В роли себя самой

Елена Проклова

В роли себя самой

Глава 1

КАК ПРОЙТИ ПО БРЕВНЫШКУ-ЖИЗНИ

Я даже не знаю, в какой день недели я родилась, честно говоря...

В какую погоду родилась - не знаю. И вообще явилась на свет совершенно случайно. У меня мама не хотела больше иметь детей, думала ограничиться одним, за четыре года до меня родив моего старшего брата. Но как-то так все произошло, просто само собой, что, как она ни пыталась прервать свое непредусмотренное личными планами состояние, все время что-то случалось. То отключали свет в больнице, то она опаздывала на поезд... Они с отцом тогда жили под Львовом, по месту его службы, в военных лагерях. Все было очень сложно в смысле быта. И вот я как-то, значит, воспользовалась теми трудностями, пробралась в мир совершенно непредопределенными, непонятными путями. Такая львовская партизанка...

Но местом моего рождения стала Москва, ведь и родители мои - коренные москвичи. А днем рождения - второе сентября. Я - Дева, Змея. И думаю, что это что-то значит в моей судьбе - и день, и год. Да, я безусловно Дева: все должно быть разложено по полочкам, должно быть правильно, ясно и четко. Я действительно очень пунктуальный человек, любящий порядок, ходящий по земле. Я очень земной человек. И спокойный. Хотя из-за профессии мой образ жизни не совсем соответствует тому, что было предопределено природой. От моих знаков судьба меня совершенно иначе направила.

Но про направление чуть позже, а сейчас возвращаюсь к детству, к первым годам... До трех лет я не говорила по-русски, а в основном по-украински. (Это потом мне очень пригодилось в фильме "Гори, гори моя звезда". Просто я сразу вспомнила особенности говора, и не столько учила с педагогом украинского языка текст роли, сколько во мне сама всплывала эта напевность речи. Она во мне с детства осталась, и было очень легко работать.) А причина моей младенческой "украиноязычности" простая: родив меня, мама снова вернулась на Львовщину. Точного названия места, где стояли лагеря, не помню - какая-то деревушка. Там у меня была нянечка-украинка, мамина помощница по хозяйству, она разговаривала со мной на своем родном языке, который и для меня стал на время родным.

В мои три года семья вернулась в Москву. Мама и отец работали. Отец преподавал в Военно-политической академии имени Ленина, он изобретатель, кибернетик. В то время это слово было ругательным. Проблем хватало и у отца, и у всей семьи.

В детский сад я не ходила, мной занимались родители матери, мы жили все вместе. Это была большая семья очень интеллигентных людей, с глубокими корнями и традициями. Мой прадед, мамин дедушка, был предводителем дворянства в Смоленском уезде. А по отцовской линии в моей предыстории богатая интернациональная смесь середины и конца прошлого века: французы, поляки, русские. Много фамилий, много имен, много возрастов, много самых неожиданных скрещений судеб и связей. Все это не рвется до сих пор, соединяя сегодня очень много - несколько десятков - человек.

Десять лет моим воспитанием, начиная с трехлетнего возраста, занимался главным образом мамин папа. Если бабушкино участие сводилось в основном к добру, ласке и хорошей еде, то дедуля очень любил со мной заниматься. В четыре года он меня отвел в секцию спортивной гимнастики, на стадион клуба "Крылья Советов". И в одиннадцать лет я стала мастером спорта. У тренеров были большие планы на мой счет, и когда я начала сниматься, то из "Крыльев" мне еще долго звонили, надеясь, что я останусь в спорте, и сожалея, что я его забросила.

В это время, на исходе пятидесятых годов, мы жили в большой общей квартире на Солянке. Наш старый дом дореволюционной постройки до сих пор сохранился, переделанный под несколько учреждений. Наша квартира была коммунальной, как и остальные: тринадцать семей, коридор, где дети катались на велосипедах... Соседом нашим в числе других был Зиновий Гердт.

Оттуда мы уехали, когда мне было пять лет. Уехали в самые новостройки, которые только могли тогда быть - в Текстильщики. Дедушка получил в пятиэтажке двухкомнатную квартиру. Там прошло еще шесть лет, до одиннадцати, как потом оказалось - все мое детство. Оттуда дедушка возил меня на тренировки и на соревнования, очень часто водил по музеям и гулять в Нескучный сад. Я все это очень хорошо помню, вообще у меня осознанные воспоминания достаточно ранние, начиная с трех лет. И в любую минуту мне легко мысленно представить себе дедушку. Он был очень высокий, худой, с совершенно русским лицом - открытым. Голубоглазый, светловолосый. Красивый. Звали его Александр Францевич. Отец у него был латыш, а мама - русская, дворянка.

Дедушка меня очень любил и многое сделал для меня, для всей моей жизни. Он дал мне нечто основное, такое, что проходит через весь земной путь человека, кончается только вместе с ним - а может быть, и не кончается.

Однажды дед сказал мне потрясающую вещь. Дело так было: днем я поссорилась с кем-то, гуляя, или у меня возникли какие-то другие проблемы точно не помню. А каждый или почти каждый вечер мы с дедушкой рисовали. Он хорошо рисовал, меня учил. И вот, сидим как обычно, рисуем и разговариваем. Разговоры (не детский лепет, а в основном на серьезные темы) были нашим самым главным и любимым занятием. Под них дедуля часто рисовал то, о чем заходила речь. В тот раз все тоже было так: разговор, рисунки... И наконец так случилось, что дед спросил меня:

- Лена, а вот как ты себе представляешь, что такое "прожить жизнь"?

Я ответила что-то там такое свое, детское.

А он сказал:

- Самое важное в жизни - это попробовать найти себя среди других людей. Быть одиноким всегда успеешь. А вот попытаться пройти эту жизнь среди других людей так, чтобы было не стыдно, это сложно.

И стал мне рисовать красивую картинку. Карандашом рисовать - и словами:

- Представь себе: раннее-раннее утро. Красивые горы...- Он рисовал их, я смотрела не отрываясь, я ведь сама очень любила горы рисовать.- Красивые деревья, разная листва на них... Встает солнце... Ты идешь куда-то, у тебя прекрасное настроение. И вдруг ты подходишь к огромной пропасти. Заглядываешь туда вниз, а дна не видно. Только слышно, что внизу журчит ручеек, далеко-далеко. И дух у тебя захватывает - от красоты и от страха перед этой пропастью. Но тебе обязательно надо перейти на другую сторону. Через всю эту страшную пропасть, на тот ее край - он в тумане, его не видно - лежит одно только тоненькое, очень узкое бревнышко, поваленный ствол дерева. Вот так же впереди перед тобой твоя жизнь... Ступаешь и идешь. Понимаешь: это все одновременно - и очень красиво, и очень страшно. Пропасть-то бездонная! Но вот ты уже чему-то научилась, нашла себя в чем-то. Знаешь, как ступать, как держать руки, чтобы не упасть. Знаешь, как и куда посмотреть. И вдруг из тумана навстречу тебе выплывает силуэт человека... Он идет с того края, ему также очень нужно перейти пропасть. Ты все это понимаешь, да? И понимаешь, что нужно очень осторожно разойтись, не упасть самой и еще того важнее - не спихнуть в пропасть этого человека. Вы наконец встречаетесь... Начинаете расходиться, пытаясь держаться за руки, не наступить на ноги друг другу, держать равновесие. Это первая встреча, первый очень важный контакт с кем-то, с этим человеком, который настолько важен тебе в этот момент. И вот - испытание кончилось, вы прошли каждый в свою сторону. У тебя отлегло от сердца: все получилось, вы разошлись, сохранив друг друга. Все теперь в твоей жизни снова хорошо, легко... И тут ты видишь, что навстречу уже выплывает следующий силуэт, тебе предстоит новая встреча. И ты понимаешь, что так будет до конца твоих дней. Если ты сумеешь пройти по бревнышку до конца, никого не столкнув, то можешь считать, что твоя жизнь удалась. А если ты испугалась и отдернула руку...

Конечно, я не помню буквально сказанные дедом слова. Но запечатлелась в целом картинка. И смысл сказанного остался в памяти: самое страшное чего-то испугаться, обидеться и обидеть, столкнуть кого-то, чтобы не упасть самому. Тогда, как бы легко ты ни дошла до конца, тебя наверняка там ждет что-то страшное. Вот так дед преподнес мне основную линию моей жизни. Его и мой главный принцип - идти осторожно. Все, что я делаю, не носит характера спонтанности, безалаберности. Я знаю людей, которые не задумываются и идут, как идут. Они совсем не злодеи. Просто делают то и это, не задумываясь о последствиях. А за все приходится платить, иногда довольно страшной ценой. Чем больше я живу, тем больше вспоминаю слова деда. Они превратились в ощутимый материальный образ в моих делах и поступках.

Я не имею большого количества друзей. При том, что я очень общительный человек и товарищей у меня много. Но, памятуя о сказанном, я понимаю, что просто держать за руки тоже опасно. Это слишком большая ответственность. Я не тот, кто в силах выдержать нескольких людей сразу. Поэтому слова "друг" и "товарищ" для меня разные. "Друг" - выше. А "товарищ" - просто хорошее радостное слово. За ним стоит общность дел, встреч, времяпрепровождения, хорошего настроения. Но это понятие не налагает тех обязанностей, какие налагает дружба и тем более родственные, семейные отношения. В этих отношениях никак невозможно никого притеснять, быть небрежным, необязательным и своекорыстным.

Я человек очень земной - не в смысле приземленный, а - как бы точно сказать? - трезвый, что ли, мне необходим резон. Я понимаю так распределение своих сил: в первую очередь я должна сделать все для своих близких и себя. Я зачем-то на этот свет рождена, у меня есть обязательства по отношению к самой себе. Я отнюдь не исключаю какой-то траты времени и сил, рассчитанных на меня саму. Огромное количество времени и сил тратится на близких - самых дорогих. И это требует больших затрат. Дальше есть несколько друзей. Вот первый круг людей, для которых я что-то должна. Должна не со знаком отрицательным, а положительным. Это зависит не от желания и настроения, а это то, что каждый день в моей сумме. Остальное по-разному, уже как и насколько хватает сил, желания. Иногда это бывает товарищи, работа, иногда совсем посторонние люди, благотворительность. Но это уже не то, что я должна, а то, что я могу себе позволить. Я просто не понимаю, как может человек бросить мать больную, не купить ей лекарства, не посидеть с ней, а пойти, например, на партсобрание.

Если хватает сил на большее, то это гиганты люди, избранные какие-то. У меня иногда хватает сил, а чаще нет. Вот часто пишут или говорят о себе: я добился, я совершил, я превозмог и так далее. А я думаю: что же, ты, наверное, один живешь... Ни с кем не делишь свое время, труд, свою душу... От этого и бывают несчастные жены, мужья, брошенные, никому не нужные невоспитанные дети, несчастная старость - все от этого. Не от того, что государство не накормило или не выдало пенсию. Просто рядом нет тех, кто разделит с тобой повседневные, не бросающиеся в глаза тяготы обычной жизни. Мне смешно и грустно слушать о том, что кто-то может уйти на работу, быть там с девяти утра до полуночи, но при этом так любить жену, так ее любить... Бывает, конечно, и такая любовь с установленным расстоянием в пространстве, но вряд ли это нужно каждой женщине. Жизнь и взаимность отношений в этой жизни требуют постоянного душевного труда. Если кто-то из двоих установил дистанцию от другого, используя работу как хороший предлог,- значит ему душевный труд либо не по плечу, либо надоел.

Дедуля при всей возвышенности мыслей, при всем желании передать мне, что не удалось реализовать ему, был удивительно пунктуальный, вежливо-обязательный человек. Такие качества редко совмещаются. Обычно за словом "возвышенный" следует дополнительно "взрывной", "легко воспламеняющийся" и "так же легко гаснущий". Кто-то сказал, что легче единожды быть героем, чем всегда, каждый день - джентльменом.

Общепринятые значения слов не всегда уместны, когда надо выразить, сказать что-то очень важное. И очень хорошее. Особенно - о близких людях. Я не могу найти исчерпывающего определения качеству, которое всегда было у дедушки, а напоследок проявилось так ярко, так необыкновенно. Проще рассказать, что именно произошло.

За два года до смерти (умер дедушка в 64 года, когда мне было 13 лет), он перестал читать, а всегда читал много, постоянно - и книги, и периодику. И со мной читал что-нибудь детское, по возрасту. Не стал больше и рисовать вместе, ходить везде, как мы раньше ходили. Я, конечно, обижалась. Хотя у меня свободного времени было уже не так много, я снималась в третьем своем "детском" фильме "Переходный возраст". Но вот съемки закончились, должен была начаться показ. Я спросила:

- Дедушка, будет премьера. Ты хотя бы на премьеру поедешь?

- На твой новый фильм? Поеду, на это поеду.

И только тогда, после просмотра все разъяснилось. Мы увидели, что дедушка, сидя с нами в зале, все время, пока шел фильм, смотрел мимо экрана. Его взгляд был направлен в сторону - туда, где висел динамик... И мы потом, сопоставив все, наконец-то поняли: дедушка ослеп. Целых два года мы этого не знали. Ведь сам он не сказал, и даже наоборот - все делал, чтобы никто не догадался. Не потому, что дед был такой гордый. Нет, он просто боялся обременить своих близких и принести им горе.

Когда дедуля вскоре скончался, мне было очень грустно, плохо. Родители были еще молодые, у них была своя жизнь. А из моей жизни ушла очень тонкая, очень важная для меня связь, обоюдный контакт, перекличка.

То, что в детстве передал мне дедушка, уча меня специально или просто какими-то своими словами и поступками по разным поводам, с возрастом становится все более важным для меня. Все чаще даже мелочи приобретают большой вес и значение и называются уже по-другому.

