В горах Олона

1

В середине ночи Богжанова разбудил чей-то испуганный крик. Николай раздетый выбежал из палатки. Босые ноги увязли в мокром снегу. У соседней палатки, которая блином лежала на земле, толпилось несколько человек. Они ухватились за ее полы и тянули в стороны.

Под палаткой кто-то барахтался. Но вот из-под полы вынырнул в трусиках большой человек и, охая, пополз по снегу на четвереньках. Из спального мешка показалась кудлатая голова Вехина. Он схватил за ногу человека.

— Стой! Куда ты? Тут все свои! Ха-ха-ха! — заржал Вехин на весь лагерь.

…Жорж спал богатырским сном, когда мокрая, тяжелая палатка осела и придавила его. Спросонья он не мог сразу понять, где находится и что с ним. Спальный мешок показался ему ловушкой. Рассудок к нему вернулся, когда Жорж услышал смех Вехина. Обескураженный, он поднялся с земли и дрожащими руками пытался застегнуть пуговку нательной рубашки, босыми ногами утаптывая снег.

— Вот страху набрался! — признался Жорж. Увидев озорное, смеющееся лицо Вехина, он посуровел и схватил вехинский мешок.

— Будешь мне еще озоровать? Признайся, ты обрезал веревку?

Вехин комком, вниз головой вывалился из мешка и уселся на снегу. Скрестив на груди руки, он убеждал:

— Милашка, успокойся! Я не грешен! Лошади веревки перегрызли, лошади…

Так и осталось невыясненным, кто же виноват: Вехин умышленно подрезал веревки у палатки или их перегрызли голодные лошади… В распадке, где две недели тому назад был разбит лагерь, корма было мало. Как на грех, круто изменилась погода. В небе заходили снеговые тучи, повалил большими хлопьями снег. С наступлением темноты лошади, дрожа от стужи, подошли к лагерю. Некоторые разгребали снег копытами, разыскивая траву, другие грызли ветки и кору на деревьях. Могли перегрызть и веревки.

Николай вместе со всеми посмеялся над Жоржем и распорядился, чтобы палатку не ставили. Жоржа пригласил к себе.

— Бульба обрезал веревки! Меня не проведешь. Я еще с вечера заметил, что он задумал какую-то штуку, — бурчал Жорж, залезая в спальный мешок на новом месте.

— Здорово перепугался? — спросил Снегирев.

— Душа в пятки ушла, — признался Набока… — А какой сон снился! Будто захожу в дом и вижу: сидит красавица — губы у нее, как малина, коса лежит на высокой груди и ямочки на щеках. Увидела меня, улыбнулась и тут — на тебе…

— Дальше-то что?

— Что было дальше — это и я хотел бы узнать. Да вот палатка упала, — вздохнул Жорж и зарылся в спальный мешок.

— Да, дела твои неважные, если начали сниться косы да ямочки на щеках,! — дразнил Снегирев.

— Вехину это не пройдет так! — буркнул Жорж. — Я над ним тоже сыграю шутку… У-у-у, как у вас холодно!

— Ты с головой укройся, — посоветовал Богжанов.

— И то правда, — ответил тот, натягивая полушубок на голову.

Николай тоже укрылся потеплее, но заснуть не мог. Вначале усмехался, припоминая ночное происшествие, но потом настроение его изменилось. «Пожалуй, тут не до смеха, когда лошади начали грызть веревки», — подумал он. Не дожидаясь утра, Николай оделся и пошел к костру. У огня сидели Слепцов и Нурдинов. Над костром был натянут брезент. Николай уселся на бревно рядом с Нурдиновым, подбрасывая на ладони красный уголек, прикурил и спросил:

— А ты почему не спишь?

— Корма совсем нет. Скоро лошадь все подыхай! — недовольно ответил Нурдинов.

— Снег много, — поддержал Слепцов, — нарты надо.

— И сам в них впрягайся, — пробурчал Нурдинов. — Неделю тут поживем — лошади совсем похудеют.

Богжанов молчал. Остаток ночи он провел под навесом. Дела партии складывались самым отвратительным образом. Утро тоже не принесло облегчения. Снег валил, как из прорвы.

Разговор с начальником экспедиции по рации Абдулова, происходил на третий день после начала снегопада. Леснов выслушал сообщение о ходе работы, не сразу ответил. Рация молчала минут двадцать. Это время Николай сидел, как на иголках. Брешь из четырех пунктов на стыке двух триангуляционных звеньев могла свести на нет работу, выполненную несколькими партиями этим летом. И, в основном, по вине Богжанова. Слишком он увлекся работой на сети в устье Дюмеляха. Николая угнетало и то, что в настроении народа произошел перелом: люди стали задумчивыми и неразговорчивыми. До этого жизнь в лагере кипела ключом. После встречи с Абдуловым и с приездом базисной партии, людей собралось небывалое число — восемьдесят человек. Бивуак выглядел поселком: стояло два десятка палаток, каждый вечер около них горело несколько костров, пели песни, голосисто наигрывала гармошка.

Последние же два дня люди редко выходили на улицу, сидели в палатках маленькими группами.

Распоряжение Леснова прекратить работы и выехать в Едникан не принесло облегчения Николаю. Он хорошо понимал, какого труда стоило Леснову дать такое распоряжение.

Богжанов познакомил с содержанием радиограммы инженерно-технический состав партий.

— Ну, вот, видите — и Леснов моего мнения, — лукаво подмигнув присутствующим, проговорил Четвероногов, начальник базисной партии. — Я говорил, что надо ехать на зимние квартиры.

— Ехать нельзя! — отрезал. Богжанов. — Снег еще может растаять. Но не это главное. Вы читаете радиограмму, но не читаете мыслей начальника экспедиции. Разрыв между звеньями так и оставим?

— А это позвольте вас спросить — оставить его или залатать? — усмехнувшись заметил Четвероногов. — Мы свое дело сделали — базис измерили. А в смысле пунктов — печаль ваша. Мы имеем свое задание, Абдулов — свое, у вас — свое, Картина совершенно ясна.

— Ну и уезжай! — бросил ему в лицо Абдулов. — Обойдемся и без тебя! Поезжай, да поскорей!

— Николай Петрович прав, надо приложить все силы, чтобы ликвидировать разрыв, — заявила Ирина.

— Вам бы лучше помолчать, из соображений этики… — намекнул техник из партии Абдулова. — Здесь решаются не любовные дела, а производственные.

Богжанова взорвало.

— Выйдите, — сквозь зубы процедил он.

— Что ж и выйду, — заявил техник и, набычив голову, направился к выходу.

В палатке воцарилась неловкая тишина. Николай кусал губы от злости и не находил слов.

— Может, в самом деле, надо кончать, — неуверенным тоном начал помощник Абдулова. — Распоряжение есть приказ, Я так понимаю.

— Трудненько зимой работать, — раздался чей-то голос в углу.

— Продуктов не густо осталось, — напомнил другой.

Богжанов понял: мнения разделились.

Было решено поговорить со всеми работниками трех партий.

Николай говорил горячо, призывая закончить работу. В конце выступления заявил, что предлагает остаться добровольцам. Кто не согласен, может ехать.

— Вы не правомочны распоряжаться моей партией, — выкрикнул Четвероногов. — Ребята, пошли собираться в дорогу! Любителей командовать много найдется.

Из партии Четвероногова, которая стояла отдельно от всех, выдвинулся рабочий по прозвищу Усач. Он разгладил усы и неторопливо заговорил:

— Что же получится, когда в одном доме будет три хозяина? Без командира нам жить никак нельзя. Но по-моему, соль кроется в том, что надо отличать любителей командовать от тех, кто умеет командовать.

— Это фразеология, — перебил его Четвероногов. — Эту песню мы наизусть знаем. Богжанову пункты дороже людей.

— Мой сказ короткий, — продолжал рабочий, не обращая внимания на выкрики Четвероногова, — мы делаем одно дело, а потому прошу Николая Петровича принять меня к себе.

С этими словами он направился к людям партии Богжанова. Вслед за ним вначале по одному, а потом группой, перешли остальные. С Четвероноговым осталось всего пять человек.

«Победа»! — пронеслось в голове Богжанова, и он облегченно вздохнул.

2

Из партии Богжанова в Едникан уезжал один Глыбов. Лихорадка выматывала из него последние силы и приходилось удивляться, откуда он берет способность передвигаться и говорить. А говорить ему приходилось много. Как-то само собой получилось, что в его палатке установилось посменное дежурство работников партии. Скромный, никогда не повышающий голоса, с добрыми, немного грустными глазами, он полюбился всем за чистоту мыслей, ровное обхождение. Заядлые здоровяки, вроде Набоки или Нурдинова, проведя в его палатке час или два, уносили в себе новые силы. Часто навещал Глыбова Слепцов. Приносил ему какие-то снадобья, приготовленные из трав. Чтобы найти эти травы, он часами рылся в снегу. В плохую погоду, когда всю местность накрыли тучи и валил густой снег, Слепцов ушел на охоту. Перед этим заявил Богжанову, что спасти Глыбова может горячая оленья кровь. В лагерь вернулся он на второй день, ужасно расстроенный от постигшей его неудачи.

Часто бывал у парторга и Богжанов. Как-то незаметно для него разговоры их кончались спорами.

Глыбов говорил тихо, задушевно. Богжанов, порывистый в движениях, со взглядом немного исподлобья, нет-нет срывался на резкий тон. Вообще-то Николай обладал такими же качествами что и Глыбов, но угловатый характер и горячий ум толкали его порой к поспешным выводам.

Накануне отъезда Глыбова они опять поспорили. Разговор зашел о том, что в базисной партии у части людей появилось местническое настроение: это мой план и дальше ничего не хочу знать. Причины этого Глыбов видел в одном, а Богжанов — в другом.

— Там потому разброд, что демагоги играют первую скрипку и ими дирижирует сам начальник, — сердился Николай. — Он уже не в силах применить к подчиненным меры принуждения. А раз так — надо ждать безвластия, анархии, кто куда…

— Сила в коллективе! — возразил Глыбов.

— Верно, сила в коллективе, — согласился Богжанов. — Но в коллективе должно быть ядро из самых лучших, которые бы держали всех безвольных, шатающихся…

Спохватившись, что он опять горячится, Николай рассмеялся:

— Опять мы с тобой сцепились, Анатолий. А ведь ты уезжаешь.

— Ничего страшного, — улыбнулся Глыбов. — Со спорами интересней и полезней. — Мне говорили ребята, что Ирина отказалась ехать? — после небольшой паузы спросил он.

— Отказалась, — ответил Николай, с трудом подавив улыбку.

Радость, про которую нельзя было рассказать, которую приходилось скрывать, которая заставляла учащенно биться сердце, эта радость Николая смущала и делала робким. Он стыдился поведать о ней даже своему лучшему другу Хасану Абдулову.

Выйдя от Глыбова, — время было позднее, в лагере уже погасли огни, — он остановился у своей палатки, чутко прислушиваясь к ночи. Николай колебался. Закурил папиросу, жадно затянулся, бросил ее и торопливыми шагами направился к Ирине. В этот миг он ни о чем не думал, забыл все, что его окружало. Хотелось одного, чтобы Ирина принадлежала ему, смотрела только на него, улыбалась только ему и разговаривала только с ним. Неведомая сила толкала вперед.

Но едва он откинул полог ее палатки, на смену решительности пришло смущение. Выручила его Ирина.

— Я вас ждала, — просто сказала она, приглашая садиться. — Володя с Жоржем только что ушли. Спасибо, не забывают, а то вечер такой длинный…

В тусклом свете ее лицо выглядело грустным.

Богжанов облегченно вздохнул. Тревоги сразу же улетучились. Сидел он молча, наслаждаясь уютом ее полевой квартирки.

Палатка Ирины была такая же, как и все, но казалась ему особенной. Две оленьи шкуры лежали поверх хвои, накрытые одеялом. Подушка с чистой наволочкой. Свечка, укрепленная на палке, не кривилась. В мужских же палатках такие же свечи чуть моргали, не в силах пробить пелену табачного дыма.

— Чаю хотите? — спросила Ирина.

— Нет, нет, благодарю, — встрепенулся Николай и опять почувствовал учащенное биение сердца. Дикая сила дохнула на него дурманом. Николай смотрел на Ирину горячими, жадными глазами. Ему хотелось ринуться к ней, положить голову на ее грудь и крепко, крепко обнять.

— Я пришел, чтобы сказать все! — заговорил он торопливым шепотом и взял ее руку.

— Николай, я все знаю, верю тебе… — Ирина запнулась.

Весь охваченный жаром, потеряв над собой всякую власть, Николай рванулся к ней, стиснул и стал целовать волосы, лицо. Ирина молча сопротивлялась, а он не давал ей опомниться и пил из нее что-то сладкое и хмельное. Обессиленная, с разметавшимися волосами, Ирина испуганно оттолкнула его, уткнулась лицом в подушку и заплакала.

— Уходи, уходи! Ты же знаешь, у меня муж есть… Я буду матерью.

— Ты? Будешь?! — растерянно-глупо произнес Николай, отпуская ее руку.

Они долго молчали. Ирина смотрела куда-то в угол палатки, не вытирая глаз. Николай сидел в оцепенении. Слова Ирины заставили его задуматься, внесли прозу, задели гордость. Ему стало больно и стыдно себя.

— Это очень хорошо! — наконец сказал он. Ему теперь хотелось Ирину просто приласкать, пригреть.

— Это очень плохо, — ответила она устало, — когда отец ребенка не тот, кого любишь…

Ирина нахмурилась и приказала Николаю идти спать.

Он вышел из палатки. Дрожащей рукой взял горсть снега, приложил ко лбу…

3

На следующее утро Ирина пришла в палатку Богжанова, когда он еще завтракал с Абдуловым, Слепцовым и Снегиревым. Не присаживаясь, она сухо заявила, что свое решение изменила и хочет ехать в Едникан.

Николай пристыженно опустил глаза.

— Конечно, Ирина Сергеевна. Езжайте.

Солодцева вышла.

Стараясь не выказать своего волнения, Николай усмехнулся и предложил сыграть в преферанс.

Погода не улучшалась. Серое небо прижалось к земле, окутав все непроницаемой пеленой. Такая погода может извести самого мужественного человека. Предложение Абдулова выпить по маленькой было поддержано всеми, Богжанов себе налил больше всех, выпил единым духом и не прикоснулся к закуске. Игра началась. Играли от скуки, без особого азарта, как бы с единственным желанием проиграть. Выигрывал Абдулов.

— Вот я и подвысился, — засмеялся Хасан, когда набрал девять взяток. И шутя обратился к Богжанову: — Если тебе в карты не везет, то в любви везет…

Николай зло уставился на Хасана:

— Я бы не сказал, что это остроумно. Устарело.

— Ну, ну, уж и пошутить нельзя, — начал оправдываться Хасан.

— Надоело играть! — бросил Николай, наскоро оделся и вышел из палатки. Он торопливо зашагал к окраине лагеря, никого не замечая. — «Неужели все так думают, как Хасан», — спрашивал он себя и чувствовал, как рдело лицо. — одновременно от обиды за Ирину и от стыда за свой вчерашний поступок.

