- Как какой конец? - молвила удивленная Настя.- Будем муж да жена. Тем и делу конец...
- Легко сказать, Настенька, каково-то сделать? - уныло промолвил Алексей.
- Как люди, так и мы,- ответила Настя.- Нечего о том сокрушаться. - А родители? - чуть слышно сказал Алексей.
- Чьи?
- Известно, не мои.
- Ты про тятеньку, что ли? - спросила Настя.
- Да...
- Повенчавшись придем да в ноги ему,- усмехнулась Настя.- Посерчает, поломается, да и смилуется... Старину вспомнит... Ведь сам он мамыньку-то уходом свел, сам свадьбу-самокрутку играл...
- Мало ли что старики смолоду творят, а детям не велят?..- сказал Алексей.- То, золотая моя, дело было давнишнее, дело позабытое... Случись-ка что - вспомнит разве он про себя с Аксиньей Захаровной?..
- Вспомнит! - молвила Настя.- Беспременно вспомнит и простит...
- Не таков человек,- ответил Алексей.- Тут до беды недолго.
- До какой беды?
- До кровавой беды, моя ненаглядная, до смертного убойства,- сказал Алексей.- Горд и кичлив Патап-от Максимыч... Страшен!.. На гибель мне твой родитель!.. Не снести его душе, чтобы дочь его любимая за нищим голышом была... Быть мне от него убитому!.. Помяни мое слово, Настенька!..
- Пустое городишь,- сухо ответила Настя.- Играют же свадьбы уходом не мы первые, не мы и последние... Да счего ты взял это, голубчик?.. Тятенька ведь не медведь какой... Да что пустое толковать!.. Дело кончено - раздумывать поздно,- решительно сказала Настя.- Вот тебе кольцо, вот тебе и лента.
Сняла золотой перстень с руки, вырвала из косы ленту и отдала Алексею. Таков обычай перед свадьбами-самокрутками. Это нечто вроде обрученья.
Медленно принял Алексей свадебный дар и, как водится, поцеловал невесту.
И поник Алексей головою. Жалкий такой, растерянный стоит перед Настей.
- Это Флене Васильевне с руки про самокрутки-то расписывать,- молвил он,а нам с тобой не приходится.
Шаг сделала Настя вперед. Мгновенно алым румянцем вспыхнуло лицо ее, чело нахмурилось, глаза загорелись.
- Не любишь ты меня!..- отрывисто сказала она полушепотом и вырвала из рук Алексея ленту и перстень.
- Настенька!.. Друг ты мой сердечный!..- умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв за руку девушку.- Какое ты слово опять молвила!.. Я-то тебя не люблю?.. Отдай, отдай ленту да колечко, отдай назад, моя ясынька, солнышко мое ненаглядное... Я не люблю?.. Да я за тебя и в огонь и в воду пойду...
- В воде глубоко, в огне горячо,- с усмешкой сказала Настасья Патаповна.Берегись, молодец: потонешь, не то сгоришь.
- Тебе смехи да издевки; а знала бы, что на душе у меня!.. Как бы ведала, отчего боюсь я Патапа Максимыча, отчего денно и нощно страшусь гнева его, не сказала б обиды такой... Погибели боюсь...- зачал было Алексей.
- Знаю,- перебила Настя.- Все знаю, что у парня на уме: и хочется, и колется, и болит, и матушка не велит... Так, что ли? Нечего глазами-то хлопать,- правду сказала.
- Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна, а я говорю дело,переминаясь на месте, сказал Алексей.- Без родительского благословенья мне тебя взять не приходится... А как я сунусь к нему свататься?.. Ведь от него погибель... Пришел бы я к нему не голышом, а брякнул бы золотой казной, другие б речи тогда от него услыхал... - А где тебе добыть золотой казны? На большую дорогу, что ли, с кистенем пойдешь аль нечистому душу заложишь? - желчно усмехнулась Настя. - Оборони господи об этом и помыслить. Обидно даже от тебя такую речь слышать мне! - отвечал Алексей.- Не каторжный я, не беглый варнак. В бога тоже верую, имею родителей - захочу ль их старость срамить? Вот тебе Николай святитель, ничего такого у меня на уме не бывало... А скажу словечко по тайности, только, смотри, не в пронос: в одно ухо впусти, в друго выпусти. Хочешь слушать тайную речь мою?.. Не промолвишься ?
- Не из таковских, чтобы зря болтать,- небрежноответила Настя. - Наслышан я, Настенька, что недалеко от наших местов золото есть,- начал Алексей.
- Ну!..
- Выкопать можно его...
- Ну!..
- Столько можно нарыть, что первым богачом будешь,- продолжал Алексей.
- Клад, что ли? - спросила Настя.
- Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит,- шептал Алексей.- Мне показывали... Стуколов этот показывал, что с Патапом Максимычем поехал... За тем они на Ветлугу и поехали... Не проговорись только, Христа ради, не погуби... Вот и думаю я - не пойти лимне на Ветлугу... Накопавши золота, пришел бы я к Патапу Максимычу свататься...
- В некотором царстве, не в нашем государстве, жил-был мужик,- перебила Настя, подхватив батистовый передник рукой и подбоченясь ею.- Прогноилась у того мужика на дому кровля, середь избы капель пошла. Напилил мужик драни, вырубил застрехи, конек вытесал - все припас кровлю перекрыть. И вздумалось тут ему ставить каменны палаты. Думает день, думает другой, много годов прошло, а он все думает, откуда денег на палаты достать. Денег не сыскал, палат не построил, дрань да застрехи погнили, а избенка развалилась... Хороша ль моя сказочка, Алексей Трифоныч?.. Ась?..
И, задорно прищурив горевшие глаза, быстро кивнула Настя головой и птичкой порхнула в боковушу. Алексей опешил. Стоит да глядит, ровно глотком подавился.
Вдруг большая дверь быстро распахнулась. Ввалился пьяный Волк, растерзанный, растрепанный, все лицо в синяках и рубцах с запекшейся кровью, губы разбиты, глаза опухли, сам весь в грязи: по всем статьям абацкий завсегдатель.
- А! Девушник-ушник!..- крикнул он Алексею.- И сюда забрался!.. Постой ты у меня, я те отпотчую.
- Молчать, пьяная рожа! - накинулся на него Алексей.- Только слово пикни, до смерти разражу.
- Нечего грозиться-то. Ах ты, анафема! Алексей хотел было схватить Никифора, но тот извернулся и бросился в боковушу, куда убежала Настя.
В дверях боковуши стояла канонница Евпраксеюшка с пуком восковых свечей. Залился веселым хохотом Никифор.
- Ай да приказчик!.. Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет... Намедни с Фленушкой, теперь с этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий... Ха-ха-ха! Прилипчив же ты, парень, к женскому полу!.. На такую рябую рожу и то польстился!.. Ну ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь к себе чаль, бог увидит, хорошеньку пошлет.
- Постой ты у меня, кабацкая затычина!.. Я те упеку в
добро место!..- кричал Алексей.- Я затем и к хозяйке
шел, чтоб про новые твои проказы ей доложить... Ктопегу-то кобылу в Кошелевском перелеске зарезал?..
Кто кобылью шкуру в захлыстинском кабаке заложил?.. А?..
- Нешто я? - с наглостью отозвался Никифор.
- А нешто не ты? - наступая на него, закричал Алексей.- Шкура-то у меня, а целовальник налицо... Ах ты, волк этакой, прямой волк!..
Вышла на шум Аксинья Захаровна. Узнав о новом подвиге любезного братца, согласилась она с Алексеем, что егодо приезда Патапа Максимыча на запор следует.
Так и сделали. Запер Алексей нареченного дядюшку во мшенник на хлеб, на воду.
* * *
Новые напасти, новые печали с того для одолели Настю. Не чаяла она, что в возлюбленном ее нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серу утицу.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не бывало... Увидала слезы, услыхала рыданья - воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали,- а этот...
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочый богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что на целом свете нет человека ему по плечу... И вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового... Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья...
Упал в Настиных глазах Алексей!.. Жаль ей парня, но жаль как беззащитного ребенка, как калеку старика... Плох он, думает Настя, как же за таким замужем жить?..Только жизнь волочить да маяться до гробовой доски.
Скучно ей, ждет не дождется отца. Выпросилась бы к больной тетке и там бы в обители развеяла с Фленушкой тоску свою. Опостылел Насте дом родительский.
Видалась она после того с Алексеем. Чуть не каждый день видалась, но эти свиданья не похожи были на первые.
Не клеились тайные беседы, не сходили с уст слова задушевные... Сойдутся, раз-другой поцелуются, перекинут несколько слов, глядь, и говорить больше не о чем. И поцелуи уж не так горячи, и ласки не так страстны, как прежде бывали. Только и осталось приманчивого, что тайна свиданий да тревожное опасенье, чтоб кто не застал их на поцелуе. Однажды сошла Настя в подклет к Алексею. Немножко поговорили и замолкли, а когда Алексей, обняв стан Насти, припал к ее плечу, она - зевнула.
Зачинал было Алексей заводить речь, отчего боится он Патапа Максимыча, отчего так много сокрушается о гневе его... Настя слушать не захотела. Так бывало не раз и не два. Алексей больше и говорить о том не зачинал.
Но как ни боится он Патапа Максимыча, а все-таки прежнюю думу лелеет, как бы жениться на богатой Насте. У нее в сундуках добра счету нет, а помрет отец, половина всего именья ей достанется... Другой такой невесты ему не сыскать. Краше Настасьи Патаповны тоже ему не найти... Да что краса, что пригожество, не того надо молодцу, не о том его думы, заботы, не в том тайные его помышленья... С женина лица не воду пить, краса приглядчива, а приданые денежки на всю жизнь пригодятся. А богатства Чапуриных не перечесть,- живи не тужи, что ни день, то праздник... Одна беда - сумел девку достать, как жену-то добыть?.. "Родитель-от, Патап-от Максимыч,- думает Алексей,- добр до меня, уж так добр, что не придумаешь, чем угодить мог ему, а все же он погибель моя... Заикнись ему про Настю, конским хвостом пепел твой разметет... Сохрани, господи, от лютого человека и помилуй меня!.."
Спать ляжет, во сне такие же сны видятся. Вот сидит он в своих каменных палатах, все прибрано, и все богато разукрашено... Несметные сокровища, людской почет, дом полная чаша, а под боком жена-красавица, краше ее во всем свете нет... Жить в добре да в красне и во снях хорошо: тешат Алексея золотые грезы, сладко бьется его сердце при виде длинного роя светлых призраков, обступающих его со всех сторон, и вдруг неотвязная мысль о Чапурине, о погибели... Сонные видения мутятся, туманятся, все исчезает, и перед очами Алексея темной жмарой встает страшный образ разъяренного Патапа Максимыча. Как зарево ночного пожара, пылает грозное лицо его, раскаленными угольями сверкают налитые кровью глаза, по локоть рукава засучены, в руке дубина, а у ног окровавленная, едва дышащая Настя... Кругом убийцы толпится рабочий люд, ожидает хозяйского приказа. Грозный призрак указывает на полумертвого от страха Алексея, кричит: "Давай его сюда: жилы вытяну, ремней из спины накрою, в своей крови он у меня захлебнется!.." Толпа кидается на беззащитного, нож блеснул... И с страшным криком просыпается Алексей... Долго не может очнуться и, опомнившись, спешно творит одно за другим крестные знамения...
Чуть не каждую ночь такие тяжелые сны... И западает на мысль Алексею: неспроста такие сны видятся, то вещие сны, богом они насылаются, ангелами приносятся, правду предсказывают... Вспоминает про первое свиданье с Патапом Максимычем, вспоминает, как тогда у него ровно кипятком сердце обдало при взгляде на будущего хозяина, как ему что-то почудилось - не то беззвучный голос, не то мысль незваная, непрошеная... И становится Алексей день ото дня сумрачней, ходит унылый, от людей сторонится, иной раз и по делу какому слова от него не добьются. Заели Лохматого думы да страхи... Где бы смелости взять, откуда б набраться отваги?
"Эх, далось бы мне это ветлужское золото! - думает он.- Другим бы тогда человеком я стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам себе господин, никого не боюсь!.. Иль другую бы девицу, либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои, не родительские... Тогда... Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна - не поминай нас лихом..."
* * *
Раз утром, после тревожных сновидений, в полклете возле своей боковуши сидел Алексей, крепко задумавшись. Подсел к нему старик Пантелей.Алексеюшка,- молвил он,- послушай родной, что скажу я тебе. Не посетуй на меня, старика, не погневайся; кажись, будто творится с тобой что-то неладное. Всего шесть недель ты у нас живешь, а ведь ровно из тебя другой парень стал... Побывай у своих в Поромове, мать родная не признает тебя. Жалости подобно, как ты извелся... Хворь, что ль, какая тебя одолела?
- Нет, Пантелей Прохорыч, хвори нет у меня никакой. Так что-то... на душе лежит...- отвечал Алексей.
- Дума какая? - продолжал свой допрос Пантелей.
- Ох, Пантелей Прохорыч! - вздохнул Лохматый.- Всех моих дум не передумать. Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул с тех пор, как господь нас горем посетил... Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит, печаль не цветит. - Не о чем тебе, Алексеюшка, много заботиться. Патап Максимыч не оставит тебя. Видишь сам, как он возлюбил тебя. Мне даже на удивленье... Больше двадцати годов у них в дому живу, а такое дело впервой вижу... О недостатках не кручинься - не покинет он в нужде ни тебя, ни родителей,- уговаривал Пантелей Алексея.
- Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне,- сказал на то Алексей.- Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже под богом ходит... Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
- Есть грешок, есть,- подтвердил Пантелей.- Иной раз ни с того ни с сего так разъярится, что хоть святых вон неси... Зато отходчив...- Как на грех чем не угодишь ему?.. Человек я маленький, робкий... Боюсь я его, Пантелей Прохорыч... Гроза сильного аль богатого нашему брату полсмерти.
- Не говори так, Алексеюшка,- грех! - внушительно сказал ему Пантелей.Коли жить хочешь по-божьему, так бойся не богатого грозы, а убогого слезы... Сам никого не обидишь, и тебя обидеть не попустит господь.
- Знаю я это, сызмалу родители тому научили,- молвил Алексей,- а все же грозен и страшен Патап Максимыч мне... Скажу по тайне, Пантелей Прохорыч, ведь я тебя как родного люблю, знаю - худого от тебя мне не будет...
- Что же, что такое? - спросил Пантелей, думая, что Алексей хочет рассказывать ему про замыслы Стуколова. Встал Алексей с лавки и зачал ходить взад и вперед по подклету.
- Тайная дума какая? - допытывал Пантелей,- может, неладное дело затеяно?
- Худых дел у меня не затеяно,- отвечал Алексей,- а тайных дум, тайных страхов довольно... Что тебе поведаю,- продолжал он, становясь перед Пантелеем,- никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни брату, ни родной сестре. Тебе все расскажу... Как на ладонке раскрою... Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал... Исцели мою скорбь душевную.