Почему, например, я не могу себе позволить лишнего друга, подругу? Как бы ни рвалась моя душа... И как бы тот человек ни рвался ко мне... Потому что, если на полноценную отдачу с моей стороны моих сил не хватает, тогда только брать я не могу. Я помню всегда, что судьба столько надавала мне авансом (так сложилось)! И у меня всю жизнь ощущение неловкости: чем же я все это отдам? Чем? Да, тружусь, тружусь много, что и говорить. Но это все равно не компенсирует того, сколько получено - по контактам, по каким-то связям, по ощущениям, по людям, с которыми я знакома. По количеству стран, которые я объездила. По труду замечательному, который был мне предложен. По ролям замечательным, по педагогам. И т. д. и т. д... Всю жизнь - как из рога изобилия, а внутри у меня постоянный страх: когда-то придется расплачиваться. Когда, как, чем? Как бы я ни старалась внутри этого скромно существовать, позицией своей, я все равно больше беру, чем даю. Может, и не нам судить... Но определенное отношение иметь надо. И хочется очень осторожно идти по бревнышку.

Но эти мысли уже из настоящего времени. А если сейчас опять, как следует по порядку, оглянуться туда, где мне лет шесть-семь, то в это время для меня стал много значить НИЛ. Под таким сокращенным названием довольно широко известен в Москве и Московской области дачный поселок "Наука. Искусство. Литература", расположенный под Новым Иерусалимом. Родители мои до сих пор живут там каждое лето. Прекрасное живописное место, общество людей, большей частью хорошо знающих друг друга. Здесь дача у Олега Табакова, у Александра Ширвиндта, у Давида Ойстраха... Хотя в том возрасте, о котором сейчас речь, никакие громкие имена для меня ничего особенного не значили - ни те, которые тогда уже стали громки, ни те, которым лишь предстояло стать такими.

В дошкольном возрасте я проводила в НИЛе из каждого года половину, с апреля по октябрь. Когда начала учиться в школе, период счастья и свободы сократился вдвое, до стандартного трехмесячного каникулярного срока. Все мои игры и развлечения происходили в кругу мальчишеской компании моего брата Виктора, который был на четыре года меня старше. Я очень подходила мальчишкам по характеру - была оторвистой: тарзанки, казаки-разбойники, походы ночью на кладбище, костры, лазанье по блиндажам, выбивание тола из снарядов. Во-от такие мы из земли вытаскивали снаряды... Чудо, конечно, что это занятие не обернулось для кого-нибудь бедой, все мы остались и живы, и целы. А ведь мы не только потрошили военные "подарки", но еще кое-кто из ребят умудрялся утилизовать добытую взрывчатку. С ней изготовляли и запускали самопальные ракеты, ради этих запусков в конце концов все и делалось.

А для меня главным было то, что компания у меня была хорошая, нескучная, и я себя в ней чувствовала хорошо, вполне на своем месте, уважаемым членом общества. Та жизнь не делилась на части - на отдельные события, на недели, на дни. Нет, раннее мое детство вихрем летело вперед, без оглядки, напропалую. В гурьбе дворовой детворы, под общим нестрогим присмотром молодых и веселых родителей, с эпизодами внимания к мудрому дедушкиному вмешательству - какое это было чудо, какая прелесть!

И вот так запросто промелькнули бы еще несколько лет. А там бы, как у всех, замаячили бы очередные всем хорошо знакомые приметы, соответствующие возрасту: окончание средней школы, выбор института, профессии и жениха. Что в этом плохого? Ничего. "Блажен, кто смолоду был молод. Блажен, кто вовремя созрел. Кто постепенно жизни холод с летами вытерпеть умел..." Вовремя, постепенно, шаг за шагом, по возрасту и по уму. Всякому овощу... и так далее. Честное слово, в этом нет ничего недостойного, принижающего. Приемы жизни оправдываются большинством повторений. Кому выпало "быть как все" или хотя провести целиком свое детство так же, как все остальные ребята, досталась совсем не плохая участь.

А у моей судьбы хватило терпения всего на одиннадцать лет. После очередного дня рождения моему обычному, как у всех людей, детству был отмерен совсем короткий срок - до зимы.

Актерская профессия нашла меня очень рано. Нашла "по-родственному", но все-таки случайно. С папиной стороны я знала другую семью, тоже состоящую из совершенно замечательных, редких людей. Мой второй дедушка Виктор Тимофеевич, папин папа, сам был когда-то актером, снимался в фильме "Боксеры", играл боксера Муху. И не только играл, он занимался боксом серьезно, выступал в легком весе, занимал призовые места. Не на самых крупных соревнованиях, но призы были. Но актер он был с несложившейся судьбой. Как все актеры, у кого так вышло, он был человеком с амбициями, и в жизни проявлял себя порой излишне активно и демонстративно.

Без него не обошлось в том, что моя судьба сложилась так, как сложилась. А когда она начала складываться, то ожиданно-неожиданная артистическая карьера внучки явилась для него таким очень личным моментом. Что-то как будто вернулось для него, воплотившись во мне. Все то, что он хотел и мог бы, наверное, и должен был бы сделать. В условиях такой "подмены" он не мог вторично позволить судьбе не состояться. А что значит "не мог"? Это значит, что он требовал, он не давал передышки, он гнал меня все время на новую высоту. Он все это делал в моих интересах, безусловно. Но мне от этого было не легче, потому что требовательность была такой бескомпромиссной, неуступчивой, с которой нужно было бы относиться к взрослому человеку. А он меня заставлял соответствовать своим представлениям с детского возраста, с 11 лет.

Но чтобы он заставлял, я должна была сначала очутиться на съемочной площадке, перед камерой. И вот как это случилось.

Для своего фильма "Звонят, откройте дверь!" Александр Митта просмотрел одиннадцать тысяч девочек. И - ничего, все зря. Ни ему, ни сценаристу Александру Володину ни одна не подходила...

Дед был на картине вторым режиссером, в обязанности которого, как известно, входит поставлять "материал". Когда одиннадцать тысяч претенденток было отвергнуто, он уже отказывался от всего: пропади, мол, оно пропадом, это кино!

И еще у нас был близкий приятель нашей семьи, Вячеслав Семенов, заместитель директора "Мосфильма". Замечательный человек, кто о нем ни заговорит - все сходятся в едином мнении. И вот именно он тогда вмешался, заявив:

- Ну что вы мучаетесь! Я сколько говорю: взяли бы Ленку, твою внучку! Такая девчонка, поет, танцует, выдумывает! Артистка прирожденная!

А мой дед, как неудавшийся артист, желал своему чаду чего угодно, только не такой же судьбы. И открещивался:

- Я категорически против. Ребенка мучить! Как будто я не вижу, что тут с детьми делают!

Во многом он был прав: быть артистом - это для ребенка не сахар. Дед заранее боялся и удачи моей, и неудачи, в каком бы возрасте она ни подкралась. Он на личном опыте знал, какой мукой это оборачивается, и рисковать не хотел. Мало ли на свете хороших интересных профессий и занятий, которым внучка может посвятить себя.

Но кончилось тем, что меня притащили на пробы - притащил Вячеслав Семенович. Митта посмотрел и сказал:

- Да, ничего, девочка хорошая, способная. Где-нибудь мы ее в эпизодике обязательно снимем, если Виктор Тимофеевич не против.

А на главную роль он меня ну совсем никак не прочил. По внешним данным, как было задумано, я совершенно не подходила. Была очень маленького роста, худая, белобрысая, такие хвостики с бантиками на голове. А девочка-героиня виделась ему высокой, кареглазой, и чтоб коса до колен Татьяна Ларина: "вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой!" Ведь картина была задумана о первой любви, о пробуждении высокого женского чувства. Ну куда уж тут такой постреленок!

Но мысль режиссерская работала дальше: поскольку девчонка такая хваткая, хорошо работает, может быть другая польза. А я действительно была без комплексов: мне дают задание - я делаю. И вот Митта говорит своему второму режиссеру, моему дедушке:

- Ты повози ее сюда помочь нам, пока мы других девочек пробуем. Чем нам каждый раз пару сводить, одну учить, вторую учить, мы твою Ленку натаскаем и она будет нам помогать.

Я - что, я с удовольствием. И дед согласился, так уж и быть. И какое-то время я помогала просматривать девочек на пробах, играла в заданиях вторую подругу.

Играла я играла, партнерши мои менялись, режиссер смотрел: ничего, опять ничего. Как он потом рассказывал:

- Мы с Володиным сидим, время - часов двенадцать ночи. Полная безнадежность. Я думаю: может быть, правда Ленку попробовать? Говорю ему: "Смотри, какая девка... Я все думаю: какую бы роль ей придумать в этом фильме, чтобы ее поснимать? Талантливый ведь человек, поснимать мне ее очень хочется, а роли для нее в этой картине нет. Ты ей напиши чего-нибудь. Или уж правда ее взять на главную?"

А Володин:

- Ну ты что? Ну как ее взять? Как может такое дитя сыграть любовь? Какую любовь? Ты посмотри: ей же пять лет...

Мне было одиннадцать, но ясно, что в такой ситуации счет ведется не по пальцам, не по количеству единиц.

Митта:

- Давай я ей дам задание, а ты посмотришь, что она может сыграть.

И позвал меня. Время, как я уже сказала, около полуночи, но я все еще там крутилась - а как же: помогаю! Зовут - бегу. С Володиным я не была тогда знакома. А Александр мне сказал:

- Ты дедушку своего очень любишь?

- Да, очень.

- Тогда представь себе, что он заболел. Серьезно заболел, у него плохо с сердцем. Время позднее, ночь. Дома никого нет, лекарства тоже нет. Только ты знаешь, что за три дома отсюда, у твоей школьной подружки, отец - врач, хирург. Он пришел после операции, которую делал несколько часов, очень уставший... Пришел, перекусил, чуть-чуть ему надо отдохнуть, и опять с утра на операцию. А ты знаешь все это, как он устал, но тебе надо прийти и уговорить его не отдыхать, а идти помочь твоему дедушке. Понимаешь?

- Да, понимаю.

- Тогда врача, подружкиного папу, будет играть Володин. Как ты его будешь уговаривать, я не знаю. Давай.

- Можно я выйду на три минуты за дверь?

- Пожалуйста.

- Я постучу, когда смогу играть.

Александр только хмыкнул:

- Так, началось... Актерские штучки...

А я до сих пор помню, как выглядел коридор, какое было освещение. Как прошла какая-то женщина в шаркающих тапочках. А я стояла за этой дверью и вспомнила того своего деда, маминого папу, который уже был не очень хорош. И подумала, что вот если действительно он, кого я так люблю, заболеет и умрет, с кем я останусь? И представила, что он умирает... Я помню, как это все крутилось в моей голове.

А потом... Я влетела в их комнату, я спихнула с кресла Володина, я так рыдала, что не могла произнести ни слова. Они не в силах были меня успокоить. И кончилось тем, что... я приволокла их домой, к себе, в Текстильщики. Иначе они ничего не могли со мной сделать.

И когда все это произошло, Митта сказал, что больше вопрос для них не стоял. Сценарист был убежден окончательно. Мой рост, волосы, их цвет перестали иметь какое бы то ни было значение. Начались съемки. Началась взрослая жизнь. Иначе быть не могло, потому что профессия актера не имеет детского адаптированного варианта, как его имеет, например, отрывок из "взрослой" книги, изданный в сборнике для детского чтения, или текст для перевода в учебнике иностранного языка. Дело даже не в предъявляемых требованиях, вернее не только в них. Дело в отношениях людей и энергии их совместного душевного труда, с помощью которой этаж за этажом поднимается здание-фильм или спектакль. Свою часть стены нельзя строить из некондиционного материала или отставая по темпам работы.

Меня никто не заставлял взрослеть, никоим образом вопрос так не ставился. И роль была детской, потому-то я и понадобилась. Но куда денешься? Дети вокруг меня исчезли, игры и учеба в школе перестали быть ежедневным содержанием моей жизни. Остались взрослые люди, с головой ушедшие в одно свое творческое занятие по имени "кино". Ну а с творцами жить - это, сами понимаете, напоминает одну очень известную пословицу.

Словом, перелом в моей судьбе так или иначе свершился, хотя на съемках "Звонят, откройте дверь!" еще никто не заикался о моем выборе пути и профессии. Просто вакуум детства стал заполняться тем, что было вокруг. Слава Богу, что это было именно то, что было, и те, кто был.

Со временем название фильма "Звонят, откройте дверь!" стало символическим, превратилось в поговорку. Звонят - откройте дверь. К вам обращаются - ответьте, отзовитесь. Вы нужны - придите, не отказывайте в просьбе. Раз есть пароль, должен быть отзыв.

А для меня эти слова вообще словно специально были придуманы. Моя дверь открылась, в нее вошла судьба. Фильм стал меня воспитывать, образовывать, лепить. С ним я начала рождаться как личность, как актриса. В чем-то атмосфера и смысл этой картины стали достраивать во мне то, что уже было заложено домашней дедушкиной философией.

Хотя из моего окружения выпали друзья-сверстники, зато в одиннадцать лет я познакомилась с Александром Миттой и Александром Володиным. Их совместным творчеством была рождена роль Тани Нечаевой в "Звонят, откройте дверь!", их человеческим влиянием была во многом сформирована я, исполнительница роли. И я искренне благодарна счастливому случаю, в результате которого на моем пути вовремя встретились такие яркие люди, просто исключительные в смысле самых важных качеств.

Саша Митта меня выбрал, доверил мне во многом судьбу картины, показал пример высокого творчества, когда из ничего появляется новый мир в своей гармонии и целостности. Он относился ко мне как к взрослому человеку, ставя передо мной взрослые задачи, все всегда всерьез. У меня не могло родиться ни тени мысли о том, чтобы требовать себе "детскую" индульгенцию, чтобы напомнить о себе, что я маленькая и в любой момент могу нажать на кнопку под названием "не могу" или "не хочу".