Он вышел за лагерь и остановился только тогда, когда увидел своих лошадей: маленьких, длинношерстных, слабых, измученных непосильной работой и бескормицей. Животные отвлекли Николая. Заботы о делах партии властно завладели им.

Николай побывал в нескольких палатках, поговорил с людьми, отдал необходимые распоряжения. Но на душе не было прежнего покоя. Не радовали и хорошие вести, полученные по радио. Из дома сообщали, что все живы и здоровы. В экспедиции дела шли для первого года неплохо: все партии выполнили задания. Партия Одинцова выполнила почти двухгодовую норму. Немного отстал от одинцовской партии и астроном Миленин.

День прошел. Вечером Николай уединился в своей палатке, расстелил на земле карту. В голове копошилась тревожная мысль: «Неужели зима?»

Четыре триангуляционных пункта на стыке двух звеньев были пока только в проекте. Чтобы сделать их, требовалось затратить массу труда. Вынести все это должны были ребята, которые пережидали ненастную погоду в палатках, предназначавшихся, возможно, для туристов Кавказа.

Пока Богжанов думал, как лучше расставить людей и, что называется, вырвать у наступающей зимы пункты, эти ребята сидели в палатках, рассказывали анекдоты, смеялись, напевали песни. Жорж Набока, помирившись с Вехиным, бродил по «улице». Первый неумело наигрывал на гармошке, а Иван орал:

— Бывали дни, гуляли мы…

От обязанностей начальника вьючного транспорта Вехин был освобожден. Причиной для этого послужила жалоба рабочих. Они в один голос заявили, что Вехин с ними несправедливо груб и так вознесся, что не дает молвить ни слова. Короче говоря, Иван был поставлен на свое место. Кое-кто пытался над ним подтрунивать, но из этого ничего не получилось. Вехин посмеивался и, отмахиваясь, говорил:

— Одна голова — одна забота, четыре головы — четыре заботы.

В этот день, после ужина, к Вехину подошел Карпов.

— Дурак ты! — сказал он негромко.

— Знаю, что дурак. Ну так что? — огрызнулся Вехин.

— А что за восемьсот целковых ишачишь…

— Мне деньги — трава! — сплюнул Вехин. — Я горы люблю, жизнь нашу раздольную. А где больше возьмешь?

Карпов огляделся и, прищурив раскосые, колючие глаза, предложил Вехину идти к нему в компанию. Он погрозил, что говорит тайну и если Вехин проболтается…

— Я присмотрел один «кармашек» — настоящий сундук. Лето помоем золотишко — миллионерами станем. Согласен? Только язык держи за зубами…

— Однако, забавно, — заинтересовался Вехин.

Непривычный долго раздумывать, он дал согласие.

— Задаток надо! — неожиданно выпалил он и потребовал от Карпова спирта.

— Где я возьму? — удивился тот.

— Меня не касается, положи — и баста!

— Ну и нахал ты, Иван, — пробурчал Карпов.

4

В конце дня от Леснова поступила радиограмма. Принял ее радист из партии Абдулова — подтянутый молодой человек, во внешности которого легко узнавался вчерашний моряк. Перед тем как передать радиограмму Богжанову, он вытянулся по команде смирно, насколько позволяла высота палатки, козырнул и отрапортовал:

— Получено сообщение правительственной важности!..

В радиограмме говорилось:

— Кто читал ее? — спросил Богжанов.

— Никто не читал.

— Садитесь, — пригласил Николай, а сам начал нервно ворошить волосы, к которым давно не прикасались руки парикмахера. Худоба у него выступала решительно во всем: на лице обозначались скулы, шея стала тонкой, жилистой, руки казались сплетенными из одних сухожилий. Глаза, обведенные темными кругами, ушли в глубину.

Молчание нарушил радист.

— Значит, завтра распрощаемся с перевалом?

— Как распрощаемся? — переспросил Богжанов. Взгляд его был устремлен в одну точку, прищур глаз говорил о том, что Николай воссоздает картину района, простирающегося во все стороны от перевала.

— Ведь с маршрута они сбились потому, что точной карты нет. Была бы точная карта, двигались бы, как по знакомому городу, — сказал он вслух. И после минутной паузы твердо закончил:

— Будем спасать геологов и будем продолжать работу!

Радист изумленно посмотрел на него:

— Людей-то у нас…

— Не сделав эти четыре тригопункта, мы отодвинем выпуск карты края на год, а возможно и больше, — прервал Богжанов. — Получается, что из-за нас разведчики многих партий будут блуждать.

Богжанову нравился радист, бывший в партии на самом хорошем счету. Ему захотелось узнать его мнение. Радист открыто посмотрел на Богжанова и прямо сказал:

— Ваши люди поддержат вас, а вот остальные… — и он замялся.

— Что — не доверяют?

Радист прикинул в уме и тем же тоном продолжал:

— Не узнали еще вас, присматриваются…

После ужина Богжанов распорядился собрать всех. Он зачитал радиограмму. Люди сразу заволновались, зашумели:

— Надо искать!

— Немедленно идти, о чем говорить!..

— Всем отправляться.

— Нет! — прервал шум Богжанов. — Есть предложение: геологов искать и работы продолжать.

Все умолкли.

— Это как же так? — растерянно спросил кто-то.

— Люди в беде, а мы будем спокойненько пункты строить, вокруг теодолитов вытанцовывать? — загорячился Жорж Набока.

— Правильно говоришь! — поддержал Набоку «усач», который несколько дней назад первым перешел на сторону Богжанова…

Николай понял, что его никто не поддерживает. Не поддержал и старый друг Абдулов, хранивший гробовое молчание. Не было среди собравшихся Ирины Сергеевны, Глыбова и Володи Снегирева. Снегирев с Шурой и Федей уехал на самый дальний пункт Медвежий. В вечернем мраке толпа из семи десятков мужчин глядела на него, как показалось Богжанову, враждебно. Он поднял руку. Все смолкли. Николай неожиданно для самого себя начал говорить тихо, спокойно, с какой-то усталой задумчивостью.

— Неужели вы думаете, что я меньше беспокоюсь о людях, о геологах? Человек для всех нас — святая святых. Он, конечно, дороже всех пунктов и сетей. Но давайте подумаем глубже и дальше: почему заблудились геологи? Да потому, что карты у нас нет. Идут все лето в тайге, как в потемках. А мы не блуждали что ли? Сколько у нас пропало драгоценного времени? Этот случай должен служить для нас уроком. Геологи идут в дебри, полагаясь на память и нюх проводников, Что было бы с нами, не будь Слепцова? Половины не сделали бы. Сомневаюсь, вышли бы мы к перевалу.

Николай помолчал, оглядел всех и увидел, что в глазах окружавших его людей уже нет недоумения, а есть ожидание.

— Не сделав четырех пунктов здесь, — Николай рукой описал круг, — мы отодвинем составление карты этого района на год. А на будущий год сюда приедет уже несколько геологических партий. Значит, еще лето многие люди по нашей вине будут блуждать и, может статься, окажутся в таком же положении, как и люди Тамары Басковой.

То, что я предлагаю, конечно, трудней и потребует от каждого больше усилий. Ведь нагрузка увеличится вдвое. Но сделать это надо именно ради людей: не только тех, которые в тайге сейчас, но и тех, которые придут сюда весной.

Наступило молчание. Но Николай чувствовал что это было уже не то молчание, когда люди сомневаются: надо ли. В эту минуту все — каждый по своему, на свой лад — мысленно клали на свои плечи двойную нагрузку. Это было уже не сомнение, а быстрая прикидка сил.

— Задача! — в раздумье произнес «усач».

— Задача! — в тон ему подтвердил Николай. — Но правильно расставив силы, мы справимся с ней.

Начальников партий Богжанов пригласил к себе, чтобы выработать план поисков, а остальным приказал идти отдыхать.

— Утром сообщу каждому свое место.

5

Ночь у Богжанова прошла почти без сна. Себе для работы он оставил только тридцать человек. Остальные сорок отправились на поиски геологов. Очень много времени ушло на то, чтобы выработать маршрут для каждой группы. Вначале было решено, что надо наметить квадраты и их прочесать вдоль и поперек. Но тут вступил в разговор Слепцов. Он приподнял руку с растопыренными пальцами и, указывая на кончики, заговорил:

— Моя с геологами много ходил, моя знает: геологи по сопкам не ходят, смотрят в речках. Сопкам их искать не надо, хорошо смотри речки. Один иди эта речка, — и он провел от кончика мизинца до локтя, — другой — по другой речка. Иди два дня, другой три дня. Все придут большой речка Ланьковой.

— Такой реки на карте нет, — проговорил Абдулов.

— На ней многого нет, — ответил Богжанов и зло посмотрел на помятую карту, составленную по опросу. Потом, улыбнувшись, взглянул на Слепцова:

— За этот совет не знаю как тебя и благодарить, отец. Сколько времени нам сэкономил.

— Женитесь на его дочке! — пошутил Абдулов.

— Надо посмотреть, что за дочка!

— В Ленинграде учиться, — в сотый раз стал рассказывать Слепцов о своей любимице, по его словам — самой красивой, самой умной во всем мире…

Разошлись в пять часов утра. Было еще темно. Николай проверил выкопировки с карты, уточнил количество и ассортимент продуктов, которые приходилось делить с большой осторожностью. Провизии оставалось в партиях очень мало. Только прилег и стал засыпать, его разбудили шум и ругань на улице. Вскоре в палатку вбежал завхоз базисной партии и несвязно стал выкрикивать:

— Куда это годится! Такого отроду не было! Казнить за такие дела мало! Ваш любимчик Вехин нас обворовал, последний спирт выпил… Хранили как лекарство!..

— Мерзавец! — скрипнул зубами Богжанов. — Позовите его ко мне.

Вехин явился заспанный, было видно, что спал, не раздеваясь. Вся одежда на нем была помята. Щекой лежал на сучьях, глубокие отпечатки их не успели еще сойти с лица. Спиртным перегаром от него так и несло.

— Ты что натворил опять? — весь кипя, спросил Николай.

— Знать ничего не знаю!

— Сукин сын, еще отпирается! — У Богжанова потемнело в глазах и он занес руку, но сдержался.

— Вон!

Вехин не тронулся с места. Только сейчас до него дошло, что его обвиняют в каких-то больших грехах.

— Николай Петрович, да в чем дело?

— Спирт на складе кто украл? Не ты?

Вехин даже побледнел:

— Николай Петрович, не обманываю вас — не брал!..

— Врешь! Что ж ты пил? Около тебя и сейчас спичку зажечь опасно!..

— Угостили, — глядя в глаза Богжанову, внезапно осипшим голосом ответил Вехин, — слово даю, угостили.

— Врешь! — уже с ледяным спокойствием сказал Николай, — убирайся вон отсюда.

— Не верите? — почернел лицом Вехин. — Вы мне не верите?

— Нет! — отрезал Николай.

— Н-ну!.. — задохнулся Вехин и выбежал из палатки.

Через минуту до Николая донесся испуганный крик:

— Эй, смотрите, что он делает!

Николай выбежал из палатки. Вехин держал в руке охотничий нож и судорожно расстегивал телогрейку.

— Не верите? — выкрикнул он и замахнулся ножом себе в грудь.

Подбежавший Набока здоровенным тумаком сбил Вехина с ног. Нож скользнул по боку. Подбежали другие.

— Урка проклятый! Блатные замашки! — потрясал кулаками Нурдинов.

Побледневший Вехин стоял среди толпы, держась рукой за окровавленный бок. На него кричали зло и кто-то уже взял за шиворот. Богжанов оттолкнул всех и повел Вехина в палатку. Они остались вдвоем.

— Не верите? — уставился молящим взглядом Вехин.

— Зачем ты это сделал? — сухо спросил Николай.

— Обида меня взяла. Я ведь вас… Эх!.. А вы мне не верите. — У Вехина навернулись на глава слезы.

Вошла Ирина Сергеевна и стала делать перевязку. Ирина знала, что почти две трети людей уходят на поиски геологов. В партии был дорог каждый человек.

— Я остаюсь, буду продолжать работу, — вскользь проговорила она, бинтуя Вехина.

— Нет, вы поедете в Едникан! — ответил Николай, избегая встретиться с ее взглядом, и вышел…

Расследование обстоятельств похищения спирта ничего не дало. Работа была сделана чисто, не было ни малейших улик. А Вехина и на самом деле угостили ребята из партии Абдулова.

…К обеду потеплело. Темные тучи поднялись, в них появились рваные окна, сквозь которые улыбнулось голубое небо. Ветер гнал тучи на юг. Снег мягкими комками падал с веток на землю, образуя в лесу много луж.

Таким лесом, насквозь пропитанным сыростью, холодной осенней влагой, пошли ребята в потрепанной, чиненой обуви: одни к истокам речек и ключей разыскивать геологов, другие, прихватив инструменты, — к вершинам сопок.

На другой день отправился в Едникан небольшой караван. Из партии Богжанова поехали Вехин, Глыбов и Ирина Сергеевна. Вехин отказывался ехать, просил оставить его, но Богжанов в ультимативной форме приказал собираться в дорогу.

Процессия потянулась невеселая. Можно было подумать, что это вывозят раненых с поля боя. Трое больных лежали на носилках, прикрепленных к седлам лошадей. Остальные садились в седла с посторонней помощью. Возглавляла группу Ирина Сергеевна.

Не проехали они и пяти километров, как один из больных попросил сделать остановку: ему стало плохо. Вехин всю дорогу молчал. Он осунулся, побледнел. Так же молча он разжег костер, присел на корточки и опустил голову. Когда после отдыха стали собираться в дорогу, он не тронулся с места.

— Ты что нездоров? — спросила Ирина Сергеевна, когда все уже были готовы ехать дальше.

— Не поеду я с вами. Езжайте без меня, — заявил Вехин и поднялся на ноги.

Этот разговор услышал Глыбов.

— Ты забыл распоряжение Николая Петровича: ехать в Едникан, в больницу. За свои же фокусы страдаешь. Все люди, как люди, а ты… — Глыбов болезненно поморщился.

— В больнице в жизни не бывал и нечего мне там делать, — с какой-то глубокой решимостью заявил Вехин. — А люди там нужны.

Ирина Сергеевна с невольным одобрением посмотрела на Вехина. Ей и самой не хотелось ехать в Едникан. Во всем у нее была неопределенность, она стояла на трудном, запутанном перепутье.

6

Появление Вехина на бивуаке было встречено настороженным молчанием. Сопровождаемый отчужденными взглядами, он подошел к Богжанову.

— Гоните, как собаку, делайте, что хотите, все равно не уйду…

Сидя на земле, Николай снизу тяжело глянул на него и ничего не сказал.

Все пошли спать. Окруженный молчанием Вехин забился в угол палатки. В темноте ему кто-то подал галету и кружку чая.

На другой день Богжанову сообщили, что пункт Озерный построен. Весть была радостной. Последние четыре пункта на базисной сети существовали. Осталось выполнить завершающую работу: сделать наблюдения на пунктах.

Позавтракав, Богжанов в сопровождении Слепцова, Нурдинова и Вехина пошел на пункт Скалистый, который находился от их лагеря в двенадцати километрах. Абдулов еще накануне отбыл на Озерный, расположенный на берегу небольшого горного озера. По сигналам, принятым от Снегирева, Богжанов узнал — пункт Медвежий им отнаблюден.