И, опершись руками на плечи Пантелея, опустил Алексей на грудь его пылающую голову.
- Чтой-то, парень? - дивился Пантелей.- Голова так и палит у тебя, а сам причитаешь, ровно баба в родах?.. Никак слезу ронишь?.. Очумел, что ли, ты, Алексеюшка?.. В портках, чать, ходишь, не в сарафане, как же тебе рюмы-то распускать... А ты рассказывай, размазывай толком, что хотел говорить.- Видишь ли, Пантелей Прохорыч,- собравшись с силами, начал Алексей свою исповедь,- у отца с матерью был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили они меня, лелеяли, никогда того и на ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда в чужих людях жить, не свои щи хлебать, чужим сугревом греться, под чужой крышей спать... И во сне мне таково не грезилось... Посетил господь, обездолили нас люди недобрые - довелось в чужих людях работы искать,продолжал Алексей.- Сам посуди, Пантелей Прохорыч, каково было мне, как родитель посылал нас с братишкойна чужие хлеба, к чужим людям в работники!.. Каково было слышать мне ночные рыдания матушки!.. Она, сердечная, думала, что мы с братом лежим сонные, да всю ночь-ноченскую просидела над нами, тихонько крестила нас своей рученькой, кропила лица наши горючой слезой... Ох, каково было горько тогда... Вздумать не могу!.. И крепко обнял Алексей старика Пантелея.
- Полно... не круши себя,- говорил Пантелей, гладя морщинистой рукой по кудрям Алексея.- Не ропщи... Бог все к добру строит: мы с печалями, он с милостью.
- Не ропщу я на господа. На него возверзаю печали мои,- сказал, отирая глаза, Алексей.- Но послушай, родной, что дальше-то было... Что было у меня на душе, как пошел я из дому, того рассказать не могу... Свету не видел я солнышко высоко, а я ровно темной ночью брел... Не помню, как сюда доволокся... На уме было - хозяин каков? Дотоле его я не видывал, а слухов много слыхал: одни сказывают - добрый-предобрый, другие говорят - нравом крут и лют, как зверь...
- Мало ль промеж людей ходит слухов! Сто лет живи, всех не переслушаешь,сказал Пантелей.
- Прихожу я в Осиповку,- продолжал Алексей,- Патап Максимыч из токарни идет. Как взглянул я на него, сердце у меня так и захолонуло...
- Грозен показался? - спросил Пантелей.
- Нет,- отвечал Алексей.- Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я на лице его, а как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу к нему... И тут... ровно шепнул мне кто-то: "От сего человека погибель твоя". Так и говорит: "От сего человека погибель твоя". Откуда такое извещение - не знаю.
- От сряща беса полуденного,- строго сказал Пантелей.- Его окаянного дело, по всему видно. От него и страхи нощные бывают, и вещь, во тьме преходящая, и стрела, летящая во дни... Ты, Алексеюшка, вражьему искушенью не поддавайся. Читай двенадцату кафизму, а нет, хоть один псалом "Живый в помощи вышнего", да молись преподобномуНифонту о прогнании лукавых духов... И отступится от тебя бес полуденный... Это он шептал, и теперь он же смущает тебя... Гони его прочь - молись...
- Буду молиться, родной, сегодня ж зачну,- отвечал Алексей.- А не выйдет у меня из головы то извещение, все-таки буду бояться Патапа Максимыча.
- А от страха перед сильным слушай, что пользует,- сказал Пантелей."Вихорево гнездо" видал?
- Не знаю, что за "вихорево гнездо" такое,- отвечал Алексей.
- На березе живет,- сказал Пантелей.- Когда вихорь летит да кружит - это ветлы небесные меж себя играют... Невегласи, темные люди врут, что вихорь бесовская свадьба, не верь тем пустым речам... Ветры идут от дуновения уст божиих, какое же место врагу, где играютони во славу божию... Не смущайся что сказывать стану - в том нечисти бесовской ни капли нет... Когда ветры небесные вихрями играют пред лицом божиим, заигрывают они иной раз и с видимою тварию - с цветами, с травами, с деревьями. Бывает, что, играя с березой, завивают они клубом тонкие верхушки ее... Это и есть "вихорево гнездо".
- Видал я на березах такие клубы, не знал только, отколь берутся они,молвил Алексей.
- Возьми ты это "вихорево гнездо",- продолжал Пантелей,- и носи его на себе, не снимаючи. Не убоишься тогда ни сильного, ни богатого, ни князя, ни судии, ни иной власти человеческой... Укрепится сердце твое, не одолеет тебя ни страх, ни боязнь... Да смотри, станешь то гнездо с березы брать, станешь на себя вздевать - делай все с крестом да с молитвой... Ведь это не ворожба, не колдовство... Читай третий псалом царя Давыда да как дойдешь до слов: "Не убоюся от тем людей, окрест нападающих на мя", перекрестись и надевай на шею... Да чтоб никто на тебе "вихорева гнезда" не видал, не то вся сила его пропадет, и станешь робеть пуще прежнего. Лучше всего возьми ты самую середку гнезда, зашей во что ни на есть и носи во славу божию на кресте наузой... ' Науза, иногда оберег - привеска к тельному кресту, амулет.'. Носят еще от страха барсучью шерсть в наузе, не делай этого, то не от бога, а от злого чарованья. Кто барсучью шерсть носит, в того человека дьявол на место робости злобу к людям вселяет. Казаки, что в стары годы по Волге разбоем ходили, все барсучью шерсть на шее носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы... Внимательно слушал Алексей Пантелея и решил с того же дня искать "вихорева гнезда".
Вдруг благодушное выражение лица Пантелея сменилось строгим, озабоченным видом; повернул он речь на другое.
- А скажи-ка ты мне, Алексеюшка, не заметно ль у вас чего недоброго?.. Этот проходимец, что у нас гостил, Стуколов, что ли... сдается мне, что он каку-нибудь кашу у нас заварил... Куда Патап-от Максимыч поехал с ним?
- В Красну рамень на мельницу,- сказал Алексей.
- Не ври, парень, по глазам вижу, что знаешь про ихнее дело... Ты же намедни и сам шептался с этим проходимцем... Да у тебя в боковуше и Патап Максимыч, от людей таясь, с ним говорил да с этим острожником Дюковым. Не может быть, чтоб не знал ты ихнего дела. Сказывай... Не ко вреду спрашиваю, а всем на пользу.
- Торговое дело, Пантелей Прохорыч. Про торговое дело вели разговоры,сказал Алексей.
- Да ты, парень, хвостом-то не верти, истинную правду мне сказывай,подхватил Пантелей...- Торговое дело!.. Мало ль каких торговых дел на свете бывает - за ину торговлю чествуют, за другую плетьми шлепают. Есть товары заповедные, есть товары запретные, бывают товары опальные. Боюсь, не подбил ли непутный шатун нашего хозяина на запретное дело... Опять же Дюков тут, а про этого молчанку по народу недобрая слава идет. Без малого год в остроге сидел.
- Не все же виноватые в остроге сидят,- заметил Алексей.- Говорится: "От сумы да от тюрьмы никто не отрекайся"... Оправдали его.
- Так-то оно так,- сказал Пантелей,- а все ж недобрая слава сложилась про него...
- Какая слава? - спросил Алексей.
- Насчет серебреца да золотца...- молвил Пантелей, пристально глядя на Алексея.
- Золота? - вспыхнул Алексей.- Из каких местов?.
- Пес их знает, прости господи, где они поганое дело свое стряпают, на Ветлуге, что ли,- молвил Пантелей.
- На Ветлуге?..- смутился Алексей.- Да они на Ветлугу и поехали.- То-то и есть... А давеча говоришь: в Красну рамень... Сам знаю, что они на Ветлуге, а по какому делу?.. По золотому?.. Так, что ли?..- порывисто спрашивал Пантелей.
- Не наведи только погибели на меня, Пантелей Прохорыч,- отвечал Алексей, побледнев и дрожа всем телом...- Не на погибель веду, от погибели отвести хочу... Отвести тебя и хозяина,- заговорил Пантелей.- Живу я в здешнем доме, Алексеюшка, двадцать годов с лишком, нет у меня ни роду, ни племени, ни передо мной, ни за мной нет никого - один как перст... Патапа Максимыча и его домашних за своих почитаю, за сродников. Как же не убиваться мне, как сердцем не болеть, когда он в неминучую беду лезет... Скажи мне правду истинную, не утай ничего, Алексеюшка, авось поможет господь беду отвести... Говори же, говори, Алексеюшка, словечка не пророню никому.
- Почитаючи тебя заместо отца, за твою ко мне доброту и за пользительные слова твои всю правду, как есть перед господом, открою тебе,- медленно заговорил вконец смутившийся Алексей,- так точно, по этому самому делу, по золоту то есть, поехали они на Ветлугу.
- Ахти, господи!.. Ох, владыка милостивый!.. Что ж это будет такое!..заохал Пантелей.- И не грех тебе, Алексеюшка, в такое дело входить?.. Тебе бы хозяина поберечь... Мне бы хоть, что ли, сказал... Ах ты, господи, царь небесный!.. Так впрямь на золото поехали?
- Да что ж тут неладного, Пантелей Прохорыч? - спросил Алексей.- В толк не могу я принять, какая беда тут, по-твоему...
- Дело-то какое? - отвечал Пантелей.- Сам дьявол этого шатуна с острожником подослал смущать Патапа Максимыча, на погибель вести его... Ах ты, господи, господи!.. Чтоже наш-от сказал, как зачали они манить его на то дело?
- Сначала не соглашался, потом решился. Выгодное, говорит, дело,- отвечал Алексей.- Выгодное дело!.. Выгодное дело!..- говорил, покачивая головой, старик.- Да за это выгодное дело в прежни годы, при старых царях, горячим оловом горла заливали... Номе хоша того не делают, а все же не бархатом спину на площади гладят...
- Что ты, Пантелей Прохорыч?.. Господь с тобой!.. - сказал удивленный Алексей.- Да ты про какое дело разумеешь? - Известно про какое!.. За что Дюков-от в остроге сидел?.. Увернулся, собачий сын, от Сибири, да, видно, опять за стары промыслы... Опять фальшивы деньги ковать.
- Окстись, Пантелей Прохорыч!.. Чтой-то ты? - воскликнул Алексей.- Каки фальшивы деньги? Поехали они золотой песок досматривать... На Ветлуге, слышь, золото в земле родится... Копать его думают... - Знаем мы, какое золото на Ветлуге родится,- отвечал Пантелей.-Там, Алексеюшка, все родится: и мягкое золото, и целковики, в подполье работанные, и бумажки-красноярки, своей самодельщины... Издавна на Ветлуге живут тем промыслом... Ох уж мне эти треклятые проходимцы!.. На осине бы им висеть - поди-ка ты, как отуманили они, окаянные, нашего хозяина.
- Сам видел я ветлужский золотой песок - Стуколов показывал. Как есть заправское золото,- сказал Ал скоси.- Знаем мы, знаем это золото,- молвил Лаптелей.- Из
него-то мягкую деньгу и куют. Ох, этот лодырь (Лодырь - шатающийся плут, бездельник.).
Стуколов!.. Недаром только взглянул я ему в рожу-то, сердце у меня повернулось... Вот этот человек так уж истинно на погибель...
Долго убеждал Алексея старик Пантелей и самому отстать от опасного дела и Патапа Максимыча разговаривать.
Не раз возобновлялся у них разговор об этом, и сердечными, задушевными словами Пантелея убедился Алексей, что затеянное ветлужское дело чем-то не чисто... Про Стуколова, пропадавшего так долго без вести, так они и решили, что не по дальним местам, не по чужим государствам он странствовал, а, должно быть, за фальшиву монету сослан был на каторгу и оттуда бежал.
- Гляди ему в лоб-от,- говорил Пантелей,- не знать ли, как палач его на торгу железными губами целовал.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
На шестой неделе великого поста Патап Максимыч домой воротился. Только что послышался поезд саней его, настежь распахнулись ворота широкого двора и в доме все пришло в движение. Дело было в сумерки. Толстая Матренушка суетливо зажигала свечи в передних горницах; Евпраксеюшка, бросив молебные каноны, кинулась в стряпущую с самоваром; Аксинья Захаровна заметалась из угла в угол, выбежала из светлицы Настя, и, лениво переваливаясь с ноги на ногу, как утка, выплывала полусонная Параша. Чин чином: помолился Патап Максимыч перед иконами и промолвил семейным:
"Здравствуйте", предоставив жене и дочерям раздевать его. Аксинья Захаровна кушак развязывала, Настя с Парашей шубу снимали. Раздевшись, стал Патап Максимыч целовать сначала жену, потом дочерей по старшинству. Все по-писаному, по-наученному, по-уставному.
- Подобру ли, поздорову ли без меня поживали? - спрашивал он, садясь на диван и предоставив дочерям стаскивать с ног его дорожные валяные сапоги.
- Все славу богу,- отвечала Аксинья Захаровна.- Ждали мы тебя, ждали и ждать перестали.. Придумать не могли, куда запропастился. Откуда теперь?
- Из Городца,- отвечал Патап Максимыч.- Вечор в Городце видел Матвея Корягу... Зазнался в попах... А ты бы, Захаровна, чайку поскорее велела собрать.
- Тотчас, тотчас, Максимыч,- захлопотала она,- мигом поспеет... А вам бы, девки, накрыть покамест стол-от да посуду поставить бы... Что без дела-то глаза пялить?..Все принялись за работу.
- Пес его знает, как и в попы-то попал,- продолжал Патап Максимыч.- В Городце ноне мало в Корягу веруют и во все в это австрийское священство... Так я полагаю, что все это московских тузов одна пустая выдумка... Архиереев каких-то, пес их знает, насвятили? Нам бы хоть немудреного попика да беглого, и тем бы довольны остались. А они архиерея!.. Блажь одна - с жиру бесятся... Что нам с архиереями-то делать?.. Святости, что ли, прибудет от них, грешить меньше станем, что ли?.. Как же!.. По нашим местам московска затейка в ход не пойдет... Завелся вот Коряга, полугода не прошло, от часовни ему отказ как шест... у Войлошниковых теперь на дому службу справляют... Те пока принимают, ну и пусть их... А нам бы в Городецку часовню бегленького... С беглым-то не в пример поваднее... Перво дело - без просыпу пьян: хошь веревку вей из него, хошь щепу щепай... Другое дело - страху в нем больше, послушания... А Коряга и все, слышь, эти австрийские - капли в рот не берут, зато гордыбачить зачали... "У меня-де свой епископ, не вы, говорит, мужики,- он мне указ..." И задали мы Коряге указ: вон из часовни, чтоб духа его не было!.. Ну их к шуту совсем!..
- Как же мы страшную-то да пасху без попа будем? - унылым голосом спросила у мужа Аксинья Захаровна.