Замечательный сценарист Александр Володин, человек необыкновенной чистоты и невероятной тонкости, тоже почти всегда был рядом, пока продолжались съемки. У него есть еще и другие прекрасные свойства жизнелюбие, жизнеспособность, очень положительный заряд в отношении к жизни вообще. И эти его качества оказались для меня уроками духовной грамоты такими, которые давались походя, сами собой.

Младший всегда наблюдает за старшими пристальнее, чем они за ним. Дети знают о родителях больше, чем родители о детях. Отношения "снизу" всегда изощреннее и сложнее, чем они же "сверху". Доказательством тому следующий факт. Саша Митта один из моих друзей. Хотя он об этом не знает... То есть мы, конечно, друзья в общем и целом: всегда рады встречам, заинтересованно относимся друг к другу, готовы помочь, если это требуется. Но в моей жизни дополнительно были такие случаи, ситуации, когда я знала: он мой друг. В смысле - он такой, что достаточно просто представить его на своей стороне, и уже становится легче. Он мой духовный сторонник, понимающий и неравнодушный человек, а материальная реализация всего этого не обязательна.

Я воспринимаю Сашу как друга, во-первых, потому, что сама готова в любую минуту соответствовать представлению о друге. Во-вторых, по той причине, что этот человек очень значительно повлиял на то, что я есть сейчас, на данный момент. С 11 до 16 лет я с ним провела самое большее количество времени, и он сформировал и мой внутренний мир, и мое отношение к жизни, и ощущения, и их проявления. В такие важные годы формирования личности рядом со мной больше всего был этот человек, второй папа. Не беря не себя открыто никаких воспитательных функций, он просто работал, он был и уже только этим одним учил меня любить, ненавидеть, говорить, относиться к людям, быть порядочной, честной, знать что такое обман и если ты это сделал, как ты это должен ощущать. Это все имело отношение просто к профессии, к тем эпизодам ролей, которые я играла. Но и внутреннее отношение к этому формировал он. И слава Богу, что это был он, человек высочайшей, на мой взгляд, нравственности и чистоты, наивности.

И вот как он стал, навсегда стал моим другом.

Все случилось тогда же, в мои одиннадцать лет, на съемках того самого фильма "Звонят, откройте дверь!". Надо было снять эпизод, когда моя героиня Таня, увидев своего любимого пионервожатого со взрослой девушкой, идет с катка домой. Жизнь не мила, все не хорошо... Она кататься не умеет, но сначала она отправилась на каток, а теперь идет обратно, как была - на коньках, не умея кататься. (Не умея - в отличие от меня самой). Потом Таня поднимается в подъезд, садится на ступеньку и начинает рыдать. Это слезы обманутой любви - по большому счету, не иначе. Все это надо сыграть ребенку в одиннадцать лет.

Съемки шли на Кропоткинской, в старом доме... Не помню, как мне Саша объяснял, что и как надо играть. Но как ни играть, всегда делалось шесть-семь дублей, при том уровне "техники на грани фантастики" это была норма. Пленку не жалели, ее выдавали сколько понадобится. А на этот раз было все как назло. Сняли уже одиннадцать дублей. Мои слезы кончились просто сколько же можно в самом деле. Но эпизод все еще не был снят: то пленка не срабатывала, то камера не включалась, то свет упал, то заговорил кто-то, то наоборот забыли записать звук... И так далее. А снять эпизод было необходимо: лишний съемочный день - это всегда и большие лишние деньги, и время, и сложность всех собрать, словом, масса проблем.

Я, как понимаю, была тогда влюблена в Сашу Митту. Он был кумир. Он был главный, его слово было закон. Он был для меня важным человеком. Мне было очень стыдно, что я не могу исполнить то и тогда, когда ему это нужно.

Тогда дедушка мой вывел меня на улицу, за огромную дверь старого этого подъезда. Перед этим сказал Саше, что сейчас все будет...

- Включайте свет, приготовьтесь еще раз. Давайте, давайте, сейчас все будет.

Он меня вывел за дверь, вцепился пальцами мне в плечо так, словно выворачивая его. Так, как часто бывает, если взрослый человек в ярости, рукой-клещами, хватает ребенка, и у того внутри все холодеет. Почти каждый это проходил хоть раз. И вот, держа меня так, дед сказал:

- Ты дрянь! Ты дрянь. Столько людей стоит, они все зависят от тебя. Ты мало того, что не артистка, ты непорядочный человек. Я с тобой не дружу, мне стыдно за тебя.

И ушел в подъезд. Ушел и там еще раз сказал группе:

- Включайте свет, мотор.

Я в ту минуту не знала, конечно, что он там и кому сказал. У меня после его слов, сказанных мне, мгновенно распух нос, слезы начали выпадать, как дождь иногда летом выпадает - вдруг, крупный... Я не сомневалась, что опозорилась перед Сашей, что я такая ужасная, нехорошая, плохая... Боже, Боже, я действительно такая, как мне сказал мой дед. Я недостойна никого.

Я пошла к нашей группе, в подъезд. Мои слезы были как исповедь, так мне хотелось доказать им всем, что я хорошая, что я могу, что я для них сделаю все, все. Я рыдала, я встала и села точно на ту ступеньку, куда падал свет, у этих железных прутиков. Сделала такое лицо, как мне до этого сказал оператор - я все это держала в голове и помнила. И при этом мне так хотелось им доказать, что я стараюсь...

И вот мне уже сказали, что дубль снят, а я все плачу, не могу остановиться в рыданиях. Просто истерика, что объяснять. И тут Саша стал орать на моего деда. Он же видел и слышал всю его работу со мной.

- Я тебя убью! Ты издеваешься над ребенком! Я тебя ненавижу! Садист!

Дед ему:

- А ты не садист? Ты кто?

- И я садист! Такой ребенок! Такая девчонка! Какое мы имеем право! Нас всех расстреливать надо!

Ну а я... Слезы высохли вмиг. Какие там слезы! Счастье - и только: никто меня не разлюбил, наоборот - сам Саша так классно за меня заступился. Ура! Все меня любят, я - королева. Нос я задрала, был он еще распухший или нет - мне было неважно. И заявила:

- А вот теперь, дедушка, я с тобой точно не буду разговаривать! Ты плохой!

Вот такая была месть моему дорогому дедуле. Коварная вещь - искусство, коварный труд. Родной дед, который меня безумно любил, но у него профессия. Он нашел вариант, как это надо сделать. А он не имел права так делать. Но он режиссер, он обязан отснять эпизод, не может он еще день на это потратить по деньгам, по времени. Он должен, и он нашел допинг, который нужно вколоть, чтобы это произошло. Хотя и понимал, что делает с моей душой, он ведь далеко не черствый человек. Видно, он был хорошим артистом, зная, на что нужно надавить и нажать именно во мне.

Вот это было большим событием в моей жизни, этот день на съемках. У меня появился тогда друг - то, что в детской душе называется навсегда. Навсегда и взаправду. Потому что это была правда.

И при всем при том, когда я вижу на улице или где-то: взрослый берется за ребенка так, как дед за меня когда-то, эти пальцы в плечо, слова какие-то... И мурашки бегут у меня по спине: что происходит в детской душе! Это как скрип сорвавшихся колодок по диску. А ведь это каждый день со столькими детьми происходит, и мир их рушится...

Не помню, кто сказал, в каком контексте:

- Я берегу слезы своих детей. Потому что я хочу, чтобы на моей могиле у них хватило слез.

Немного другие слова, как-то по-другому сказано. Но смысл такой, что у ребенка должно хватить слез на жизнь. Чтобы на твоей могиле сын или дочь заплакали о тебе, как о человеке единственном, они должны успеть вырасти раньше, чем огрубеет душа. Внутри душу нельзя загрубить.

Эта мысль, что слезы надо беречь, во мне засела. Сама я с болью прошла через эту операцию. Надо беречь слезы близких людей. Близких, далеких... Все равно.

Я рассказала о том, как меня обидели и как возвысили. Как над детской душой произвели сразу две (или, возможно, больше) серьезных операции. И их последствия безусловно стали сказываться сразу же. А выводы и обобщения пришли, конечно, много позже, дополненные другим опытом, другими эпизодами, поэтому в законченной форме они мало напоминают теперь о первоначальной своей основе.

Я гибкий человек в том смысле, что меня трудно сломать. Нет у меня внутренних предпосылок, чтобы ломаться. Нет той одной-единственной серьезной предпосылки, которая может быть в данном случае: человек хочет ломаться или не хочет. Я не хочу.

И утверждаю теперь: горе длится ровно столько, сколько мы позволяем себе его длить. Если не позволяем, оно оставляет нас. Очень часто бывает, особенно с женщинами, что они находят для себя очень "удобный" способ существования - жалость. С утра встала - жалеет себя. На работу пришла начала плакаться, вымогать чужую жалость, питаться ею. Безусловно, у каждой женщины есть достаточно причин, чтобы ее жалели. Но ни одной, оправдывающей невыход из состояния жертвы. Это, по-моему, одна из самых больших ошибок чувствовать себя жертвой, притягивать жалость. Вот если взять не человека, а, для сравнения, дерево, живое дерево, законченный организм. Мы любим его живым. Если оно засохшее, заскорузлое, летом без листьев - нам его жаль, конечно. Но жаль с оттенком равнодушия. Нет, не так. С оттенком "всё". С ним - всё. Мы можем это дерево пожалеть, но и всё на этом, конец. Мы отворачиваемся в другую сторону, где стоит другое дерево, живое и красивое. И это справедливо.

Сравнение с деревом для меня не произвольный образ. Жизнь, которой я живу сейчас, тесно связана с природой. Дом, который мы построили с Андреем, с моим мужем, и где растет наша дочка Полина, находится в подмосковной деревне. Этот дом я проектировала сама, сад вокруг него разбит моими собственными руками. Рядом - лес, река, водохранилище. Теперь любое время года входит в мою жизнь как важное личное событие. Теперь осень для меня это осень, полная красочных зрелищ и ощущений, зима - это зима, наконец-то и ее я могу почувствовать по-настоящему. И весна, и лето тоже стали тем, чем они должны быть.

А в детстве с одиннадцати лет меня в восемь утра, затемно, забирали, сажали в машину, везли на Мосфильм, в павильон - каменный мешок, замкнутое пространство. Там съемки до вечера, и опять в машину. И это забрасыванье в каменный мешок на весь день продолжалось до сорока лет. Съемки или театр, где вечером спектакль, утром репетиция. И там, и там - без окон.

В этом каменном "антимире" было возможно единственное исключение цветы. Комнатные, растущие в горшках. Их у меня было столько, сколько удавалось разместить. Как у Девы у меня всегда была потребность в чем-то натуральном, в природе. Ведь человек в городе - это вообще ненормально, а как я жила - это и просто беда. Одно из самых формирующих человека ощущений - отношение к пространству и пейзажу. Я благоговею перед всем этим. Я в восторге от того, что восходит солнце, что оно заходит. От того, что существует небо, что оно каждый день разное. Что распускаются или вянут цветы. До сорока лет я ничего этого не видела. И теперь с ума схожу от волшебства, от этого вот творчества, от того, что такое природа. И не могу понять, как мы лишили себя всего этого, живя в городах. Не могу понять, как людям это нравится. Нет слов. Сейчас меня запихнуть обратно в город - это значит меня убить, просто убить, раздавить и уничтожить. Я там буду сидеть и не встану со стула, потому что у меня не будет сил. А здесь в Подмосковье, где теперь мой дом, я сплю всего по пять-шесть часов и не могу дождаться времени, когда утром опять выйду, опять буду дышать, видеть небо и землю, деревья, цветы и заниматься ими, помогать им как-то.

Это не поза "я люблю природу". Достаточно посмотреть на мои руки. Я не могу дать им передышки - все лето в саду поливаю, полю, сажаю. Я очень люблю ирисы. Мама мне дала с дачи три штучки, три кустика. Их положено делить раз в три-четыре года. А я делила так: три раза за лето. Только он у меня отрастет - я отсаживаю отросточек. И вон теперь их сколько! С астрами, которые мне соседка дала,- куст больших, куст средних и куст маленьких почти такая же история. Да и с другими цветами, они все у меня матери-героини.

Только как я ни люблю цветы, деревья я люблю больше. Деревья, кустарники... Камни. Нет, ничего тут нет мрачного. Просто камни и деревья больше соответствуют моей основательности. Вокруг нашего дома - кругом камни: и те, что вдоль дорожек, и окаймляющие водоем, и сложенные в горку. Началось с одного. Все они собраны или моими руками, или подарены. Друзья уже знают и привозят отовсюду. Я им сказала: "Ради Бога, бросайте все камни в мой огород". И вот кругом - мои друзья, соседи, близкие. Энергетика камня, от которой я получаю необыкновенно много, огромное энергетическое поле. Я в нем, как в огромном гамаке, качаюсь на волнах покоя. Все камни живые, они даже все двигаются в пространстве сами собой, как выяснилось. И они живут долго. А цветы уходят, перестают быть до весны. Это больше грусть, чем радость. Если цветы, так уж лучше многолетники. Когда засажу все многолетниками, буду, наверное, очень довольна. И я очень люблю заниматься чем-то одним, но до конца, сконцентрированно. Хотя я могу делать три дела сразу, но удовольствия от этого не испытываю. Лучше, когда можно углубиться. Потому-то я сейчас же, не откладывая, снова углублюсь - в следующую главу книги.

Глава 2

ДЕТСТВО БЕЗ ДЕТСТВА

Взрослый человек, даже не очень волевой или энергичный, имеет возможность и привычку управлять своей жизнью - выбирать, предпочитать, избегать каких-то людей, каких-то обстоятельств. Ребенок или подросток этого лишен. Тут уж как повезет. Мне - повезло. Свою главную роль в фильме "Звонят, откройте дверь!" я вовсе не воспринимала как главную. То есть в том смысле, что лично я тут центр всего и вся. Для меня как для нормального ребенка моего тогдашнего возраста главными были взрослые люди, которые работали над фильмом. А это были, кроме двух Александров, Митты и Володина, Ия Саввина, Олег Николаевич Ефремов и Ролан Анатольевич Быков.