На долю Володи и его восемнадцатилетних помощников — Феди Елисеева и Сани Федотова — достался последний, самый дальний пункт Заоблачный.

Первые семь километров Богжанов и его спутники шли лесом без остановок. Вехин плелся позади всех. Он нес тяжелый рюкзак с продуктами и лишь временами кряхтел и скрежетал зубами. Рюкзак этот ему никто не поручал: он сам взял его из кучи имущества и взвалил на плечи. Нурдинов при этом вопросительно посмотрел на Богжанова, но тот опять, как и вечером, промолчал. Это несказанно обрадовало Вехина.

Редкий лес вскоре кончился, и перед ними, выпирая огромной гранитной глыбой, возвышалась гора — без единого кустика, покрытая свежим, чистым снегом. Двинулись по снегу. Снежный покров скрадывал рельеф: бугры и ямы, уступы и обрывы обманчиво сливались. Перед ними, казалось, лежала ровная земля, излучающая яркий синеватый свет, который до боли резал глаза. Шагая за Богжановым, Нурдинов тревожным голосом спросил:

— Я что-то ничего не вижу! Слепнуть что ли начал?

— Я тоже ничего не вижу, — ответил Богжанов. — Что-то пляшет перед глазами. Будто бы все ровное, а вот взял немного вправо — и чувствую, что пошел вниз.

— Как твоя не понимает, — послышался сзади них голос Слепцова. — Первый снег: глазам очень плохо.

— Очки темные нужны, — прикрыл глаза рукой Богжанов.

— Кто же знал, что мы до зимы ходить будем? — откликнулся Нурдинов.

— Стой, начальник! — окликнул Слепцов. — Зачем очки?

Он снял свой мешок, порылся в нем и достал накомарник. Летом это был самый ценный предмет походного снаряжения. Но осенью все побросали свои накомарники, оставили кто где.

Только Слепцов сохранил свой.

Сейчас он аккуратно разрезал черную сетку на четыре части, взял один кусок и подоткнул его концом под шапку. Перед глазами его образовалась занавеска.

Все последовали примеру старика. Смотреть стало гораздо легче: свет уже не слепил так сильно.

Шли с большой осторожностью. Снег мигал миллиардами огоньков, прикрывая трещины, щели, острые углы. Склон сопки, по которому они подымались, походил на отполированный бок большущей сахарной глыбы. Но это была только видимость. Щели остались щелями, камни — камнями.

Прошли еще немного, и вдруг Нурдинов увидел, что идущий впереди Богжанов исчез… На белом искрящемся фоне виднелась одна только шапка. Нурдинов в испуге отпрянул назад. С помощью подоспевшего Вехина и Слепцова Николая вытащили из глубокой щели. Он долго вытряхивал снег из голенищ сапог, карманов и рукавиц.

Тропа, протоптанная ими на склоне сопки, имела много изгибов. Если по прямой от леса до пункта было километров пять, то они сделали не меньше восьми. По лицам катился пот, рубашки промокли.

Вот и вершина. Здесь дул пронизывающий ветер. Первое время они не чувствовали холода, залюбовавшись пейзажем, который открылся с высоты двух с половиной тысяч метров. Снег преобразил край. На месте суровых горных вершин появились терема и дворцы деда Мороза. Лишь холодное молчание и глухой шум ветра давал понять, что не бывает во дворцах пира, не услышишь там звона гуслей…

Первые минуты Богжанов и его товарищи стояли молча.

— Черт возьми, как хорошо! — немного отдышавшись, засмеялся Николай и облокотился на стремянку пирамиды.

Приступили к работе. Николай установил на столике теодолит. Он уже приступил к измерениям, но в это время в районе перевала появился самолет. Он сделал над перевалом два круга, затем, раскачиваясь и чуть снижаясь, стал приближаться к ним.

Обнаружить их было легко: четыре человека в темной одежде рельефно выделялись на белоголовой вершине. Летчик вел машину на бреющем полете. Поравнявшись с ними, он начал кружить так низко, что их обдало волной морозного воздуха. У Богжанова замирало сердце, когда машина на развороте, казалось, вот-вот уткнется носом в камни, упрятанные под снегом.

— Что он делает? Сумасшедший! — ругал он летчика, который опять положил машину на крыло и обогнул сопку.

С самолета махали. По жестам Николай догадался: спрашивают, как дела.

— На большой! — услышал он сзади себя крик Вехина.

Обернувшись, он увидел Вехина, показывающего летчику большой палец. Богжанов тоже поднял обе руки, оттопырив большие пальцы. Самолет взял курс на восток. Николай догадался, что он выслан на поиски геологов.

Самолет скрылся за отрогами гор. Нурдинов вздохнул и произнес:

— Вот и поговорили!

Николай смотрел в ту сторону, где скрылся самолет, и у него впервые проснулось чувство зависти к летчикам. Два-три часа — и они будут на базе. А покрыть такое расстояние на исхудавших лошадках — месяца мало.

Завидовать долго было некогда. Морозный ветер уже начинал пробирать. Николай взялся за измерения.

Остальные тем временем занимались кто чем мог. Нурдинов от нечего делать взял бинокль и стал осматривать округу. Потом передал бинокль Вехину:

— Кто может бродить по той горе? Посмотри-ка.

Вехин приложил к глазам бинокль и увидел несколько десятков темных точек, передвигающихся по склону сопки. До нее было не больше двадцати километров.

— Чудно! — удивился Вехин. — Люди — не люди, может, медведи? Что скажешь, отец? — спросил он Слепцова, подавая ему бинокль.

Старик бинокль взял, но к глазам не поднес. Он долго смотрел в ту сторону, куда ему показали и проговорил:

— Ходит олень. Пастухи там есть.

Николай, узнав в чем дело, обратился к Слепцову:

— Надо бы побывать у пастухов, мяса достать. Продукты у нас на исходе.

— Можно, — согласился тот.

…Но не всегда получается так, как хотелось бы. Вскоре с севера подошла туча и закрыла верх сопки, на которой стоял пункт Заоблачный. Туча зацепилась основательно. Прошел час, два, три, а она не трогалась с места.

Работать было нельзя. Приближались сумерки. Богжанов распорядился ставить палатку и устраиваться на ночь. По совету Слепцова палатку натянули на низенькие палки, так что собственно получилась конура.

— Такой дом греет лучше, — проговорил Слепцов и подышал перед собой.

Печки с собой они не взяли, да и дров на сопке не было. Квартиру нужно было обогревать своим дыханием…

Ночью Богжанова разбудил стон. Стонал Вехин. Николай осветил палатку спичкой. Вехин лежал крайним, свернувшись в комок, и всем телом дрожал.

«Что-то неладное с парнем», — подумал Николай и стал его ощупывать. Вехин весь пылал.

— Пить! — проговорил он и разбросил руки. Пил жадно, лязгая зубами о края кружки. Руки у него дрожали.

— А сейчас холодно! — Вехин опять съежился. — Бок сильно мерзнет…

Постелью для всех служили две оленьи вытершиеся шкуры, положенные прямо на землю. Тонкие одеяла давали мало тепла. Спасали овчинные полушубки — некрасивые, но удобные и незаменимые. Но холод, который источала мертвая земля, так морозил, что на одном боку, несмотря на всю усталость, здоровый человек мог пролежать только несколько минут.

Николай разбудил Нурдинова. Свой полушубок он постелил под Вехина и уложил его промеж ребят. Вехин вскоре заснул. Богжанов остаток ночи провел в чуткой дремоте.

Наутро Вехину лучше не стало.

— Идти сможешь? — спросил его Николай.

— Смогу. Вниз-то смогу.

После завтрака его в сопровождении Слепцова отослали обратно в лагерь.

Пока уходившие были в виду, Богжанов и Нурдинов стояли на вершине и взглядами провожали их. Как только те скрылись за выступом, Николай встряхнул плечами, крутнул головой, как бы отмахиваясь от чего-то навязчиво-тяжелого и взялся за работу.

Вехин и Слепцов брели, спотыкаясь на каждом шагу о камни, укрытые снегом. Слепцов шел впереди и осторожно прощупывал каждый метр, чтобы оградить Вехина от ушибов. Шел он, как всегда, молча и только сказал:

— Ставь своя нога в моя нога…

К лагерю подошли только к обеду. Вехин пошел к Карпову, который оставался сторожить имущество, а Слепцов — в свою старенькую палатку, стоявшую немного на отшибе.

Карпова на месте не оказалось. Пришел он к вечеру, весь мокрый, сразу же кинулся к печке и стал греться. Вехин догадался, что Карпов опять баловался золотишком. «Ребята где-то под самым небом на горах работают, а он, гад, лагерь бросил, калым сшибает», — подумал Вехин и с ненавистью посмотрел на Карпова.

— Зачем пришел? — полюбопытствовал Карпов.

Вехин уловил в его голосе досаду. Это еще больше обозлило его.

— Пришел проверить, как ты поживаешь, чем занимаешься.

— Живу, как все. Вот на рыбалку ходил.

— Что пускаешь туман?.. Рыбалка… Знаю я эту рыбалку! — усмехнулся Иван.

Карпов, отогрев руки, начал готовить ужин, украдкой испытующе поглядывая па Вехина. Тот, завернувшись в одеяло, сидел у самой печки, болезненно ежился и дрожал.

Карпов сказал примирительно:

— Это очень хорошо, что ты пришел. Покушаем, по душам поговорим…

— Не о чем говорить нам с тобой, — буркнул Вехин.

— Как не о чем? Ты, парень, не дури!.. Ну, ладно, черт с тобой, прощаю тебе, как больному. Подлечись спиртом. Скорей поправишься.

— Не нужен мне твой спирт! — Вехин оттолкнул кружку. Он сбросил одеяло, вскочил и поднес кулак к самому носу Карпова…

— Ворованным угощаешь! Купить захотел? Осечку дал!

— Чего орешь? — прошипел Карпов. — Плохое тебе сделал? Садись ужинай.

Иван не слушал его. Все больше распаляясь, он закричал, потрясая кулаками:

— Хочешь, чтобы я ребятам изменил? Они меня согревали своими боками!.. Ты, небось, отогреешь!

— Да замолчи ты! — пригрозил Карпов.

— Ах, ты грозить, гнида! — От крепкого удара Карпов отлетел в угол палатки. Вехин, бледный, задыхаясь, схватил свои вещи, выскочил на улицу и зашагал к палатке Слепцова, волоча по земле полушубок и вещевой мешок…

У Богжанова весь этот день прошел в ожидании: пункт Заоблачный все еще был закрыт тучей. Природа как бы насмехалась над ним: всюду было ясно, светило солнце, а верх Заоблачной горы спрятался в белесом облаке. Труба инструмента была наведена в ее сторону, чтобы в любой миг можно было навести инструмент на пункт.

В ожидании этого момента прошло три дня. Три ночи Николай и Нурдинов спасались в конуре. Были минуты, когда Богжанову хотелось бросить все и спуститься в лагерь, который манил своими скромными удобствами, где можно было сносно отдохнуть, а главное отоспаться.

После того, как было сделано последнее измерение, Николай вздохнул:

— Вот уж действительно: гора с плеч долой!

7

Володя Снегирев прибыл в лагерь на один день позже Богжанова. Лицо у него было озабоченное и расстроенное. Войдя в палатку, он сел рядом с Абдуловым и проговорил:

— Николай Петрович, я не отнаблюдал пункт.

Он тяжело вздохнул и продолжал говорить, как бы вынося себя на суд:

— Что хотите, делайте, а больше не могу там находиться. Вчера не работал: глаза болели. А до этого напасть навалилась. Вижу один пункт, а соседний в тумане. Туман рассеется, этот пункт вижу, а первый — в облаке. Такая чехарда всю неделю. Продукты у нас кончились, лошади все деревья обглодали.

Он помялся, по его лицу пробежала тень. Большие голубые глаза покрылись влагой.

— Успокойся, Володя, — сказал Николай и обменялся взглядом с Абдуловым.

Он покусал немного губу, что-то обдумывая, и совсем неожиданно для Снегирева заявил:

— Не так уж страшно, что этот пункт останется неотнаблюденным. На нем необходимо сделать астрономические определения. Будет работать астроном — он сделает и нашу работу… Правда, по головке нас не погладят, но что сделаешь?

— Да, надо кончать! — согласился Хасан. — Хлебных запасов осталось совсем мало. Не прикармливать лошадей нельзя — ноги вытянут. Скормим хлеб им — сами останемся голодными. Надо ехать!..

…Утром попрощались с перевалом. В распадке после их отъезда осталось много пней, несколько пепелищ и три лабаза с разным походным имуществом, которое не было смысла тащить с собой. Лабазы сделали основательно. В скором времени их прикроет снежком — и ищи тогда это место!..

Все опустело. Кажется, здесь и не было никого. Но нет. На вершинах сопок гордо стоят белоногие триангуляционные пункты! Их видно издалека. Они говорят, что здесь трудились люди!

8

Они продвигались в Едникан по заснеженной тайге. На душе у Богжанова было неспокойно. Он ничего не знал о судьбе отрядов, отправившихся на поиски геологов. Ничего не было известно и о группе Ирины Сергеевны. Их судьба волновала не только Богжанова. Приподнятое настроение, которое царило во время сборов, сменилось тревожным. Давала себя знать и усталость. Ехали больше молча. Только в конце каравана шел разговор. Нурдинов — молчаливый человек, всего охотней проводивший время возле лошадей, проявлял удивительную для него словоохотливость.

Накануне отъезда перечитывали книгу «Как закалялась сталь». Ее возил с собой Снегирев. Нурдинов во время чтения сидел не шелохнувшись. Как-то по особому звучали знакомые строчки здесь, в ледяном безмолвии гор и тайги. Сам Павел Корчагин или кто-то другой, но очень на него похожий, казалось им, — был с ними.

Утром, когда тронулись в путь, Нурдинов проехал немного молча, а потом задумчиво сказал Снегиреву:

— А ведь Островский был слепой…

— Да, слепой. Еще разбит параличом.

— Ай, ай! — покачал сокрушенно головой Нурдинов. — Рука не могла карандаш держать, а он работал! Написал такую книгу! Большой человек!

Караван вступил в полосу редколесья. Продвигались сравнительно быстро. Скучен был лес. Не было слышно ни одного звука. Можно было подумать, что в один день все умерло, остановилось. Только тридцать человек куда-то спешат, оставляя за собой глубокую тропу и метки на деревьях.

— Не люблю этой тишины, — поморщился Богжанов. — От нее можно отупеть.

— Я бы этого не сказал, — возразил Абдулов. — Многие прошли по таким дорогам и ничего, не отупели. Взять хотя бы Арсеньева. Чуть ли не всю жизнь в тайге провел.

…Вскоре пойма ручья раздалась, крупные деревья сменились карликовыми, хилыми. Под ногами лошадей захлюпала вода, прикрытая липким снегом. Здесь, собственно, не ехали, а ползли, делали частые остановки, помогая то одной, то другой лошади выбраться из трясины.

В одну из таких остановок к Нурдинову и Снегиреву присоединился Вехин. Он уже поправился и ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь.