- А Евпраксея-то чем не поп? ...Не справит разве? Чем она плоше Коряги?.. Дела своего мастерица, всяку службу не хуже попа сваляет... Опять же теперь у нас в дому две подпевалы,- сказал Патап Максимыч, указывая на дочерей.Вели-ка, Настасья, Алексея ко мне кликнуть. Что нейдет до сей поры?
Настя чуть-чуть вспыхнула. Аксинья Захаровна ответила мужу:
- Дома нет его, Максимыч. Давеча говорил: надо ему в Марково да в Березовку зачем-то съездить...
- Ну, ин ладно,- сказал Патап Максимыч и зевнул, сидя в креслах. Дорога притомила его.
А встреча была что-то не похожа на прежние. Не прыгают дочери кругом отца, не заигрывают с ним утешными словами. Аксинья Захаровна вздыхает, глядит исподлобья. Сам Патап Максимыч то и дело зевает и чаем торопит...
- Матушка у нас захворала, - подгорюнясь, молвила Аксинья Захаровна.
- Что? - равнодушно спросил Патап Максимыч.
- Матушка Манефа больнешенька,- повторила АксиньяЗахаровна.
- Нешто спасенной душе! Не помрет - отдышится! - отозвался Патап Максимыч.- Старого лесу кочерга! Скрипит, трещит, не сломится.
- Нет, Максимыч, не говори,- молвила Аксинья Захаровна.- Совсем помирает, лежит без памяти... А Марья-то Гавриловна!.. греховодница эдакая,- примолвила старушка, всхлипывая.- Перед смертью-то старицу поганить вздумала: лекарь в Комарове живет, лечит матушку-то.
- Дело не худое,- молвил Патап Максимыч.- Лекарь больше вашей сестры разумеет....- И, немного помолчав, прибавил: - Спосылать бы туда, что там?
- И то я три раза Пантелея в обитель-то гоняла,- молвила Аксинья Захаровна.- На прошлой неделе в последний раз посылала: плоха, говорит, ровно свеча тает, ни рученькой, ни ноженькой двинуть не может.
- Кто возле нее? - спросил Патап Максимыч.
- Кому быть?- ответила Аксинья Захаровна,- знамо, делообительское.
- Что смыслят эти обительские! - с досадой молвил Патап Максимыч.- Дура на дуре, наперед смерти всякого уморят... А эта егоза Фленушка, поди, чать, пляшет да скачет теперь без призора-то... Лекарь разве, да не сидит же он день и ночь у одра болящей.
- Не греши на Фленушку, Максимыч,- заступилась Аксинья Захаровна.- Девка с печали совсем ума решилась!.. Сам посуди, каково ей будет житье без матушки!.. Куда пойдет? Где голову приклонит?
- Гм-да! - промычал Патап Максимыч.
- Возле матушки больше Марья Гавриловна,- проговорила Аксинья Захаровна.Всю обитель под ноготь подогнула... Мать Софию из кельи вытурила, ключи отобрала, других стариц к болящей тоже не пускает...
- И умно делает,- решил Патап Максимыч.- Спасибо!..Хоть она толком позаботилась.
- Я было вздумала, Максимыч...- робко, нерешительно проговорила Аксинья Захаровна.
- Чего еще? - спросил Патап Максимыч, глядя в сторону.
- Да вот Настя пристает: отпусти да отпусти ее за матушкой поводиться.
- Ну? - спросил Патап Максимыч, поворотив к жене голову.
- Не посмела, батька, без тебя,- едва пропищала Аксинья Захаровна.
- Еще бы посмела! - молвил Патап Максимыч.- Прасковья, сползи в подклет, долго ль еще самовару-то ждать? Параша пошла поспешней обыкновенного. Прыти прибыло, видит, что отец не то в сердцах, не то в досаде, аль просто недобрый стих нашел на него.
- Отпусти ты меня, тятенька,- тихо заговорила Настя, подойдя к отцу и наклоня голову на плечо его.- Походила б я за тетенькой и, если будет на то воля божия, закрыла б ей глаза на вечный покой... Без родных ведь лежит, одна-одинешенька, кругом чужие.
- Подумать надо,- сказал Патап Максимыч, слегка отводя рукой Настю.- Ну вот и самовар! Принеси-ка, Настя, там на окне у меня коньяку бутылка стояла, пуншику выпить с дороги-то...
Выкушал Патап Максимыч чашечку, выкушал другую, третью... Стал веселей, разговорчивей. - Вот и отогрелся,- молвил он.- Налей-ка еще, Настенька. А знаешь ли, старуха? Ведь меня на Львов день волки чуть не заели?
- Полно ты!..- всплеснув руками, вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Совсем было поели и лошадей и нас всех,- сказал ПатапМаксимыч.- Сродясь столь великой стаи не видывал. Лесом ехали, и набралось этого зверя видимо-невидимо, не одна сотня, поди, набежала. Мы на месте стали... Вперед ехать страшно - разорвут... А волки кругом так и рыщут, так и прядают, да сядут перед нами и, глядя на нас, зубами так и щелкают... Думалось, совсем конец пришел...
- Как же отбились-то, как вам господь помог? - спросила побледневшая от мысли об опасности мужа Аксинья Захаровна.
- Отобьешься тут!.. Как же!..- возразил Патап Максимыч.- Тут на каждого из нас, может, десятка по два зверья-то было... Стуколову спасибо - надоумил огонь разложить... Обложились кострами. На огонь зверь не идет - боится.
- Дай бог здоровья Якиму, как бишь его - Прохорыч, что ли,- набожно перекрестясь, сказала Аксинья Захаровна.- Как ему от всякого зла обороны не знать!.. Все страны произошел, всяких делов нагляделся, всего натерпелся.
- Мошенник! - сквозь зубы промолвил Патап Максимыч.
И жена и дочери смолкли, увидя, что он опять нахмурился. Мало погодя, Аксинья .Захаровна спросила его:
- Чем же мошенник-от он? Кажись бы, добрый человек...
От писания сведущий, постный, смиренный... Много зол ради веры Христовой претерпел.
- Может, и кнутом дран, только не за Христа,- с досадой молвил Патап Максимыч.
- Как так, Максимыч? - придвигаясь к мужу, спросила Аксинья Захаровна.
- Не твоего ума дело,- отрезал Патап Максимыч.- У меня про Якимку слова никто не моги сказать... Помину чтоб про него не было... Ни дома меж себя, ни в людях никто заикаться не смей... Никто ни звука... Замолк и Патап Максимыч.
- Да, съели б меня волки, некому бы и гостинцев из городу вам привезти,через несколько минут ласково молвил Патап Максимыч.- Девки!.. тащите чемодан, что с медными гвоздями... Живей у меня... Не то осерчаю и гостинцев не дам.Дочери побежали, хоть это и не больно привычно было обленившейся дома Параше.
- Пора бы девок-то под венец,- молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем с женой.- У Прасковьи пускай глазажиром заплыли, не вдруг распознаешь, что в них написано, а погляди-ка на Настю... Мужа так и просит! Поди, чай, спит и видит...
- Да чтой-то с ума, что ли, ты сошел, Максимыч? На родных дочерей что плетет! - вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Житейское дело, Аксинья Захаровна,- ухмыляясь, молвил Патап Максимыч.Не клюковный сок,- кровь в девкеходит. Про себя вспомни-ка, какова в ее годы была. Тоже девятнадцатый шел, как со мной сошлась?
- Тьфу! - плюнула чуть не в самого Патапа Максимыча Аксинья Захаровна.Бесстыжий!.. Поминать вздумал!.. Патап Максимыч только улыбался.
- А ты слушай-ка, Захаровна,- молвил он,- насчет Настасьи я кое-что вздумал...
- Снежков, что ль, опять?.. Чужим людям жену нагишом казать? - спросила Аксинья Захаровна.
- Ну его к шуту, твоего Снежкова! - ответил Патап Максимыч.
- Не мой, батюшка, не мой,- твое сокровище, твое изобретенье!скороговоркой затростила Аксинья Захаровна.- Не вали с больной головы на здоровую!.. Я бы такого скомороха и на глаза себе близко не пустила... Твое, Максимыч, было желанье, твоим гостем гостил.
- Заверещала!.. Молчи, дело хочу говорить,- молвил Патап Максимыч, но, заметив, что дочери тащат чемодан, смолк.
- После,- сказал он жене.
Чемодан вскрыли. Патап Максимыч вынул сверток и, подавая Аксинье Захаровне, молвил:- Это тебе, сударыня ты моя Аксинья Захаровна, для Христова праздника... Да смотри, шей скорей, поторапливайся... Не взденешь этого сарафана в светло воскресенье, и христосоваться не стану. Стой утреню в этом самом сарафане. Вот тебе сказ...
- Куда мне, старухе, такую одежу носить! - молвила обрадованная Аксинья Захаровна, развертывая кусок толстой, добротной, темно-коричневой шелковой материи...- Мне бы пора уж на саван готовить.- Не смей помирать!..- топнув ногой, весело крикнул Чапурин.- Прежде две дюжины таких сарафанов в клочья износи, потом помирай, коли хочешь.
- Уж и две дюжины! - улыбаясь, ответила Аксинья Захаровна.- Не многонько ль будет, Максимыч?.. Годы мои тоже немалые!..
- А это вам, красны девицы,- говорил Патап Максимыч, подавая дочерям по свертку с шелковыми материями.- А вот еще подарки... Их теперь только покажу, а дам, как христосоваться станем.
И открыл коробку, где лежали сахарные пасхальные яйца.
Качая головой, Аксинья Захаровна рассматривала их... Вдруг сердито вскрикнула на мужа:
- Выкинь, выкинь!.. Ах ты, старый греховодник!.. Ах ты, окаянный!.. Выбрось сейчас же, да вымой руки-то!.. Ишь каку погань привез?.. Это что?.. Четвероконечный!.. А... Не видал?.. Где глаза-то были?.. Чтобы духу его в нашем доме не было... Еретицкими яйцами христосоваться вздумал!.. Разве можно их в моленну внести?.. Выбрось, сейчас же выкинь на двор!.. Эк обмиршился, эк до чего дошел.
Патап Максимыч не возражал. Нельзя.- Исстари повелось по вере бабе порядки блюсти. Он только отшучивался и кончил тем, что в мелкие крошки раздробил привезенные подарки.
- Ишь, грозная какая у вас мать-та...- шутливо молвил он дочерям.- Ну, прости, Христа ради, Захаровна, не доглядел... Право слово, не доглядел,сказал он жене.- То-то, не доглядел,- ворчала Аксинья Захаровна.- Ты такого, батька, натащишь, что после семеро попов дом-от не пересвятят... Аль не знаешь про Кирьяка преподобного?
- Какого там еще Кирьяка? - зевнул Патап Максимыч,- надоедать стала ему благочестивая ругань жены.- Бысть инок Кириак,- протяжно и с распевом, по обычаю старообрядских чтецов, зачала Аксинья Захаровна,- подвигом добрым подвизался, праведен же бе и благоговеен. И восхоте пресвятая богородица в келию к преподобному внити, обаче не вниде. Преподобный же Кириак паде ниц и моли владычицу, да внидет в келию. Она же отвеща ему: "Не могу, старче, к тебе внити, поне бо еретическая книга в келии твоей лежит..." Видишь ли, безумный ты этакой!.. От книги от одной не вошла богородица к Кириаку, а ты чего натащил?.. Поди, поди, вымой руки-то!
- Да полно ж тебе! Ведь уж раздробил, чего еще тростить-то? - сказал Патап Максимыч.
- Руки вымой,- настаивала Аксинья Захаровна.- Сейчас мой... При мне - чтоб я видела!.. Настасья! принеси отцу руки мыть.
Настя принесла умывальник и полотенце. Нечего делать, пришлось Патапу Максимычу смывать с рук великое свое прегрешенье.
Аксинья Захаровна, на радости, что выпал на ее долю час воли и власти, хотела было продолжать свои сказанья, но вошел Алексей.- Здорово, Алексеюшка,сказал, здороваясь с ним, Патап Максимыч.- Что?.. Как у нас?.. Все ли благополучно?
- Все, слава богу, Патап Максимыч,- отвечал приказчик.- Посуду докрасили и по сортам, почитай, всю разобрали. Малости теперь не хватает; нарочно для того в Березовку ездил. Завтра обещались все предоставить. К страстной зашабашим... Вся работа будет сполна.
- С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить,- сказал Патап Максимыч.- По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь (Вешняя вода поверх речного льду.) коням по брюхо... Кого бы послать с обозом-то?
- Да я, коли угодно, съездил бы,- отвечал Алексей. - Тебя в ино место надо посылать. Маркела разве?
- Что ж, Маркел работник хороший, усердный. Кажись, ему можно поверить,ответил Алексей.
- Маркела и пошлем,- решил Патап Максимыч.- Ступайте, однако, вы по местам,- прибавил он, обращаясь к жене и дочерям. Те вышли.
- Послушай-ка, Алексеюшка,- тихим голосом повел речь Патап Максимыч.- Ты это должон понимать, что я возлюбил тебя и доверие к тебе имею большое. Понимаешь ты это аль нет? Алексей встал и, низко кланяясь, проговорил:
- Как мне не понимать того, Патап Максимыч? Потому, как бог, так и вы... И призрели меня и все такое...Вспоминал он про погибель и путался маленько в речах, не зная, куда клонит слова свои Патап Максимыч.
- Садись. Нечего кланяться-то,- молвил хозяин.- Вижу, парень ты смирный, умный, руки золотые. Для того самого доверие и показываю... Понимай ты это и чувствуй, потому что я как есть по любви... Это ты должон чувствовать... Должон ли?.. А?..
- Я, Патап Максимыч, чувствую... Как же мне не чувствовать! Не чурбан же я какой!..
- И чувствуй... Должон чувствовать, что хозяин возлюбил... Понимай... Ну, да теперь не про то хочу разговаривать... Вот что. Только сохрани тебя господи и помилуй, коли речи мои в люди вынесешь!..
- Помилуйте, Патап Максимыч. Как это возможно?..- молвил Алексей, робко взглядывая на хозяина.
- Был я на Ветлуге-то,- понизив голос, сказал Патап Максимыч.Мошенники!..
- Кто-с? - вполголоса спросил Алексей.
- И Стуколов, и Дюков... Все... Виселицы им мало!
- Это так точно, Патап Максимыч... Дюков даже в остроге сидел.
- Знаю, что сидел,- молвил Патап Максимыч.- Это бы не беда: оправдался, значит оправился - и дело с концом, а тут на поверку дело-то другое вышло: они, проходимцы, тем золотом в беду нас впутать хотели... Да.
- Это так точно-с. И то я вашего приезду дожидался, чтоб сказать про ихние умыслы, Патап Максимыч. Доподлинно узнал, что на Ветлуге они фальшивы деньги работают.
- Кто сказал?- пристально взглянув на Алексея, спросил Патап Максимыч.
- Пантелей Прохорыч говорил,- отвечал Алексей.- Пантелей? Он от кого проведал? - спросил Патап Максимыч. Глаза его засверкали.