Ролан Анатольевич... Какой это был феерический артист! Который сам работал всегда на износ и всех вокруг заражал своей фанатичной и фантастической преданностью кинематографу. С ним невозможно было работать вполсилы, "вполноги". От одного только его присутствия рядом в душе возникало внутреннее требование абсолютной самоотдачи, возникало и реализовывалось само собой.

Финал фильма - это Быков, целиком и полностью только Быков. Долгое время Танечка Нечаева, моя героиня и ровесница, школьница-пионерка, влюбленная в своего вожатого, в поиске первых пионеров идет по квартирам, по разным московским адресам. Приходит, звонит, спрашивает, уходит... Мелькает, словно в складках ткани - маленькая такая иголочка, которая что-то сшивает, соединяет своими мелкими стежками-шажками. Она многое понимает (уже), но все-таки и не понимает (еще), что же, в сущности, происходит одновременно с ее звонками, что главное в жизни, которую она застает врасплох своими неожиданными явлениями в чужих дверях. А персонаж Быкова,- по сюжету картины скромный, рядовой оркестрант,- тот понимает все. Он "не находка" для тематического сбора в школе, ради проведения которого Танин пионервожатый затеял поиск первых пионеров. Ведь герой Ролана Анатольевича не был ни первым, ни вторым, ни третьим из числа повязавших красные галстуки. Он был всего лишь свидетелем, как другие пацаны ходили строем, салютовали, били в барабаны и трубили в горны. Но то лучшее, что было в довоенных пионеротрядах, их романтику, светлое братство ребятишек, мечтавших о лучшей жизни для всех, он ощутил, сохранил и передал как нельзя лучше. Уж с него на этом сборе и галстук-то сняли, так и не повязав до конца - ах, ошибка, лично вы, оказывается, не пионер! - и место указали, чтоб сидел в зале, на сцену не рвался... А он и не рвался. Просто так вышло само собой, что надо было ему все-таки подняться на нее (не сразу, а для начала сорвавшись, под общий смех). И сказать несколько слов о горнисте, который был первым пионером, но погиб: ведь как только он вырос, началась война. А потом - взять горн, чтобы чисто и красиво (что особенно заметно по контрасту с фальшью школьного трубача) протрубить сигнал зари...

Таков финал фильма, а до него - масса эпизодов, где герой Ролана Анатольевича, делает теплой и человечной любую ситуацию. В том числе и те, в которых он оказывается благодаря случайности, вовлекшей его в поиск первых пионеров, вдруг позарез понадобившихся абсолютно чужой для него, маленькой и упрямой девчоночке.

У Олега Николаевича Ефремова роль была меньше и отнюдь не романтическая. Но именно благодаря ему, в самой большой мере, я имею право (и должна) сказать, что съемки в фильме были для меня способом учебы сразу всему - и жизни среди людей, и актерскому мастерству. То, как работал Ефремов, производило ошеломляющее впечатление. Его роль по сценарию была совсем маленькой, эпизодической и даже без слов. Танечка, узнав новый адрес, нажимает кнопку звонка, и на ее вызов в дверях появляется нескладный человек, зрителю сразу видно - алкоголик. Он нервно выглядывает на лестничную площадку, вряд ли понимает, что от него хотят, просто спешит избавиться от ненужной помехи, делая размашистые жесты: я не тот, не ваш, уходите, не трогайте меня.

Но как Ефремов играл эту крохотную роль! Как всегда, снимался дубль за дублем, десять дублей или больше, и каждый раз Олег Николаевич был разным то страшным, то жалким, то как бы ждущим какого-то спасения, то еще каким-то таким, что мне и сейчас трудно выразить словами. Но ведь не обязательно выразить, чтобы понять. А его героя каждый раз именно можно было понять. То есть одновременно понять то, что профессионально показывал своей игрой артист, и понять, сочувствуя и сопереживая его персонажу.

Он был другим и снова другим, но всякий раз настолько достоверным, что я не могла не соответствовать его образу, как погода соответствует календарю - в январе идет снег, а в апреле он тает. Соответствие с моей стороны было невольным, интуитивным и непосредственным: я то пугалась, то жалела творимый Ефремовым образ как "настоящего" человека, не разделяя актера и роль. Но вот после третьего-четвертого дубля мое партнерское соответствие стало уже вполне сознательным. Детская мысль работала примерно так: Олег Николаевич - замечательный человек и профессиональный актер, и раз он все время делает что-то новое, то и я должна пробовать так же.

Вот так все шло - и понемногу, и большими бросками, прорывами. Завершились съемки, начался показ. Название фильма приобрело обобщенный смысл. Это и по сей день мне очень приятно. Значит, не просто случайно получилось кино, а была задача - и она была выполнена. Тогда было такое прекрасное время, когда задачи стояли большие. И я считаю так: то, что мое детство прошло в этом,- именной подарок судьбы. Сценарий, роль, такие люди в фильме вместе со мной - и именно тогда, когда все так жадно впитывалось, само собой ложилось на благодатную почву.

Случилось так, что мое детство не было детством. Это плохо? Да, все, наверное, согласятся с тем, что в одиннадцать лет внезапное пересаживание в атмосферу взрослых занятий, проблем и интересов, не могло произойти без всякого ущерба для складывания развивающейся души и характера. Но в то же время за это я получила такую компенсацию, какую трудно было бы придумать отвлеченному представлению о моей возможной будущей судьбе. Я увидела выдающихся людей, замечательных, исключительно богатых духовно. Я увидела их в ситуации, которая давала мне права почти на равенство с ними, ведь я работала, как и они. Я по воле случая избежала необходимости быть в зависимости от того, кто учит, формирует и воспитывает, с кого берешь пример, и, что особенно важно, пример яркий, впечатляющий, так много значащий для тебя. Я вполне отдаю себе отчет в том, что мне выпала просто уникальная, единичная возможность и видеть достойные примеры, и свободно подражать им. От этого родилась и стала расти постоянная, на всю жизнь, сознательная ответственность: если мне кто-то нравится из находящихся рядом со мной людей, я должна постоянно себя проверять - соответствую ли я занятому месту, чтобы не просто так его занимать. Если не соответствую, то мне надо обязательно дорастать до заданного уровня, положить на это все возможные силы и дорасти.

Я трудоголик. Я люблю работать. Это определилось с первой моей картины, съемки которой были для меня каторжной работой. Съемочные условия - вещь вынужденная, но внутри меня, видимо, была заложена определенная готовность к ним. Наверное, все-таки она вправду заранее во мне была, иначе вряд ли можно было в одиннадцать лет выдержать вот такой распорядок жизни.

Каждое утро меня будили в семь часов, еще затемно,- зимой же в основном снимали. Та зима, в 1964 году, была жутко холодная. К девяти часам меня привозили на "Мосфильм". Там, в этих холодных подвалах, переодевали и на улицу, сниматься. В договоре было написано, что рабочий день для ребенка не превышает четырех часов. Но ребенок был свой (дедушка - второй режиссер), и съемки шли как положено, по-взрослому - все восемь часов. Плюс еще час на обед, час на поездку туда, на съемочную площадку, и час обратно, плюс переодевание. Выезжая в восемь часов утра из дома, я возвращалась в пять-шесть вечера в состоянии полудремы от усталости и совершенно окоченевшая. Обычно к тому времени меня ждала ванна. Помню, что при полном парфюмерном дефиците у нас в стране все время в продаже была пена для ванн, один-единственный вид и сорт - "Бодусан". И до сих пор у меня ощущение мороза связано с хвойным запахом этой пены, в которую меня опускала мама. Полчаса я дремала, оттаивая в "Бодусане", потом меня вынимали, кормили и гнали опять на улицу. Не гулять, а по педагогам, которые днем все работали в той школе, где я училась до 11 лет. Учителя проходили со мной школьную программу, за уроки платил "Мосфильм". Так я получала среднее образование в Москве, потом в Ленинграде, в Ужгороде. До девяти вечера я шастала по ближайшим окрестностям, с урока на урок. Стараясь учить на совесть, учителя меня все-таки и жалели, и поддавались необычной ситуации: одно дело урок в классе и для класса, и совсем другое - внеплановые домашние занятия с "актрисой-малолеткой". Так что в смысле учебы мне удавалось немного облегчить свою участь. Особенно, когда учительское чувство долга уступало простому человеческому любопытству: а кто жена у такого-то? а правда ли, что та и тот разводятся? а правда, что она уходит к этому, который... да-да, ну, в этом фильме? В условиях острого дефицита информации об артистах, о всех знаменитых личностях я была ценным кладезем сведений, чем и пользовалась, конечно, сокращая для себя время диктантов и ответов по истории с географией. Наконец после этого всего я оказывалась дома и хотела только одного: спать. Как загнать ребенка в постель - такой проблемы у моих родителей не было. С утра все начиналось сызнова. Весь день - съемки, весь вечер - учеба. Раз в полгода я сдавала экзамены, по их результатам переходила из класса в класс - даже за один год умудрилась кончить сразу два класса, девятый и десятый. "Школьные годы чудесные" - кто бы спорил, только не я. Конечно, чудесные, но, слыша этот вальс Дунаевского, как же я иногда жалею, что не у всех они школьные.

Как только кончились съемки "Звонят, откройте дверь!", начались поездки с этим фильмом. Выступления, встречи со зрителями - их организовывало Бюро пропаганды советского киноискусства и еще общество "Знание". Это была система - и хорошо, что она была: артисты зарабатывали этим деньги. Гонорар за фильм никому не обеспечивал стабильного существования: ведь никогда и никто не мог и сейчас не может знать, сколько времени пройдет от съемки одной картины до другой. Кто работал в театре, получал постоянно зарплату, но такую, что и на этот стабильный заработок жить было, мягко говоря, нелегко.

От меня тогда не требовалось никаких доходов. Я ездила потому, что без главной героини какое же выступление, какая же встреча со зрителями? Но раз уж за выездные мероприятия платили, то своими поездками я приносила денежку в семью, и больше, чем, например, мама. Нестандартная, что и говорить, сложилась ситуация, особенно на общем фоне советского воспитания, когда как слова, так и понятия "дети" и "деньги", всеми усилиями государства, общества, школы, семьи старательно разводились как можно дальше друг от друга.

Впрочем, в атмосфере наших домашних традиций доходная сторона моей новой жизни без всяких проблем, совершенно спокойно заняла сто пятое место, не становясь сколько-нибудь морально важным фактом. Но все равно моя первая и, как вскоре стало ясно, "судьбоносная" картина, полностью изменившая ход моей жизни вообще, принесла мне много других испытаний. Кроме, так сказать, естественных трудностей, которые надо было преодолевать в процессе работы, вскоре возникли новые, совершенно неожиданные. Фильм принес мне сразу не просто известность, а всероссийскую, всесоюзную и мировую известность. Поездки и выступления с творческой съемочной группой были только одной из ее сторон. В одиннадцать лет мне достался приз за лучшую женскую роль года. И тогда и сейчас нет аналогов этому. И сразу же было еще какое-то невероятное число призов по всему миру, на всех фестивалях. Я в один миг стала известна почти каждому кинозрителю в стране. Мое лицо перестало быть одним из многих, просто детским лицом. Оно стало узнаваемым. А это такое испытание...

Это совсем другое ощущение мира и себя, когда все тебя знают, все перед тобой бегают, на тебя оборачиваются, каждую секунду тебя фотографируют, с фотоаппаратом или без: как ты ешь, как идешь, как кормишь рыбок, гуляешь с собакой. Вот такая жизнь - как на блюде (не путать с блюдечком, у которого голубая каемочка). В любом возрасте такая жизнь небезопасна, а в этом подавно. И огромное спасибо моим родителям, дедушке Виктору Тимофеевичу - они все очень серьезно к этому отнеслись, очень ответственно. Они ничего не отрубали (глупо было бы лишить своего ребенка популярности и славы), не запрещали, но очень разумно направляли.

Была временно такая теория в доме, что мне надо на несколько лет прекратить сниматься, чтобы чисто по-человечески меня не покорежить. Высказывались очень здравые и трезвые мысли о том, что-де если есть талант, то он и дальше будет, никуда не денется, а если его нет, то лучше все прекратить сейчас. Судьба дедули, Виктора Тимофеевича, была наглядным примером: легко ли это артисту - начать карьеру и в ней не состояться? А если еще такая беда даст себя знать совсем уж смолоду, с поры детства? Согласитесь, что все это было очень резонно. Так что меня готовились беречь и охранять до более безопасного возраста. И берегли, и охраняли...

Но сколько бы мне ни помогали родители, они могли помочь лишь снаружи, то есть своим присмотром и физическим вмешательством уменьшить количество и внезапность внимания, обращенного на меня. А от пристальных взглядов со всех сторон мне надо было защищаться еще и внутренне. Не скажу, что я не гордилась своей славой, своей популярностью. И гордилась, и наслаждалась даже. Но, сколько ни наслаждаться, этим нельзя жить без передышки, как нельзя есть одни только сладости, даже будучи завзятым сладкоежкой.

Бывают дети, которые сызмала любят "работать на публику". Бывают такие, которые с того же нежного возраста стойко предпочитают держаться в чьей-либо тени. Но в обоих случаях в детской душе свободно присутствует немалая скрытность, это естественное для детей состояние. Мы ведь и родителей всегда в чем-то обманываем, иногда даже непонятно зачем. Это заложено в природу ребенка - быть в ракушке. И уж тем более никакой ребенок не бежит признаваться: "Мама, я украл конфету!" Доверие детей к родителям это одна сторона медали, пусть она обязательно будет, но ребенок растет, и для процесса этого роста нужна хотя бы время от времени тьма и тайна. И еще нужно нарушение запретов, нужно обязательно. Это тоже естественно, это специфическое проявление себя, для некой практической пробы: как пойдет такое дело? что из этого получится? На такие эксперименты нужен некоторый лимит ситуаций заветной безнаказанности: отсутствие родителей дома в течение какого-то времени, какой-то благовидный предлог, чтобы сам ребенок мог где-то отсутствовать, не быть под контролем и присмотром.