— Я вот знаю одного человека, — начал он.

— Все ты знаешь! — перебил Нурдинов.

— Знаю не все. Высшего образования не имею. Но этого человека знаю, потому двоюродным братом приходится.

— Ну, пошел! — махнул рукой Нурдинов.

Но Вехин продолжал:

— Отроду имеет сорок пять лет. Здоровье такое, что на нем воду возить. А второй год поживает в отставке и целыми днями бьет баклуши…

— Ну и что?

Вехин вдруг скис:

— Да так, ничего, — и пришпорил свою лошадь.

— Не люблю этого брехуна, — проговорил Нурдинов. — Чего только наш начальник на него смотрит. Сколько он ему крови попортил — все прощает.

…В лесу быстро сгущались сумерки. Богжанов нетерпеливо ерзал в седле. Он начал раскаиваться, что поехали не основной тропой, идущей к реке Камкал, а стали делать этот крюк к стоянке пастухов. Слепцов мог ошибиться: может быть, то бродили дикие олени.

— Остановимся на ночлег, место подходящее, — сказал он Слепцову, когда выехали на большую поляну. Старик покачал головой:

— Зачем здесь? Скоро к пастухам приедем.

— Да где они? Их не видно!

Слепцов остановился и носом потянул воздух.

— Близко, совсем близко! Дым в этой стороне, — он показал вправо. — Собаку надо привязать. Олень пугать будет, — указал он на Норда.

К стоянке оленеводов подъехали, когда в лесу наступила ночь. Три прокопченные палатки, освещенные светом большого костра, стояли на берегу. Навстречу каравану поднялись старик якут и молодой парень.

К удивлению Богжанова и его спутников, из одной палатки вдруг вылез Жорж Набока. Вслед за ним вывалились еще трое участников одной из групп, которая ушла на поиски геологов.

После радостных, горячих объятий Жорж поведал о несчастьях, которые постигли его группу. Во-первых, они зашли на участок соседней группы, в чем убедились, увидев следы. При переходе через речку утопили большую часть продуктов. Поиски все же продолжали, пока все окончательно не выбились из сил. На пятый день встретили пастуха, и он вывел их к своим палаткам.

Рассказывая о своих злоключениях, Жорж улыбался, как будто вся эта история была ему по сердцу. Причина такого приподнятого настроения выяснилась вскоре.

Вступивший в разговор старик оленевод уверенно заявил, что в радиусе пятидесяти километров никаких геологов нет. Летом встречались их следы, но это было гораздо севернее.

Хозяева приготовили ужин с непременным крепким чаем. Разместились вокруг костра. Николай уселся на опрокинутое ведро.

В этот момент к костру подошла девушка-якутка в беличьей шубе. Свежее, румяное, немного скуластое личико ее было привлекательно. Здесь, у старых палаток, среди давно небритых людей в затасканной одежде, она выглядела свежим цветком. Набока не сводил с нее глаз. Он и представил ее:

— Лидия Хабарова, ветеринарный фельдшер, живет в Едникане. Сюда приехала в командировку, делать оленям прививки.

Говорил Жорж бойко, молодцевато и все время улыбался. Он явно старался подчеркнуть свое давнишнее знакомство с девушкой, длившееся вот уже два дня…

На рассвете распрощались с гостеприимными оленеводами. С ними в Едникан поехала и Лидия Хабарова. Предстояло пройти еще двести километров тайгой, а там Камкал, затмивший своим богатством знаменитый Клондайк.

Двигались быстро, охваченные стремлением к отдыху, к товарищам, к человеческому жилью.

Как-то в пути к Богжанову подошел Вехин. Он взялся рукой за луку седла и пошел рядом, молчаливый и сосредоточенный.

— Ну, раз даже Вехин задумался — все кончено, — пошутил Николай.

— Вот так и все принимают меня за дурака, — со вздохом отозвался Вехин. — За самого что ни на есть плохого человека. Намедни Набока говорит, что я аполитичный человек. Сам ничего не понимает, а еще в политику нос сует!.. Я работаю в общую кучу — вот моя политика! Правильно я понимаю?

— Правильно, — ответил Николай, крайне удивленный поведением Вехина.

— Глыбов летом много говорил со мной, совестил, а я не слушал. Раньше со мной говорили, учили, как жить, а мне казалось все это скучным. Понимаешь, когда мне говорили — этого делать нельзя, не хорошо, я насупротив это делал. Когда советовали — делай вот так-то, я делал все навыворот. Много у меня было советчиков, но я думал — живите по-своему, а я буду жить по-своему. А теперь…

— Говори, говори, — подбодрил его Богжанов.

— Я стал себя сравнивать с другими. Все думаю, а легче не становится. И в самом деле получается, что я есть самый темный человек.

— Какой же ты темный, когда семь классов окончил!

— И не говорите, темный, темный! Возьмите Володю: совсем молодой, а знает всякие премудрости, задачи решает с этими… косекансами, знает, как карту составить, а я по азимуту не могу пройти. Летось всех ребят замучил — сегодня аж стыдно.

— Учиться надо, — посоветовал Богжанов.

— Вот и я надумал, — обрадовался Вехин. — На техника сдать. Подготовиться — и одним разом.

— Одним разом не получится, — улыбнулся Богжанов. — Тут много труда надо.

— А что же — я работы боюсь? — обиделся Вехин. Вы же знаете. Лучше скажите с чего начать? С математики?

— Для тебя, Иван, самый нужный предмет дисциплина.

— И ее освою! — твердо сказал Вехин…

…Караван из тридцати лошадей и десяти оленей шел уже пять дней. Плохо нахоженная тропа извивалась по берегам речек, по склонам сопок, часто взбиралась на перевалы и прижималась к отвесным скалам. Подъемы, спуски следовали один за другим.

Одно и то же каждый день! Нескончаемо долго тянулась однообразная дорога: не на что было посмотреть, нечего было запомнить. Невольно приходилось удивляться, как это Слепцов мог ориентироваться здесь. Говорили, что здесь проходит тропа, но ее накрыл снег, и старик вел караван по каким-то приметам, которые мог усмотреть только настоящий сын тайги.

На восьмой день они вырвались из гор. Перед ними плескались свинцовые воды Камкала. После горных теснин, трещин, кочек и завалов, его берег показался настоящей степью. Усталые лошади без всяких понуканий побежали рысцой.

— Благодать-то какая! — облегченно вздохнув, проговорил Богжанов и посмотрел на товарищей глубоко запавшими счастливыми глазами.

Проехали немного по берегу, и над рекой разнесся сиплый гудок парохода. Вскоре показался и сам он. Невзрачный речной буксир всем показался огромным, могучим. Ему долго махали вслед. Вскоре из-за поворота вынырнул юркий катер и устремился к берегу. С него в рупор прокричали:

— Нет ли среди вас Богжанова?!

— Вот он! — гаркнул Набока.

— Вашу экспедицию ждет экспедиция Одинцова. Она находится выше километров на сорок.

— А где сам Одинцов? — крикнул Богжанов.

— Одинцов в Едникане!

Николаю захотелось сразу ехать в Едникан. Хасану Абдулову с трудом удалось уговорить его остаться на ночевку.

— Лошади так устали, еле на ногах стоят, — доказывал Хасан, — а до Едникана без малого тридцать километров.

9

Река Камкал — не то, что Олон — жила деятельной жизнью. На ней не редко можно было видеть пассажирские суда, катера. На берегах часто встречались поселки со смешанным населением. В большинстве своем это были молодые поселения, в которых молодой по возрасту житель, без всякого хвастовства говорил:

— Мы строили первый дом… Мы прокладывали первый километр дороги… Мы забивали первую сваю при строительстве причала.

Едникан был исключением. Существовал он с незапамятных времен. Русские казаки проникли сюда триста лет тому назад. В то время в Едникане было всего полтора десятка якутских юрт. В восемнадцатом веке сюда пожаловал пьянчуга поп и начал приобщать к православной вере и «культуре» своих грешных прихожан, поклонявшихся кривляке шаману. А веком позже приехал второй столп самодержавия — урядник.

В наши дни в поселке все изменилось: построена не одна сотня добротных домов, речная пристань, авиапорт, рыбокомбинат, две школы, больница, родильный дом, клуб на триста мест и баня — настоящая городская баня!

Хмурым октябрьским днем к трем тысячам населения Едникана прибавилась сотня парней в потасканной одежде, в разбитой обуви.

Богжанов только успел спрыгнуть с Бурого, как из дома выбежал Миленин, Одинцов, Беда и еще десяток человек. Встреча была бурной, радостной.

— Жив? — спрашивал Миленин Богжанова, толкая его кулаком в грудь.

— Жив! — отвечал тот и так стискивал Миленина, что тот задыхался.

— Нас не согнешь, правда, Коля? — обнимал их обоих Одинцов. — Я тебя все поджидал. Сегодня со встречей закатим пир горой!

Бесконечно обрадованный встречей, Богжанов все же успел заметить, что его друзья нисколько не изменились за лето. По себе же он чувствовал, что летние передряги изменили его не только внешне, но и оставили большой след в душе.

Миленин, сохраняя невозмутимое спокойствие, покровительственно улыбался. Прежним оставался и Одинцов.

Как только Одинцов заикнулся о пире, Миленин подмигнул Богжанову. И тут же рассказал, что геолог Тамара Баскова находится здесь, в доме Слепцова, где живет и Одинцов. Выбраться из тайги ее партии помогли пастухи оленеводческого совхоза и потом передали, что называется из рук в руки, Одинцову.

— Ты нам зубы не заговаривай! — смеялся Миленин, обращаясь к Одинцову. — Устраивай лучше пир, когда положено кричать «горько!». Вот и невеста!

Из дома вышла невысокая черноглазая девушка. Глаза ее весело и открыто смотрели на Николая.

— Вот она, пропащая! — обнял ее за плечи Миленин. — Знакомься: Тамара Баскова. Но это не надолго. На днях станет Тамарой Одинцовой.

— Вы видите, как горячо он желает этой перемены? — улыбнулась Баскова, подавая Богжанову руку.

— Я присоединяюсь к нему, — ответил Николай.

— Ну, тогда мое дело конченное… — засмеялась Тамара.

Одинцов смотрел на нее не отрываясь и только широко улыбался.

Их разговор был прерван. С берега закричали.

— Кунгасы идут!

Это прибыла партия Одинцова. Все бросились к берегу.

Кунгасы как бы вынырнули из-за поворота и плыли не по середине реки, что было самым безопасным, а рядом со скалистым берегом, где вода с шугой крутилась в водоворотах.

Миленин насторожился.

— Что они, с ума сошли! Правят в самое пекло!

Одинцов же, любуясь кунгасами, задиристо подмигнул Миленину:

— Мои плывут! По походке вижу — мои!

На кунгасах творилось что-то непонятное. Плыли почти впритирку к скалам, все стояли и махали руками. Прошло несколько минут, и до слуха встречавших долетели звуки песни. Пели, что называется, во всю глотку. Вскоре долетели обрывки слов, но что за песня, понять еще было нельзя. Затем все разобрали: на мотив «Из-за острова на стрежень» ребята весело пели:

Миленин дернул Одинцова за рукав, и, давясь от смеха, проговорил:

— Теперь вижу, что твои!..

Одинцов слегка покраснев, взял под руку Тамару:

— Идем в дом, нет ничего интересного.

Тамара не тронулась с места, усмехнулась:

— А мне интересно: очень хорошо поют.

На берегу стоял хохот. Но больше всех был доволен проделкой ребят сам Одинцов. Пока шли к дому, он не раз останавливался и с восхищением повторял:

— Орлы ребята! Орлы!..

…В этот же день они проводили Ирину Сергеевну. Накануне была принята радиограмма от Леснова, в которой было сказано, чтобы Солодцеву отправить на базу самолетом, а остальным работникам партии ждать санного пути. Одинцов уговаривал ее остаться на свадьбу, но Ирина Сергеевна твердила свое:

— Мне надо выехать немедленно.

С Николаем она держалась сухо, официально, явно стремясь избежать встреч. Николай несколько раз пытался поймать ее взгляд, но она упорно и подчеркнуто отводила глаза.

Ирина Сергеевна много передумала за это время и пришла к выводу, что там, на перевале, она допустила совершенно непозволительную слабость. Она окончательно утвердилась в своем мнении после разговора с Лидой Хабаровой. Лидия рассказала о том, как они ехали от стоянки оленеводов, и Ирине Сергеевне стало ясно, что девушка интересуется Богжановым.

«А чем они не пара? — с горечью подумала Ирина. — Молоды, свободны… Ничто им не мешает…»

В порту стоял единственный самолет. Билетов на него уже не продавали. Абдулов сначала спокойно убеждал, потом настаивал, наконец стал умолять дежурного по авиапорту продать один билет. Дежурный оказался человеком неумолимым. К тому же у него был щит в виде инструкции. К Абдулову присоединился Одинцов.

— Кто летит в числе четырнадцати? — полюбопытствовал он.

— Семейные, — ответил дежурный.

— Отберите билет у какой-нибудь домашней хозяйки и передайте его нашему инженеру. Она целое лето работала в горах, в тайге. На худой конец возьмите пятнадцатым пассажиром. Вес у нее небольшой, разъедаться негде было.

Дежурный потерял терпение:

— Самолет не лошадь. В сани можно положить и двадцать и тридцать пудов, как-нибудь довезет. А здесь существует строгая норма. Я не имею права идти против инструкции!

Все время, пока шел этот спор, Ирина Сергеевна молча сидела на чемодане. Со стороны казалось, что все это совершенно не касается ее. Куда-то девалась былая настойчивость, энергия, стремительность. Лицо у нее поблекло. Только золотистые, вьющиеся волосы по-прежнему непокорно выбивались из-под платка.

Одинцов куда-то исчез и через полчаса прибежал возбужденный, размахивая билетом. С ним пришел Богжанов, который до этого был занят размещением своих людей.

— До начальника аэропорта дошел! — победоносно крикнул Одинцов. — Разрешил нарушить инструкцию!..

Все направились к самолету. Николай взял у Ирины чемодан, и в этот миг она впервые коротко взглянула на него. Глаза ее как-будто что-то проверяли, испытывали. Николай посмотрел открыто, как бы говоря: «Я все понимаю и я с тобой»…

Когда прощались Одинцов шутил, смеялся, что-то говорил Абдулов, но Ирина и Николай почти не слышали. Вот уже Ирина исчезла в дверях самолета. Взревели моторы. Машина покатилась по дорожке, оторвалась от земли и, все уменьшаясь, стала таять в небе.

Николай почувствовал, как сжалось его сердце, и оно заныло тупой, доселе ему неведомой, болью. Вся душа его рванулась вслед улетающему самолету, но внешне он был спокоен. Только Хасан заметил, что на лицо Николая легла тень.

10

Свадьба Одинцова состоялась через два дня. Такой спешки может и не было бы, но на него, что называется, насели приятели: подай свадьбу и баста! Особенно в этом деле усердствовал Миленин. Он ходил следом за Одинцовым и подтрунивал:

— Смотри, будешь откладывать — отобьем!

— Ну-ну, шалишь! — отбивался Одинцов. — Я Тамару спас, она мне до гроба обязана. А до этого три года вместе работали — это чего-нибудь да стоит!

Как бы там ни было, но Одинцову пришлось уступить. До этого он думал такое большое событие в своей жизни отметить на базе. Но напор был такой дружный, и Тамара не возражала. Одинцов поставил только одно условие: свадьбу играть в юрте.

— Там будет свободней и интересней. В домах-то не диво. На базе многих поженим.

— А Тамара согласится? — спросили его.

— Что за вопрос? Куда иголка, туда и нитка.

— Пожалуй, эта нитка не полезет за иголкой, — смеялся Миленин.

Дела в дальний ящик откладывать не стали. Абдулов побежал в юрту и дал команду, чтобы жильцы перебрались в другое место. Работа по подготовке к свадьбе пошла дружно. Набока взялся за приготовление закусок. В помощники ему дали Вехина. Этот суетился больше всех. На скорую руку сшил себе белый колпак, достал где-то передник и, раскрасневшийся, ухмыляющийся, деловито орудовал на кухне.

— Ты смотри, на свадьбе-то много не пей, — внушал ему Набока.

— Самую малость: поздравлю молодых и на этом остановлюсь, — отвечал Вехин.

— Смотри! В работе ты хорош, а в жизни какой-то невоздержанный, — продолжал наставлять Жорж, а сам играючи мял в руках пудовый ком теста. Пельменей предполагалось сделать больше тысячи штук.

В юрте в это время шла уборка: веником терли пол, оклеивали бумагой потолок, на стены прибавили хвойные ветки. Несколько человек мастерили столы и скамейки, налаживали электропроводку.

Одинцов и Тамара, сопровождаемые Богжановым и Милениным, направились в ЗАГС. Когда они вернулись и вошли в юрту, ее нельзя было узнать: горел яркий свет, закопченные стены были укрыты зеленой хвоей, на противоположной от входа стене висел большой лист бумаги. На нем было выведено: «Нашим дорогим, уважаемым жениху и невесте желаем от всей души мира и большого счастья». Чуть пониже стояла сотня подписей.

На свадьбу пришло столько гостей, сколько могла вместить юрта. За столами сидело до десятка инженеров, более двадцати техников, в полном составе партия Одинцова, человек десять из партии Богжанова. Собралось человек восемьдесят. Пришел и Слепцов. Вот только с женским полом было не совсем ладно: его представляла одна невеста.

Миленин, задававший тон всей свадьбе, в разгар вечера произнес тост:

— Я думаю, ко мне все присоединятся, если выскажу несколько избитых истин и пожелаю нашим дорогим молодым: будьте всегда счастливы, но помните о несчастьях других; чтобы в вашем доме возникали ссоры только тогда, когда ищут истину; чтобы у хозяина был всегда полон кисет табака, а у хозяйки была открыта дверь для каждой страждущей души!..

Всем хотелось произносить тосты. Выпили за матерей, которые дома вспоминают сыночков, уехавших в экспедицию и вытирают фартуком сердечную слезу.

Матери, матери! Милые, добрые мамы. Вы простите сыновей, если они вас вспоминают реже, чем вы их. Вы думаете, что они еще маленькие, думаете, как бы не простудились они, как бы не обидели их плохие люди. А они крепко стоят на ногах. Взять того же Федотова, что плечом привалился к камельку и подкручивает ус. Такой за себя постоит и живет с такими ребятами, которые в любое время придут ему на помощь.

Выпили за отцов.

Дружно вставали, услышав слово Родина! Вспоминали Волгу, Москву, Ленинград. Набока произнес целую речь о родной Украине.

Песня сменялась песней.

Плясали так, что содрогалась юрта.

Николаю было грустно, но, поддавшись общему веселью, он вышел из-за стола, вскинул руки и пошел выбивать дробь. В юрте все заходило ходуном! В круг входили все новые люди. Пляска продолжалась до полного изнеможения.

Разгоряченный, Николай вышел на улицу освежиться. Была тихая, светлая ночь. Ему вдруг почудилось, что он слышит загадочный шепот звезд. Он поднял голову и, не мигая, долго смотрел в небесный купол. Какое-то непонятное чувство испытывал Николай: было одновременно радостно и грустно. Николаю хотелось излить кому-нибудь свои чувства. И он очень обрадовался, увидев идущего Хасана Абдулова. Николай обнял Хасана и счастливо улыбнулся:

— Хасан! У тебя когда-нибудь пела душа?

Хасан высвободился из объятья и удивленно посмотрел на Николая:

— Как у тебя с пульсом? — спросил он.

— Пульс у меня в порядке… А в душе что-то непонятное.

Хасан помедлил и сказал:

— Я только что говорил с управлением экспедиции. Там на рации случайно оказалась Ирина. Новобрачных поздравляет. Передает привет всем твоим ребятам.

Николай поник, задумался. Не сказав Хасану ни слова, он повернулся и пошел по улице. На углу он заметил женскую фигуру, спрятавшуюся за угол.

— Покажись, кто здесь прячется, — подошел он к незнакомке и повернул к себе.

— Лида! — обрадовался Николай.

Он обнял девушку за плечи и повел в юрту. Лиду усадили рядом с молодой. Все обрадовались нежданной гостье. Только Жорж Набока сразу помрачнел и стал зверем смотреть на Богжанова. Вскоре он вышел из-за стола, прислонился к косяку и стал, не отрываясь, смотреть на Лиду и Николая, которым все шутя кричали «горько!» Жорж не выдержал, подошел к столу и сказал, что Богжанова вызывают на улицу.

— Вы инженер, начальник, вам, конечно, предпочтение, — начал он, почему-то оробев, когда остался наедине с Богжановым. — С вами любая дивчина свою судьбу свяжет… Так зачем же мне поперек дороги становитесь? Может, я впервые встретил девушку и полюбил!

Николай обнял его.

— Чертушко ты несуразный! К Лиде я ничего не имею и не имел. Буду рад погулять на твоей свадьбе. Иди к ней, а я — домой…

Счастливый Набока побежал в юрту.

В доме Николая встретил Слепцов, ушедший со свадьбы в середине вечера. Николай расстегнул ворот рубашки и, потирая жилистую шею, несвязно заговорил:

— Отец! Скучно мне! — И неожиданно предложил: — Давай выпьем!

— Выпить можно. За что пить будем?

— В честь того, что мне не везет…

— За это пить не буду! — покрутил головой старик. Он молча набил свою трубку — спутницу многих таежных походов — и протянул ее Богжанову.

— Спасибо, отец! — сказал Николай дрогнувшим голосом. Он знал, что якут дает свою трубку только самому верному, хорошему другу.

Старик дал ему прикурить и совсем по-отцовски сказал:

— Зачем так говорить? Зачем голову вниз?

Слепцов немного помолчал и закончил:

— Молодой ты, начальник. Сил много, кровь горячая. Водка тоже не холодная…

11

На другой день Богжанов до обеда сидел дома, просматривая подшивку «Правды». Подшивка передавалась из рук в руки, был даже составлен список очередности. Сегодня газеты принадлежали ему. Незаметно прошло пять часов. За Николаем зашел Нурдинов и позвал обедать:

— Все сидят за столом.

Николай с сожалением отложил подшивку. Люди его партии и здесь питались из одного котла. Столовой служила большая палатка. Николай сел на край скамейки и начал торопливо кушать. Потянувшись за хлебом, он поднял голову и увидел, что все заняты едой. Один лишь Вехин, осунувшийся и мрачный, вяло взбалтывал ложкой густые щи.

— Ты что не ешь? — обратился к нему Николай. — Опохмелиться хочешь после свадьбы?

Вехин покраснел и выскочил из палатки.

Несколько человек за столом фыркнули и побросали ложки.

— Что с ним? — удивился Николай.

— Опохмелили мы его, — пояснил Жорж и захохотал.

И ребята рассказали: Вехин не сдержал своего слова. На свадьбе навалился на выпивку и к концу вечера был хорош. Его выпроводили и уложили спать. Но только ушли из палатки, он поднялся и побрел по поселку в одной рубашке, без шапки и орал песни. Затем подошел к дому, в котором жили посторонние люди и стал ломиться в дверь. Дверь ему открыли. Но в доме, кроме хозяев, оказались еще свои ребята, которые зашли к знакомым после свадьбы. Вехин стал просить выпить.

— Ладно, — сказал Набока, — мы тебе пунш сделаем.

Переглянувшись с ребятами и пошушукавшись с хозяином, Жорж начал химичить… В стакан влил немного спирта, побольше воды, насыпал соды и лошадиную дозу слабительного.

Вехин залпом выпил стакан и опять пустился в разглагольствование. Но через пятнадцать минут схватился за живот и опрометью кинулся на улицу. В дом Вехин не вернулся. Но беготня из палатки на улицу продолжалась всю ночь.

— Так что он в опохмелке не нуждается, Николай Петрович! — под общий хохот закончил Набока.

Николай посмеялся со всеми, а когда выходил из столовой, шепнул Снегиреву, чтобы тот посмотрел за Вехиным.

Володя застал его в палатке лежащим ничком на походной койке. У Вехина вздрагивали плечи. Володя начал приподнимать его с постели. Вехин вскочил и, вытирая кулаками слезы, набросился на него:

— Что? Посмеялись?

Володя перебил его:

— Вчера безобразничал, а сейчас говоришь глупость. Кто мы тебе? Товарищи! Ты наш товарищ! Думаешь приятно, когда о нас пойдет худая слава? Сам ты над ребятами и похуже штучки отмачивал. Когда ты над другими смеялся им приятно было?

Вехин сквозь зубы процедил:

— Думаешь, раз ты комсорг, Вехин будет плясать перед тобой? Не выйдет! Ты думаешь, я дурак? Нет, шалишь! Иван Вехин себя еще покажет!

Снегирев стоял, засунув руки в карманы и смотрел на него строгим, осуждающим взглядом.

— Куда больше? — горько усмехнулся он. — Прославил!

— Да что ты ко мне привязался? — огрызнулся Вехин. — Я в другом себя покажу.

— В чем же?

— А вот этого я не скажу! — уселся на койку Вехин. — Иди, не мешай, буду думать.

— Ну, думай, думай! — улыбнувшись сказал Володя и вышел из палатки.

12

Богжанов, Миленин и Абдулов сидели в комнате Одинцова. Стол был завален схемами и чертежами.

— Нехорошо получилось, — говорил Николай, указывая на пункт, который находился чуть восточнее перевала Дедушкина лысина. — Не отнаблюдали мы его. Снег большой выпал и погода в последние дни стояла дрянь: то туман, то тучи. Снегирев находился на нем целую неделю и без толку. Я решил — раз этот пункт одновременно будет и астрономическим, — нашу работу можно сделать в момент астронаблюдений. А обернулось так, что Миленин по распоряжению Леснова туда не едет. Впору хоть садись на оленей и поезжай туда. Не знаю, что делать?! Как ты думаешь? — спросил он Одинцова.

— С этим пунктом будет много мороки. Безусловно, эти два вида работ мог сделать один человек — астроном.

Их разговору помешал приход Глеба Семеновича Извина, начальника управления промысловых хозяйств. Они изготовляли дуги, сани и бочки, приготовляли противоцинготный напиток из стланика, мариновали грибы, ловили рыбу.

Небольшого роста, заметно полнеющий, жизнерадостный остряк, он в первые же десять минут рассказал несколько анекдотов. Когда Извин смеялся, его лицо, пышущее здоровьем, почему-то становилось бледным. Выглядел Глеб Семенович моложе своих сорока лет. Только лысина, идущая от высокого выпуклого лба, выдавала его возраст. Черные глаза его смотрели открыто. Рассказанные им анекдоты были уместны. Когда он говорил о трудностях, которые встают на пути экспедиции, лицо его становилось серьезным, но стоило упомянуть о нем самом, о жизни в поселке, Извин сразу же начинал злословить. Из его слов выходило, что они, работники экспедиции, трижды герои, а он и жители поселка живут в свое удовольствие, легкой жизнью.

Не спрашивая их согласия, Извин заявил:

— Одевайтесь, идемте ко мне, сыграем в преферанс, устроим маленький мальчишечник.

Одинцов и Миленин — оба любители преферанса — сразу же согласились и посмотрели на Богжанова, который сидел молча. Николай кивнул головой.

Три комнаты в доме Извина были обставлены на широкую ногу. Во всем чувствовался хороший вкус: не было ничего крикливого, все выглядело скромно и в то же время богато. Бросался в глаза книжный шкаф, все полки которого были уставлены книгами.

— Солидное богатство, — сказал Миленин, указав на книжный шкаф.

— Наше дело такое, — ответил Извин, — за литературой надо следить, чтобы не отстать от жизни. Мы ведь здесь корни пустили, как говорится, навсегда. Приехали в начале тридцатых годов… Пионеры одним словом. Театров и опер у нас нет, вот и налегаем на литературу. Тянет временами в большой город, а как вспомнишь, что в этом поселке первый дом построен тобой, ну и… — Извин развел руками, — и жалко расставаться!

Вскоре пришла женщина и накрыла стол. Это была домработница Извина. Делала она все молча.

Закуски были разнообразные: консервированная баранина, куриный рулет, рыба, жареная гусятина, куропатка, икра, маринованные грибы и многое другое. Бутылками стол обставлен был тоже на славу: настойка спирта с корочками лимона, коньяк двух сортов и бутылка портвейна.

Когда все уже уселись за стол, домработница принесла еще одно блюдо — знаменитую строганину, которая у северян в большом почете. Стружки свежезамороженной рыбы, посыпанные солью и перчиком, здесь считаются самой лакомой закуской.

На другом столике лежал разграфленный лист бумаги для преферанса. Выпили, закусили и сели играть. В проигрыше остались Богжанов и Извин. Одинцов и Миленин выиграли. Извина проигрыш нисколько не обескуражил. Как и в начале вечера, он рассказывал анекдоты, которых знал бесчисленное множество. Когда все стали собираться уходить, он обратил внимание на портсигар Богжанова, сделанный из карельской березы.

— Мастерски сделано, — залюбовался он, — фабричная работа?

— Нет, — самодельный. Есть у нас мастер… Карпов.

У Извина брови на секунду подскочили вверх.

— Как вы думаете, если заказать такую штучку, он сделает? У меня есть серебряный, но мне больше нравятся из дерева: и легче, и вещь как бы живая.

— Завтра пришлю его к вам, — ответил Николай.

— Он наверное очень занят делом?

— Какие там дела! — засмеялся Богжанов. — Целыми днями стучит в домино…

На другой день Богжанов вызвал к себе Карпова. Услышав фамилию Извина, Карпов вздрогнул и метнул испуганный взгляд. Идти к Извину он отказался наотрез:

— Не из чего делать, материала нет.

— Лес рядом, карликовых берез много, неужели из них нельзя выбрать подходящую? — заметил Богжанов.

— Материал на корню сырой. Его надо выдержать, а на это пойдет не один месяц. И какой я мастер — так… топорная работа…

— Сделайте, как можете, не подводите меня, — попросил Николай. — Человеку я пообещал, нехорошо получится…

В обед с Карповым случилось несчастье. Он колол дрова и сильно рассек указательный палец на левой руке. С перевязанной рукой он пришел к Богжанову и попросил разрешить ему вылететь самолетом в Мовданск.

— Здесь тоже есть врачи, — возразил Николай.

— Там врачи лучше, скорей вылечат.

Присутствующий при этом Набока вмешался в разговор:

— Кто здоров, того везде вылечат, а уготованному и академик не поможет…

Выехать Карпову в Мовданск Николай не разрешил.

Придя к себе, Карпов лег на койку и не вставал с нее целые сутки. Все следующие дни он редко выходил на улицу. И только через три недели, после настойчивых уговариваний смастерил портсигар и пошел к Извину.

13

Карпов застал Извина дома одного. Молча пожав руку Карпову, Извин провел его в кабинет, усадил на диван. Сам уселся у шахматного столика. Они довольно долго рассматривали друг друга. Обычного Извина — весельчака и балагура — в комнате не было. У столика сидел пожилой, но сильный мужчина, с жестким лицом, с суровым взглядом.

— Докладывайте, дорогой, как ваши дела, как самочувствие? Давненько о вас ничего не было слышно, товарищ Харин.

— Моя фамилия Карпов.

— Оставьте эти сказки для других! Для меня вы Харин, который когда-то работал на японцев, а с сорокового года перешел к нам и, получив солидный куш, — скрылся. Вам напомнить, сколько вы получили? Вас что, начинает подводить память? Вероятно, много употребляете спиртного? — быстро говорил Извин, не спуская с Карпова колючего, гипнотизирующего взгляда, — Может, и меня забыли? Забыли нашу встречу в Иркутске в сороковом году?

— Я ничего не сделал для японцев, — выдавил из себя Карпов. — А деньги… Через год началась война, они обесценились. Сотня шла за рубль… — Он вскочил с дивана и истерично выкрикнул: — Оставьте меня в покое! Я живу честным трудом!

— Забавно! — рассмеялся Извин и вышел в другую комнату. Вернулся он с бутылкой вина, в другой руке держал областную газету. Извин развернул ее перед Карповым. На третьей странице была помещена небольшая заметка о героическом поступке Карпова, проявленном им при спасении гидросамолета, на котором прилетел начальник Олонской экспедиции Леснов. В газете была помещена и фотография Карпова.

— Будь проклят этот писака! — вырвалось у Карпова.

— Зачем же ругаться? Кому не лестно увидеть себя в областной газете? — с издевкой говорил Извин. — Статья подписана Снегиревым. Такого не знаете?

— Наш. Техником работает. Все лето были вместе, а о заметке не заикнулся…

— Вероятно, он и сам не знает, что заметка его напечатана, — заметил Извин. — Я слышал, что летом радиосвязь у вас не работала?

— Тяжелое было лето, — вздохнул Карпов и стал завертывать цигарку. — Работка выпала такая, что хоть в гроб ложись. Теперь вот вы на дороге появились… Устал я!

— Вот, вот! — встрепенулся Извин. — Надо сделать так, чтобы товарищам было еще тяжелей. Поэтому я и «добивался» этой встречи… Главное, чтобы продуктов не доставало. Отсюда будут надломлены физические силы и испорчено настроение.

Патриотизм, как известно, зависит от настроения, а настроение — от быта… Да перестаньте курить эту дрянь! — Извин поморщился, помахал руками, разгоняя махорочный дым.

— Курите, — подвинул он Карпову коробку с папиросами.

Глеб Семенович подошел к столу и достал из ящика несколько пачек денег сотенными купюрами.

При виде пачек у Карпова задрожали руки, нижняя губа отвисла.

— Первое, что требуется от вас — координаты пунктов. Затем карту, которая будет составлена экспедицией. Задание ваше очень легкое. Вас не заставляют поджигать, взрывать и убивать… Мы вообще стоим подальше от таких дел. Нас интересуют только факты и общая ситуация. Так, что, дорогой, ни я, ни вы не делаем преступления перед людьми.

Карпов помнил, что Извин и в ту давнишнюю встречу был таким же ласковым. С его языка то и дело срывались слова: «демократия», «свобода личности», «нам противен всякий деспотизм». Пока Извин упражнялся в красноречии Карпов с завистью осмотрел обстановку кабинета: «Тебе что — живешь барином, куришь высший сорт, пьешь хорошие вина, квартира — дворец… А мне каково? Брожу по горам, сплю на земле, вместо хлеба ем лепешки»…

Но это была всего лишь слабая вспышка протеста. Карпову хорошо были известны звериные законы шпионских гнезд. Стоило ему встретиться со взглядом Извина, как он только и смог сказать про себя: «Помоги, господи, избавиться от него…»

Вознамерившись толкнуть мысли Извина в другую сторону, Карпов стал рассказывать о золотоносном ключе, который он обнаружил у перевала Дедушкина лысина. Закончил он с горечью:

— Накрыли меня за промывкой. Миллион из рук исчезает!

— Кто?

— Богжанов. С той поры нет мне доверия от него.

— Человек он как будто смирный?

— Да, смирный, — усмехнулся Карпов. — Прошел всю Европу, имеет много орденов, сибиряк. Пальцы в рот не клади — отхватит сразу.

— Золото сдали?

— Немного сдал.

— Сдайте все до крупинки, — приказал Извин. — О ключе надо сообщить. Расскажите геологу Тамаре Басковой, но непременно при свидетелях.

— Зачем? Может самим пригодится?

— Слушайте, что говорю! — прикрикнул Извин, давая понять, что разговор на эту тему окончен. Он принес еще бутылку вина. К столику не присел, а стал ходить по комнате, о чем-то сосредоточенно думая.

— Пейте! — кивнул он Карпову, уловив его жадный взгляд, нацеленный на бутылку. — Много нового народа к вам сюда едет. Кто такие? Чем дышат?

— Все на одну колодку!

— Плохо видите. У каждого своя колодка, — усмехнулся Извин. — В недалекие времена русские клали деньги за так называемую божницу…

— Что-то не приходилось слышать.

— За икону… Клали медяки, бумажки и золотые! И были уверены, что ничья рука не похитит то, что лежит за Николаем-угодником…

Нас интересуют именно «Николаи-угодники» — руководители. Они держат в руках карты всех мастей, им особое доверие. Правда, им создают и особые условия. Но ведь некоторые из них в своих потребностях и желаниях границ не имеют. Кроме того, у них есть жены… — Извин впервые улыбнулся. — Кто такой Леснов?

— Коммунист, года что-то с двадцатого. Окончил вуз, по характеру добряк, всеми уважаемый. В желаниях скромен и прост.

— А главный инженер?

— Как инженера ценят, но как человека недолюбливают. Вот и Богжанов с ним…

— Рассказывайте, рассказывайте.

— Ну, я сказал уже, что его недолюбливают. Карьерист, себя считает дубом, а остальных — вроде болотных сосенок.

— Вот это интересно, — оживился Извин.

— Самолюбие развито у него до болезненности.

— Хвалю вашу прозорливость, — похвалил Извин, снизойдя до благожелательного тона. — Ну, а Одинцов, Миленин, Абдулов?..

— Миленин, Одинцов? — задумался Карпов и усмехнулся. — Это благородные души. Богжанов тоже. Идейные… За старшего у них числится Одинцов, но на самом деле верховодит всем Богжанов.

Разговор длился долго. Расстались на том, что Извин зимой навестит поселок Молодежный и даст конкретные задания.

Карпов пошел домой в смятении, обуреваемый страхом. Ему казалось, что он проваливается в бездну.

Извин вышел из дому только во второй половине дня. Доклад для отчета на заседании райисполкома у него был готов. В том, что его докладом будут довольны, он не сомневался. Подходя к зданию райисполкома, он думал: «А Баскова вероятно нанюхала уран. Добывать они его будут, не пожалеют ни сил, ни денег. Тут уж мы бессильны. А вот оттянуть начало работ, уменьшить добычу сумеем… А координаты пунктов нужны, нужны… При наличии ракетных снарядов»…

14

Володя Снегирев, без шапки и без пальто, весь испачканный копотью, вбежал в комнату к Глыбову, который все еще был болен. Увидел себя в зеркале, он рассмеялся.

— Как негр!

— Отчего загорелось? — требовательно и серьезно спросил Глыбов.

— Вот, убей, не соображу! — Как будто сговорились все, разошлись: кто в кино, кто в-гости. Николая Петровича тоже нет. А жильцы сгоревшей палатки — Вехин, Нурдинов и Набока — с обеда гуляют с Карповым… Вы ведь, наверно, слышали: Карпов сегодня припрятанное золотишко сдал и рассказал Тамаре Басковой о золотоносном ключе. Она ему сказала, что в случае, если это подтвердится разведкой — он получит крупную награду. Вехин ухватился за это, пристал к Карпову, — ставь магарыч и баста… Вехина знаете — от него не так-то легко отделаться.

Печку в их палатке растапливал Федотов. Он признался, что на дрова плеснул керосина… За пять минут от палатки и следов не осталось: вспыхнула, как порох. Все дочиста сгорело, остался один карповский дубовый сундучок…

— Пойду-ка умоюсь, а то самому на себя смотреть страшно…

Выскочив из дома, Володя увидел четырех бегущих людей. Первый из них — Карпов — несся, сломя голову, а остальные трое бежали следом и что-то кричали. В преследователях Володя узнал Набоку, Вехина и Нурдинова.

Как выяснилось, полдня они провели мирно, Карпов угощал всех.

Вдруг в дом, где они пировали, вбежал Степан Беда и крикнул, что их палатка сгорела. Вехин его слова пропустил мимо ушей, а Набока, сделав барский жест заявил: «Нищему пожар не страшен. Садись, Степа, к нашему столу. Горилку пей, сало ешь…»

Карпов побелел, как ошпаренный выскочил из-за стола и выбежал на улицу.

— С ума спятил? — удивился Степан.

Нурдинов, Набока и Вехин побежали за Карповым.

Теперь они пронеслись мимо Снегирева, и тот невольно побежал за ними. Подбегая, они увидели, что Карпов роется в пепле.

— Что вы ищите? — спросил Снегирев Карпова, который разгребал пепелище руками. — Если сундучок, то он у меня дома.

Карпов вскочил и побежал к палатке Снегирева. Там он кинулся к обожженному сундучку, который стоял на нарах, и как ребенка прижал к груди. Вид Карпова испугал Володю. Перед ним сидел на нарах безумный человек, с красными глазами, у которого дрожали руки, плечи, тряслась голова.

— Что у вас там? Ценность какая, что ли, — спросил Снегирев.

Карпов на минуту смешался:

— Жена у меня померла… Колечко ее вот здесь, — и он погладил крышку сундучка. — Единственное, что осталось от нее. Хочешь покажу?

Карпов стал искать в кармане ключ, но не мог найти.

— Где я мог его обронить?

— Не надо, — остановил его Снегирев.

На какую-то долю секунды их взгляды скрестились. Карпов остался в палатке, а Снегирев пошел опять к Глыбову…

Выслушав Володю, Глыбов долго молчал.

— Говоришь, похож на сумасшедшего?

— Да. И ребята, которые были с ним, тоже подумали, что он рехнулся. Но я другое заметил в нем: сильный испуг, какой-то страх. Чего-то он боится…

Глыбов облизал сухие губы и попросил принести воды: Час тому назад он мерз в жарко натопленной комнате, а сейчас навалился жар, голова раскалывалась, рубашка прилипала к телу. Володя нетерпеливо начал повторять рассказанное.

— Ты, Володя, по-видимому, не даешь себе полного отчета в том, о чем только что говорил, — прервал его Глыбов. — По-моему, нет более страшного преступления, чем без вины заподозрить человека, беспричинно запятнать. Эти пятна смыть трудно… Мой совет — не торопись с выводами…

На другой день Володя встретил Карпова. На мизинце правой руки у того поблескивало золотое колечко.

…С некоторых пор среди работников экспедиции радист Степан Беда, помощник Миленина, стал самым популярным человеком. Надо сказать правду, работал он последние три недели больше всех. С приездом партии от перевала Дедушкина лысина к нему понесли массу телеграмм. Телеграммы посылали во все концы: в Москву, Ленинград, Харьков, в деревню Марьино Ивановской области. Навстречу им из поселка Молодежный шла вереница вестей от родных, товарищей и любимых.

Какая была радость получить бумажку с несколькими словами, нацарапанными простым карандашом! Получив ее, человек отходил в уголок и перечитывал несколько раз, не обращая внимания на описки небрежного Степана. Кое-кто, прочтя, посуровеет. Товарищи тут как тут:

— Что случилось?

Так было с Глыбовым. Он помедлил и ответил:

— В июле матушку похоронили…

Были и другие вести. Адресат заулыбался, покраснел и во всеуслышание объявил:

— Ребята, у меня сын родился!

К нему сразу полезли.

— А назвали как?

Нурдинов оглядел всех счастливыми глазами:

— Вовкой! — и вытер вспотевший лоб.

Во многих телеграммах в конце стояли имена: «Надя, Маша, Галя»… По подписям было легко судить о содержании.

Дороги, ох, как дороги были эти коротенькие телеграммы для тех, кто с июня и по октябрь работал и жил в горах.

Самым частым посетителем рации был Володя Снегирев. Отец у него погиб в первый год войны. Мать, эвакуировавшись в Куйбышев, умерла в сорок втором году. На руках семнадцатилетнего Володи остались две маленькие сестры. Он был для них наставником во время коротких наездов, единственным близким родным и кормильцем. Жили они со старухой, дальней родственницей, которая тоже была на его иждивении. Володя, как заправский семьянин, покупал сестренкам платья, пальто, ботинки. Бухгалтерия экспедиции ежемесячно переводила им из его зарплаты тысячу рублей. Старшая сестра уже училась в десятом классе, а младшая в седьмом.

Богжанов получил несколько телеграмм от сестры и от родителей. В телеграммах сообщали, что живут хорошо, но были очень обеспокоены его молчанием.

Миленин чуть ли ни каждый день получал телеграммы от жены. Приехала она в поселок Молодежный в августе. По слухам, она была писаная красавица. Миленин рвался к ней всей душой. Но и тут он оставался внешне невозмутимым: прочтет телеграмму — и никому ни слова, лишь улыбнется красивыми губами и слегка поведет рыжеватой бровью.

В один из дней пришла служебная телеграмма, которая, казалось, должна была огорчить его. Но на породистом лице Миленина не отразилось ни печали, ни огорчения. В телеграмме было сказано, что Миленин, как только встанут реки, должен выехать на оленях в район перевала Дедушкина лысина и произвести определение двух астрономических пунктов.

— Возьми меня в помощники, — обратился Богжанов к Миленину, узнав о телеграмме.

— Шутишь? — усмехнулся Миленин.

— Почему? Вполне серьезно.

— Начальство не согласится. К тому же побаиваюсь: не будет ли тесно двум медведям в одной берлоге…

— Удивляюсь я тебе, — задумчиво сказал Богжанов, — столько ты исколесил за лето, а на эту поездку смотришь, как на загородную прогулку…

Миленин пригладил волнистые волосы, разнеженно привалился к спинке дивана.

— Дороги мне всегда сулят что-то новое. Одновременно — это интересная работа. Хорошо жить в доме? Хорошо! И я говорю хорошо, приятно. Но все же мне чего-то не достает. Как будто ты всего достиг, ко всему пришел и дальше идти некуда… Понимаешь, исчезает цель, стремиться не к чему…

Их разговору помешал приход Степана Беды.

— Куда она запропастилась? Вот оказия, — говорил он сам с собой, остановившись у порога и простуженно шмыгая носом.

Степан долго искал что-то по карманам, путаясь в длинных рукавах полушубка. После того, как были выворочены все карманы и осмотрена шапка, он, наконец, вспомнил, куда была положена «оказия». Степан снял валенок и вытряхнул на пол измятую бумажку.

Это была телеграмма из штаба экспедиции. Она предписывала начальникам партий со своей документацией вылететь самолетом на базу экспедиции. Остальной инженерно-технический состав и рабочие, как только встанут реки, должны были выехать на оленях. Возглавить эту группу предлагалось начальнику базисной партии Четвероногову.

Телеграмма поступила в канун октябрьских праздников. В доме, юрте (которая превратилась в маленький клуб), в палатках шла подготовка к торжествам. Праздничное дыхание страны чувствовалось и здесь — в далеком северном краю. Не было, правда, многометровых кумачовых полотнищ, разноцветных гирлянд иллюминаций, но пятиконечные алые звездочки, укрепленные на юрте и на коньке дома, весело сияли по ночам. На фасаде дома был прибит плакат: «Миру мир!» Немного пониже — другой: «Вперед к коммунизму!»

И вот пришел праздник. Кремлевские куранты отбили полночь, московский диктор пожелал слушателям спокойной ночи, а здесь, в поселке Едникан, люди пробуждались ото сна, встречая новый день, который начал свой путь по необъятной территории страны.

Николай, свежевыбритый, в новом костюме, пришел в палатку, где накрывали стол для завтрака. Собралась вся партия. Николай поднял бокал, улыбнулся, тепло посмотрел в глаза ребятам, сказал:

— В городах, друзья, за праздничные столы собираются после демонстрации, а мы вот за завтраком собрались. Думаю, простят нам. За разведчиков! За великий праздник!..

…К десяти часам около дома собралось больше ста человек. Это была крепкая дружная семья. Залатанные брюки и пиджаки, помятые кепи, с первых дней приезда в Едникан пошли в утиль. Оделись во все новенькое. Осунувшиеся в горах лица стали округляться.

В смысле головного убора выделялся один Вехин. Он сшил к празднику беличью шапку. Шапка получилась на славу. Сверху мех, внутри мех и длинные уши, украшенные беличьими хвостиками.

Вскоре из дома вышел Одинцов. Приветливо помахав рукой собравшимся, он подошел к Богжанову:

— Николай Петрович, ты по военному чину самый старший у нас, так что давай выстраивай.

Николай сделал несколько шагов по дороге, вытянул руки в сторону и подал команду:

— Становись!

С шутками и смехом все выстроились в колонну. В голове ее шли Миленин, Одинцов, Хасан и Глыбов. Сзади Одинцова шагал Вехин, в той же шеренге находились Снегирев, Жорж и Нурдинов. Степан Беда, как самый маленький, шел замыкающим. Афанасий Слепцов, хотя в экспедиции уже не работал, но шел с ними.

Николай повернул голову к колонне и, взметнув черные крылатые брови, спросил:

— Может, споем?

— Споем!

— Давай запевай, — обратился Володя к Вехину.

— Какую?

— Дальневосточную партизанскую.

Вехин кашлянул в кулак и, озорно скосив глаза, запел:

Снегирев высоким, звенящим голосом подхватил:

Пока два голоса заполняли улицу — один немного глухой напористый, другой звенящий, молодой — остальные набрали побольше воздуха, выждали момент и дружно подхватили песню.

На площади перед школой уже собралась двухтысячная толпа демонстрантов. Услышав песню, люди повернули головы в сторону приближающейся колонны. Она влилась в общую массу, продолжая идти военным шагом, Когда подошли к трибуне, Богжанов подал команду:

— Стой!

На трибуне находились руководители районных организаций. В их числе был и Извин. Он еще издали стал махать рукой. Как только колонна остановилась, он сбежал по лесенке и, улыбаясь, стал жать руки своим новым знакомым.

После короткой речи секретаря райкома началась демонстрация. Труженики маленького северного поселка проходили перед трибуной торжественные и веселые. В свежем морозном воздухе переплетались звуки оркестра, гармошек, песен. На Красной площади эта колонна затерялась бы каплей в огромном море демонстрантов. Да разве это важно? Важно то, что здесь, в далеком Едникане, люди были охвачены тем же волнующим чувством, что и на площадях больших городов.

15

После демонстрации, когда все уже стали расходиться, к Богжанову сквозь толпу пробился Извин и пригласил его с товарищами к себе. Все согласились. В доме у Извина в этот вечер было людно, шумно…

…На другой день Богжанов проснулся с тяжелой головой. Он стал припоминать подробности вечера. У Извина он сидел рядом с накрашенной полной дамой, которая явно кокетничала с ним. К ее ухаживанию Николай отнесся равнодушно. В разгар вечера его пригласили в другую компанию.

— Тут скучно. Все какие-то солидные. Веселья настоящего нет, — убеждал Богжанова новый знакомый. — Лидия Хабарова там.

Сам не зная почему, Николай согласился. В доме, куда они пришли, общество состояло из молодежи. Николай провожал Лиду уже далеко за полночь. Захмелев, он рассказывал ей о своей неудачной любви к Ирине. Лида почему-то плакала, а он в чем-то извинялся…

Николай закурил папироску, подошел к окну, разукрашенному затейливыми морозными узорами. На душе у него было неприятное чувство недовольства собой и всем случившимся.

Позавтракав, Николай послал Федотова за Снегиревым, чтобы пойти на охоту. «Надо побродить по лесу» — думал он, все еще находясь в подавленном настроении. Снегирев явился сразу. Он был одет как и Николай: в телогрейке, на ногах торбаза с коротенькими голенищами, перехваченные ремешками чуть пониже колен. На голове у него была новая шапка из заячьих шкурок. Выбившийся из-под нее белесый чуб был почти незаметен, сливаясь с цветом меха. Лицо Володи, оживленное, улыбающееся, портил ожог на щеке.

Когда вышли из дома, увидели, что погода для охоты и прогулки не совсем подходящая. Небо заволокло тучами. Падали снежные пушинки, похожие на лепестки цветов. Надо было ждать сильного снегопада.

За поселком они спугнули большую стаю ворон. Ворчуньи нехотя поднялись в воздух и закаркали над их головами. Нахмуренное небо, голый лес имели какой-то озябший, печальный вид.

Они пересекли пойму и подошли к старице. Тот и другой берег ее заросли лесом местами с примесью густого кустарника. Здесь водилось много зайцев, частенько встречались куропатки.

— Давай сделаем кругаля, — предложил Богжанов. — Ты иди влево, а я пойду вправо и встретимся на этом же месте.

Володя кивнул ему головой.

Зарядив ружье, Николай взял его на изготовку и пошел медленным шагом. Не замечая времени, он шел не меньше часа и хотел было повернуть обратно, но его внимание привлек густой кустарник. Было до него метров триста. «Наверняка у косого там есть лежбище», — подумал Николай.

Он подошел к кустам почти вплотную и только хотел обойти их справа, как там блеснул огонек. Николай упал на землю. Левая рука у него расслабла и по груди потекло что-то горячее. Не целясь, он выстрелил по кусту и, работая одной рукой, пополз за дерево.

Он услышал треск сучьев и когда стал целиться вторично, высунувшись из-за дерева, увидел убегающего на лыжах человека. Николай попробовал бежать вдогонку, но сразу остановился. Тело у него размякло, ему захотелось пить. Николай направился в поселок.

— Что вы такой бледный? — испуганно спросил Глыбов, едва Николай вошел в дом.

— Помоги-ка раздеться, да пусть сюда никто не заходит… В меня какая-то сволочь стреляла…

— Как? Где? — опешил Глыбов. — Облаву устроим. Я кого-нибудь за доктором пошлю, а мы с ребятами побежим туда.

— Доктора не надо, — заявил Богжанов, морщась от боли, когда Глыбов стягивал с него рубашку, — обойдемся и так.

— В каком это месте? Я сейчас дам команду ребятам.

— Бесполезно. Времени прошло часа два. Снег-то, видишь, какой повалил?

Без доктора все же не обошлось. Вечером у Николая начался сильный жар. Врач — молодая женщина с добрыми глазами — сделала перевязку и долго выслушивала его. Затем спросила, сколько ему лет.

— Двадцать восемь, — ответил Николай.

— Боже мой! — вздохнула она. — Двадцать восемь лет, и уже седой.

Она стала настаивать, чтобы Николая немедленно везли в больницу. С помощью Миленина и Хасана ее уговорили оставить его дома.

На поиски преступника вместе с оперативными работниками пошла большая группа людей экспедиции. Как сами поиски, так и расследование ничего не дали. Было установлено, что стреляли в Николая из малокалиберной винтовки. Люди, у которых имелось такое оружие, в тот день и в тот час находились дома или на службе. Из партии Одинцова двое ходили на охоту, но с дробовыми ружьями. Миленинские рабочие весь день находились в поселке.

Из партии Богжанова, кроме него самого и Снегирева, ходил на охоту один Вехин. Ходил с малокалиберной винтовкой и вернулся поздно. Летом он болтал, что займется ловлей бурундуков и сошьет бурундучью шубу, но в последние дни изменил свое намерение: решил добыть на шубу белок. Об этом Вехин говорил много и в подробностях описывал, как она будет выглядеть. Беличьих шкурок у него накопилось более трех десятков. В этот день он принес еще восемь штук. Пока Вехин торопливо уминал холодный обед и, как всегда привирая, рассказывал об охоте, Снегирев, Набока и Нурдинов не проронили ни одного слова. Покончив с обедом, Вехин похлопал себя по животу:

— Вот это да!.. До чего же у нас все скусно!

— Идем в юрту, тебя ждут, — кивком головы поманил Набока Вехина.

— Что, опять собрание? — спросил Вехин. — А какая повестка, кто будет докладать?

— Ты будешь докладывать! — оборвал его Нурдинов.

— Да я не готовился!

— Иди, иди, нечего рассусоливать, твоя речь будет короткой.

В юрте находились Глыбов, Одинцов, Абдулов и Миленин. Как только вошел Вехин, сзади его у дверей встали Набока и Снегирев.

— Обманули меня, где же собрание? — спросил Вехин.

Одинцов тихим, но властным голосом спросил:

— Где пропадал весь день?

— Смешной вопрос… — начал было Вехин, но Одинцов обрезал:

— Ты стрелял в Николая Петровича? Ты один ходил с винтовкой!

Вехин засмеялся. Но смех его быстро оборвался: взгляды всех были суровы.

— Вы что, шутите? — упавшим голосом проговорил Вехин.

— Хороша шутка, человеку бок прострелил, — сквозь зубы процедил Абдулов.

— И вы подумали?.. — весь затрясся Вехин. — Я, Иван Вехин, в Николая Петровича?! Да я за него в огонь и воду. Голову сложу! — Вехин схватил ручищами себя за грудь. Его душили слезы. Большой комок встал в горле и не давал говорить. Хриплым, срывающимся голосом он твердил: — Ту гадину сам задушу, горло перегрызу… — По его щекам катились слезы.

— Не он, — проговорил Миленин и опустил глаза.

Из юрты Вехин побежал к Богжанову. Чем окончился разговор между ними — неизвестно. Богжанов сразу же позвал к себе Снегирева и Набоку. Начальник смотрел на их зло. Набока впервые видел его таким.

— Как вы на него могли подумать?! — сверкая глазами, хрипло сказал Николай. — Дураки, дураки! Идите и извинитесь перед ним.

…На следующий день в обеденную пору, в дом, где жил Богжанов, пришел молодой человек в форме речного моряка. Он предъявил удостоверение лейтенанта госбезопасности и попросил, чтобы позвали Одинцова, Абдулова и Снегирева. Представившись остальным, он в категорической форме потребовал, чтобы они прекратили всякие допросы и дознайства, связанные с покушением на Богжанова.

— Что вы сможете сделать без нас? — стал возражать Абдулов. — И потом, это дело не только вас касается… Речь идет о нашем товарище.

— Все это верно. Но в данном случае предоставьте все нам и положитесь на нас.

С последним и наедине он разговаривал со Снегиревым.

— Вы писали статью в газету о том, что Карпов спас утопающий самолет?

— Никакой статьи в газету я не писал и не собирался писать, — заявил Снегирев.

— Неправда, — возразил лейтенант.

— Честное слово не писал!

— Поймите меня. Вы писали ту заметку, вы же послали фотографию Карпова. Это очень серьезно! Понятно.

— Раз так… Я писал, — твердо сказал Снегирев.

Остальное досказали их взгляды.

16

Зима входила в свои права: ртутный столбик в термометре, казалось, вот-вот совсем исчезнет. Дни стали короткими. Реки заковало в лед. В лощинах у земли стлался белый туман. Из труб домов дым подымался свечой. Белый, прямой, он выше превращался в небольшое облачко и куда-то исчезал. Птицы подолгу сидели на одном месте, как бы заснув и, казалось, они вот-вот упадут в виде мерзлых комков.

Работники экспедиции начали разъезжаться с Едниканской базы. Одинцов и Хасан Абдулов отбыли в аэропорт. Миленин готовился в дорогу к перевалу Дедушкина лысина. Богжанов оставался в Едникане.

Перед этим у Одинцова в присутствии Богжанова и Миленина произошел разговор с начальником базисной партии Четвероноговым. С того дня, как была получена телеграмма о том, что ему поручено возглавить олений транспорт из Едникана в поселок Молодежный, он стал молчаливым и раздражительным. Накануне вылета Одинцова, Четвероногов пришел к нему, остановился у порога и, прикрыв ладонью рот, заявил, что оленями ехать не может. Одинцов быстрым взглядом окинул его:

— Какая причина?

— Грыжа у меня.

Одинцов поморщился:

— Раньше от вас подобного заявления не приходилось слышать. Принесите справку от врача.

Николай вступил в разговор:

— Никита Константинович, пошлите меня, я согласен ехать оленями.

— Но ты не совсем здоров, — заметил Одинцов.

— Моего здоровья не на такую дорогу хватит.

Одинцов подумал минуту и согласился. Так неожиданно и быстро произошла замена.

…Сорок пять оленьих упряжек, выделенных оленеводческим совхозом, подошли к месту их расквартирования двадцать пятого ноября. Бригадиром каюров был Афанасий Слепцов. Здоровье его за время отдыха улучшилось, и он вернулся на работу.

Поручив своих оленей товарищам, он вошел к Богжанову, который последнее время жил в гостинице. Войдя в комнату без стука, Слепцов снял шапку, кивнул головой.

— Здорово, Миколай Петров. Олень готов. Поехали.

— Как же так, Афанасий, неужели перед дорогой чайку не попьешь? — засмеялся Николай.

— Не забыл наш чай? — весело улыбнулся Слепцов.

— Как можно забыть? За лето мы с тобой сколько выпили?

— Правильно говоришь. У якутов, если нет чай — голод. — На безбородом лице Афанасия появилось еще больше добродушных морщинок.

Пока шло чаепитие, люди партий укладывали на нарты палатки, печки, спальные мешки, ящики с посудой и продуктами. Собрались быстро. Всем было уже не привыкать к этому делу: собирать и разбирать лагерную «амуницию».

Перед самым отъездом (с Богжановым ехало шестьдесят человек), все побывали на рации, чтобы попрощаться со Степаном Бедой. Они хорошо понимали, насколько трудный путь предстоял отряду Миленина к перевалу Дедушкина лысина.

Николай к своей нарте подошел в сопровождении Миленина. Пожимая на прощанье руку, он спросил:

— Когда ждать на базе?

— К новому году постараюсь приехать, — ответил Миленин.

Богжанов в эту минуту почувствовал себя виноватым перед Милениным, перед его женой. Из-за него Миленину не разрешили осенью выехать к перевалу. В управлении экспедиции, основываясь на первой информации Богжанова о ходе работ, пришли к убеждению, что астропункты в районе перевала не будут готовы в этом году. На самом же деле, хотя и зимой, но все пункты успели построить, успели их отнаблюдать, за исключением Заоблачного.

Ко всему прочему, Николай не любил расставаний. Он торопливо простился с Милениным, привязал к нарте Норда и уселся сзади Слепцова. Почему-то в эту секунду ему вспомнилась Ирина. И сердце сразу наполнилось горечью и ревностью.

Над рекой живыми струйками бежала поземка. Впереди простиралась широкая долина, над которой плавала бледная муть. Торосистый лед у берега повставал на дыбы. Транспорт удалился, его не было видно. На поселок Богжанов не оглядывался. Ему почудилось, что от людей они далеко, далеко…

Молчал Богжанов, молчал и Слепцов. Монотонно поскрипывали полозья. Николаю пришли на память стихи Володи Снегирева, которые тот читал в праздничный ужин:

В этот момент санки стукнулись о торос, накренились и Николай вывалился в снег. Олени остановились не сразу. Ему пришлось бежать вдогонку метров триста. Падение и бег встряхнули Николая. Он вскочил на нарту, сел верхом на ящик и крикнул Слепцову:

— Гони!

Старик, казалось, только этого и ждал, замахал над головой длинным шестом. Олени гордо закинули ветвистые рога и, широко ставя ноги, понеслись. Из-под копыт летели комья снега, откуда-то взялся ветер, и вся нарта, окутанная снегом, неслышно заскользила по ровной речной долине…

…Так началась очередная дорога длиной в несколько сот километров по Камкалу.

Прошел не один день в пути. Все было бы ничего, но длинен час на морозе. Желтое солнце не надолго выглянет из-за гребня и, убедившись в своем бессилии, опять спрячется за изломанным горизонтом.

Люди больше молчат. Только поскрипывает снег под полозьями, свистит пар, вырываясь струями из ноздрей оленей, да взвизгнет Норд, запутавшись в веревке. В природе все оцепенело, замерло. Вздрогнут люди, когда ахнет, как из пушки, треснувшая скала или глухо осядет лед на реке. И опять все замирает, погружаясь в гнетущее безмолвие.

Олени бегут, бегут по долине, рассекая грудью морозную дымку, а пейзаж все тот же и, кажется, нет конца дороге. Люди и олени на этом бесконечном пространстве выглядели маленькими муравьями, которых кто-то забросил в неведомую землю, и они теперь торопятся вырваться туда, где много людей, где жизнь кипит ключом.

Но это было не так. В каждом человеке билось горячее сердце, работала мысль, и человек чувствовал себя хозяином всего. Он не просто осматривал окружающее, а видел вещи понятные и совсем не страшные и чувствовал себя не таким уж маленьким.

Сосед Федотова по нарте все молчал, молчал и вдруг произнес:

— Кругом мертво!

— Ну и что же? — возразил Федотов. — Пусть мертво, а у нас в ящике есть галеты и консервы…

Собеседник вздохнул и промолвил с грустью:

— Холод-то какой!

Федотов в ответ:

— А у меня спички есть. Дров сколько хочешь! Вот остановимся на ночлег, поставим палатку, растопим печку, — он похлопал рука об руку, — суп сварим густой, попьем чаю крепкого!

Набока и Нурдинов ехали на одной нарте. Они спорили. Нурдинов, как всегда, резко говорил:

— Вот ты Жорж, братом хвастался, что он доклады хорошо делает и в политике силен. А как ты его силу понимаешь?

— Как надо, так и понимаю, — ответил Жорж. — Умен, на любой вопрос даст ответ. А если надо кого, то так отчистит.

Нурдинов усмехнулся, что-то вспомнил и начал рассказывать:

— Демобилизовался я в сорок пятом осенью и приехал домой в деревню. Трофеишки кое-какие были, месяца два прожили. А потом туго стало. Хлеба в колхозе авансом не дают, заработков нет. Ломаю голову… Узнал из газеты — вербуют на Север. Я оформился. С семьей-то, с деревней расставаться жалко. А нужда заставляет.

Узнал про это наш председатель райисполкома, вызывает меня и начинает стыдить: и такой я, и сякой, сознания не имею. Ты, говорит, должен пример всем подавать и на трудности не обращать внимания. Я рассердился и говорю: «А вы какой пример подаете? Жалование у вас неплохое, а в войну в нашем колхозе без денег взяли двух поросят, телку и три воза сена. Где же сознание? Где пример?» — Затопал он ногами и крикнул: «Я с врагами советской власти не желаю говорить!»

Во, куда повернул! Не сказал, что я его враг, а сразу хватанул куда! Власть наша, а он — чужой и к власти-то его бы допускать не надо. Сила, брат, не в словах, а в примерах.

— Что ты этим хотел сказать? — спросил Жорж.

— Объяснять нечего, сказано и так ясно! Пример надо подавать. Как в армии учат: не только рассказом, но и показом!

К Богжанову на одном из перегонов подсел Снегирев.

— О чем задумался, Николай Петрович?

Николай посмотрел на разрумянившееся от бега лицо Володи, обвел взглядом панораму и поинтересовался:

— Володя, ты часто вспоминаешь город?

— Как не вспоминать?! В городе я особенно люблю вечернюю пору, когда в трамваях, в автобусах Толкотня, девушек много… — Володя немного помолчал и продолжал: — Мне порой хочется забраться в самую гущу, где много, много людей и всех взять под руки!

— У меня тоже появляется такое желание, — признался Николай. — А кто живет безвыездно в городе, никогда этого чувства не поймет. По-моему, было бы полезно, — засмеялся он, — всех горожан на какое-то время вывезти из городов и заставить поработать в тайге.

Их разговору помешал Слепцов. Он указал рукой на берег.

— Место самый учугей. Остановку надо делать.

Работа по устройству ночлега шла быстро: одни, вооружась пилами, валили сухие деревья, другие кололи лед в реке для воды, третьи, предварительно притоптав снег, ставили палатки.

Прошло не больше десяти минут, и из коленчатых труб повалил дым. В палатке Богжанова находились Карпов, Глыбов, Снегирев и Вехин. Карпов опять работал завхозом.

Вехин притащил большую охапку хвои, лег на нее и зубоскалил:

— Хороша перина! Вот сегодня храпанем! Интересно, какая невеста приснится жениху на новом месте?

Разбросав хвою по палатке, ее накрыли оленьими шкурами. Получилась мягкая постель. Правда, от нее несло холодом но, это будет длиться недолго. В умелых руках печка послушна. Не пройдет и часа, как можно будет снять не только шубу и телогрейку, но и меховые безрукавки. На печке стояли открытые банки мясных консервов, чайник, в котором Слепцов толок ножом куски льда. С боку печки примостили замерзшую буханку хлеба. Освещалась палатка одной свечкой.

Все сидели тихо, покуривали в ожидании ужина. Только Вехин мудровал со сгущенным молоком. Ему вдруг захоьтелос мороженого. Рецепт приготовления его у Вехина был прост: в кружку положил несколько столовых ложек сгущенного молока, потом руку просунул под полу палатки и, ухватив горсть снега, высыпал в кружку. Затем молоко и снег минут пятнадцать взбалтывал ложкой, без умолку говоря обо всем, что на ум взбредет.

— Болтал бы одной ложкой, а языку дай отдых! — укорял его Снегирев.

В соседней палатке, где находились Жорж и Нурдинов, резались в дурака. Условия были такие: играют двадцать партий, кто останется дураком большее число раз, тот утром встает первым и растапливает печку. На первый взгляд наказание легкое. На самом деле, приятного в этом занятии мало.

…Раннее утро, в палатке полумрак, печка холодная. Если на улице мороз пятьдесят градусов, то в палатке градусов тридцать. Люди похрапывают в спальных мешках. И вот кто-то подает голос:

— Жорж, что дрыхнешь? Пора вылезать. Проиграл вчера.

Жорж ворочается, пыхтит. Голос опять понукает:

— Хватит нежиться! Слышишь, в других палатках проснулись.

Жорж еще медлит немного, а потом, работая руками и ногами, торопливо выбирается из мешка и начинает приплясывать около печки. Остальные лежат, хохочут над ним и ждут, когда в палатке потеплеет. Затем следует умывание снегом, завтрак, короткие сборы и — марш в путь-дорогу. Опять оленьи упряжки вытянутся гуськом, а люди на нартах сгорбиться, чтобы сохранить тепло. Опять поплывет навстречу долина, окутанная морозным туманом, заиндевевшие лиственницы по берегам, нетронутый чистый снег…

…На пятнадцатый день караван въехал в поселок Молодежный! Это был уже настоящий поселок! Палатки уступили место домам. В окнах был виден электрический свет. Земля становилась обжитой.

В производственном здании экспедиции появились цехи, правда, не такие огромные, какими они представляются большинству людей. Эти цехи занимали по одной — две комнаты: цех фотограмметрии, стереорисовки, большая лаборатория.

Люди приходили на работу к девяти часам, снимали свой номерок с табельной доски. Как и везде, день проходил по распорядку. Разница была только в том, что дорога от жилья до места работы занимала две-три минуты. Хозяйки имели возможность сбегать домой и посмотреть, не пригорела ли каша на керосинке… Жилье, работа, магазин, клуб, — все было в куче, так близко, что и в мороз можно было пробежать раздетому. Народ жил открыто, дружно, большим коллективом. Наступит праздник — во всех домах песни. Привезли кинокартину — идут все, как по команде. Появится новая книга — пойдет по рукам, пока не зачитают…

Установившийся ритм жизни был нарушен приездом людей из Едникана. В сумерках у конторы экспедиции появилась большая толпа бородатых мужчин, запорошенных инеем. Инеем были покрыты шапки, шарфы, бороды, брови, на ресницах и усах висели сосульки. Неудивительно, что выбежавшие из домов первое время не могли узнать в этих бородатых незнакомцах своих старых товарищей и друзей.

Леснов долго тряс руку Богжанову, смеялся и повторял:

— Настоящий Дед Мороз!

К Богжанову подошел Одинцов, Хасан, еще какие-то новые люди, которых Николаю встречать не приходилось. Появилось много женщин. Группа людей человек в двадцать, с которыми поздоровался Леснов, на его вопрос «Что бы хотели с дороги?» — в один голос заявила:

— Баньку, баньку, да пожарче!

Николая проводил в предназначенную для него комнату комендант экспедиции. Он распахнул дверь и сделал широкий жест рукой:

— Милости просим! Вот это ваши апартаменты. За вами — новоселье. А за уют надо благодарить наш женсовет, организованный Ириной Сергеевной.

Николай переступил порог, с любопытством рассматривал комнату. Ему как-то не верилось, что все это происходит на самом деле, что с этого дня он станет жить в комнате и когда будет заходить в нее, ему не придется сгибаться в три погибели. Особенно его тронули занавесочки на окнах. Пусть простенькие, из марли, они в сочетании с картинками из журнала, прибитыми к стене, создавали что-то домашнее, уютное, родное. Николай разделся, сел за стол и, потянувшись, произнес:

— Один полевой сезон закончили!

Он привстал, с улыбкой посмотрел на коменданта, который все еще стоял у дверного косяка и добавил:

— Начнем готовиться к новому!

Комендант был невозмутим и к словам Богжанова отнесся безучастно. На его лице было написано желание что-то сказать.

— Дружный женсовет у нас соорганизовался, — начал он, — вот только беда Ирина Сергеевна уезжает…

— Как! Куда?! — вспыхнул Богжанов.

— С мужем у нее нелады. Вроде и ушла она от него… Рожать ей скоро… Ирина Сергеевна совсем уезжает и билет купила на самолет.

Комендант потоптался еще у двери и вышел, сказав:

— Ну, располагайтесь, отдыхайте.

Николай впал в какое-то оцепенение. Руки у него безвольно повисли. Потом он встрепенулся, ни о чем не думая, машинально оделся. Так же машинально пошел к выходу. Скрип дверных петель заставил его вздрогнуть. По узенькой тропинке, протоптанной в глубоком снегу, Николай пошел к дому, в котором поселились Володя Снегирев, Глыбов, Набока, Нурдинов и Иван Вехин.

На полдороге он остановился, в задумчивости посмотрел в звездное небо. На востоке скользнула по темному бархату звезда, оставляя за собой бисерный светлый шлейф. У самого горизонта она вспыхнула ярко и исчезла. На секунду эта вспышка осветила поселок, лес, горы. Горы, спокойно-величавые, таящие в себе неведомую силу, внесли какое-то успокоение.

Николай жадно вдохнул студеный обжигающий легкие воздух и пошел в дом. Там уже все были в сборе, готовились отметить благополучное возвращение на базу.

— Николай Петрович, подождем немного, — сказал Глыбов, — обещал прийти начальник экспедиции.

Леснов пришел вместе с Ириной. Когда все уселись за столы, Леснов внимательно посмотрел на обветренные лица и, пряча добродушную улыбку в усах, спросил:

— Нравится в комнатах? Поди истосковались по теплу?

Вехин приподнял правое плечо, почмокал губами и ответил:

— У костра лучше. Там делаешь все одним разом и получается все быстро: обед варишь, чай кипятишь и одежда на тебе сохнет…

Все засмеялись.

— Что верно, то верно, — поддержал Снегирев, — у костра помечтать приятно и думать легко. Мысль бежит, бежит и ничто ей не мешает!

Николай посмотрел на Ирину. Исхудалое лицо ее, уже носившее признаки беременности, было грустным, отрешенным от всего окружающего. Она зябко куталась в шаль и не поднимала глаз. Какая-то сила подняла Николая с места. Он встал и голосом, взволнованным от очень сложного, необъятно широкого чувства, сказал:

— Так выпьем за будущие наши костры! За наши встречи у них! За нас, за всех!

Ирина подняла глаза, и они встретились взглядами. Что-то дрогнуло в ее лице. Оно перестало быть отчужденным, замкнутым, и большие серые глаза Ирины глянули в самую душу Николая доверчиво и просто.

— Стой! — привскочил с места Анатолий Глыбов. — За нас выпьем вторую, а первую рюмку я предлагаю выпить за Миленина, за Степана Беду, за всех тех, кто в данную минуту идет или едет по тайге и эту ночь будет спать не на кровати, а на земле в мешке, в палатке.

Все шумно подхватили тост!..