- Не могу знать,- опустя глаза, отвечал Алексей.- Сами спросите! - Кликни его! - сказал Патап Максимыч и, вскочив со стула, быстро зашагал взад и вперед по горнице.
"И Алексей знает, и Пантелей знает... этак, пожалуй, в огласку пойдет,думал он.- А народ ноне непостоянный, разом наплетут... О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки - один бы конец... А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!.."
- Здорово, Прохорыч,- сказал он вошедшему с Алексеем Пантелею.- Как живется-можется?..
- Пеньшим помаленьку, батюшка Патап Максимыч,- отвечал старик.- Ты подобру ль, поздорову ли съездил?
- Слава богу,- отвечал Патап Максимыч.- Садись-ка и ты, чего стоять-то?
Уселись. Патап Максимыч, пристально глядя на Пантелея, спросил:
- Ты что Алексею про Стуколова с Дюковым рассказывал?
- Нехорошие они люди, Патап Максимыч, вот что,- сказал Пантелей.Алексеюшке молвил и тебе не потаюсь - не стать бы тебе с такими лодырями знаться... Право слово. Как перед богом, так и перед твоей милостью...
- А ты толком говори, речь-то не заворачивай!.. - Зачем они нехорошие люди? Что приметил за ними? - спрашивалПатап Максимыч.
- Самому мне где примечать?.. А по людям говор нехорошходит,- отвечал Пантелей.- Кого ни спроси, всяк проДюкова скажет, что век свой на воровских делах стоит.
- На каких же таких воровских делах? - спросил Патап Максимыч.
- Да хоша б насчет фальшивых денег,- отвечал Пантелей.- Ты думаешь, напрасно он в остроге-то сидел? Как же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За какими делами?.. Ветлуга знамо какая сторона: там по лесам кто спасается, а кто денежку печатает...
- Спрашиваю я, кто про это тебе сказывал?.. Какой человек?.. Стоющий ли? приставал к Пантелею Патап Максимыч.
- Все говорят, кого ни спроси,- отвечал Пантелей.- Поздешним местам еще мало Дюкова знают, а поезжай-ка в город либо к Баки, каждый парнишка на него пальцем тебе укажет и "каторжным" обзовет.
- Гм!.. Что ж ты мне прежде о том не довел? - спросил Патап Максимыч.
- Прежде что не довел?- усмехнулся старик.- А как мне было доводить-то тебе?.. Когда гостили они, приступу к тебе не было... Хорошо ведь с тобой калякать, как добрый стих на тебя нападет, а в ино время всяк от тебя норовит подальше... Сам знаешь, каков бываешь... Опять же ты с ними взапертях все сидел. Как же б я до тебя довел?..
- Затвердила сорока Якова!- перервал Пантелея Патап Максимыч.- Про Стуколова что знаешь?
- Мошенник он, либо целый разбойник, вот что я про него знаю. Недаром про Сибирь все расписывает... Не с каторги ль и к нам объявился?.. Погляди-ка на него хорошенько, рожа-то самая анафемская.
Ничего больше не добился Патап Максимыч. Но его то поразило, что Колышкин с Пантелеем, друг друга не зная, оба в одно слово: что один, то и другой.
Оставшись с глазу на глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про свои похожденья во время поездки: и про Силантья лукерьинского, как тот ему золотой песок продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они разругали Силантья за лишние его слова. Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила, прибавив, что мошенники и такого божьего человека, как видно, хотят оплести.
- Вот что я вздумал, Алексеюшка. Управимся с горянщиной, отпразднуем праздник, пошлю я тебя в путь-дорогу. Поедешь ты спервоначалу в Комаров, там сестра у меня захворала, свезешь письмецо Марье Гавриловне Масляниковой,купеческая вдова там у них проживает. Отдавши ей письмо, поезжай ты на Ветлугу в Красноярский скит, посылочку туда свезешь к отцу Михаилу да поговоришь с ним насчет этого дела... Ты у него сначала умненько повыпытай про Стуколова, старик он простой, расскажет, что знает. А потом и молви ему, что хотя, мол, песок и добротен и Патап-де Максимыч хотя Дюкову деньги и выдал, однако ж, мол, все-таки сумневается, потому что неладные слухи пошли... А насчет фальшивых денег не сразу говори, сперва умненько словечко закинь да и послушай, что старец станет отвечать... Коли в примету будет тебе, что ничего он не ведает, молви: "Жалеет, мол, тебя Патап Максимыч, боится, чтоб к ответу тебя не довели. В городу, мол, Зубкова купца в острог за фальшивы деньги посадили, а доставил-де ему те воровские деньги незнаемый молодец, сказался Красноярского скита послушником..." А Стуколова застанешь в скиту, лишнего с ним не говори... Да тебя учить нечего, парень ты смышленый, догадливый... Вот еще что!.. Будучи в скиту, огляди ты все хозяйство отца Михаила, он тебе все покажет, я уж ему наказывал, чтобы все показал. Есть, паренек, чему поучиться... Поучись, Алексеюшка, вперед пригодится... Да и мне, бог даст, на пользу будет... А воротишься, одну вещь скажу тебе... Ахнешь с радости... Ну, да что до поры поминать?.. После...
* * *
До праздника с работой управились... Горянщину на пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Начал Максимыч с делами, как ему и не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили... С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
В велику субботу попросился Алексей домой - в Поромово.
Патап Максимыч слегка насупился, но отпустил его.
- А я было так думал, Алексеюшка, что ты у меня в семье праздник-от господень встретишь. Ведь я тебя как есть за своего почитаю,- ласково сказал он.
- Тятенька с мамынькой беспременно наказывали у них на празднике быть. Родительская воля, Патап Максимыч.
- Так оно, так,- молвил Патап Максимыч.- Про то ни слова. "Чти отца твоего и матерь твою" - господне слово!.. Хвалю, что родителей почитаешь... За это господь наградит тебя счастьем и богатством. Алексей вздохнул.
- Да, Алексеюшка, вот ноне великие дни. В эти дни праздное слово как молвить?..- продолжал Патап Максимыч.- По душе скажу: не наградил меня бог сыном, а если б даровал такого, как ты, денно-нощно благодарил бы я создателя. Робко взглянул Алексей на Патапа Максимыча, и краска сбежала с лица. Побледнел, как скатерть.
Такой же перед ним стоит, как в тот день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел ликом, таким же добром глаза у него светятся и кажутся Алексею очами родительскими... Так же любовно, так же заботно глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то незнакомый: "От сего человека погибель твоя". Вихорево гнездо не помогло...
- Что ты?.. Аль неможется?..- спросил Патап Максимыч.
- В красильне все утро был, угорел, надо быть,- едва внятно ответил Алексей.
- Эх, парень!.. Как же это ты? - заботливо сказал Патап Максимыч.- Пошел бы да прилег маленько, капусты кочанной к голове-то приложил бы, в уши-то мерзлой клюквы.
- Нет, уж я лучше, если будет ваше позволенье, домой побреду; на морозце угар-от выйдет,- сказал Алексей.
- Ну, как хочешь,- отвечал Патап Максиммч.- Да неужто тебя пешком пустить?.. Вели буланку запречь, отъезжай. Да теплей одевайся, теперь весна, снег сходит. Долго ль лихоманку нажить?
- Благодарю покорно, Патап Максимыч,- низко поклонясь, сказал Алексей.- Уж позвольте мне всю святую у тятеньки пробыть,- молвил Алексей.
- Всю неделю? - угрюмо спросил Патап Максимыч.
- Уж всю неделю позвольте,- отвечал Алексей.
- Ну, неча делать... Прощай, Алексеюшка,- вздохнув, промолвил Патап Максиммч.
- Счастливо оставаться...- низко кланяясь, сказал Алексей.
- Постой маленько, обожди... Я сейчас,- перервал его Патап Максимыч, выходя из горницы.
Алексей стоял, понурив голову. "Как же он ласков, как же милостив, душа так и льнет к нему... А страшно, страшно!.."
Воротился Патап Максимыч. Подойдя к Алексею, сказал:
- Похристосуемся. Завтра ведь не свидимся... Христос воскресе!- Воистину Христос воскресе! - отвечал Алексей. Патап Максимыч крепко обнял его и трижды поцеловал, потом дал ему деревянное красное яйцо.
- Будешь дома христосоваться - вскрой - и вспомни про меня, старика. Слеза блеснула на глазах Патапа Максимыча.
- На празднике-то навести же,- сказал он.- Отцу с матерью кланяйся да молви - приезжали бы к нам попраздновать, познакомились бы мы с Трифоном Михайлычем, потолковали. Умных людей беседу люблю... Хотел завтра, ради великого дня, объявить тебе кое-что, да, видно, уж после...
Ушел Алексей, а Патап Максимыч сел у стола и опустил голову на руки.
* * *
Совсем захлопоталась Аксинья Захаровна. Глаз почти не смыкая после длинного "стоянья" великой субботы, отправленного в моленной при большом стеченье богомольцев, целый день в суетах бегала она по дому. То в стряпущую заглянет, хорошо ль куличи пекутся, то в моленной надо посмотреть, как Евпраксеюшка с Парашей лампады да иконы чистят, крепко ль вставляют в подсвешники ослопные свечи и достаточно ль чистых горшков для горячих углей и росного ладана они приготовили... Из моленной в боковушу к Насте забежит поглядеть, как она с Фленушкой крашены яйца по блюдам раскладывает. С ранней зари по всему дому беготня, суетня ни на минуту не стихала... Даже часы великой субботы Евпраксеюшка одна прочитала. Аксинья Захаровна только и забежала в моленну послушать паремью с припевом: "Славно бо прославися!.."
Стало смеркаться, все помаленьку успокоилось. Аксинья Захаровна всем была довольна... Везде удача, какой и не чаяла... В часовне иконы и лампады как жар горят, все выметено, прибрано, вычищено, скамьи коврами накрыты, на длинном столе, крытом камчатною скатертью, стоят фарфоровые блюда с красными яйцами, с белоснежною пасхой и пышными куличами: весь пол моленной густо усыпан можжевельником... Одна беда, попа не доспели, придется на такой великий праздник сиротскую службу отправить... В стряпущей тоже все удалось: пироги не подгорели, юха курячья с шафраном сварилась на удивленье, солонина с гусиными полотками под чабром вышла отличная, а индюшку рассольную да рябчиков под лимоны и кума Никитишна не лучше бы, пожалуй, сготовила. Благодушествует хозяюшка... И пошла было она к себе в боковушку, успокоиться до утрени, но, увидав Патапа Максимыча в раздумье, стала перед ним.
- Ты бы, Максимыч, прилег покуда,- молвила она.- Часок, другой, третий соснул бы до утрени-то.
Патап Максимыч поднял голову. Лицо его было ясно, радостно, а на глазах сверкала слеза. Не то грусть, не то сердечная забота виднелась на крутом высоком челе его.
- Присядь, старуха, посоветовать хочу. Ни слова не молвив, села Аксинья Захаровна возле мужа.
- Я все об Настёнке,- сказал он.- Что ни толкуй, пора ее под венец.
- Нашел время про скоромные дела говорить. Такие ли дни? - ответила Аксинья Захаровна.
- Не про худо говорю,- молвил Патап Максимыч.- Доброму слову всякий день место... Жениха подыскал... - Кого еще?
- Да хоть бы Алексея,- молвил Патап Максимыч. Аксинья Захаровна всплеснула руками да так и застыла на месте.
- В уме ли ты, Максимыч? - вскрикнула она.
- А ты не верещи, как свинья под ножом... Ей говорят: "советовать хочу", а она верещать!..- еще громче крикнул Патап Максимыч.- Услышать могут, помешать...- сдержанно прибавил он.
- Да я так, Максимыч...- сробев, ответила Аксинья Захаровна.- В ум взять не могу!.. Хорошего человека дочь, а за мужика!..
- А сама ты за какого князя выходила? - сказал Патап Максимыч.
- Как же ты его к себе приравнял, Максимыч? - молвила Аксинья Захаровна Ведь он что? Нищий, по наймам ходит...
- Жена богатство принесет.- отвечал Патап Максимыч.- Зачнут хозяйствовать богаче, чем мы с тобой зачинали...
Встал Патап Максимыч, к окну подошел. Ночь темная, небо черное, по небу все звезды, звезды - счету им нет. Тихо мерцают, будто играют в бесконечной своей высоте. Задумчиво глядит Патап Максимыч то в темную даль, то в звездное небо. Глубоко вздохнув, обратился к Аксинье Захаровне:
- Помнишь, как в первый раз мы встречали с тобой великий Христов праздник?.. Такая же ночь была, так же звезды сияли... Небеса веселились, земля радовалась, люди праздновали... А мы с тобой в слезах у гробика стояли...
Прослезилась Аксинья Захаровна, вспомня давно потерянного первенца.
- Помнишь, каково нам горько было тогда!.. Кажись, и махонькой был, а кручина с ног нас сбила... Теперь такой же бы был!.. Ровесник ему, и звали тоже Алешей... Захаровна!.. Не сам ли бог посылает нам сынка заместо того?.. А?.. Аксинья Захаровна молча отерла слезы.
- Парень умный, почтительный, душа добрая. Хороший будет сынок... Будет на кого хозяйство наложить, будет кому и глаза нам закрыть,- продолжал Патап Максимыч.
- Оно, конечно, Максимыч...- в нерешимости молвила Аксинья Захаровна.Настя-то как?
- Чего ей еще?.. Какого рожна? - вспыхнул Патап Максимыч.- Погляди-ка на него, каков из себя... Редко сыщешь: и телен, и делен, и лицом казист, и глядит молодцом... Выряди-ка его хорошенько, девки за ним не угонятся... Как Настасье не полюбить такого молодца?.. А смиренство-то какое, послушливость-та!.. Гнилого слова не сходит с языка его... Коли господь приведет мне Алексея сыном назвать, кто счастливее меня будет! - Торопок ты больно, Максимыч,- возразила Аксинья Захаровна.- Что влезет тебе в голову, тотчас вынь да положь. Подумать прежде надо, посудить!.. Тогда хоть бы Снежкова привез!.. Славы только наделал, по людям говор пустил, а дело-то какое вышло?.. Ты дома не живешь, ничего не слышишь, а мне куда горько слушать людские-то пересуды... На что ежовска Акулина, десятникова жена, самая ледащая бабенка, и та зубы скалит, и та судачит: "Привозили-де к Настасье Патаповне заморского жениха, не то царевича, не то королевича, а жених-от невесты поглядел, да хвостом и вильнул... Каково матери такие речи слушать?.. А?..
- Не слушай глупых бабенок - и вся недолга,- равнодушно молвил Патап Максимыч.
- Рада бы не слушать, да молва, что ветер, сама в окна лезет,- отвечала Аксинья Захаровна.- Намедни без тебя крива рожа, Пахомиха, из Шишкина притащилась... Новины (Новина - каток крестьянского холста в три стены, то есть в 30 аршин длины.) хотела продать... И та подлюха спрашивает: "Котору кралю за купецкого-то сына ладили?" А девицы тут сидят, при них паскуда тако слово молвила... Уж задала же я ей купецкого сына... Вдругорядь не заглянет на двор.