И обычно дети имеют сколько-нибудь или даже много времени на свои тайные делишки, физически находясь вне зоны чьего бы то ни было внимания. А вот я шагу не могла ступить, чтобы об этом не знали, не видели. В школу не ходила, где бы можно было обзавестись "единственной и самой лучшей подругой". Или там же сбиться в стайку, человек несколько, пошушукаться о своем, о девичьем... Никакого общения со сверстниками не существовало. Кругом с утра до вечера - взрослые, одни дома, другие на работе, на моей работе. И после работы опять, когда я ходила по учителям. И с ними тоже у меня складывались не такие отношения, как у нормальных детей, которым время от времени можно раствориться в общей массе и таким образом "уйти в подполье", в свой внутренний мир. За меня, раз я в единственном числе, всегда брались основательно, и я снова оказывалась вся под тотальным контролем, как бы насквозь просвечена рентгеном.

Может быть, это все-таки было хорошо. Хорошо, потому что... плохо. От постоянной обозримости и контролирующего внимания взрослых мой внутренний мир не погиб и не сжался, а стал просто совсем-совсем моим. Прочно и глубоко загнанный внутрь, он там, внутри, заблокировался до степени полной непроницаемости.

Я тогда, конечно, не теоретизировала, а всего лишь поступала по подсказке изнутри, по подсказке без слов. Только ежедневная практика: как я ем - пожалуйста, снимайте! Как рыбок кормлю - пожалуйста! Взгляд "тысячи биноклей на оси" надо отражать, и я отражала. Ценой всех этих усилий то, что образовалось в одиночестве, осталось моей эксклюзивной собственностью. И не было влияния и обмена, сверстников вокруг меня не было. Опять вышло так: плохо - хорошо. Теперь все люди кругом - мои сверстники, я смолоду общаюсь с ними без возрастного барьера.

Без возрастного барьера, но и без чувства причастности к поколению, к своей "малой родине" в смысле определенного отрезка времени. В этом смысле я космополит со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я могу держаться наравне с детьми и с пенсионерами. Мне легко дается простота в общении, всегда разомкнут круг. И не только мне проще, но и другим со мной достаточно просто. У меня полно подружек - ровесниц моей дочери или моложе. В полном смысле это мои подружки: можно поговорить, посоветоваться, поплакаться и пойти, поехать куда-то вместе.

Но нет у меня права и оснований говорить, как другие говорят: "Послушайте - это ведь наша песня! Песня нашего поколения, нашего круга... Вот в наше время чувствовался какой-то свой стиль, особенность..." Не обязательно, чтобы речь шла о песнях, о чем-то вообще конкретном,- это понятно. Как понятно и то, что если чего-то у человека нет, то взамен всегда есть нечто иное. Но ведь то, чего не было, всегда кажется лучше того, что есть. И я, признаюсь, все равно жалею... Получив что-то свое, исключительное и совершенно особенное, жалею, что не получила общего, как все остальные. Например, жизнь среди сверстников перед окончанием школы, девятый-десятый класс: походы, рюкзаки, куртки, байдарки, приключения... У меня не было всей этой юношеской романтики. И не было друзей детства, с которыми ссорилась бы и мирилась, училась жить среди них, взрослея вместе. Такой дружбы я завести не могла, и сказать теперь "друг детства" не могу ни о ком.

Но могу "о чем" - о профессии, которая заменила собой круг сверстников. Она для меня не просто профессия, не просто любимая профессия, а нечто такое, что можно сравнить с живым внутренним миром другого человека, очень дорогого и близкого, и с бесконечной связью во времени, в действиях с этим человеком.

Поэтому я очень надеюсь, что мои рассуждения на тему "детство было, детства не было" никому не покажутся требованием жалости к "девочке-актрисе, бедняжке, с малолетства дорогой ценой заплатившей за свою известность" и т. д. Я просто рассказываю о том, что было, случилось, произошло - и произошло именно так, а не иначе. Стараюсь быть честной, вхожу в подробности. Сравниваю, как умею, чтобы больше понять саму себя в этом мире, а главное - сам мир, меру его справедливости и закономерности. В отношении своем к жизни я не прокурор, а адвокат - сейчас я могу это утверждать с полной уверенностью. Так что вполне умею, нахожу справедливые аргументы, чтобы оправдать и свою лишенность детства, общих с кем-либо из сверстников воспоминаний о нем. Без общения с одноклассниками, несостоявшимися друзьями детства я ни на кого не равнялась, никому не подражала, а ведь это невольно происходит в коллективе среди детей. Родителям не пришлось советовать мне "будь сама собой", я просто не могла быть никем иным - взять иное было неоткуда.

Так что по большому счету я благодарна своей судьбе. И, конечно, тем, кто имел право в нее сознательно вмешиваться,- моим родителям. Ничего закрепощающего не было в их собственных отношениях друг с другом, а также в отношениях к моему брату и ко мне. Не ходить строем, не думать о том, кто и как на меня сейчас посмотрит, а потом "что будет говорить княгиня Марья Алексевна?" (и ладно бы еще княгиня!) - все это я ценю в себе, всем этим дорожу и не прошу за это меня извинить. Как и за то, что детство мое, внезапно оборвавшись, похоже, не кончается до сих пор. Любопытство, желание учиться, мобильность идей и замыслов - все осталось.

Притом мне все-таки немножко удавалось быть как все, как другие дети. Совсем немного: моими оставались считанные выходные дни (правда, не каждый раз), особенно ценные, если удавалось их провести на даче. Здесь были костры, велосипеды, купание, рыбалка. А еще из обязательных детских атрибутов в мое распоряжение достались куклы. Правда, с ними у меня все получилось по-особенному, без классической игры в "дочки-матери".

Вообще кукол у меня было много, кто и где их мне только не дарил - и дома, и на всех творческих встречах. А на фильме "Снежная королева" я стала предметом горячей любви сотрудниц костюмерных пошивочных цехов, и они заваливали меня ворохами фантастических лоскутов - обрезков шелка, парчи, мехов, что оставались от костюмов для исторических картин. И я шила своим куклам бесконечные наряды в перерывах между съемками, пока устанавливали свет или еще что-то делали. Все дареные мне куклы, если были бы они живыми барышнями, могли бы считаться богатыми невестами на выданье: с их-то "приданым" - полными коробками шикарных нарядов! Шить меня немножко научила мама, а совершенствовалась я уже сама. Вязать я тоже сама научилась и, кстати, не бросила это занятие до сих пор.

Шитье кукольных нарядов было единственной, соответствующей моему возрасту игрой. До того, чтобы водить кукол за ручку, нянчить их или воспитывать, дело уже не доходило, не хватало времени и условий. Была только одна еще игра, которой я предавалась "не от хорошей жизни". У меня порой случалась бессонница - и это неудивительно при том избытке усталости и дневных впечатлений не по возрасту. И вот, когда я была не в силах ни заснуть, ни встать с постели, я предавалась "виртуальному", говоря современным языком, занятию. У меня была такая игра-мечта, она же снотворное средство собственного изобретения.

Лежа в постели, я думала: а вот был бы у меня такой домик, совсем-совсем как настоящий, а в нем бы жила маленькая-маленькая куколка. Была бы она ростом с мой палец. И - живая. Она бы ходила по домику, у нее бы там были разные комнаты, в том числе ванная... Она бы снималась в кино, ее бы возили утром и вечером на машине...

Тогда мы ничего не знали о Барби - кукле, вписанной в интерьер бесконечных мелочей быта. Моя мечта отчасти сбылась для многих сегодняшних девочек. Но окажись Барби с ее миром в моих детских руках, ее скорее всего ждала бы судьба остальных резиновых и пластмассовых красавиц, "богатых невест". Ни сил, ни времени на нее у меня бы не хватило. Зато живая кукла в моих мечтах переживала отчаянные приключения, скакала на лошадях, уходила от погони, попадала в волшебные замки - в общем, жила и действовала вовсю. А я лежала под одеялом и физически была в состоянии только мечтать.

Разгул этой мечты-игры приходится на время съемок в фильме "Снежная королева", моей второй работы в кино. Приглашение вновь сниматься последовало вскоре после окончания выездных программ с предыдущей картиной "Звонят, откройте дверь!". А, если помните, моя семья планировала наложить запрет на продолжение моей артистической карьеры до совершеннолетия. Но когда речь зашла именно о "Снежной королеве", то все благие намерения взрослых улетучились. Семья начала твердить в один голос:

- Ну, ладно, ладно, Герду пусть она сыграет! А вот уже потом мы ей запретим.

Наверное, в душе каждый остается ребенком и при воспоминании о сказках Андерсена, при упоминании имен Кай и Герда испытывает некое умиление. И поэтому планируемый запрет не состоялся. Не состоялся однажды, ну а дальше просто покатился снежный ком - еще картина, и еще, и еще: всего их было пять до поступления в институт. Но задолго до этого поступления стало ясно, что обычное мое детство кончилось самым категорическим образом. Началась жизнь совершенно ни на чью не похожая.

Фильм ставила ленинградская студия, "Ленфильм". Там же, естественно, должны были проходить съемки в павильонах, и мы поехали в Ленинград. Мы это я в сопровождении и под присмотром моей прабабушки, в прошлом тоже актрисы. Ее звали Виктория Францевна, а для меня она была просто бабушка, даже без приставки "пра". Приехав, мы немного пожили в гостинице, но бабушка справедливо посчитала, что такая обстановка для ребенка не очень-то подходит. И деньги тоже посчитала - ведь дорого выходило: завтрак-обед-ужин в ресторане. Вскоре через "Ленфильм" для нас сняли комнату в коммунальной квартире - поближе к студии. Для меня снова нашли школьных педагогов, и день за днем началась работа в уже привычном ритме.

О картине я расскажу чуть позже, а сейчас - о Виктории Францевне Тернопольской, папиной бабушке. Она дожила до ста лет, была очень бодрой и деятельной, наша семья простилась с ней совсем недавно. Когда я навещала ее в больнице, уже в последние дни, мы с ней много разговаривали, вспоминали, в том числе наше житье в Ленинграде.

Например, такой забавный эпизод... Наша дорога на студию шла через кафе-мороженое - постоянный маршрут соблюдался неукоснительно, утром и вечером. Этого я требовала стойко, имея в виду одну-единственную лакомую цель. Отнюдь не маленькую: каждый раз мне была нужна порция разноцветных сливочных шариков общим весом около полкило. Как ни пыталась бабушка меня урезонить и хоть немного снизить дозу, ничего у нее не получалось. Зато однажды на моем аппетите она выиграла на пари бутылку шампанского - там же, в этом кафе. Дело было так. Бабушка сделала для меня обычный заказ полкило в ассортименте. Когда официантка принесла его и поставила на стол, из-за соседнего столика раздались голоса: мол, разве девчонка столько съест? Бабуля же, как она раньше ни протестовала против моих необузданных запросов, едва удостоила своих непрошеных "союзников" небрежным взглядом и коротко ответила:

- Съест.

Те стали упорствовать:

- Да ну, да что вы говорите!

Раз такое дело - пошли на пари. Я принялась за свою порцию с дополнительным энтузиазмом: я не только запросто смету свое законное мороженое, но и выиграю для любимой бабушки приз! Так оно все и получилось, из кафе мы ушли с шампанским. Шутки ради я не исключаю, что была и еще одна выгода: с тех пор я упорно не болею ангиной. А вот моя страсть давно сошла на нет - не сразу после того случая, но в конце концов к мороженому я стала гораздо равнодушнее.

Есть у меня и другое ленинградское воспоминание, особым юмором которого я обязана бабушке еще больше. В той квартире, где нам снимали комнату, я завела себе подружку, сверстницу. Мы потом устроили ее на "Ленфильм" моей дублершей. Мне сложно было и работать, и стоять, пока свет настроят. Это была тогда большая техническая проблема - настроить свет на артиста. Всегда главным актерам брали дублеров, на них направляли свет, их одевали в такие же костюмы, заставляли проходить репетиции.

С моей подругой по выходным мы всегда ездили в парк культуры и отдыха, на аттракционы. Я обожала прыгать с парашютной вышки, крутиться в "бочке". Может быть, не все знают, что такое "бочка"? Это комната-цилиндр, внутри которого по кругу вдоль стен стоят люди. Цилиндр укреплен на подвижном основании и вращается. С такой скоростью, чтобы участники аттракциона могли основательно почувствовать действие центробежной силы - "влипнуть" спиной в стену. Сначала "бочка" крутится в одну сторону, потом в другую. Выходили из нее обычно пошатываясь, нередко кого-то и тошнило. Мне же для полноты счастья требовалось прокрутиться раз пять-шесть. Я заходила, отдавала целую ленту билетиков, и снова, снова предавалась "острым ощущениям". Тренировалась, как космонавт. И не просто так: у меня ведь была мечта в космос полететь! Да и теперь она осталась. Мне иногда до сих пор сны снятся, как я лечу на Луну и обязательно в космическом корабле рожаю ребенка. Есть еще один из самых частых снов: я играю на рояле, на сцене концертного зала. Играю со всей возможной самоотдачей. Просыпаюсь - у меня болят руки... Не знаю, как в космос, скорее всего вряд ли (хотя Батурин-то все же полетел!), а на рояле я еще научусь играть. Ни на одном музыкальном инструменте я пока играть не умею, а вот рояль - это когда-нибудь будет, обязательно.

Вернемся к бабушке и к моей ленинградской подружке. Виктория Францевна очень волновалась: как она будет отчитываться перед моими родителями за расходы? Она вела тетрадь, скрупулезно записывая, сколько получили, сколько и на что потратили. Никто от нее никаких отчетов и экономии не требовал наоборот: ни в чем себе не отказывайте, тратьте полностью Леночкину зарплату, суточные, ради Бога! Но бабушка твердо стояла на своем - она должна по крайней мере показать, за что и сколько было уплачено. И писала: рогалик - 3 копейки, трамвай - 3 копейки, мороженое - столько-то. Все бралось на карандаш, а в конце каждой недели, по воскресным дням, в тетради прописывалась еще одна статья расходов - "Монплезир".

Бабушка хорошо говорила по-французски и словами "мое удовольствие" наградила в качестве прозвища ту самую мою подружку. Ведь мои требования были абсолютно непреложны: в парк - только вместе, без исключения на все "бочки", на все парашюты. Ну а раз удовольствие мое, то бабушка не могла себе позволить брать с родителей "Монплезира" компенсацию за билеты. Тетрадь с ленинградской бухгалтерией сохранилась.

Кроме этих маленьких кусочков детства, случился однажды кусок побольше. Если павильонные съемки "Снежной королевы" проходили в Ленинграде, то натурные - в Карпатах, в окрестностях Ужгорода. Там снимались сцены с разбойниками, карабканье по горам, переходы по мостикам, через водопады... И это было чудесно: Карпаты, райские уголки природы. Нет, лучше, чем райские - сказочные. Все было воплощенной сказкой: горы, пейзажи, маленькие домики, замки. И наряд Герды, ее длинное платье. Для любой девочки наряд значит так много - не меньше, чем для девушки, женщины. Или даже больше: ведь он может быть сказочным!

Я смогла пережить все это не только за счет усилий воображения. Я носила настоящий сказочный наряд. Надевая костюм Герды, я каждый раз была на седьмом небе от счастья, потому что я играла в сказку. Слову "играть" был возвращен детский неактерский смысл - при том, что и актерский тоже оставался. Я звалась Гердой, но внутри себя я точно знала, что я принцесса. Все об этом говорило: длинное платье, башмачки, мех, муфточка. И во всем этом великолепии я находилась не в павильонах, которые не любила они такие бесконечные, пыльные, гулкие, неуютные,- а на природе, совершенно роскошной. Солнечные пушистые горы, зеленые дубы, море грибов - боровики были как на картинках: толстые, тугие, с бархатными коричневыми шляпками. Кончалось лето, наступала осень, мне исполнилось тринадцать лет.

Как я помню эти эпизоды, когда надо было ехать в карете! Мне подавали карету, я ехала в ней по городу к месту съемок. Ощущение от этого я отказываюсь передать словами. Просто - чудо, просто - сказка. "Жить в сказке" - мы часто так говорим. А мне посчастливилось в тринадцать лет (кажется, самый что ни на есть возраст для принцессы!) узнать, как это на самом деле бывает. Быть взрослой актрисой и сниматься в фильме-сказке - это все равно удовольствие. Но это не та вера. Я не снималась, я жила в сказке, и это не заменить ничем. Мое детское воображение ничуть не сомневалось, что я принцесса. И что я Герда - вот так все сразу, одновременно.

Костюм Герды я носила с такой уверенностью и чувством полной собственности, что однажды... была принята за нищенку. В Ужгороде на бульваре, где стояла гостиница, с другой его стороны был рыночек. Летом и осенью овощей и фруктов было полным-полно. Мы, возвращаясь со съемок, что-то там все время покупали и потом через бульвар возвращались. Я вышла из киношного автобуса с бабулей, а одета была все еще в съемочный костюм. Переодевались мы всегда уже в гостинице. Наряд героини к тому дню уже соответствовал всем превратностям судьбы на долгом пути в царство Снежной королевы - лохмотья по подолу платья и передника, сбитые на горных тропах башмачки.

На базаре бабушка купила огромный арбуз, стала выбирать еще что-то. Я устала, просилась скорей идти. Тогда этот арбуз бабушкой был отдан мне с наказом нести его в гостиницу и там сидеть и ждать ее с остальными покупками. Я побежала через бульвар. Остановилась, ожидая зеленого света, пропуская машины. И услышала, как говорит одна женщина другой:

- Да ты бачь, бачь, яка интересна ныщенка!

- Яка ныщенка?

- Да с гарбузом!

Так естественно я чувствовала себя в платье Герды, что мне в голову не приходило, что кто-то может посмотреть на мой наряд с обычной точки зрения. Например, как на нищенский - впрочем, таким ведь он и был в тот момент по замыслу.

Еще об одной вещи стоит, по-моему, сказать. Снимался эпизод: Герда и Маленькая Разбойница бегут по развалинам замка. Нам сказано было, где именно бежать: от этого дерева - по тропинке, пробежать еще под одним деревом и наконец скрыться за третьим. Камера заработала, мы побежали. От этого дерева - к тому. Уже на бегу я увидела, что с ветки второго на нашем пути дерева свисает змея. В Карпатах полно змей. Увиденная мной была внушительной толщины и свешивалась с ветки точно в том самом месте (разумеется!), где мне следовало пробегать. Что было делать?

Я ни секунду не задумывалась, что у меня есть выбор. Я не остановилась и пробежала там, где надо. Уже было к тому времени внутреннее "встроенное устройство": во время работы все профессиональные требования - это номер один, исключений не бывает.

Наравне с опытом и яркими воспоминаниями "Снежная королева" подарила мне еще один подарок - первое знакомство с Евгением Леоновым, чудесное знакомство. Иначе с этим человеком и быть не могло: всегда смешно, всегда интересно. Потом мы снова встретились, снимаясь в фильме "Гори, гори, моя звезда". В "Мимино" мы не встречались, снимались каждый в разное время.

Зато, когда эта картина была готова, мы вместе поехали с ней в Англию. Самое интересное происходило по утрам в гостинице, где жила наша маленькая делегация: Леонов, я и представитель союзного Комитета кинематографии. Мне как единственной даме в делегации был предоставлен номер люкс, со спальней, гостиной и т. д. Мужчины жили немного попроще. Зато завтракать собирались все у меня: в самом деле, не заказывать же каждому все отдельно и, зевая, жевать в одиночку! Итак, мы собирались, делали общий заказ, а потом сам завтрак происходил в спальне, потому что телевизор стоял именно там, не в гостиной. Мы усаживались по кроватям - их там было две, разделенных проходом, куда мы вкатывали столик с едой. Но Леонов с нами не сидел, он завтракал лежа. Только отнюдь не так, как можно, поторопившись, представить себе "аристократический" процесс съедания завтрака, поданного в постель.

Евгений Павлович ложился поперек кровати, на живот, и, придвигая к себе то одно, то другое блюдо, уплетал еду в хорошем темпе и с той же скоростью занимался самокритикой:

- Так, все, с завтрашнего дня - на диету! Это ужас, это безобразие, как я себя распустил. Начинаю борьбу!

Но еще лучше была его критика, ворчливо-возмущенная, непрекращающаяся, в адрес того, что он уписывал за обе щеки:

- Да что это такое? Это черт знает что! Есть невозможно! Чем они нас кормят? Как этот порридж можно в себя затолкать, хоть глоток... Гадость! А эти хлопья с молоком - дрянь какая-то.

И так далее, и так далее. Он все продолжал комментировать брюзгливым винни-пуховским голосом и не переставал поглощать все, чему давал уничтожительные характеристики.

- Нехорошо, невкусно. То ли дело у меня с утра жена яишенку приготовит! А это что вон там у вас? Дайте-ка мне. Спасибо. Опять гадость невозможная! Это пирожок? Тьфу! То ли дело у меня жена пирожки печет и жарит. Ну, что я тут пропустил? Вон, вижу что-то еще в тарелке... Давайте сюда. Безобразие!

Доставалось от него не только еде. Глядя на экран телевизора, Евгений Павлович и там не видел ничего достойного похвалы:

- Это кино? Да? Разве это кино? Черт-те что... Вот у нас кино снимают, это да!

И ел, и смотрел он, все отрицая, с мрачным лицом, без тени улыбки демон разрушения! А мы прямо-таки покатывались со смеху, потому что каждый раз это было бесконечное представление, даваемое одним актером для узкого круга публики.

(Примечание. Порридж - это как раз и есть та самая "овсянка, сэр!", почти непременная составная часть английского завтрака. Не просто овсяные хлопья, а молотые в тончайшую пыль, которую положено залить кипятком и добавить туда каплю сливок. Без соли и сахара. Замешиваешь такой клейстер и не ешь его, а "принимаешь внутрь", потому что удовольствие от него, действительно, небольшое. Зато польза для хорошей работы желудка. Я неукоснительно следила, чтобы мои спутники не уклонялись от порридж-процедуры, и каждое утро долбила им:

- Сегодня днем коктейли, ночью банкет... Как все это вредно, вы сами знаете. А порридж полезный, не зря же они его придумали. Ешьте, ешьте, не спорьте со мной!)

Получалось, что каждый играл свою роль. У Леонова это, конечно, получалось просто неотразимо. При том, что он в жизни был очень серьезным человеком. Его мнения были всегда умны, авторитетны. Редко от кого приходилось услышать что-то столь глубокое, неожиданное. То, что он говорил, было серьезно - и все равно смешно. Хотя высказанные Евгением Павловичем мысли ничего не теряли от смеха, сопровождавшего реакцию слушателей. Все, что исходило от него - и серьезное, и смешное - легко уживалось вместе, без ущерба одно для другого.

И говорить теперь о Леонове "был" - безумно жалко. Жалко, но при этом еще как бы... недостоверно. Хотя это уже второй случай в моей едва начатой книге, когда замечательнейший человек и артист, вспоминая о котором, после Ролана Анатольевича Быкова, мне приходится говорить в прошедшем времени. Потому что их уход я воспринимаю как некую условность. Смерти нет. Нет проходящего времени: вот оно было - вот его нет. Есть вечное сейчас.

Не хочу сейчас переходить на отвлеченные размышления, их черед еще настанет. Пока что здесь, следуя ходу событий, пора сказать о третьей моей детской картине с буквальным таким для всех ее главных героев названием "Переходный возраст".

Этот фильм на киностудии имени Горького снимал режиссер Ричард Викторов - очень по тем временам прогрессивный детский режиссер и любопытный для близкого знакомства человек. Съемки происходили в Волгограде, куда мне в тринадцать лет было очень интересно съездить. О том, что когда-то я окажусь за границей, побываю в разных странах, в той же Англии, например,- об этом мне тогда даже тень мысли не приходила в голову. А Волгоград-Сталинград - этот город был овеян таким героическим ореолом после войны. Его уже восстановили и воздвигли мемориал Славы, о чем говорили и писали тогда очень много. Да и вообще куда-то съездить - это было огромное событие для детей по тем временам. Для меня тоже, хоть у меня и были уже поездки в Ленинград и Ужгород, но общее представление о том, что редко и малодоступно, распространялось и на меня. У большинства наших граждан не было принято где-то разъезжать, тем более с детьми: свободное время ограничивалось коротким отпуском, а денег всегда было только-только, чтоб прожить не трогаясь с места.

Ну а мне повезло, открылась новая заманчивая перспектива. К городу-герою на Волге, повторю, было совершенно особое отношение: память, слава, подвиг, высокая трагедия и высокая благодарность - весь такой комплекс чувств, совершенно искренних, катарсис. Никакой насмешки или легкомыслия в отношении к войне, победе, ветеранам не было и быть не могло даже в воображении.

Для меня тоже все было всерьез и очень ответственно. Постоять у Вечного огня - такую несравненную честь оказал этот выдающийся город мне, обычной девочке из Москвы. Со мной рядом были какие-то другие пионеры, комсомольцы... Я хорошо помню подъем на курган, как все ближе становились монументальные скульптуры. Потом внутри мемориала - огромный зал, огонь, все так внушительно. Стены с пола до потолка испещрены именами людей, отдавших жизнь за Родину. На меня все это произвело большое впечатление, я прониклась и была в состоянии подъема высоких чувств: я в таком долгу перед прошлым. "Памяти павших будьте достойны", "в жизни всегда есть место подвигу" - не так уж мало людей среди нас, кто может вспомнить собственное глубокое впечатление от этих цитат, пусть даже временное.

На самом кургане у нас было много съемок по фильму. Каждый раз это место меня и других очень настраивало, действовало на сознание в возвышающем таком направлении, прибавляло чувств гражданственности, готовности что-то сотворить для блага родной страны. Странно: мне казалось, что все так давно подверглось переоценке и теперь бесповоротно забыто. Но с легкостью необыкновенной память приводит на ум новый комплекс готовых ощущений - моих ощущений. Их, оказывается, не выкинешь, как слова из песни. И они, кстати, лучше всего выражаются этими песенными словами: "Надо что-то важное, ребята, в этой жизни совершить", "Раньше думай о Родине, а потом о себе", "Меня мое сердце в тревожную даль зовет"... На совесть все это было сделано - музыка, слова. Так же, как мемориал Славы на Мамаевом кургане.

Было еще одно впечатление, впервые в моей жизни - Волга. Я никак не ожидала, что в ней такая холодная вода, такое быстрое течение. Что такая она огромная - "мать родная, русская река". В целом поездка в Волгоград принесла мне много новых ощущений. Там же была и какая-то первая любовь, да! Классическая девчоночья влюбленность. Не помню в кого, но была, точно...

О самом фильме. В его основу лег сюжет книги "Девочка и птицелет", очень популярной в свое время. Речь там шла о школе, подростках, мечтателях-изобретателях, которые очень хотели сконструировать такой самолет, чтобы он летал, как птица, маша крыльями. Героиня учится в школе, и изобретает и пишет стихи, возвышенная, романтичная. Сценарий к "Переходному возрасту" написал Хмелик.

Работать, пока фильм снимался, всем было интересно, это я хорошо помню. Вот только, на мой взгляд, результат не очень хороший получился на экране. Случается такое, ничего не поделаешь: все задумано вроде неплохо, много приложено стараний, много работы, а в конце концов как-то не смотрится... Определенного процента неудач не избежать, как я думаю. На их фоне выделяются по-настоящему достойные и удачные вещи.

С этим фильмом многое было связано после. Удачный или нет, но прокатывался он широко. Около года мы, спаянная группа детишек в одной общей компании со взрослыми коллегами-друзьями, много ездили по Подмосковью, по школам, концертным площадкам, домам и дворцам пионеров. И выступали, и вспоминали, и между собой общались. При дефиците, даже вакууме друзей-сверстников вокруг меня этот процесс для меня многое восполнил.

Следующий фильм, куда меня пригласили, тоже мало теперь вспоминается зрителями. Это была совместная работа кинематографистов СССР и ГДР, многосерийный фильм "Встречи" - один из первых сериалов, снятых для нашего экрана. В этой картине я играла небольшую роль девочки, которая погибает в первый день войны. Моя героиня жила на границе, в деревне. Двадцать второго июня начиналась бомбежка, обстрел, обрывались человеческие жизни, в том числе и ее, этой девочки. Главный герой фильма становился свидетелем этого. Первой смертью, которую он увидел на войне, была смерть ребенка. От этого шло психологическое развитие главной роли. А моя роль была эпизодической, вовсе не главной. Как играть, что делать - всему этому меня учили, объясняли. А психологически интересные вещи в тот раз обнаружились для меня в другой области.

Я впервые, в возрасте тринадцати с половиной лет, оказалась за границей. В Восточной Германии - в социалистической стране, но для меня, как и для многих советских людей тогда, это все равно была страна, с которой еще недавно воевал наш народ. В шестидесятые годы память о войне священной, отечественной - была жива в сознании нескольких поколений, и каждый день она поддерживалась. Слова "немцы" и "фашисты" еще не очень-то, в общем, различались. Дети, не знавшие войны, вырастали с соответствующим к ней отношением. Я не составляла исключения. И прибавьте к общему состоянию мыслей и взглядов усиливающую подробность - мое недавнее пребывание в Волгограде, в месте, ставшем особенно выразительным символом эпохального противостояния.

Но каким эхом, как конкретно во мне все это отозвалось? Получился занятный гротеск. Я сидела в гостинице, в нашем номере на третьем этаже. Окно было открыто, я смотрела вниз, на улицу. По улице туда-сюда ходили немцы. На моем окне, на подоконнике, стояли цветы в горшках. И я задумывалась: а не сбросить ли? Вниз, кому-нибудь из немцев на голову?

Потом в этом городе у меня появился поклонник, мальчик-немец. Слава Богу, я никакой горшок так и не сбросила, зато мой кавалер каждый день приносил мне цветы к моему окну. Аккуратно ставил их там в баночку с водой. И потом серенады пел у меня под окном. Это меня несколько примирило с остальным местным населением.

Ну а потом общение со своими, с актерами, окончательно все поставило на свои места. И, конечно, сама работа. Это было, как всегда, главное. И опять то, что происходило в работе, принесло новые неожиданности.

Мне пришлось играть смерть. Потом, спустя немало времени, мой знакомый, очень хороший врач-хирург, сказал, посмотрев картину, что я сыграла все очень точно на его профессиональный взгляд. Моя героиня не сразу была убита. Ей, раненной осколком в живот, предстояло помучиться. Как умирает человек от такого ранения? Я этого не знала, конечно. Оказывается, сначала боль бывает резкой, потом немного отходит, снова обостряется, терзает человека своими последними вспышками - и наступает беспамятство, конец. Именно так я все и сыграла, случайно, по наитию...

Почему так получилось? Откуда пришло представление о том, что надо играть? Может быть, от одного предварительного момента на тех же съемках. Прямой связи не было, но я почувствовала на себе очень странную, и даже, скажу, страшную вещь.

В долине построили макет деревни. На холм закатили артиллерийские орудия. Со всех сторон картину охватили кинокамеры, чтобы снимать расстрел этой деревни. "Жители" должны были спасаться, бежать из своего жилья, прятаться в поле, за бугорки земли. На съемках соблюдалась всяческая безопасность, но для полной и абсолютной перестраховки во время съемок этого эпизода сначала работали каскадеры. Они находились в одном из домов и должны были при первых залпах выскакивать из дома, бежать под снарядами до первого залегания. Потом с того места во время второй перебежки в тех же костюмах снимались артисты, бежали уже до камер.

И перед этой второй перебежкой, я помню, как начали бомбить. И помню, как мы лежали, а от разрыва снарядов вздрагивала земля. Не вздрагивала подпрыгивала. И била меня в грудь.

В этот вечер у меня было шоковое состояние оттого, что я ощутила землю как живое существо, которому больно, которое бьется. Это одно из самых сильных и пронзительных моих воспоминаний: как билась от боли земля. Мне было больно от ее ударов, я чувствовала это самым непосредственным образом. И сразу вместе с этим поняла, что и земле так же больно от взрывов.

Я на полном серьезе говорю: Слава Богу, что это ощущение я испытала вне войны, только "играя в войну". Достаточно было и игры, в которую ворвалось чувство настоящей паники, пережитой мной, когда я потом бежала прочь от расстрелянного из орудий дома. Быть внутри благополучной жизни - и вдруг эта жизнь разорвана катастрофой... Ощущение конца всего и вся... Я бежала на камеры - бежала от настоящей войны, я бежала от своего разрушенного дома, от своей изуродованной юности. Это было за секунду, мгновенно, какими-то тайными генами впрыснуто в кровь. За долю секунды сразу, как только начали бомбить и стрелять.

Но от всего этого понятие "родина" для меня не является умозрительным. Оно физически ощутимо мной внутри: с комьями и с корнями, ощущение плоти моей - моей земли. И к военной теме я отношусь без малейшей легкости, без того сарказма, который подавил ее у нас в последние годы. А получилось это благодаря тому самому маленькому эпизодику снимаемой картины. За это я тоже благодарна моей профессии, без которой такое серьезное чувство не было бы испытано. И в такой форме, доступной любому пониманию: когда под тобой земля бьется от боли.

Глава 3

ЗАЧЕМ СЕРДЦУ КВАДРАТНАЯ ФОРМА

После четырех картин съемки в кино стали для меня неотъемлемой частью жизни: привыкла. Привыкла точно так же, как люди привыкают к любому постоянному занятию. Кончалась работа над одним фильмом - начиналась над другим, практически без перерыва. Фильмов тогда ставилось много, в том числе таких, где требовались не только взрослые исполнители ролей. И вдруг прерваться, перерешить что-то, переоценить ситуацию и сделать попытку вернуться в прерванную жизнь нормальной девчонки-подростка, мне было просто некогда. А уж в пятый раз, когда приглашение на роль поступило от моего "крестного" по профессии - от Александра Митты, начавшего работу над новой картиной "Гори, гори, моя звезда", у меня не было ни капли сомнений: соглашаться - не соглашаться...

И со своим детством, бывшим-небывшим у меня, я прощалась под конец в каком-то бешеном темпе. Снималась в "Гори, гори..." и параллельно оканчивала экстерном девятый и десятый классы сразу, в один учебный год 1968/69.

При желании можно разглядеть в названии фильмов А. Митты, где я снималась, что-то символическое для меня. Сначала императивное "Звонят, откройте дверь!" - и вот для меня за некой дверью вдруг открылась совершенно неожиданная жизнь и забрала меня с собой, до поры до времени как бы даже ни о чем не спрашивая. Просто случай такой выпал, судьба, рок, вот и все. А "Гори, гори, моя звезда" - это можно понимать как развитие темы и как доказательство того, что внезапное роковое вмешательство отнюдь не было случайным, что какое-то предсказание сбылось надо мной или сейчас сбывается, сию минуту. И что с моей стороны это происходит в общем-то уже вполне сознательно.

Впрочем, всякая игра с названиями и их толкованием так и эдак - это не более чем игра, забавное развлечение. Последний фильм моего школьного, так сказать, периода мог называться совсем иначе, как угодно он мог называться, но он все равно стал бы для меня исключительно важной частью моей личной жизни, моей судьбы.

Как всегда, в свою картину Александр Митта пригласил прекрасных актеров: Олега Табакова, Олега Ефремова, Евгения Леонова, Леонида Куравлева. Из них Ефремов и Леонов были для меня уже "старыми знакомыми". А вот с Олегом Павловичем Табаковым, которому была предназначена главная роль, я встретилась впервые.

Действие фильма разворачивалось во времена гражданской войны в украинском городке Крапивницы, где только-только была установлена советская власть - и после этого дважды свергнута (один раз совсем, другой раз почти), но вновь восстановлена на протяжении действия фильма. Но все бурные перипетии с властью были только фоном, на котором развернулась, как у Маяковского, "мистерия-буфф" с безостановочным коловращением двух тем, двух понятий: искусство - жизнь, жизнь - искусство. И в центре всего этого оказывался герой Табакова, Владимир Искремас, чья фамилия-псевдоним расшифровывалась так: "Искусство революции - массам". Даже если вы не смотрели фильм, то, наверное, все-таки можете себе хотя бы отдаленно представить, какие тут раскрывались возможности для такого артиста, как Олег Павлович.

Моя же роль Крыси-Кристины, местной крапивницкой девочки-подростка, требовала главным образом максимальной простоты, из-под которой иногда (и каждый раз совершенно неожиданно) должно было прорываться что-то новое: самостоятельность, предприимчивость, глубокое чувство. И еще от моей роли требовалось быть такой "местно-колоритной": Крыся еще совсем почти ребенок, но это такая практичная и здравомыслящая хохлушка... Притом по-русски она не говорит ни слова, только на родном украинском языке. А это вовсе не значит "на ломаном русском". Тут мне очень пригодилось то, что украинский язык был мной органично впитан в самом раннем возрасте, когда до трех лет я была под присмотром нянечки-хохлушки, из-под Львова. Я его забыла, конечно, но оказалось, что не совсем. Как только начались съемки и мне надо было говорить, я почувствовала, как внутри во мне просыпается мелодика, ритм, фонетика украинской речи.

Итак, снова началась работа, о которой я уже могла сказать, что она моя, что она - любимая, что я уже что-то в ней понимаю и хочу продолжать заниматься этим делом. Но как мало я еще знала... Чтобы отдать себе в этом отчет, не требовались годы, достаточно было посмотреть на то, как работал Табаков. Так легко, казалось бы,- и всегда блестяще. Просто не было, не могло быть такой вещи, которую он не сделал бы. Высокая трагедийность, тонкая ирония, бравурная легкость - любое настроение он создавал мгновенно. Его персонаж "болел" театром, да еще революционным. И, как требовала роль, из крайности в крайность он мог броситься мгновенно, с неизменной энергией и пафосом, заражая ими окружающих. А ведь он еще оставался при этом человеком, которому, как говорится, ничто человеческое не чуждо,- и этого тоже требовала роль. Видеть наяву, как такие сложные вещи могут быть переданы вдруг, одним жестом или оттенком голоса, и чувствовать при этом, каково качество происходящей у тебя на глазах работы,- все это давало мне блистательную возможность "без отрыва от производства" брать уроки владения профессией.

Но что было не менее важно: не только герой Табакова Искремас "болел" театром. Сам исполнитель этой роли был предан театру, что называется, от и до. Что же из этого? Только одно: благодаря примеру Олега Павловича у меня просто не оставалось выбора. Никакого. В театр - и срочно! Не откладывая! Там - жизнь, работа, там - все.

Вот почему участие в работе над картиной оказалось для меня очень важным и в очередной раз "судьбоносным". Оно состоялось под огромным влиянием Олега Павловича Табакова, и во время съемок "Гори, гори, моя звезда" я определилась окончательно: кто я, что я, чем хочу заниматься. На меня исключительно подействовало то, как Табаков любил актерскую профессию, театр. То, как он понимал место артиста в духовном пространстве, среди людей, в обществе, в России. То, как он умел определить все это, когда заходила речь о профессии актера, с точностью "в десятку". И меня жгла жажда, просто безумная, желание поскорей занять такое место. Чтобы и от моей игры, как этого требовал Олег Павлович, с людей, сидящих в зале, спадала шелуха какая-то, чтобы их пронизывало подлинное чувство, рождалась способность понимать друг друга, сопереживать.

Табаков зародил во мне исключительно активную позицию отношения к актерской профессии. И я с тех самых пор и до сего времени совершенно не приемлю разговоров о том, что актером может быть непрофессионал, что лишь бы вообще был талант, а уж он как ни то скажется, просто сам собой. Да, без таланта нельзя, но один только талант, природный дар - это резерв и источник всего на две-три картины или пьесы. Профессионализм должен быть во всем. Тогда это иная планка, иная ступень. Может быть прекрасная работа прямое использование индивидуальных приемов, но это когда талантлив режиссер. А в целом жизнь актера в профессии нипочем не состоится, если нет школы.

Когда-то это были не мои мысли. Но они стали моими, и, подтверждая их делом, я приняла решение, а затем осуществила его - поступила в школу-студию МХАТа. С момента поступления туда для меня начался совсем иной этап жизни, я вот-вот перейду к разговору о нем. А пока закончу речь о фильме.

Работа над ним шла довольно легко: такая уж сложилась атмосфера, такие отношения. Впрочем, чего еще и ждать было! Прекрасные актеры, увлеченные своим делом, прекрасные роли, умница-режиссер Александр Митта. И музыка, и художественное оформление (что актеры в большой мере слышат и видят уже позже, после монтажа ленты) - ну, все удалось.

А после съемок у этого фильма сложилась странно-любопытная история. Как книги имеют свою судьбу, так и киноленты тоже.

За границей эта картина известна едва ли не больше всех остальных моих киноработ. Как только я куда-нибудь ехала или появлялась публикация обо мне, так обязательно упоминалась моя роль в этом фильме. По нему меня, в основном, знали "там". Но внутри страны наша только-только отснятая "Гори, гори, моя звезда" не очень-то пришлась ко двору.

Когда любой советский фильм бывал готов и доделан, когда вся работа по нему была закончена, он проходил некую государственную тарификационную комиссию. Ведь важнейшее из искусств, по ленинскому определению (равно как и прочие искусства) принадлежало народу, то бишь государству. А государство, рачительный наш хозяин, подходило к своему достоянию разборчиво, с очень вдумчивым вниманием: что, почем, сколько и так далее.

"Гори, гори, моя звезда" не показалась государству-хозяину стоящей вещью. Во-первых, если судить о картине непосредственно по содержанию, по характеру действующих лиц. Смотрите-ка: из двух показанных в картине местных ревкомовцев, представителей молодой советской власти, один в конце концов оказывался главарем банды "зеленых". (Прошу молодежь не путать тех "зеленых" периода гражданской войны, под командованием батек, на пулеметных тачанках, с "Гринписом" нашего времени.) А в придачу еще один член революционного местного комитета, только бывший, увез казенную керосиновую лампу, чем и кончилось его управление. Такой неприятный, идеологически вредный просчет постановщиков не мог быть полностью искуплен ничем, даже самым что ни на есть справедливым гневом в адрес чудовищ-белогвардейцев, которые временно захватили Крапивницы и учинили там соответствующие контрреволюционные зверства и непотребства.

Во-вторых, главный герой Искремас даже благодаря (а может быть, вопреки?) гениальному исполнению его роли Олегом Табаковым никак не мог "вытянуть" на уровень канонов истинного социалистического реализма. Которого к тому же требовалось вдвое-втрое больше обычной порции, когда речь шла о революции. Ну, скажите пожалуйста, что это такое: все театр у него на уме да театр! Постоянно условность какая-то, хитрые намеки да перевороты смысла: еще не кончилась правда - началась игра, и вот уже снова наоборот.

Сделали, понимаешь, фильм о революционном искусстве... Да еще мало им народного театра показалось, так в фильме еще и живописец-примитивист (его Ефремов сыграл): то он яблоки на поваленной яблоне красит, то стены ревкома расписывает краснозвездными героями в стиле гоголевского кузнеца Вакулы. Ну зачем так было изощряться? Нет бы поступить проще и понятней, без всякого искусства для искусства: снять еще одно кино о революции!

Вот как рассуждала приемочная тарификационная комиссия. Впрочем, может быть, и не совсем так, а как-то еще. Подробности ее логики - кому они, по большому счету, теперь интересны? К тому же фильм "Гори, гори, моя звезда!" мог вообще лечь на полку... Но он все-таки получил какую-то там, пятую, что ли, категорию - и выжил, хотя присвоенная ему степень значимости означала прокат только на экране сельских клубов, летних открытых площадок, маленьких домов культуры. Но на этих площадках его так или иначе многие посмотрели и вполне, как я думаю, заслуженно полюбили. Сейчас картину нередко спрашивают в видеопрокате. Она способна удовлетворить самые разные вкусы - как сложные, изощренно-требовательные, на уровне профессиональных киноведов, так и более простые, когда люди хотят то посмеяться, то попереживать. Или взгрустнуть, замечая, как быстро бежит время: "Какие же все тут еще молодые! Табаков, Ефремов, Куравлев... Леонов... Проклова..."

А, кстати сказать, не бывает худа без добра. Возможно, "задвинутость" фильма на окраины, на малый экран (самый малый! - согласно команде "сверху"; словно в морской терминологии - "ход, самый малый!") добавила ему некий особенный колорит. Ведь действие в этой картине тоже происходит в провинции, в совершенной глуши, где вчера еще только жили (а то, может быть, и сейчас живут) гоголевские старосветские помещики. Но вдруг поперек их жизни пролегает стремительный путь нового, большей частью непонятного... И от этого - ах, что-то будет?!

Но если недостаток почестей, официально возданных этому фильму, как-то был стихийно компенсирован, то в материальном выражении компенсация получилась обратно пропорциональная. По очень простой причине. От присвоенной фильму категории зависел уровень материальных благ для ее создателей. Чем ниже была категория, тем меньше зарабатывалось денег актерами и режиссером. Мне-то, в мои пятнадцать лет, это было не так важно. Ну а режиссер картины Александр Митта, сняв прекрасный фильм и рассчитываясь со студией, не только не заработал ничего, но и еще остался должен...

Такое случалось не с ним одним. И жаль, что в этом плане справедливость никогда, наверное, не восторжествует. Понятие авторского права у нас настолько молодо-зелено, что о применении его к старым, десять-двадцать лет назад отснятым работам не приходится даже мечтать. В книгоиздании, как мне говорили, понемногу наводится порядок, а в кинематографе - увы... Картину могут показывать где угодно, сколько угодно, но для тех, кто ее создавал, предусмотрено только моральное удовлетворение. А собственниками отснятых лент, насколько я знаю, сейчас являются киностудии, где эти ленты когда-то снимались и чья марка стоит в титрах "Мосфильм", "Ленфильм" и так далее.

Я предпочитаю не очень задумываться на эту тему, так же как всегда избегаю всяческих бесплодных занятий. Раньше было государство - один держатель прав (не знаю, насколько точно я владею терминами и понятиями). Государство единожды рассчитывалось с творческой группой. Теперь правообладателей стало несколько, но они по-прежнему считают, что полный и окончательный расчет с создателями каждой картины уже произведен. С моей точки зрения, бороться с этим бесполезно.

Прошел, говорят, недавно съезд кинематографистов... Для меня это было не только не событие, но и вообще что-то такое далекое, чужое... То есть я, конечно, искренне желала бы своим коллегам (не говорю "бывшим", вообще дело не в этом), чтобы профессиональное сообщество артистов и режиссеров что-то могло решать, направлять на благо какие-то свои силы. Чтобы юридически были утверждены все справедливые нормы и права для нашего труда, для того, что и как мы за него получаем.

Но мое личное участие в общественной жизни... Однажды со мной это случилось, но именно случилось, мне оставалось только вписаться в неожиданный поворот. Об этом здесь последует отдельный рассказ, но попозже, по порядку. Но и тогда я участвовала в этой самой общественной жизни, как бы не очень-то отдавая себе отчет, что же такое происходит со мной на самом деле.

И уж, безусловно, даже при всей случайности, меня бы и там близко не было, если бы от этого зависело решение каких-то материальных конфликтов, споры с дележкой чего-нибудь. От таких вещей я бежала и бегу без оглядки. Лучше вообще не подходить к кормушке, чем рядом с ней сцепиться с кем-то в драке, визжа и царапаясь за жирный кусок. Что, кто-то там присвоил авторские права, которые должны бы быть моими? Ну и пусть, ради Бога...

В конце концов я получила немало тех самых "материальных благ" от своей кинодеятельности. С первой же картины пришла известность, в том числе за рубежом. "Гори, гори, моя звезда" очень поддержала эту известность. Хотя картина не попала на фестивали и в рекламные кампании Бюро пропаганды советского киноискусства. Сработал, наверное, закон "доказательства от противного". И надо заметить, что нынешняя реклама и на десятую долю не достигает того успеха, какой приходил тогда... от отсутствия всяческой рекламы. Запретно - значит, хорошо. Значит, давайте-давайте, поскорей! А поскольку запрет был не полный, то особо трудных путей, чтобы его обойти, не требовалось. И в конце концов, самое главное: должна ведь людям нравиться хорошая интересная работа? Сделанная коллективом прекрасных мастеров? (Уточняю: именно мастеров, а себя в то время я могу отнести только к ученикам.) А "Гори, гори..." понравилась - и надолго. Находит себе новых заинтересованных зрителей. Об этом я могу судить наверняка, как говорится, с фактами в руках, то есть с письмами.

Я их получаю теперь хоть и реже, но получаю. А пять лет назад получилась вообще странная вещь. Прошло совсем немного времени с момента, когда я ушла из театра. Съемок до этого тоже какой-то период не было: наш кинематограф переживал отнюдь не лучшие дни. Казалось бы, "следствие закончено - забудьте"... А почта меня вдруг завалила. Зрители прямо-таки спохватились, их замучило беспокойство: где я? куда, куда я удалилась? Было место и весьма неожиданным домыслам, слухам - один другого чуднее и трагичнее. Словом, актриса Елена Проклова блеснула, что называется, своим отсутствием...

Потом, правда, писать стали меньше. Но, как кажется, не только зрители артистам, но вообще все стали друг другу меньше писать. Хотя меньше не значит хуже. И вот, пожалуйста, конкретный пример.

В прошлом году "Гори, гори моя звезда" снова была показана одним из телеканалов. Вскоре после этого я получила письмо от зрительницы, которая увидела эту картину впервые и два своих выходных дня потратила на то, чтобы написать отзыв. Привожу его почти без сокращений.

"Сколько искренних чувств, сколько пестрых мыслей разбудил во мне фильм! Оказывается, можно было снять одновременно боевик, драму и комедию, которые заодно доказали замечательную мысль: жизнь, перевоплощаемая искусством,- только это и есть жизнь в подлинном смысле слова. Наверное, это хорошо понимали режиссер и все исполнители.

Искремас - в одном этом псевдониме, который с такой серьезностью изобрел для себя его обладатель, заключена бездна смысла. Его звучание искра и маска, хотя как аббревиатура он значит другое: искусство революции - массам. Но Искремас загорается мгновенно, как фейерверк, осыпая своими искрами всех вокруг. И как он чувствует себя в образе, другими словами - в маске! (Которая и есть символ театра!) Его не смущает круглый лоскутный занавес, водружаемый им на крестьянской арбе, заключающий в себе крохотное сценическое пространство, больше подходящее для театра куклы-скомороха Петрушки. Искремас в этом пространстве - на сельском базаре! - играет древнего римлянина, ставшего примером чести и долга в эпоху бурь и тревог. Неважно, что драпироваться ему приходится в тогу из тех же лоскутов, что только что служили занавесом. Ведь его аксессуары так ловко перевоплощаются - мастерство, мастерство! И вообще главное в том, что кругом - сплошная буря и тревога, двадцатый год, гражданская война. Значит, его зрители, продавцы и покупатели на малороссийском базаре, должны быть захвачены тем же, что и он,- чувством великого переворота.

Нищета бутафории и пафос игры Искремаса настолько не соответствуют друг другу, а также месту и времени действия, что вдруг производят неожиданный эффект - минус на минус дает плюс. Явление театра до такой степени неуместно, непонятно, бесперспективно, что внезапно догадываешься: истина - именно в нем, в таком неуместном. Если зрители вдруг перебегают к конкуренту Искремаса - герою Леонова, владельцу местного "синема", прокатывающему свою единственную ленту, препошлейшую "Драму на море", то это только подчеркивает превосходство условности над реальностью.

А когда налетает банда, сметая людей с базара и сами базарные ряды со всей их тыквенно-баклажанной пестротой, то это вовсе не значит, что трезвая и грубая реальность уничтожила всякие там тру-ля-ля. Банда волной накатила на городок - и рассыпалась поодиночке, снова ушла в подполье. А оба деятеля искусств тут же возобновили свою кипучую деятельность. Vita brevis, ars longa...- Жизнь коротка, искусство вечно. Ключ к пониманию найден, и впереди для зрителя - море восторга от того, как безотказно этот ключ будет открывать все замки в течение всего фильма.

Вот за бричкой Искремаса увязывается девчонка - ну такая простушка, в грубых ботинках, в бесформенной юбке, в аляповатом платке. (Вспоминаешь ваши роли - и даже не верится! Только Андерсен и помогает: кем в конце концов становится "гадкий утенок"?) Когда появляется ваша героиня? Уже тогда, на площади, когда Искремас в роли Брута витийствовал перед селянами. Она не сводила глаз с артиста, она одна осталась перед сценой-арбой, когда вся толпа повалила смотреть кинопримитив о развратной мадам, заплатившей за свои утехи жизнью родного дитяти. Нет, ее интерес был не творческим, а самым насущным:

- Дядечку! Отдайте Лыска! Это наш Лыско...

Лошадь, запряженная в арбу... Если бы не она - очень нужен был бы Крысе, вашей, Елена Игоревна, героине, этот "малохольный" в цветных тряпках! Она и слова-то такого - "театр!" - пока не знает. Ей бы только выжить, не пропасть в жестоком мире.

Видишь все это, отмечая, насколько образы и ситуация правдоподобны и достоверны, и уже заранее знаешь: сейчас "жизнь взяла свое", но вскоре, и уже вот-вот, настанет очередь искусства.

И верно: с какой легкостью через несколько минут Искремас играет свою следующую роль - человека с мандатом. Так играет, что посрамленный кинопрокатчик и не думает проверить, правда ли есть у него мандат, и покорно убирается из зала, где теперь в театре "Искремас" - искусство революции массам - начнется постановка мистерии о Жанне д'Aрк. Почему о ней? Очень просто: потому что есть исполнительница - вот она, Крыся. Спорную лошадь Лыско-Пегаса украли, а одинокая сирота прибилась к "малохольному" дядечке - стирать, готовить. Сама себя она вовсе не прочила в актрисы: просто деваться ей некуда, вот она и дает напялить на себя венок из бумажных лилий и какую-то мешковину, якобы платье. Да что там напялить она дает поджечь крест, к которому привязана в соответствии с ролью! Но играть - Боже, куда ей играть! (И опять с трудом веришь, только удивляешься: вам надо было сыграть так, как будто вы не умеете играть!)

- Люды! Забудтэ страх...

Такая "коронная" реплика, но Крысе не дано, не дано, не дано!

Хотя что значит "не дано", если искусство требует? Будет дано! Обязательно будет, только до этого еще - ой-ей-ей сколько всего.

Вот никак не изловчусь плавно перейти на роль художника. Немого художника! То есть он не немой, он просто такой молчун. Да еще Олег Ефремов так его играет, что о бессловесности героя вспоминаешь вдруг внезапно, как будто даже насильственно. Зачем слова, когда такая игра! Этот художник раскрасил яблоки на поваленной яблоне. Искремас увидел это - и разразился, как это с ним то и дело происходит, страстным монологом: