, бросал взгляд на лист бумаги, где тот с трудом выводил цифры онемевшей от холода рукой.

Один из рабочих попросил газеты на курево. Володя засунул руку в карман и, не глядя, подал смятую бумажку.

— Что вы мне даете? — удивился тот.

Володя посмотрел и рассмеялся. В руке у рабочего была десятирублевка.

— С весны в кармане мешается.

— Для курева и то не годится! — засмеялся рабочий.

Закончив вычисления и убедившись, что результаты измерения хорошие, они начали спуск. Через полтора часа подошли к палатке и стали собираться в путь. Перед тем, как трогаться, осмотрели стоянку: не забыли ли чего? Володя задержался на бивуаке, покрепче забил таганок, сложил оставшиеся дрова в аккуратную кучу. Первые километры они ехали по правому берегу Дюмеляха, выискивая хороший брод, и совсем неожиданно повстречали вьючный транспорт, возглавляемый Иваном Вехиным.

Вехин, похудевший, хмурый, сосредоточенный, рассматривал какую-то бумажку, а его рабочие сидели на земле. В их числе был Карпов. Смотрели они на Вехина с неприязнью и злорадством. Неразвьюченные лошади разбрелись по поляне.

Обязанности ответственного за транспортировку грузов Вехин выполнял вторую неделю. Это назначение для большинства работников партии было неожиданностью. Мысль же об этом была подана Глыбовым. В тот вечер, когда состоялся «семейный совет», он сказал Богжанову:

— Вехин ведет себя, как пассажир в поезде, который не думает о том, что когда он спит ночью, в это время тысячи людей заняты тем, чтобы ему было удобно, тепло и безопасно. Вехин в жизни ни разу не чувствовал ответственности. Надо поручить ему самостоятельное дело.

Богжанов согласился. И уже по своей инициативе, тоже к удивлению многих, назначил Карпова в подчинение Вехину.

Слепцова он попросил присматривать за Вехиным, быть при нем, так сказать, научным консультантом.

При первых сборах, наблюдая за Вехиным, старик возмутился:

— Что кладешь плохо! Смотри: в посудный ящик положил подковы, галеты, сапоги! Все перепутал! Что понадобится, где будешь искать? Все места придется развязывать. Выложи все! А теперь запоминай: в первом ящике посуда и соль, во втором — овощи и фрукты. Обувь положи в мешок, она воды не боится.

Подобные разговоры происходили и в пути следования. Вехин сновал вдоль каравана, понукая лошадей. Кричал на помощников, обзывая их не совсем лестными эпитетами. Слепцов подзывал его и говорил:

— Что бегаешь? Спокойней надо. Меньше шуми. Всех зверей перепугаешь. Подпруги посмотри.

Вехин бежал вдоль каравана, засовывал пальцы под подпруги и, если попадалась ослабевшая, затягивал ее с такой силой, что лошадь пошатывалась.

Старик, хотя часто журил его, в душе был доволен Вехиным. «Старается», — думал он.

В этот рейс Вехина послали уже без Слепцова. Проводником ему служила бумажка, которую он и держал в руках, когда повстречался со Снегиревым. На листе бумаги был нанесен тридцатикилометровый маршрут, с указанием расстояний на отдельных отрезках пути и их румбы.

— Как вы оказались здесь? — спросил Снегирев.

Володя знал, что Вехина ждут строительные отряды, которые находятся впереди, по меньшей мере километрах в двадцати пяти.

— И не впервой мы здесь, — ответил Снегиреву помощник Вехина, костлявый, угрюмый человек. — Шибко хорошего дали нам Сусанина. Кружим по тайге, чай, полнедели и все вокруг этого самого места.

Карпов молчал. Второй рабочий, молодой белобрысый толстяк ехидно улыбался. Было видно, что неудачи нисколько не огорчают, а наоборот, даже радуют его. Теперь он может поиздеваться над Вехиным, от которого раньше выслушивал немало насмешек.

— Подвела попа грамота! — подпустил он яду.

Вехин после своего назначения напустил на себя суровость, на подчиненных все время покрикивал. Всякую попытку подать совет пресекал:

— Нечего меня учить!

Неудачи этого рейса мстили Вехину за его самонадеянность.

— Над чем ломаешь голову? — спросил Володя, беря бумагу.

— Да вот, понимаешь, с маршрута сбился. Какая-то сатана нами крутит. Сделали сотню верст, а поляна по всем приметам та же.

— Ты расскажи по порядку, как ехали?

— Это запросто могу, — заявил Вехин, сдвигая шапку на самый затылок. — Видишь написано, надо ехать шесть километров, а стрелка компаса должна смотреть на сорок градусов. По нашему счету выходит ехать надо два часа.

— Положим, правильно: средняя скорость езды в наших условиях близка к трем километрам в час, — подтвердил Снегирев.

— Вот и мы так, — продолжал Вехин, все больше возбуждаясь. — Когда два часа сравнялось, мы еще завернули на тридцать градусов.

— Куда повернули, в какую сторону?

— Вправо.

— А надо было влево, — поправил Володя. — Здесь же написано: «Румб северо-западный».

— Об этих румбах я не слыхал, — признался Вехин.

— Мы тоже говорили ему, что уклоняемся все вправо и вправо, — вступил в разговор помощник Вехина. — Да разве он послушает. Не знает ничего, а стоят на своем, как пень.

— Я румбы переведу в азимуты, так легче будет тебе ориентироваться, — сказал Володя, доставая из сумки чистый лист бумаги.

Когда все было готово, он подал лист Вехину:

— Не всегда все «запросто»…

— И я ведь думал! — стукнул себя кулаком по лбу Вехин.

— Что думал?

— Думал, что азимуты какие-то не такие, а спросить постеснялся. Решил — сам докумекаю. Опростоволосился-то как!

— С кем такого не бывает, — успокоил его Снегирев.

Вехин отозвал его в сторону и, положив руку на плечо, взволнованно сказал:

— Зол был на тебя после собрания. Ты прости меня.

— Дружба! — подмигнул ему Володя и протянул руку.

— Дружба! — обрадованно схватил ее Вехин. — А про румбы расскажешь? Мне, брат, сейчас надо знать много, не то что раньше. Ходил вслед за другими, как бычок на веревочке…

— Сейчас некогда, торопимся, но как свидимся — обязательно расскажу, — ответил Володя. — Езжай поскорей, ребята, наверно, заждались. И не опоздай на банкет. Начальник на Дедушкиной лысине решил пир закатить.

11

Два десятка людей в изношенной одежде под вечер подошли к подножию перевала. Богжанов шел впереди. Он то и дело поднимал вверх голову, осматривая заветное место, куда стремились они все лето. Впереди была не пальмовая роща, не сосновый бор, не поле и не луг, а крутобокий хребет, поднимающийся к самому небу. У Николая вздрагивали размашистые брови, в глазах вспыхивал задорный огонек. Как бывало на фронте, когда приближались к последнему рубежу, им овладевало нетерпение скорей взять его, так и перевал был рубежом, целью, ради которой шла борьба все лето. И двигались они, как в разведке, разбившись на группы: одни справа, другие слева и третьи по самому берегу реки.

Высокие обрывистые берега Дюмеляха сблизились настолько, что речная долина походила на глубокое ущелье. Река здесь текла на высоте восьмисот метров над уровнем моря.

Лес из одной лиственницы был редкий. Земля была усеяна красной брусникой, на заболоченных местах попадалась морошка. У самого берега росли кусты красной смородины, густо унизанные гроздьями ягод. Люди на ходу рвали их.

Немного удалившись от берега и поднявшись на увал, люди остановились, как по команде. Перед ними совсем рядом высилась голая верблюдообразная громадина. Это и был перевал Дедушкина лысина: самая низкая, самая ровная часть большого неприступного горного хребта, являющегося водоразделом между Олоном и Камкалом.

— А перевал не так страшен, как мы думали, — нарушил торжественное молчание Саня Федотов.

— Дошли до тебя, старик! — взволнованно сказал Нурдинов и, достав бинокль, стал рассматривать Дедушкину лысину.

— Смотрите! Дом! — вдруг закричал он.

Бинокли пошли по рукам, и все увидели, что на берегу реки красовался настоящий дом с тремя окнами, с крышей на два ската. Все пустились бежать к нему. Когда приблизились, увидели замысловатого петуха на коньке. Крылечко с резными перилами, как бы говорило: «Милости просим!» Только в окнах не было переплетов и стекла заменяла белая материя. Навстречу из дома выбежали два паренька: Федя Елисеев и Шура Коробейников. Они смотрели на прибывших и стеснительно улыбались.

Комсомольцы Федя и Шура, молодые рабочие экспедиции, жили у подножия перевала с апреля. Приехали они сюда на оленях. На берегу Дюмеляха, до истоков которого оставалось полтора десятка километров, сгрузили большое количество продуктов, зимней одежды и материалов. Техник, который доставил их сюда, на второй день с каюрами уехали на базу экспедиции, а два паренька зажили своей особой жизнью на так называемой «продточке». Продточка — это куча сваленных продуктов, прикрытая брезентом, и рядом с ней палатка. А кругом тайга и горы-великаны.

Как бывает скучно на этих продточках — с ума можно сойти! Случается, что люди, живущие вот так, ударяются в сон. Лица у них опухают. Обленятся до того, что перестают готовить обед, едят всухомятку. Спорят, чья очередь идти с чайником по воду, а до нее всего шагов десять!

В геодезических партиях этих сторожей не любят и зовут лежебоками. Им и самим трудно бывает потом браться за работу.

— Здравствуйте! — с улыбкой сказал Богжанов и крепко пожал ребятам руки. Он еще раз посмотрел на дом и спросил:

— Вам что, было приказано строить?

— Нет! — заговорил Федя. — Нам было приказано охранять продукты. А недели две пожили — чувствуем, что без работы жить не можем. Вот и решили строительством заняться. Думаем, приедут наши, в доме отдохнут.

— Милый мой! — засмеялся Жорж Набока. — Мы же всегда и всюду мимоходом. Нагрузим торбы продуктами — и до свидания!

— Ну, и что же? Хоть одну ночь, да в доме поспите, — серьезно заметил Федя. Он застеснялся своей смелости и уже робко закончил:

— За вами еще кто-нибудь пойдет, им пригодится может…

Федя окончательно смутился и покраснел. К нему порывисто подошла молодая женщина, с выбившимися из-под шляпы золотистыми волосами. Она стиснула ладонями его щеки и поцеловала в губы.

— Вот, это награда! — облизнулся Жорж. — Кажись бы три дома выстроил!..

— Молодцы, ребята! — похвалил Богжанов. — За дом спасибо! Ну, а сейчас, молодые хозяева, приглашайте в гости. Новоселье справляли?

— Отметили мой день рождения, — улыбнулся Федя.

— Сколько же годиков на этом свете живешь? — спросил Набока.

— Девятнадцать исполнилось.

— О, брат, года большие! — развел руками Жорж. — Идем в наш отряд.

— Это как начальник решит, — с достоинством ответил Федя.

— Николай Петрович, у нас человека не хватает, дайте его нам, — обратился к Богжанову Снегирев.

Николай взошел на крылечко, обернулся и, держась за перила, ответил:

— Ни тому, ни другому. Федя будет помогать Вехину.

— А, опять этот Вехин, — поморщился Жорж.

В беседе не принимал участия один Снегирев. Он смотрел в сторону, где заходило солнце и шептал:

Он было достал блокнот, но в это время в небе показалась большая журавлиная стая. Все замолкли, провожая взглядом призывно курлыкающих журавлей. Вытянувшись клином, они взмахивали крыльями и, скорбя о покинутой родине, жаловались:

— Курлы! Курлы! Курлы!

В голосах птиц слышалась грусть и призыв: «Летите с нами».

Николай, очнувшись, окликнул Снегирева, встряхнул головой и широко улыбнулся.

— «Летят перелетные птицы», — запел Володя и начал вальсировать. Он сделал крутой разворот и ладонью ударил лошадь, которая стояла у дома. Лошадка, испугавшись, поскакала в лес. Все рассмеялись и гурьбой пошли в дом.

Комната меблирована была неплохо: имелись два самодельных стола, пять табуреток и три скамейки. Вдоль одной стены были сооружены нары, где могли разместиться человек восемь. Стены, правда, были нетесаны, из пазов торчал мох, но на это не обращали внимания.

Ирина Сергеевна командовала большой семьей. Ни один человек не остался у нее без дела: кто щипал дичь, кто мыл посуду. Жоржу Набоке досталась самая чистая работа: обшивать занавески. Ребята подсмеивались над ним, а он, бедняга, колол пальцы, то и дело обрывал нитку, временами смотрел влюбленными глазами на расторопную молодую хозяйку.

Прошло немного времени, и комната приняла домашний вид. Все побрились и опять стали молодыми парнями, которым от роду по два с половиной десятка лет, а кое-кому и того меньше.

Впервые за все лето ели не лежа, а за столом. Не было ни одного, который бы жаловался на отсутствие аппетита. Ведро супа опорожнили в момент.

— Подбавь, браток! — обращался Вехин к Феде, который помогал Ирине подавать на стол. — Ты не скупись; русский человек самый гостеприимный. Я тебе на днях оленя завалю.

— Домашнего? — подкусил Набока.

— Оленя не спросишь и на лбу у него не написано, домашний он или дикий, — ответил Вехин.

— Смотри! — погрозил Нурдинов. — Узнают пастухи, пристрелят…

Вечер провели весело. Слепцов был за тамаду. Тамада всегда был скуповат, он знал цену продуктам в тайге, но сегодня расщедрился: всем поднес по сто граммов спирта. Стояли банки с консервами, миски, наполненные олениной, жареными глухарями и куропатками.

Вехин, выпив свою порцию, попросил добавку, но получил отказ. Но ему все же повезло. Ирина отдала ему свою порцию.

— Такую бы мне сестру! — вздохнул Вехин. — Вот это сестра, так сестра!

Набока сидел молча, не спуская глаз с Ирины. Нурдинов в раздумье говорил:

— У нас в Татарии, наверно, с полей все убрано, картофель копают. Интересно, какой в этом году урожай?

Всем хотелось узнать, что происходит на белом свете, но от средств связи остались одни батареи. Рация лежала где-то на дне Олона, а радист Набока занимался постройкой тригопунктов.

Богжанов слушал разговоры и думал: «А все-таки мы свое дело сделали. Первая задача решена. Сидим у самой Дедушкиной лысины». Он на минуту прикрыл глаза и ему почти зримо представилась местность, что лежала между Олоном, Дюмеляхом и Уракчалом. Площадь ее шестьдесят тысяч квадратных километров! И на этой площади живет всего 300—400 человек!

Николай открыл глаза, оглядел людей и, выждав, когда разговор утих, в раздумье проговорил:

— Сколько предстоит дел в этом крае! Наша экспедиция — только разведывательный отряд. Чтобы вызвать к жизни этот край, извлечь богатства из его недр, нужны тысячи рук! И, может быть, вот к этому дому, который выстроили Федя и Шура, будут экскурсии ходить: вот, мол, с него начал новую жизнь этот край!

12

На другой день, едва рассвело, люди завьючили лошадей, и отряды выступили в поход — каждый по своему маршруту.

Было свежо. За ночь на деревья густо осела изморозь, и ветки казались осыпанными белой мукой. Солнце еще не показывалось, лишь высоко в небе виднелся розовый луч, пронизывающий острием перистые облака, дремотно парящие над вершинами гор.

Богжанов без шапки, в телогрейке, накинутой на плечи, стоял на крыльце.

— В добрый путь! В добрый путь! — говорил он махая рукой.

Люди, отдохнувшие в доме, быстро шагали заиндевевшим леском в сторону сопок. Маленькие, приземистые лошадки, начавшие обрастать длинной шерстью, частыми короткими шажками семенили за ними.

Сколько раз вот так Николаю приходилось провожать своих товарищей! Пора бы привыкнуть. Нет, он каждый раз волновался.

Последней покидала домик Ирина Сергеевна. Перед тем как попрощаться, она посмотрела Николаю в лицо, хотела сказать ему что-то, но не решилась. Всю ночь она не сомкнула глаз. Временами сознание заволакивало дремотной паутиной, но мысли одна другой горше тиранили мозг. Все последние недели она жила мечтой, что муж вернется, но лето прошло, наступила осень, а его все не было.

«Лучше бы уж совсем не приезжал, чем явиться к шапочному разбору», — думала она. В то же время ей было больно оттого, что никто из работников партии не вспоминал о Солодцеве, как будто его не существовало. К ней самой все относились с такой предупредительностью, которая более походила на ухаживание. Жорж Набока в ее присутствии робел и таращил глаза. Снегирев, наоборот, старался блеснуть своей удалью и без конца напевал песни. Ирина все чаще замечала обращенный на нее задумчивый взгляд Богжанова.

Эту ночь она спала на одной скамейке с Николаем — голова к голове. Чуть задремав, Ирина вдруг почувствовала, что его рука легла на ее голову и тут же быстро отдернулась. Преднамеренно это было сделано или во сне, Ирина не знала. Утром Богжанов по-прежнему был спокоен и в поведении его не было и намека на ночной случай.

«Вероятно, сделал он это нечаянно, во сне», — с облегчением подумала Ирина. Но в то же время ей почему-то было жаль, что это только во сне. Богжанов понравился ей с первого дня знакомства, как нравились и другие смелые, волевые люди.

Прощаясь с Богжановым, она не утерпела и попросила его быть осторожным.

— Я буду жить триста лет! — засмеявшись, ответил Николай. — И потом ради кого себя беречь?

— Ну, — споткнулась Ирина, — хотя бы ради… всех нас. Ведь вы начальник, всему делу голова…

Через минуту она скрылась за деревьями. Николай пошел в дом, неся в груди радостное, светлое чувство. Он разостлал на столе карту и схему расположения тригопунктов звена Устье Дюмелях — перевал Дедушкина лысина. Он долго смотрел на схему. Всего было готово двадцать два пункта. На бумаге пункты размещались довольно узкой полоской. Если на местности пункт от пункта был удален на двадцать километров, то на схеме квадратик от квадратика отстоял на семь сантиметров. Вся длина триангуляционного звена была не больше метра. А ведь от Олона до перевала Дедушкина лысина даже по прямой больше двухсот пятидесяти километров. И каких километров! Кто их знает, тот, называя эту цифру, всегда качает головой.

— Жаль, что нет длины базиса и исходных данных, — рассуждал Николай, — сейчас можно было бы вычислить координаты пунктов. Двадцать два пункта! У Абдулова, наверно, столько же, по Уракчалу тоже два десятка и по Олону, надо полагать, не меньше. Всего пунктов восемьдесят! Неплохой каркас сделали за лето. На следующий год сгустим опорную сеть и возьмемся за аэрофотоснимки.

Он мысленно представил большие стопы снимков на глянцевой бумаге, каждый размером в книжную страницу. Уйма накопилась их в экспедиции. Лежат мертвым капиталом. Пункты нужны! Ничего, не долго осталось ждать. Пройдет два года, и будет готова карта.

В комнату вошел Слепцов.

— Николай Петрович, крыша плохая, пойдут дожди, начнет протекать.

Дом был покрыт корой, за лето ее сильно покоробило и сейчас крыша во многих местах светилась.

— Если накрыть брезентом? — предложил Николай.

— Ветром порвет. Да и жалко: вещь дорогая… Думаю дранки нащипать.

— Вам надо хорошенько отдохнуть.

— Какой отдых без работы?

Николай посмотрел на руки старика и с уважением подумал: как много поработали они за свою жизнь! Многие обязаны этим рукам и за тепло костра, разведенного в проливной дождь, и за палатку, поставленную в пургу, а кое-кто и за спасенную жизнь.

Слепцов редко и скупо рассказывал о себе. Как будто он только присутствовал в поисковой партии геолога Северова в двадцатых годах. А ведь Слепцов спас жизнь Северову, когда на того с дерева бросилась рысь. Оказавшийся рядом Слепцов задушил рысь руками. Да мало ли было у него начальников за сорок лет работы в экспедициях? Работал он с геологами, с изыскателями новых дорог, с топографами, с геодезистами, с таксаторами, которые общими усилиями разгадывали тайны нашего необъятного севера.

И какие только ни попадались ему начальники?! Другой приедет в тайгу, а сам костра из сухой соломы развести не может, портянку на ногу навернуть не умеет. Смотришь, пройдет годик — и его не узнаешь. Слепцов научит его, как палатку поставить, седло на лошадь положить, и другим экспедиционным наукам, простым, но без знаний которых в тайге погибнешь.

С многими инженерами и техниками работал он по несколько лет. Сживались так, что им могла позавидовать самая дружная семья. Но потом приходилось расставаться. Северов здравствует теперь в Ленинграде, стал уважаемым профессором. Многие, что спали со Слепцовым в одной палатке, живут теперь в городах. Кое-кто из них, вернувшись со службы и переждав, когда заснут все в доме, положит перед собой бумаги, на минуту прикроет глаза, вызывая в памяти события прошлого, и пишет, пишет… Как вечер — так пачки папирос нет.

«Помнят ли они о Слепцове? — задал себе вопрос Николай и с сыновней любовью посмотрел на старика, который поправлял трубу у печки. — Я буду его помнить!»

— Отец, — сказал он, — особенно себя не утруждайте. В помощь вам оставлю Карпова.

Николай поднялся и к нему сразу подбежал Норд. До этого щенок лежал на полу у дверей и следил умными глазами за людьми, то и дело поводя чуткими ушами. Норд за лето вырос, но по-прежнему увивался около лошадей, зализывая раны на их ногах. Подойдя к Богжанову, виляя хвостом, он поднялся на задних ногах и положил передние на грудь хозяину.

— Вот и спутник нашелся, — засмеявшись сказал Николай и погладил Норда. Словно понимая его разговор, тот еще сильнее стал ластиться и красным языком лизал руки. Богжанов взял ружье, горную буссоль, полевую сумку и пошел на рекогносцировку один.

13

У каждого человека бывали в жизни такие минуты, когда он стоял на пороге большого радостного события. Само событие еще не ясно, это всего лишь начало мечты, но она заслоняет все и завладевает всем, что есть в человеке. Сбудется ли она и что принесет еще не ясно, но об этом и не думается. Такая мечта возникает мгновенно, и она хороша тем, что окрашивает дни в радужный цвет, зовет к светлому, порождает жажду жизни. Окрыленный духовно, человек в эти минуты ощущает необыкновенный подъем сил.

Николай Богжанов все последние дни был по горло занят работой. Иногда он злился, был порой недоволен. Отдавая все силы работе, он того же требовал и от остальных. Озабоченность не сходила с его лица. К концу дня его одолевала усталость — та усталость, которая валит человека с ног и притупляет все другие желания. Утром опять сборы, днем походы по тайге и горам, а вечером продумывание плана на следующий день, выслушивание информации и составление письменных распоряжений. День за днем проходили незаметно.

Но сегодня слова Ирины: «Поберегите себя», сказанные как-то очень душевно, всколыхнули Богжанова. «Ирина, Арина, Иринка, Аринка», — повторял он на все лады имя, казавшееся ему самым красивым. Оно наполняло его радостью, заставляло беспричинно улыбаться.

До этого дня Николаю нравилась Ирина внешне: ее размашистая поступь, смелый взгляд серых глаз, которые в минуту покоя заволакивались мечтательно-лукавой дымкой, ее небольшой прямой, чуть широкий нос, губы крепкие, яркие, всегда плотно сжатые, ее сильные руки, всегда занятые делом. Сегодня же, он как бы заглянул в ее душевный мир и увидел сердце, способное кипеть, способное горячо любить или ненавидеть. Что сильнее всего влекло к ней, он не мог понять. Она стала дорога ему вся.

Николай шел по лесу, не чувствуя под собой ног. Вся походная амуниция казалась ему невесомой. Все, что он видел вокруг себя, воспринималось радостно, приобрело новый смысл. В грустной природе, выглядевшей наполовину по-зимнему, он находил новые красоты. Ручеек казался живым. Иней на ветвях деревьев тоже выглядел домашним, словно совсем недавно к нему прикасались чьи-то теплые, ласковые руки. Николай даже шагнул с берега в воду, рискуя намочить ноги, чтобы только не задеть одну ветвь с узорами, которая преградила ему путь.

Норд шел рядом, прикасаясь боком к его ноге, часто поднимал голову и глядел на хозяина понятливыми, преданными глазами.

К обеду Николай успел обследовать довольно большую площадь. Приличного места для базиса выбрать не удалось. Бесполезные усилия всегда вызывают раздражение и усталость, но ни того, ни другого он не чувствовал в этот день. Очень хотелось увидеть Ирину, выложить все, что было на душе. Николай подсчитал, что ей осталось сделать километров двенадцать нивелировки. Значит, вернется она в дом дня через три. Сразу же взяла досада. Николай даже остановился. В голове пронеслась соблазнительная мысль: пойти ей навстречу.

«Но ведь она замужем, — говорил какой-то голос — Это не причина, — отвечал другой. — Где он? Хороший муж не оставил бы жену в тайге…»

Норд, убежавший вперед, давно уже лаял, постепенно приближаясь к Николаю. Занятый своими мыслями, он не обращал внимания на лай. Вдруг Норд комком упал с обрыва из кустов под ноги Богжанову. Вслед за ним свалился большой бурый медведь и остановился, оцепенев, в одном шаге от Николая, нос к носу.

Николая обдало медвежьей псиной. Мутные мохнатые глаза зверя дико уставились на человека.

Секунду длилось оцепенение.

— Дурак! — крикнул Николай страшным голосом, срывая с плеча ружье. Зверь как-то боком, неуклюже подпрыгнул на всех четырех ногах и бросился в сторону, к обрыву. В этот момент Норд схватил медведя за «штаны». Тот угрожающе взревел сел на задние лапы, отмахнулся от Норда и, раскрыв зубастую пасть, бросился опять к Богжанову.

Николай, почти не целясь, выстрелил. Медведь всей тушей навалился на него. Собака с остервенением вцепилась зубами в зад медведя. Тот кинулся на нее, брызгая кровью. Медведь и Норд кружились на узенькой полоске берега между кустами и обрывом, все удаляясь в лес.

На месте схватки валялось сломанное ружье и лежал распластанный Богжанов.

…Федотов, возбужденный, запыхавшийся, вбежал в домик, бросил шапку на стол и завопил:

— Дядя Афанасий! Медведь-то какой здоровенный, как корова! Ну и досталось ему от Норда…

— Где медведь? Зачем шумишь? — спокойно остановил его Слепцов, повидавший на своем веку сотни медведей.

— Репер мы устанавливали. Отсюда до него будет километров восемь. Цемента не хватило, вот Ирина Сергеевна и послала меня за ним. Половину дороги прошел — слышу собака лает. По голосу узнал — наш Норд. Я туда. Вижу лежит раненый медведь. Во какой! — И Федотов указал на два стола, составленные вместе. Хрипит, совсем сдыхает. Голову поднять не может. Из шеи кровь льется и кругом все в крови. А Норд, оказывается, злющий — так и рвет зверину! Я его на ремень привязал и повел с собой, а он вырвался и убежал. Наверно, ранил медведя кто из наших…

— Николай Петровича видел?

— Нет. А что?

Старик нахмурился, по-молодому поднялся со скамейки и стал торопливо одеваться.

Богжанов долго лежал в беспамятстве. Затем какая-то неведомая сила, как на пружинах, подбросила его и поставила на ноги. Он ошалело поводил главами вокруг, весь содрогаясь от нервного озноба. В голове была пустота. Было дико и странно, что кругом стояла тишина. Николай схватил ружье с поломанным ложем и, не раздумывая, бросился к реке, чтобы перебраться на другую сторону.

Шагая через речку, дно которой было покрыто крупными, скользкими валунами, он не раз падал и с жадностью пил воду. Выйдя на берег, Николай остановился, чтобы отдышаться, и только сейчас его слух уловил доносившийся издалека лай собаки. Николай направился в ту сторону, но, сделав несколько шагов, остановился, посмотрел на сломанное ружье. На его лице появилась горькая усмешка. «Бедный Норд!» — с горечью подумал он.

Николай глубоко вздохнул и почувствовал боль в спине. На голове нащупал ссадины и корку спекшейся крови. Подступила предательская слабость. Руки и ноги сделались неимоверно тяжелыми. Идти на помощь Норду в таком состоянии было явным безрассудством. Прошла еще одна минута, и лай собаки затих. В тайге опять воцарилась мертвая тишина. Впервые он ощутил около себя пустоту. Подобного состояния Богжанов никогда раньше не испытывал.

Он повернулся и, движимый каким-то слепым чувством, пошел в ту сторону, где работала Ирина Сергеевна, хотя знал, что до нее идти в два раза дальше, чем до дома…

…— Смотрите! Кто это? — вскрикнула перепуганная Ирина, обращаясь к своему рабочему. — Николай Петрович?!

Вид Богжанова действительно был ужасен: в разорванной одежде, с кровоподтеками на лице, без кепки, с взлохмаченными волосами, торчащими во все стороны, он шагал медленно, опираясь на ствол ружья, как на палку.

Ирина подбежала к нему, обхватила рукой и повела к лагерю.

— Ничего, ничего, я сам, — пытался бодриться Николай.

— Помолчите, — строго сказала Ирина, и в голосе ее Николай уловил что-то матерински-нежное.

Ирина быстро сделала ему перевязки и уложила на свою постель.

— Что-то с Нордом? — спросил Николай.

— Отдыхайте, — остановила его Ирина. Она сидела рядом, присмиревшая и опечаленная. А маленькое существо, отцом которому был Аркадий, вот уже несколько дней напоминало о себе легкими толчками.

14

День выдался на славу, в небе не облачка. Голубой воздух был настолько прозрачен, что горы, удаленные на сто и больше километров, казалось, находились совсем рядом. Нежная синь, как вуалью, прикрывала посеребренным инеем вершины сопок и хребтов. Небесный купол далеко отодвинул кромку горизонта, и перед взором Богжанова открылась редкостная по красоте картина. Хребты, как допотопные животные невиданной величины, улеглись на вечный покой, окаменели, и спины их покрылись наростами. Куда ни посмотришь — гранитные скалы, обрывы, пропасти бездомные, нелюдимые ущелья.

Как только Николай поставил ногу на перевал Дедушкина лысина, он заволновался и левой рукой взялся за грудь. Горячим взглядом окинул безбрежную даль, и лицо его расплылось в счастливой улыбке.

Володя Снегирев порывисто сдернул с головы шапку и повернулся к Богжанову. В его голубых глазах играла веселая улыбка. Володя не мог стоять спокойно. Николай, с белой повязкой на голове, похудевший, порывисто шагнул и обнял за плечи Снегирева. Володя подхватил под руку Глыбова, тот Жоржа — выросла стена из двадцати человек. Сердца стучали сильно, готовые вырваться из груди. Не от крутого подъема, нет! Это был уже закаленный народ. Глаза у всех немного запали, отчего казались больше и во взглядах читалась настороженность, удивление и молодой задор.

На самом перевале Дедушкина лысина было голо. Камень на камне. Каким-то чудом уцелело единственное засохшее деревце, высотой меньше роста человека. Чем оно питалось, в каком веке засохло — кто его знает… На сучке трепыхался лоскуток материи, который от времени совсем выцвел. Этот лоскуток говорил, что здесь кто-то когда-то проходил.

Николай подошел к дереву, осторожно взялся за него рукой. Внимательно рассматривая лоскуток, он подумал: «Может, его привязал коллега-геодезист, который и дал название перевалу — Дедушкина лысина.

Наверняка тот человек был оптимист и весельчак, если ему на ум пришли эти слова».

Богжанов улыбнулся Ирине, достал носовой платок, оторвал от него широкую полоску и привязал к дереву. С шутками, прибаутками его примеру последовали остальные. К лоскутку прибавилось два десятка других, и все разных цветов. Деревце ожило и расцвело. Только успели закончить эту «церемонию», подошли лошади. Переднюю вел Вехин. Он с силой тянул ее за повод, наклонившись вперед, и свободной рукой, как пловец, загребал воздух. Шапка у него съехала на затылок, лоб был мокрый. Лошадка, которую он вел, вытянула шею, быстро перебирала ногами. Вьюк из двух ящиков, что висели по бокам, раскачивался, и в такт им пошатывалась лошадка. Достигнув верха перевала, она легла на землю. Шествие замыкали Слепцов и Нурдинов.

Вехин вытер лоб и хрипло крикнул:

— Здорово, Дедушкина…

Отдыхали на перевале минут тридцать. Задерживаться здесь не было смысла. За это время отобрали имущество и продукты для отряда Снегирева. Лошади Снегиреву были не нужны. Путь к пункту шел такими местами, где мог пройти только альпинист. Володя со своими людьми остался на перевале. Остальные начали спуск. Поздно вечером у восточного подножия перевала, в тесном распадке, на берегу неспокойного, бурливого ключа разбили новый бивуак.