- Охота была! - отозвался Патап Максимыч.- Наплевала бы, да и полно... С дурой чего вязаться? Бабий кадык ничем не загородишь - ни пирогом, ни кулаком.
- Не стерпеть, Максимыч, воля твоя,- возразила Аксинья Захаровна.- Ведь я мать, сам рассуди... Ни корова теля, ни свинья порося в обиду не дадут... А мне за девок как не стоять?
- Да полно тебе тростить!.. Плюнь!.. Такие ли дни теперь! - уговаривал раскипятившуюся жену Патап Максимыч.- Лучше совет советуй... Как твои мысли насчет Настасьи?..
- Как сам знаешь, Максимыч!.. Ты в дому голова,- глубоко вздохнув, промолвила Аксинья Захаровна.
- Тебе-то Алексей по мысли ли будет?..- спрашивал он. - Не все ль едино по мысли он мне али нет? - опуская голову, молвила Аксинья Захаровна.- Не мне с ним жить. Настасью спроси.
- И спрошу,- сказал Патап Максимыч.- Я было так думал - утре, как христосоваться станем, огорошить бы их: "Целуйтесь, мол, и во славу Христову и всласть - вы, мол, жених с невестой...". Да к отцу Алексей-от выпросился. Нельзя не пустить.
- Настасью бы вперед спросить...- молвила Аксинья Захаровна.- Не станет перечить, значит божья судьба... Тогда бы и дохнуть с кем-нибудь потихоньку Трифону Лохматому - сватов бы засылал. Без того как свадьбу играть?.. Не по чину выйдет...
- А ты по какому чину шла за меня? - с усмешкой молвил Патап Максимыч.Свадьбы-то уходом кем уложены?.. Я Алексею заганул загадку - поймет...
- Что еще такое? - спросила Аксинья Захаровна.
- Так, малехонько, обиняком ему молвил: "Большое, мол, дело хотел тебе завтра сказать, да видно, мол, надо повременить... Ахнешь, говорю, с радости..." Двести целковых подарил на праздник - смекнет...
- По моему разуму, не след бы ему, батька, допрежь поры говорить,возразила Аксинья Захаровна.
- С твое не знаю, что ль?.. Рылом не вышла учить меня,- вспыхнул Патап Максимыч.- Ступай!.. Для праздника браниться не хочу!.. Что стала?.. Подь, говорю,- спокойся!..
К светлой заутрене в ярко освещенную моленную Патапа Максимыча столько набралось народа, сколь можно было поместиться в ней. Не кручинилась Аксинья Захаровна, что свибловский поп накроет их на тайной службе... Пантелей караульных по задворкам не ставил... В великую ночь воскресенья Христова всяк человек на молитве... Придет ли на ум кому мстить в такие часы какому ни есть лютому недругу?..
Чинно, уставно правила пасхальную службу Евпраксеюшка. Стройно пели дочери Патапа Максимыча с другими девицами канон воскресению. Радостно, весело встретили праздник Христов... Но Аксинья Захаровна, стоя у образов в новом шелковом сарафане, с раззолоченной свечой в руке, на каждом ирмосе вздыхала, что не привел господь справить великую службу с проезжающим священником ... Вздыхала и, глядя на сиявшую красотой Настю, думала: "Кому-то, кому красота такая достанется? Не купцу богатому, не хозяину палат белокаменных... Доставаться тебе, доченька, убогому нищему, голопятому работнику!.."
Настя глядела непразднично... Исстрадалась она от гнета душевного... И узнала б, что замыслил отец, не больно б тому возрадовалась... Жалок ей стал трусливый Алексей!.. И то приходило на ум: "Уж как загорелись глаза у него, как зачал он сказывать про ветлужское золото... Корыстен!.. Не мою, видно, красоту девичью, а мое приданое возлюбил погубитель!.. Нет, парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!.. Бог тебе судья!.."
* * *
Праздники прошли. Виду не подал Насте Патап Максимыч, что судьба ее решена. Строго-настрого запрещал и жене говорить про это дочери. В Фомино воскресенье воротился Алексей. Патап Максимыч пенял ему, что не заглянул на праздниках с родителями.
- Тятенька всю святую прохворал,- оправдывался Алексей.- Опять же такой одежи нет у него, чтоб гостить у вашей милости. Всю ведь тогда выкрали...
- Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? - добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч.- Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? - Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем... Человек, от кого ни послышишь, рассудливый, живет по правде... Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей... Об одеже стать ли тут толковать? Вздохнул Алексей, ни слова в ответ.
- Что? Справляется ль отец-от? - спросил Патап Максимыч.
- Справляется помаленьку вашими милостями, Патап Максимыч, отвечал Алексей.- Коней справил, токарню поставил... Все вашими милостями.
- Трифон Михайлыч сам завсегда бывал милостив... А милостивому бог подает,- сказал Патап Максимыч.- А ты справил ли себе что из одежи? - спросил он после недолгого молчания.- Не справлял, Патап Максимыч,- потупя глаза, ответил Алексей.
- Что ж это ты, парень! - молвил Патап Максимыч.- Я нарочно тебе чуточку в красно яйцо положил, чтоб ты одежей маленько поскрасил себя... Экой недогадливый!
- Тятеньке отдал,- еще больше потупясь, сказал Алексей.
- Что ж так? - спросил Патап Максимыч.- Ты бы шелкову рубаху справил, кафтан бы синего сукна, шапку хорошую. - Не шелковы рубахи у меня на уме, Патап Максимыч,- скорбно молвил Алексей.- Тут отец убивается, захворал от недостатков, матушка кажду ночь плачет, а я шелкову рубаху вдруг вздену! Не так мы, Патап Максимыч, в прежние годы великий праздник встречали!.. Тоже были люди... А ноне - и гостей угостить не на что и сестрамна улицу не в чем выйти... Не ваши бы милости, разговеться-то нечем бы было.
- Хорошо, хорошо, Алексеюшка, доброе слово ты молвил,- дрогнувшим от умиления голосом сказал Патап Максимыч.- Родителей покоить - божию волю творить... Такой человек вовеки не сгибнет: "Чтый отца очистит грехи своя".
И крупными шагами зашагал Патап Максимыч по горнице.
- Слушай-ка, что я скажу тебе,- положив руку на плечо Алексея и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч.- Человек ты молодой, будут у тебя другой отец, другая мать... Их-то станешь ли любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их и почитать по закону божьему?.. Какие ж другие родители?- смутившись, спросил Алексей.
- Человек ты в молодях, женишься - тесть да теща будут,- сказал Патап Максимыч, любовно глядя на Алексея.
Дрогнул Алексей, пополовел лицом. По-прежнему ровно шепнул ему кто на ухо: "От сего человека погибель твоя"... Хочет слово сказать, а язык, что брусок.
"Догадался,- думает Патап Максимыч,- обезумел радостью".
- Что ж, Алексеюшка? Ответь на мой спрос? - спрашивал его Патап Максимыч.
С шумом распахнулась дверь. Весь ободранный, всклоченный и облепленный грязью, влетел пьяный Никифор.
- Вся власть твоя, батюшка Патап Максимыч! - кричал он охрипшим голосом.Житья не стало от паскудных твоих работников.
- Молчи, непутный! - крикнул на него Патап Максимыч.
- Чего молчать!.. Без того молчал, да невмоготу уж приходится. Бранятся, ругаются, грязью лукают... Все же я человек!..- плакался Никифор.- Проходу нет, ребятишки маленьки и те забижают...
- Вишь, до чего дошел!..- молвил Патап Максимыч.- Сколько раз зарекался? Сколько раз образ со стены снимал? Неймется!.. Ступай, непутный, в подклет, проспись.
- Яйца, пострелята, катают, я говорю: "Святая прошла, грех яйца катать",оправдывался Никифор.- Ну и разбросал яйца, а ребятишки грязью.
- Ступай, говорят тебе, ступай проспись!.. крикнул Патап Максимыч. Тут вбежала Аксинья Захаровна и свое понесла. - Закажи ты ему путь от нашего двора, Максимыч! - кричала она.- Чтоб не смел он, беспутный, ноги к нам накладывать!.. Долго ль из-за тебя мне слезы принимать?
- Ступай, Захаровна, ступай в свое место,- успокоивал жену Патап Максимыч.- Криком тут не помочь.
- Обухом по башке вот ему псу и помочь,- плюнула Аксинья Захаровна.Голову снимаешь с меня, окаянный!.. Жизни моей от тебя не стало!.. Во гроб меня гонишь!..- задорно кричала она, наступая на брата.
Так и рвется, так и наскакивает на него Аксинья Захаровна. Полымем пышет лицо, разгорается сердце, и порывает старушку костлявыми перстами вцепиться в распухшее, багровое лицо родимого братца... А когда-то так любовно она водилась с Микешенькой, когда-то любила его больше всего на свете, когда-то певала ему колыбельные песенки, суля в золоте ходить, людям серебро дарить...
Не отвечая на сестрины слова, Никифор пожимал плечами и разводил руками. Насилу развели его с сестрицей, насилу спровадили в холодный подклет.
Так и не удалось Патапу Максимычу договорить с Алексеем.
"Не судьба, не в добрый час начал,- подумал Патап Максимыч.- Ну, воротится - тогда порадую".
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей к отцу Михаилу, а к вечеру того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему то письмо. Богатая вдова пишет так почтительно, с "покорнейшими" и "нижайшими" просьбами - любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну крикнул.
- К утрему дочерей сготовь: к Манефе поедут,- сказал он.
Ушам не поверила Аксинья Захаровна - рот так нараспашку у ней и остался... О чем думать перестала, заикнуться о чем не смела, сам заговорил про то.
- Не с матушкой ли что случилось, Максимыч? - тревожно спросила она.
- Ничего,- отвечал Патап Максимыч.- Ей лучше, в часовню стала бродить.
- Письмо, что ли? - спросила Аксинья Захаровна.
- Марья Гавриловна пишет, просит девок в обитель пустить,- сказал Патап Максимыч.
- Что же, пускаешь?
- Велено сряжаться - так чего еще спрашивать?..- отрезал Патап Максимыч.Марье Гавриловне разве можно отказать? Намедни деньгами ссудила... без просьбы ссудила, и вперед еще сто раз пригодится.
- С кем пустишь? Самой, что ли, мне собираться? - спросила Аксинья Захаровна.
- Куда тебе по этакой грязи таскаться,- молвил Патап Максимыч.Обительский работник говорил, возле Кошелева, на вражке, целый день промаялся.
- С кем же девицам-то ехать? - пригорюнясь, спросила Аксинья Захаровна.Не одним же с работником ехать?
- Самому придется,- молвил Патап Максимыч.- Недосужно, а делать нечего... Скоро ворочусь: к вечеру приедем со светом, домой.
* * *
Ровно живой воды хлебнула Настя, когда велели ей сряжаться в Комаров. Откуда смех и песни взялись. Весело бегает, радостно суетится - узнать девки нельзя. Параша - та ничего. Хоть и рада в скит ехать, но таким же увальнем сряжается, каким завсегда обыкла ходить.
То суетится Настя, то сядет на место, задумается, и насилу могут ее докликаться. То весело защебечет, ровно выпущенная из неволи птичка, то вдруг ни с того ни с сего взор ее затуманится, и на глаза слеза навернется.
Отворила она только что выставленное окно в светлице и жадно впивала свежий весенний воздух. В тот год зима сошла дружно. Хоть пасха была не из поздних, но к Фоминой снегу нисколько не осталось. Разве где в глубоком овражке белелся да узенькими полосками по лесной окраине лежал. По пригоркам, на солнечномприпеке, показалась молодая зелень. Погода хорошая, со всхода до заката солнце светит и греет, в небе ни облачка... Речки и ручьи шумно бурлят, луга затоплены, легкий ветерок рябит широкие воды, и дрожащими золотыми переливами ярко горят они на вешнем солнце.
Как в забытьи каком стоит Настя у растворенного окна. Мысли путаются, голова кружится. "Господи! - думает,- скорей бы вырваться отсюда... Здесь как в могиле!"
А какая тут могила! По деревне стоном стоят голоса... После праздника весенние хлопоты подоспели: кто борону вяжет, кто соху чинит, кто в кузнице сошник либо полицу перековывает - пахота не за горами... Не налюбуются пахари на изумрудною зелень, пробившуюся на озимых полях. "Поднимайся, рожь зеленая, охрани тебя, матушку, небесный царь!.. Уроди, господи, крещеным людям вдоволь хлебушка!.." - молят мужики.
Бабы да девки тоже хлопочут: гряды в огородах копают, семена на солнце размачивают, вокруг коровенок возятся и ждут не дождутся Егорьева дня, когда на утренней заре святой вербушкой погонят в поле скотинушку, отощалую, истощенную от долгого зимнего холода-голода... Молодежь работает неустанно, а веселья не забывает. Звонкие песни разливаются по деревне. Парни, девки весну окликают:
Весна, весна красная,
Приходи к нам с радостью!
Ребятишки босиком, в одних рубашонках, по-летнему, кишат на улице, бегают по всполью - обедать даже не скоро домой загонишь их... Стоном стоят тоненькие детские голоса... Жмурясь и щурясь, силятся они своими глазенками прямо смотреть на солнышко и, резво прыгая, поют ему весеннюю песню:
Солнышко, ведрышко,
Выглянь в окошечко,
Твои детки плачут...
Солнышко, покажись,
Красное, нарядись,
К тебе гости на двор,
На пиры пировать,
Во столы столовать.
Радуница пришла!.. Красная горка!.. Веселье-то какое!..
А Настя ничего не слышит. Стоит у окна грустная, печальная... А как, бывало, прыгала она, как резвилась, встречая весну на Каменном Вражке, за обительской околицей, вместе с Фленушкой, с Марьюшкой и другими девицами Манефиной обители... Сколько громких песен, сколько светлого веселья!.. Вспомнилась обитель, вспомнились подружки-игруньи, вспомнилось и то, что через день будет она опять с ними... Побежала вон из светлицы и чуть с ног не сшибла в сенях Аксинью Захаровну... Она с Парашей и Евпраксеюшкой укладывала там пожитки дочерей. Досадно стало Аксинье Захаровне.
- Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил сталотцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да с сердцем... А только молвил отец: "В Комаров ехать" - ног под собой не чуешь... Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..
Вспыхнула Настя... Хотела что-то молвить, но сдержала порыв.
- Благодарности ноне от деток не жди,- ворчала Аксинья Захаровна, укладывая чемодан.- Правда молвится, что родительское сердце в детях, а детское в камешке... Хоша бы стен-то постыдилась, срамница!.. Мать по дочери плачет, а дочь по доскам скачет!.. Бесстыжая!.. Гляди, Прасковья,- мыло-то в левый угол кладу, не запамятуй, тут яичное с духами - умываться, тут белое - в баню ходить, а в красненьком ларчике московское - свези от меня Марье Гавриловне... Да полно беситься-то тебе!.. Что за коза такая взялась?.. Чем бы потужить, что с матерью расстаешься, она нако-сь поди... Батистовы рукава с кружевом не каждый день вздевайте... Дорогие ведь, других когда-то еще от отца дождетесь... Подай сюда, Параша, платки-то... Суй в угол... Да тише, дурища,эк ее ломит!.. Прет, ровно лошадь, прости господи,- изомнешь ведь... Да что я стенам, что ли, говорю, Настасья?.. Что сложа руки-то стоишь, что не пособляешь?.. Погоди, погоди, вот мать-то бог приберет, как-то без меня будете жить?.. Помянешь, не раз помянешь!.. Не знаете вы, каково горько без матери сиротам-то жить!.. Ох, не приведи господи!.. И деньги будут и достатки - все купишь, а родной матери не купишь... А ты ровней складывай, Прасковья,- не мни!..
Вслушиваясь в речи матери, Настя сознаваласправедливость ее попреков... Но как удержаться от веселья, потоком нахлынувшего при мысли, что завтра покинет она родительский дом, где довелось ей изведать столько горя? Одна мысль, что, свидевшись с Фленушкой, она выплачет на ее груди свое горе неизбывное, оживлялабедную девушку... Ведь ей дома ни с кем нельзя говорить про это горе... Не с кем размыкать его... Мимо ушей пропускала она ворчанье матери... Но когда Аксинья Захаровна повела речь о смерти, наболевшее сердце Насти захолонуло - и стало ей жаль доброй, болезной матери. Мысль о сиротстве, об одиночестве, о том, что по смерти матери останется она всеми покинутою, что и любимый ею еще так недавно Алексей тоже покинет ее, эта мысль до глубины взволновала душу Насти... С рыданьями кинулась она на шею Аксинье Захаровне.
- Мамынька!.. Родимая!.. Не говори таких речей, не круши сердца, не томи меня!..
Слезы дочери свеяли досаду с сердца доброй Аксиньи Захаровны. Сама заплакала и принялась утешать рыдавшую в ее объятиях Настю.
- Ну, полно, полно же... Перестань, девонька... Не слези своих глазынек... Ведь это я так только с досады молвила. Бог милостив, не помру, не пристроивши вас за добрых людей... Молитесь богу, девоньки, молитесь хорошенько. Он, свет, не оставит вас.
- Мамынька! Прости ты меня, глупую, что огорчила тебя,- заговорила Настя, сдерживая судорожные рыданья.- Ах, мамынька!.. Тяжело мне на свете жить!.. Как бы знала ты да ведала!..
- Что ты, что ты, Настенька?.. Что за горе?.. Какое у тебя горе?.. Что за печаль?.. Отколь взялась?..- тревожно спрашивала Аксинья Захаровна.
- Горе мое, мамынька, великое, беда моя неизбывная!.. Не выплакать того горя до смерти!.. А я-то все одна да одна, не с кем разделить моего горя-беды... Ну и полегчало маленько на сердце... Фленушку увижу, хоть с ней чуточку развею печали мои.
- Разве Фленушка ближе матери? - с тихим, но горьким упреком молвила Аксинья Захаровна.
- Она все знает...- едва слышно простонала Настя, припав к плечу матери.
- Да что это?.. Мать пресвятая богородица!.. Угодники преподобные!..засуетилась Аксинья Захаровна, чуя недоброе в смутных речах дочери...- Параша, Евпраксеюшка,- ступайте в боковушу, укладывайте тот чемодан... Да ступайте же, Христа ради!.. Увальни!.. Что ты, Настенька?.. Что это?.. Ах ты, господи, батюшка!.. Про что знает Фленушка?.. Скажи матери то, девонька!.. Материна любовь все покроет... Ох, да скажи же, Настенька... Говори, голубка, говори, не мучь ты меня!..- со слезами молвила Аксинья Захаровна.
Настя молчала. Припав к материнской груди, она кропила ее слезами и дрожала всем телом.
- Да скажи ж, говорят тебе... Легче будет,- продолжала уговаривать Аксинья Захаровна, целуя Настю в голову.
- Не целуй меня, мамынька! - едва слышно промолвила Настя.
- Да вымолви словечко, Христа ради,- жалобно причитала Аксинья Захаровна... Догадывалась мать, в чем дело, но верить боялась.
- Полюбился, что ль, кто? - скрепя сердце, шепнула, наконец, она дочери на ухо.- Зазнобушка завелась?.. А?
Ни слова Настя... Но крепко, крепко сжала мать в своих объятиях.
Поняла Аксинья Захаровна безмолвный ответ. Руки у ней опустились...
Настя к окну отошла... Села на скамью и, облокотясь, закрыла лицо ладонями.
- В скиту, что ли? - спросила Аксинья Захаровна разбитым голосом. Настя покачала головой.
- Где же? - с удивлением спросила мать.
- Дома,- едва могла прошептать Настя.
- Кто ж такой? Неужель Снежков? Настя опять покачала головой.
- Ума не приложу,- молвила Аксинья Захаровна. Старушка совсем растерялась в мыслях... Вспомнился разговор с мужем перед светлой заутреней и спросила:
- Уж не приказчик ли?
Стремительно вскочила Настя и кинулась в землю перед матерью... Дрожащими, холодными руками судорожно обвила ее ноги.
- Виновата я!..- задыхаясь от волненья, вскрикнула она.
- Судьбы господни! - набожно сказала Аксинья Захаровна, взглянув на иконы и перекрестясь.- Ты, господи, все строишь ими же веси путями!.. Пойдем к отцу,- прибавила она, обращаясь к дочери.- Он рад будет...
- Ни за что!.. Ни за что!..- вскрикнула Настя, быстро встав на ноги.Петлю на шею, в колодезь!.. Нет, нет!.. - Опомнись, что говоришь? уговаривала ее Аксинья Захаровна.- Отец рад будет... Знаешь, как возлюбил он Алексея...
- Убьет он его!.. Не сказывай тятеньке, не говори... Я не все сказала.
- Не все? - с ужасом вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Родная!..- чуть слышно шептала Настя у ног матери.- Не на то ты растила меня, не на то меня холила!.. Потеряла я себя!.. Нет чести девичьей!.. Понесла я, мамынька.. .
Страшное слово, как небесная гроза, сразило бедную мать.
- Настенька!..- только и могла в ужасе и сердечном трепете произнести несчастная старушка.
Настя не слыхала вопля матери. Как клонится на землю подкошенный беспощадной косой пышный цветок, так бледная, ровно полотно, недвижная, безвласная склонилась Настя к ногам обезумевшей матери...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
На пасхе усопших не поминают. Таков народный обычай, так и церковный устав положил... В великой праздник воскресенья нет речи о смерти, нет помина о тлении. "Смерти празднуем умерщвление!.." - поют и в церквах и в раскольничьих моленных, а на обительских трапезах и по домам благочестивых людей читаются восторженные слова Златоуста и гремят победные крики апостола Павла: "Где ти, смерте жало? где ти, аде победа?.." Нет смерти, нет и мертвых - все живы в воскресшем Христе.
Но в русском народе, особенно по захолустьям, рядом с христианскими верованьями и строгими обрядами церкви твердо держатся обряды стародавние, заботно берегутся обломки верований в веселых старорусских богов...
Верит народ, что Велик Гром Гремучий каждую весну поднимается от долгого сна и, сев на коней своих - сизые тучи,- хлещет золотой вожжой - палючей молоньей - Мать Сыру Землю... Мать-земля от того просыпается, молодеет, красит лицо цветами и злаками, пышет силой, здоровьем - жизнь по жилам ее разливается... Все оживает: и поля, и луга, и темные рощи, и дремучие леса... Животворящая небесная стрела будит и мертвых в могиле... Встают они из гробов и, незримые земным очам, носятся середь остающихся в живых милых людей... Слышат гробные жильцы все, видят все - что люди на земле делают, слова только молвить не могут...
Как не встретить, как не угостить дорогих гостей?.. Как не помянуть сродников, вышедших из сырых, темных жальников на свет поднебесный?.. Услышат "окличку" родных, придут на зов, разделят с ними поминальную тризну...
Встают мертвецы в радости; выйдя из жальников, любуются светлым небом, красным солнышком, серебряным месяцем, частыми мелкими звездочками... Радуется и живое племя, расставляя снеди по могилам для совершения тризны... Оттого и день тот зовется Радуницей (Жальник - могила, собственно бугор земли, насыпанной над нею. Окличка - обращение к мертвым на кладбищах, зов. Об окличках, бывающих на кладбищах в Радуницу, говорится в "Стоглаве" (25-й Царский вопрос в главе 42-й). Радуница - в южных губерниях понедельник, в средних и северных - вторник Фоминой недели, когда совершается и церковное поминовение по умершим. В уставах поминовения усопших в этот день не положено, но церковь хотела освятить радуницкую тризну своими священнодействиями, чтоб в народной памяти загладить языческое ее происхождение...).
Стукнет Гром Гремучий по небу горючим молотом, хлестнет золотой вожжой - и пойдет по земле веселый Яр (Словом Яр означалась весна, а также зооморфическое божество жизни и плодородия, иначе Ярило. Оно же именуется Купалой (от старого слова купить - в смысле совокупить). Местами зовут его "Яр-Хмель" - отсюда "хмелевые ночи", то есть весенние хороводы и другие игры молодежи, продолжающиеся до утренней зари. Радуница, Красна Горка, Русальная неделя, Бисериха, Земля-именинница (10 мая), Семик, Зеленые святки, Девята пятница, Ярило Кострома, Клечалы, Кукушки, Купало, хороводы: радуницкие, русальные, никольщина, зилотовы, семицкие, троицкие, всесвятские, пятницкие, ивановские или купальские - все это ряд праздников одному и тому же Яриле, или Купале. На Радуницу празднуется его приход, на Купалу - похороны, причем в некоторых местах хоронят соломенную куклу, называемую Ярилой, Костромой, Кострубом и пр. От Фоминой недели до Ивана дня (Иван Купало 24 июня) продолжаются "хмелевые ночи", и это самое веселое время деревенской молодежи. В больших городах и селах к названным праздникам приурочены народные гулянья, называемые "полями" - Семиково поле, Ярилино поле и т. п. Каждое происходит на особом месте, где, быть может, во время оно совершались языческие праздники Яриле. ) гулять... Ходит Яр-Хмель по ночам, и те ночи "хмелевыми" зовутся. Молодежь в те ночи песни играет, хороводы водит, в горелки бегает от вечерней зари до утренней...Ходит тогда Ярило ночною порой в белом объяринном (Объярь волнистая шелковая материя (муар) с серебряными струями, иногда с золотыми.) балахоне, на головушке у него венок из алого мака, в руках спелые колосья всякой яри (Яровой хлеб: пшеница, ячмень, овес, греча, просо и другие. ). Где ступит Яр-Хмель - там несеяный яровой хлеб вырастает, глянет Ярило на чистое поле - лазоревы цветочки на нем запестреют, пестреют, глянет на темный лес птички защебечут и песнями громко зальются, на воду глянет - белые рыбки весело в ней заиграют. Только ступит Ярило на землю - соловьи прилетят, помрет Ярило в Иванов день - соловьи смолкнут.
Ходит Ярилушка по темным лесам, бродит Хмелинушка по селам-деревням. Сам собою Яр-Хмель похваляется: "Нет меня, Ярилушки, краше, нет меня, Хмеля, веселее - без меня, веселого, песен не играют, без меня, молодого, свадеб не бывает..."На кого Ярило воззрится, у того сердце на любовь запросится... По людям ходит Ярило неторопко, без спеха, ходит он, веселый, по сеням, по клетям, по высоким теремам, по светлицам, где красные девицы спят. Тронет во сне молодца золотистым колосом - кровь у молодца разгорается. Тронет Яр-Хмель алым цветком сонную девицу, заноет у ней ретивое, не спится молодой, не лежится, про милого, желанного гребтится... А Ярило стоит над ней да улыбается, сам красну девицу утешает: "Не горюй, красавица, не печалься, не мути своего ретива сердечка - выходи вечерней зарей на мое на Ярилино поле: хороводы водить, плетень заплетать, с дружком миловаться, под ельничком, березничком сладко целоваться".
Жалует Ярило "хмелевые" ночи, любит высокую рожь да темные перелески. Что там в вечерней тиши говорится, что там теплою ночью творится - знают про то Гром Гремучий, сидя на сизой туче, да Ярило, гуляя по сырой земле.
Таковы народные поверья про восстание мертвых и про веселого бога жизни, весны и любви...
* * *
Только минет святая и смолкнет пасхальный звон, по сельщине-деревенщине "помины" и "оклички" зачинаются. В "навий день" ("Навий день", а в Малороссии "мертвецкий велык день" - другое название Радуницы... Нав, навье - мертвец. ) стар и млад спешат на кладбище с мертвецами христосоваться. Отпев церковную панихиду, за старорусскую тризну садятся.
Рассыпается народ по божьей ниве, зарывает в могилки красные яйца, поливает жальники сычёной брагой, убирает их свежим дерном, раскладывает по жальникам блины, оладьи, пироги, кокурки (Пшеничный хлебец с запеченным в нем яйцом.), крашены яйца, пшенники да лапшенники, ставит вино, пиво и брагу... Затем окликают загробных гостей, просят их попить-поесть на поминальной тризне.
Оклички женщинами справляются, мужчинами никогда. Когда вслушаешься в эти оклички, в эти "жальные причитанья", глубокой стариной пахнет!.. Те слова десять веков переходят в устах народа из рода в род... Старым богам те песни поются: Грому Гремучему, да Матери Сырой Земле.
Со восточной со сторонушки
Подымались ветры буйные,
Расходились тучи черные,
А на тех ли на тученьках
Гром Гремучий со молоньями,
Со молоньями да с палючими...
Ты ударь, Гром Гремучий, огнем полымем,
Расшиби ты, громова стрела,
Еще матушку - Мать Сыру Землю...
Ох ты, матушка, Мать Сыра Земля,
Расступись на четыре сторонушки,
Ты раскройся, гробова доска,
Распахнитесь, белы саваны,
Отвалитесь, руки белые,
От ретивого сердечушка...
Государь ты наш, родной батюшка.
Мы пришли на твое житье вековечное,
Пробудить тебя ото сна от крепкого.
Мы раскинули тебе скатерти браные;
Мы поставили тебе яства сахарные,
Принесли тебе пива пьяного,
Садись с нами, молви слово сладкое,
Уж мы сядем супротив тебя,
Мы не можем на тебя наглядетися,
Мы не можем с тобой набаяться.
Наплакавшись на "жальных причитаньях", за тризну весело принимаются. Вместо раздирающей душу, хватающей за сердце "оклички", веселый говор раздается по жальникам...
Пошел пир на весь мир - Яр-Хмель на землю ступил. Другие песни раздаются на кладбищах... Поют про "калинушку с малинушкой - лазоревый цвет" , поют про "кручинушку, крытую белою грудью, запечатанную крепкою думой", поют про то, "как прошли наши вольные веселые дни, да наступили слезовы-горьки времена". Не жарким весельем, тоской горемычной звучат они... Нет, то новые песни, не Ярилины.
Клонится солнце на запад... Пусть их старухи да молодки по домам идут, а батьки да свекры, похмельными головами прильнув к холодным жальникам, спят богатырским сном... Молодцы-удальцы!.. Ярило на поле зовет - Красну Горку справлять, песни играть, хороводы водить, просо сеять, плетень заплетать... Девицы-красавицы!.. Ярило зовет - бегите невеститься...
Шаром-валом катит молодежь с затихшего кладбища на зеленеющие луговины. Там игры, смехи... Всех обуял Ярый Хмель...
- Красну Горку!.. Плетень заплетать!.. Серу утицу!..- раздаются веселые голоса. И громко заливается песня:
Заплетися, плетень, заплетися,
Ты завейся, труба золотая,
Завернися, камка хрущатая!..
Ой, мимо двора,
Мимо широка
Не утица плыла
Да не серая,
Тут шла ли прошла
Красна девица,
Из-за Красной Горки,
Из-за синя моря,
Из-за чиста поля
Утиц выгоняла,
Лебедей скликала:
"Тига, тига, мои ути,
Тига, лебеди, домой!..
А сама я с гуськом,
Сама с сереньким,
Нагуляюсь, намилуюсь
С мил-сердечным дружком".
Спряталось за небесный закрой солнышко, алой тканью раскинулась заря вечерняя, заблистал синий свод яркими, безмолвно сверкающими звездами, а веселые песни льются да льются по полям, по лугам, по темным перелескам... По людям пошел веселый Яр разгуливать!..
Перелески чернеют, пушистыми волнами серебряный туман кроет Мать Сыру Землю... Грозный Гром Гремучий не кроет небо тучами, со звездной высоты любуется он на Ярилины гулянки, глядит, как развеселый Яр меж людей увивается...
Холодно стало, но звонкие песни не молкнут - стоном стоят голоса... Дохнет Яр-Хмель своим жарким, разымчивым дыханьем - кровь у молодежи огнем горит, ключом кипит, на сердце легко, радостно, а песня так и льется,- сама собой поется, только знай да слушай. Прочь горе, долой тоска и думы!.. Как солью сытым не быть, так горе тоской не избыть, думами его не размыкать. "Гуляй, душа, веселися!.. Нет слаще веселья, как сердечная радость - любовная сласть!.." Таково слово Яр-Хмель говорит. Слово то крепко, недвижно стоит оно от веку до веку. Где тот день, где тот час, когда прейдет вековечное животворное Ярилино слово? Пока солнце греет землю, пока дышит живая тварь, не минуть словесам веселого бога...
- В горелки!- кричат голоса.
- В горелки! В огарыши! - раздается со всех сторон. Начинается известная игра, старая, древняя как мир славянский. Красны девицы со своими серенькими гуськами становятся парами, один из молодцов, по жеребью, всех впереди.
- Горю, горю пень!..- кричит он.
- Что ты горишь?- спрашивает девушка из задней пары.
- Красной девицы хочу,- отвечает тот.
- Какой?
- Тебя, молодой. Пара бежит, и молодец ловит подругу. Старый обычай, еще Нестором описанный: "Схожахусь на игрища, на плясанья и ту умыкиваху жены собе, с нею же кто съвещашеся".
Пары редеют, забегают в перелески. Слышится и страстный лепет и звуки поцелуев. Гуляет Яр-Хмель... Что творится, что говорится - знают лишь темные ночи да яркие звезды.Стихло на Ярилином поле... Разве какой-нибудь бесталанный, отверженный лебедушками горюн, серенький гусек, до солнечного всхода сидит одинокий и, наигрывая на балалайке, заливается ухарскою песней, сквозь которую слышны и горе, и слезы, и сердечная боль:
Эх, зять ли про тещу да пиво варил,
Кум про куму брагу ставленую.
Выпили бражку на Радуницу,
Ломало же с похмелья до Иванова дня.
* * *
На Каменном Вражке по-своему Радуницу справляют. С раннего утра в Манефиной обители в часовню все собрались, все, кроме матушки Виринеи с келарными приспешницами.
Недосужно было добродушной матери-келарю: загодя надо довольную трапезу учредить: две яствы горячих, две яствы студеных, пироги да блины, да овсяный кисель с сытой (Сыта - разварной с водой, но небродивший мед. ). И не ради одних обительских доводилось теперь стряпать ей, а вдвое либо втрое больше обычного. В поминальные дни обительские ворота широко, на весь крещеный мир, распахнуты - приди сильный, приди немощный, приди богатый, приди убогий всякому за столом место... Сберутся на халтуру (Халтура (в иных местах хаптура - от глагола хапать - брать с жадностью) - даровая еда на похоронах и поминках. Халтурой также называется денежный подарок архиерею или другому священнослужителю за отправление заказной церковной службы.) и сироты и матери с белицами из захудалых обителей, придут и деревенские христолюбцы... Кому не охота сродников на чужих харчах помянуть?
Тихо, не спешно передвигая слабыми еще ногами, брела Манефа в часовню. В длинной соборной мантии из черного камлота, отороченной красным снурком, образующим, по толкованию староверов, "Христовы узы", в черной камилавке с креповою наметкой, медленно выступала она... Фленушка с Марьюшкой вели ее под руки. Попадавшиеся на пути инокини и белицы до земли творили перед нею по два "метания", низко преклонялись и прихожие богомольцы. Едва склоняя голову, величавая Манефа, вместо обычной прощи, приветствовала встречных пасхальным приветом: "Христос воскресе!"
Не раз останавливалась она на коротком пути до часовни и радостно сиявшими очами оглядывала окрестность... Сладко было Манефе глядеть на пробудившуюся от зимнего сна природу, набожно возводила она взоры в глубокое синее небо... Свой праздник праздновала она, свое избавление от стоявшей у изголовья смерти... Истово творя крестное знаменье, тихо шептала она, глядя на вешнее небо: "Иже ада пленив и человека воскресив воскресением своим, Христе, сподоби мя чистым сердцем тебе пети и славити".
Через великую силу взобралась она на высокое крутое крыльцо часовни. На паперти присела на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начин часов и села на свое игуменское место, преклонясь на посох, окрашенный прозеленью с золотыми разводами... Отправили часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною одеждой с нашитыми на каждой стороне осмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила на нем икону воскресения, воздвизальный крест, канун (Канун - мед, поставленный на стол при отправлении панихиды. ), блюдо с кутьей, другое с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших...
Большого образа соборные старицы, мать Никанора, мать Филарета, мать Евсталия, мать Лариса, в черных креповых наметках, спущенных до половины лица, и в длинных мантиях, подняли кресты и иконы ради крестного хода в келарню. Уставщица с казначеей взяли поминальные блюда... Впереди двинулись певицы с громогласным пением стихер: "Да воскреснет бог и разыдутся врази его". Марьюшка, как головщица правого клироса, шла впереди; звонкий, чистый ее голос покрывал всю "певчую стаю". Середи крестов, икон и поминальных блюд тихо выступала Манефа, склонясь на посох... Став на верхней ступени часовенной паперти, выпрямилась она во весь рост и повелительным, давно не слышанным в обители голосом кликнула: - Стойте, матери. Крестный ход остановился. - К матушке Екатерине,- приказала игуменья. Ход поворотил направо. Там, за деревянной огорожью, в небольшой рощице, середь старых и новых могил, возвышались два каменные надгробия. Под одним лежала предшественница Манефы мать Екатерина, под другим мать Платонида, в келье которой гордая красавица Матренушка стала смиренной старицей Манефой... Поклонясь до земли перед надгробием, Манефа взяла с
блюда пасхальное яйцо и, положив его на землю, громко
сказала:
- Матушка Екатерина! Христос воскресе! Потом с таким же приветом положила яйцо на могилу Платониды.
Марьюшка завела ирмос: "Воскресения день..." Певицы стройно подхватили, и громкое пение пасхального канона огласило кладбище. Матери раскладывали яйца на могилки, христосуясь с покойницами. Инокини, белицы, сироты и прихожие богомольцы рассыпались по кладбищу христосоваться со сродниками, с друзьями, приятелями...
Пропели канон и стихеры. Возгласили "вечную память". С пением Христос воскресе крестный ход двинулся к келарне.
Тем и кончился поминальный обряд на кладбище... Причитать над могилами в скитах не повелось, то эллинское беснование, нечестивое богомерзкое дело, по мнению келейниц. Сам "Стоглав" возбраняет оклички на Радуницу и вопли на жальниках...
В келарне собралась вся обитель. Много пришло сирот, немало явилось матерей и белиц из скудных обителей: и Напольные, и Марфины, и Заречные, и матери Салоникеи, и погорелые Рассохины - все тут были, все собрались под гостеприимным кровом восставшей от смертного одра Манефы. Хотелось им хоть глазком взглянуть на сердобольную, милостивую матушку, в жизни которой совсем было отчаялись... А больше всего нашло деревенских христолюбцев. Изо всех окрестных селений собрались они. Пришли бабы, пришли девки, пришли малые ребята - все привалили помянуть покойников за сытной обительской трапезой.
Сев на игуменское кресло, Манефа ударила в кандию, и трапеза пошла по чину, стройно, благоговейно. Обительские и сироты сидели с невозмутимым бесстрастием, пришлые христолюбцы изредка потихонькупокашливали, шептались даже меж собою, но строгий взор угощавших стариц мгновенно смирял безвременное их шептанье... Все шло тихо, благообразно, по чину... Но богу попущающу, врагу же действующу, учинилось велие искушение...
Чтениями на трапезе распоряжается уставщица. На великий пост выдала мать Аркадия из кладовой книгу Лествицу '' Лествица, печатанная при патриархе Иосифе в Москве 1647 года., дорогую старообрядцам книгу, печатанную при патриархе Иосифе. До страстной успели прочитать из нее тридцать степеней монашеского подвига и несколько добавлений, помещенных в конце книги. На страстной стали Страсти читать, на пасхе Златоуста. Лествица осталась недочитанною... На Радуницу надо бы матушке Аркадии иную книгу в келарню внести, да за хлопотами ей не удосужилось. Придя в келарню, и вздумала она сбегать за книгой, да на грех ключ от сундука обронила. Нечего делать, пришлось Лествицу дочитывать - самое последнее слово от Патерика Скитского.
Замолитвовала Манефа, и раздалось по келарне мерное чтение рядовой канонницы. "Поведа нам отец Евстафий, глаголя..." Спохватилась знавшая наизусть всю Лествицу Манефа, но было уже поздно. Не в ее власти прекратить начатое чтение. То грех незамолимый, непрощаемый, то непомерный соблазн перед своими, тем паче перед прихожими христолюбцами. А выкинуть из чтения ни единого слова нельзя. Как сметь святые словеса испразднять?.. Это, по мнению старообрядцев, значило бы над святыней ругаться, диавольское дело творить. Ссылаясь на хворь и на слабость, Манефа торопила суетившуюся Виринею скорей кончать трапезу, а каноннице велела читать как можно протяжней. То было на мысли у игуменьи, чтобы чтения не довести до конца. Но у Виринеи столько было наварено, столько было нажарено, людей за столами столько было насажено, что, как медленно ни читала канонница, душеполезное слово было дочитано.
Читает канонница, как Евстафий, накопив денег, восхотел на мзде хиротонисатися пресвитером и того ради пошел из пустыни в великий град Александрию. И бысть на пути Евстафию от беса искушение. Предстал окаянный в странном образе...
"Идуще же ми путем,- читала среди глубокой тишины канонница,- видех мужа, высока ростом и нага до конца, черна видением, гнусна образом, мала главою, тонконога, несложна, бесколенна, грубосоставлена, железнокоготна, чермноока, весь зверино подобие имея, бяше же женомуж, лицом черн, дебелоустнат, вели... вели... великому..."
Споткнулась канонница. Такие видит речи, что девице на людях зазорно сказать. А пропустить нельзя, сохрани бог от такого греха!.. В краску бросило бедную, сгорелався...
- Говорком вели читать, учащала бы...- строго шепнула Манефа уставщице.
Спешно и вполголоса прочитала канонница смутившие ее речения... Матери потупили взоры, белицы тихонько перемигивались, прихожие христолюбцы лукаво улыбались.
"Аз же видев его убояхся,- продолжала, немножко оправясь от смущения, канонница,- знаменах себя крестным знамением".
Из дальнейшего чтения оказалось, что и это не помогло Евстафию.
"Абие бысть,- читала канонница,- аки жена красна иблагозрачна..."
Опять споткнулась бедная... слезы даже на глазах у ней выступили.
- Скорей бы кончала,- угрюмо шептала Манефа, бросая суровые взгляды на Аркадию. Душеполезное слово кончилось. Потупя глаза и склонив голову, сгоревшая со стыда канонница со всех ног, кинулась в боковушу, к матери Виринее. Глубокое молчание настало в келарне. Всем стало как-то не по себе. Чтобы сгладить впечатление, произведенное чтением о видениях Евстафия, Манефа громко вскликнула:
- Пойте Пасху, девицы.
И звучные голоса велегласно запели: "Да воскреснет бог и разыдутся врази его".
Кончились стихеры, смолкло пение, Манефа уставной отпуст прочла и "прощу" проговорила.
Затем, стоя у игуменского места, твердым голосом сказала:
- Господу изволившу, обыде мя болезнь смертная... Но не хотяй смерти грешнику, да обратится душа к покаянию, он, сый человеколюбец, воздвиг мя от одра болезненного. Исповедую неизреченное его милосердие, славлю смотрение создателя, пою и величаю творца жизнодавца, дондеже есмь. Вас же молю, отцы, братие и сестры о Христе Исусе, помяните мя, убогую старицу, во святых молитвах своих, да простит ми согрешения моя вольная и невольная и да устроит сам Спас душевное мое спасение...
И до земли поклонилась Манефа на три стороны. Всебывшие в келарне ответили ей такими же поклонами.
- А в раздачу сиротам на каждый двор по рублю... Каждой сестре, пришедшей в день сей из скудных обителей, по рублю... Прихожим христолюбцам, кто нужду имеет, по рублю... И та раздача не из обительской казны, а от моего недостоинства... Раздавать будет мать Таифа... А ты, матушка Таифа, прими, кроме того, двести рублей в раздачу по нашей святой обители.
- Благодарим покорно, матушка!.. Дай тебе господи долголетнего здравия и души спасения!.. Много довольны твоей милостью...- загудели голоса.
Двинулась с места Манефа. Перед ней все расступились. Фленушка с Марьюшкой повели игуменью под руки, соборные старицы провожали ее.
Взойдя за крыльцо своей кельи, Манефа присела на скамейку под яркими лучами весеннего солнца. Матери стояли перед ней.
- В огородах просохло? - спросила она казначею.
- Просыхает, матушка,- торопливо ответила Таифа.- В бороздах только меж грядок грязненько... Да день-другой солнышко погреет, везде сухо будет.Молодым гряды копать, старым семена мочить,- распоряжалась Манефа.- Семян достанет?
- Вдосталь будет, матушка,- отвечала Таифа,- Всего по милости божьей достанет.
- Всхожи ли? - спрашивала игуменья.
- Всхожие, матушка, всхожие,- уверяла мать Таифа.- Все испробовала хорошо всходят.
- Навоз на гряды возили?
- До праздника еще свезли, на снег еще возили,- ответила Таифа.
- В большом огороде двадцать гряд под свеклу, двадцать под морковь, пятнадцать под лук саженец, остальные под редьку,- приказывала Манефа.
- Слушаю, матушка,- кланяясь, ответила Таифа.
- За конным двором, в малом огороде, брюкву да огурцы... Капусту, как прежде, на Мокром лужку... Срубы под рассаду готовы?
- Нет еще, матушка, не справлены,- ответила Таифа.- Когда же было? Праздники...
- Завтра справить. Ирины мученицы в пятницу - рассады сев,- сказала Манефа.
- Будет готово, матушка, все будет исправлено,- успокоивала ее казначея.
- А в четверг апостола Пуда,- продолжала игуменья.
- Вынимай пчел из-под спуда,- с улыбкой подхватила Таифа- Знаю, матушка, знаю (Ирине мученице празднуют 16 апреля; народ называет этот день "Арины-рассадницы", "Арины сей капусту на рассадниках" (в срубах). Апреля 15-го - "апостола Пуда - доставай пчел из-под спуда". ).
- То-то, не забудь.
- Как забыть? Что ты, матушка?.. Христос с тобой... Можно ль забыть! зачастила мать-казначея.
- Марью Гавриловну спроси, не надо ль ей грядок под цветочки. Если прикажет - белицам вскопать.
- Велю, матушка.
- А тебе, мать Назарета, послушание,- сказала Манефа, обращаясь к одной из степенных стариц,- пригляди за белицами. Пусть их маленько сегодня разгуляются, на всполье сходят...
- Слушаю, матушка,- низко кланяясь, молвила мать Назарета.
- Ронжинских ребят чтобы духу не было,- сказала Манефа,- да мирские песни девицы чтоб не вздумали петь.
- Как это возможно, матушка? - вступились Назарета и некоторые другие матери.- Наших девиц похаять нельзя - девицы степенные, разумные.
- Знаю я их лучше вас,- строго промолвила Манефа.- Чуть не догляди, тотчас бесовские игрища заведут... Плясание пойдет, нечестивое скакание, в долони плескание и всякие богомерзкие коби (Волхвование, погань, скверность.). Нечего рыло-то кривить,- крикнула она на Марью головщицу, заметив, что та переглянулась с Фленушкой.- Телегу нову работную купили?- обратилась Манефа к казначее.
- Евстихей Захарыч из Ключова в поминок прислал,- ответила Таифа.Справная телега, колеса дубовые, шины железные в палец толщиной. - Спаси его Христос,- сказала Манефа.- Молились за благодетеля?
- Как же, матушка, на год в синодик записан,- вступилась уставщица.
-А сиву кобылу продать,- решила Манефа.- Вечор Трофим проехал на ней, поглядела я, плоха - чуть ноги волочит. - Старая лошадушка, еще при матушке Екатерине вкладом дана - много годов-то ей будет,- заметила мать Таифа.
- За что ни стало продать. Вел бы Трофим в четверг на базар,- сказала Манефа.- Кур много ли несется? - спросила она подошедшую Виринею.
- Сорок молодочек, матушка, сорок...- ответила Виринея.- Две заклохтали, хочу на яйца сажать.
- Яиц много?
- Сот семь от праздника осталось, каждый день по сороку прибывает,сказала Виринея.
- До петровок станет?
- Хватит, матушка, хватит. Как до петровок не хватить? - отвечала Виринея.
- Масла, сметаны станет?- продолжала спрашивать игуменья.
- Уповаю на владычицу. Всего станет, матушка,- говорила Виринея.- Не изволь мутить себя заботами, всего при милости божией хватит. Слава господу богу, что поднял тебя... Теперь все ладнехонько у нас пойдет: ведь хозяюшкин глаз, что твой алмаз. Хозяюшка в дому, что оладышек в меду: ступит - копейка, переступит - другая, а зачнет семенить, и рублем не покрыть. За тобой, матушка, голодом не помрем.
- Ну, уж семенить-то мне, Виринеюшка, не приходится, - улыбнувшись, ответила Манефа на прибаутки добродушной Виринеи.- И стара и хила стала. А ты, матушка, уж пригляди, порадей, бога ради, не заставь голодать обитель.
- Ах ты, матушка, чтой-то ты вздумала? - утирая выступившие слезы, заговорила добрая Виринея.- Да мы за тобой, как за каменной стеной,- была бы только ты здорова, нужды не примем...
- Это как есть истинная правда, матушка,- заговорили соборные старицы, кланяясь в пояс игуменье.- Будешь жива да здорова - мы за тобой сыты будем...
- Подаст господь пищу на обитель нищу!..- сквозь слезыулыбаясь, прибавила мать Виринея.- С тобой одна рука в меду, другая в патоке...
- Бог спасет за ласковое слово, матери,- поднимаясь со скамейки, сказала игуменья.- Простите, ради Христа, а я уж к себе пойду.
Матери низко поклонились и стали расходиться. Пошла было и Аркадия, но мать Манефа остановила ее.
- Войди-ка, матушка Аркадия, ко мне на минуточку,- сказала она.
Вошли в келью, помолились на иконы, утомленная Манефа села, а Фленушке с Марьюшкой велела в свое место идти.
- Ты это что наделала? - грозно спросила Манефа оторопевшую уставщицу.
- Прости, Христа ради, матушка,- робко молвила Аркадия, кланяясь в землю перед Манефой.
- Какое ты чтение на трапезе-то дала?.. А?..
- Прости, Христа ради,- с новым земным поклоном молвила уставщица.
- При чужих-то людях!.. Соблазны в обители творить?.. А?.. Глаза Манефы так и горели. Всем телом дрожала Аркадия.
- Прости, Христа ради, матушка,- едва слышно оправдывалась она, творя один земной поклон за другим перед пылавшей гневом игуменьей.- Думала я Пролог вынести аль Ефрема Сирина, да на грех ключ от книжного сундука неведомо куда засунула... Память теряю, матушка, беспамятна становлюсь... Прости, Христа ради - не вмени оплошки моей во грех.
- Не знаешь разве, что слова об Евстафии не то что при чужих, при своих читать не подобает?.. Сколько раз говорила я тебе, каких статей на трапезе не читать?- началила Манефа Аркадию.
- Говорила, матушка!.. Много раз говорила... Грех такой выпал! оправдывалась уставщица.
- Где память-то у тебя была? Где ум-то был? А?..- продолжала Манефа.
- Прости, господа ради, матушка,- кланяясь до земли, говорила Аркадия.- Ни впредь, ни после не буду!..
- Еще бы ты и впредь стала такие соблазны заводить!..- грозно сказала Манефа.- Нет, ты мне скажи, чем загладить то, что случилось?.. Как из памяти пришлых христолюбцев выбить, что им было читано на трапезе? Вот что скажи.
- Что ж, матушка? Словеса святые, преподобными отцами составлены,- робко промолвила уставщица.- Как их судить?.. Кто посмеет?. Так и вспыхнула Манефа.
- Дура! - вскрикнула она, топнув ногой.- Дожила до старости, а ума накопить не успела... Экое ты слово осмелилась молвить!.. Преподобные, по-твоему, виноваты!.. А?.. Безумная ты, безумная!.. Преподобные в простоте сердца писали, нам с ними не в версту стать!.. Преподобных простота нам, грешным, соблазн... Видела, как девицы-то перемигивались?.. Видела, как мужики-то поглядывали!.. Бабы да сироты чуть не хихикали... Что теперь скажут, что толковать учнут?.. Кто отженит от них омрачение помыслов?.. Кто?.. В соблазн, как в тину смердящую, вкинуты, в яму бездонную, полну греховных мерзостей... А кто их вкинул?.. Кто вверг?.. Ну-ка, скажи!.. Разошлись теперь по домам, что говорят?.. На людях-то что скажут? "Были, дескать, мы на Радунице в Манефиной обители, слышали поученье от божественного писания - в кабак не ходи, и там средь пьяных такой срамоты не услышишь..." Вот что скажут по твоей милости... Да... А врагам-то никонианам, как молва до них донесется, какая слава, какое торжество будет!.. Вот, скажут, у них, у раскольников-то, прости господи, какова чистота - соромные слова в поучение читают... Срамница!.. А девкам-то нашим, даже черницам из молодых разве не соблазн было слушать?.. Ах ты, старая, старая!..
Помнишь евангельское слово?.. Лучше камень на шею да в омут головой, чем слово об Евстафии дать на трапезе читать.
- Прости, Христа ради, матушка,- говорила, кланяясь в ноги, Аркадия. Слезы катились у ней по щекам - отереть не смела.
- Чью должность исправила ты? - приставала к ней Манефа.- Чью? Аркадия молча рыдала. - Чье, говорю, дело ты правила?.. Чье?..
- Моя вина, матушка, моя вина... Прими покаяние, прости меня, грешную,молвила уставщица у ног игуменьи.
- Чье дело творила, спрашиваю?..- топнула ногою мать Манефа.- Отвечай чье дело?
- Не разумею учительного твоего слова, матушка... Не умею ответа держать... Прости, ради Христа...
- Диавола!.. Вот чье дело сотворила ты, окаянная! - грозно сказала ей Манефа.- Кто отец соблазнов?. Кто соблазны чинит на пагубу душам христианским?.. Кто?.. Говори - кто?..
- Диавол, матушка,- едва слышно проговорила лежавшая у ног игуменьи Аркадия. - Ему поработала... Врагу божию послужила... Его волю сотворила.
- Ведаю грех свой великий, исповедую его тебе... Прости, матушка... меня, скудоумную, прости меня, неключимую,- молвила Аркадия.
Долго длилось молчание. Только звуки маятника стенных часов в большой горнице Манефиной кельи, да судорожные всхлипывания и тихие вздохи уставщицы слышны были в келейной тишине.
- Встань,- повелительно сказала Манефа.- Старость твою не стану позорить перед всею обителью... На поклоны в часовне тебя не поставлю... А вот тебе епитимья: до дня пятидесятницы - по тысяче поклонов на день. Ко мне приходи отмаливать - это тебя же ради, не видали бы. К тому ж сама хочу видеть, сколь велико твое послушание... Ступай!
- Матушка, прости, матушка, благослови! - обычно сказала уставщица, творя метания перед игуменьей.
- Прощу и благословлю, коль жива буду, во святый день пятидесятницы...сказала Манефа.
С поникшей головой вышла Аркадия из кельи игуменьи. Лица на ней не было. Пот градом выступал на лбу и на морщинистых ланитах уставщицы. До костей проняли ее строгие речи игуменьи...
Оставшись одна, прилечь захотела Манефа. Но наслал же и на нее проклятый бес искушение. То вспоминаются ей слова Лествицы, то мерещится образ Стуколова... Не того Стуколова, что видела недавно у Патапа Максимыча, не старого паломника, а белолицего, остроглазого Якимушку, что когда-то, давным-давно, помутил ее сердце девичье, того удалого добра молодца, без которого цветы не цветно цвели, деревья не красно росли, солнышко в небе сияло не радостно... Молиться, молиться!.. Но пойдет молитва на ум, расшатанный воспоминаньями о суетном мире... Давнишний, забытый, казалось, мир опять заговорил в остывшей крови. Опять шепчет он страстью, опять на греховные думы наводит. Бес, бес! Отмолиться надо, плоть побороть!..
И стала Манефа на поклоны. И клала поклоны до истощения сил.
Не помогло старице... Телом удручилась, душой не очистилась... Столь страшно бывает демонское стреляние, столь велика злоба диавола на облекшихся в куколь незлобия и в одежду иноческого бесстрастия!.. Искушение!.. Ох, это искушение!.. Придет оно - кто в силах отвратить его?.. Царит, владеет людьми искушение!.. Кто против него?..
Но что ж это за искушение, что за бес, взволновавший Манефину кровь? То веселый Яр - его чары... Не заказан ему путь и в кельи монастырские, от его жаркого разымчивого дыханья не спасут ни черный куколь, ни власяница, ни крепкие монастырские затворы, ни даже старые годы...
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Часа через полтора после того как матери разошлись по кельям, а белицы с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный двор Манефиной обители въехала кибитка с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой "стаи" вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
- Родион Данилыч! Сколько лет, сколько зим! Матушку, что ль, какую привез?
- Гостя московского, распевалу,- отвечал Родион, слезая с козел и витаясь (Витаться - здороваться, подавая друг другу руку. ) с Дементием.- Спит,промолвил он, заглянув под фартук.- Умаялся, сердечный...
- Видно, лесные путинки не по московским костям,- заметил Дементий.
- И дорога же, друг! - сказал Родион.- К вам-то ближе еще туда-сюда, а у нас, вкруг Оленева, беда!.. На Колосковской гати совсем завязли... Часа три пробились... Уж я на деревню за народом бегал... Не приведи господи.
- Знамо, распутица,- промолвил Дементий, почесываясь спиной о угол крыльца... Родион стал распрягать приусталых коней.
- Что за гость такой?- спросил Дементий.
- А кто его знает? С подаянием, должно быть. В Оленево к нам еще на шестой неделе приехал... А бывал не у всех, у нас в Анфисиной да у матушки Фелицаты... По другим обителям ни ногой.- Что же так? - спросил Дементий.
- Ихне дело. Как нам узнать? - отвечал Родион.- Петь тоже обучал, у нас все с Анной Сергеевной пел, что при матушке Маргарите живет, а водился больше с Аграфеной, что живет в келарных приспешницах; у Фелицатиных больше с Анной Васильевной. - Ишь ты! с молоденькими все да с пригожими,- лукаво улыбаясь, заметил Дементий.
- Ихне дело! Нам не узнать, наше дело черное, трудовое, в чисты светлицы ходу нам нет,- проговорил Родион, распрягая лошадей.
- Вестимо,- заметил Дементий,- в Чернухе были?
- Объехали,- сказал Родион.- Ему, слышь, прописано у нас быть да у вас в Комарове. Поедет ли, нет ли в Улангер, наверно тебе сказать не могу...
- Ох, как в Улангер придется!.. Беда!..- сказал Дементий.- На Митюшино разве будет везти... Прямо ехать - затонешь.
- Не клянчи, Дементьюшка,- отозвался Родион.- У нас две недели гостил, коль у вас столь же погостит, дорога-то обсохнет.
- Хорошо бы так. Пущай бы подольше ему погостилось,- молвил Дементий.- Он к кому?.. Не знаешь?..- спросил конюх, немного помолчав.- Из матерей к которой аль к самой матушке Манефе?
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги