В роли себя самой

- Вот, колкости начались... Ладно, ладно. Сколько раз у меня брали интервью, научили кое-чему господа журналисты. Что ж... Общество, говорите... И особо акцентируете: хорошее общество. И вы правы. Хорошее общество на охоте. Мужское. Я завидую мужчинам. У них другой образ жизни, мыслей, поведения, как у инопланетян каких-то по сравнению с женщинами. Там, где женщина накрутит, напутает, выдумает, вообразит, предположит, сделает сто пятьдесят два с половиной вывода, отчается, напугает всех и себя главным образом, мужчина идет гораздо прямее. Прямо идет. Прямая у них дорога, очень я этому завидую. Сравните, как собираются в гостях два кружка, мужской и женский. Сравните, какие идут разговоры, какое преобладает настроение. Женщины друг другу жалуются, жалея себя и ругая ближних своих. Мужчины друг перед другом хвастаются, хотя ближних своих тоже нередко поругивают и обвиняют. Но как бы отмахиваясь одновременно: виноваты те, ну да ладно, давай-ка, брат, выпьем по этому поводу - и все.

И тут я поделюсь секретом. Секрет - не совет, хотя оба они - всеобщие любимые женские занятия. Так вот, мой секрет в том, что я у мужчин переняла манеру поведения. Как мужчина себя "подает"? Я самый лучший, самый крутой, самый-самый-самый! Я подаю себя так же - себе самой. Увидела себя утром в зеркале - Господи, опять хороша! Несказанно! Улыбка, обаяние, движения, глаза! Счастливей всех, моложе всех, красивей всех - "румяней и белее", не надо даже ни у какого зеркальца спрашивать! Ответ неизменен. А если спрашивать, то только в смысле, как и где подрисовать, чтоб уж совсем, чтоб наверняка. И далее в том же духе. "Это удивительно, как я умна, и как... она мила,- продолжала Наташа, говоря про себя в третьем лице и воображая, что все это говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина.- Все, все в ней есть: умна необыкновенно, мила и притом хороша, необыкновенно хороша, ловка,- плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать удивительный голос!"

Ну как, авторитетно? Как-никак - сам Лев Николаевич, который сказал об этой своей героине: "С'est moi", то бишь: "Это я".

Ох, как же неправильно нас приучили принижать себя! А ведь не просто так, не случайно каждому, каждой дано - свое. Своя внешность, свой ум, профессия, свой характер и своя особенная судьба. Именно эта внешность, именно эта работа, именно этот муж, именно эти несчастья - даже они. Весь набор - не случаен. И этим самым хорош, достоин похвалы. Достоин каждодневного применения и дальнейшего накопления. Достоин удачи.

- И добычи. Ура! Мы все просто неподражаемы и неотразимы... А теперь наконец - охота, уже трижды откладываемая!

- Я рада, что вам интересно. Что ж, давайте наконец говорить о ней, о долгожданной.

К занятию охотой я пришла оттого, что, как выше уже говорила, считала себя обязанной "запачкать руки". Считала, что это нравственный долг и мой, и каждого - не прятаться под камуфляжем: мол, сам-то я мухи не обижу, а мяско кушаю потому, что уже кто-то злой такой и нехороший все равно убил бедное животное, так теперь не пропадать же забитой тушке. Надо либо взять на себя грех убить живую тварь, либо в принципе отказаться от того, чтобы животных убивали для ваших потребностей.

Смолоду, конечно, у меня не было такой дотошности в размышлениях. Да и сама наша повседневность попросту не давала выбирать: ешь то, что есть. На гастролях нас иногда буквально спасали баночки варенья или пакетики с фруктами сушеными - не с собой привезенные, а дары поклонников. В разных углах, куда нас заносило, люди от чистого сердца делились тем, что им самим было необходимо в их жизни.

А однажды мне с одра болезни помогали подняться, кормя голубиным бульоном. И вареным мясом этих голубей. Дело было в Сальских степях, где снимался фильм "Ищи ветра". Каждое утро, когда с самых ранних часов наваливалась жара сорок градусов, мы садились на лошадей, на которых и снимались в рабочее время, и ехали за три километра к озеру. Чудесное было там озеро, родниковое, с чистейшей холодной водой. Мы в нем купались утром и вечером. Влетали в воду, не сходя с коней, поднимая веером брызги кристальной чистоты и прозрачности. Очень все было красиво, романтично, замечательно... Но у меня стало плохо с почками - острый пиелонефрит. Боли начались такие, что ни встать, ни пройти, ни даже лежать спокойно нельзя. Для работы меня кололи морфием и только так снимали боли в продолжение нескольких дней. Став на время морфинисткой, я снималась, скакала верхом и все остальное. Но еще надо было что-то есть. Эта проблема стояла перед всей группой вообще. Я, будучи на особом положении из-за болезни, не могла решать ее самостоятельно, наравне со всеми. Обо мне приходилось заботиться. Для этого сложилась своеобразная возможность. Рядом находился город Зерноград. Название ему было дано не случайное - там находились в буквальном смысле закрома Родины, огромные наземные, цилиндрической формы хранилища зерна. На этом зерновом изобилии кормились голуби, целые стаи, которым не было ни надобности, ни возможности клевать всякую дрянь на помойках. Голубей ловили, варили их, и я пила этот замечательный, вкуснейший бульон, ела нежное отварное мясо. Ни о каком вегетарианстве я не задумывалась тогда, это понятно. Хотя и сама на тех зерноградских голубей не охотилась.

В разъездах с группами по фестивалям предусматривается культурная программа с различным колоритом. Ее устроители прекрасно понимают, что людям надо не только чинно-благолепно предаваться пассивному осмотру исторических достопримечательностей. Как бы ни были хороши музеи, ясно, что приехавших издалека людей надо развлекать по-разному. И один из самых действенных способов - устройство охот. Еще бы: средство-то старинное, испытанное, зря, что ли, к нему прибегали со времен самых давних? Мужской коллектив, как правило, с большим энтузиазмом откликается на подобные предложения. А меня к этому вело любопытство. Любопытство ко всему на свете вообще и к мужским забавам, если можно так выразиться в данном случае, в частности. И с самого начала острым захватывающим моментом стал период подготовки.

Сейчас меня еще больше держит в своем плену страсть к сборам, к подготовке выбора и чистке оружия, к покупке патронов. Потому что это красиво. Оружие - захватывающе красиво. В него вложена многовековая любовь и уважение человека к тому, что делает его сильным, защищенным, а затем и гордым, властным. Оружие несет на себе многовековой отсвет любви человека и культуры человека, всех самых передовых достижений ручного, а затем машинного творчества.

Чувствовать свою сопричастность к этому искусству и творчеству - одно это дорогого стоит. Разве могла бы так захватить возможность просто получить лишний кусок еды в результате охоты? Смешно просто.

И что еще мне безумно нравится в процессе охоты - это компания. Женщинам практически неведома эта область, эта сторона жизни. В охотничью компанию не попадает кто попало. Во-первых, заведомо отсеивается, без всяких попыток войти в особый круг, довольно большое количество людей, которые охотниками просто не являются изначально, по своему складу, по всем своим особенностям. Не являются, не могут быть, не будут и пробовать даже. Никогда в этом месте не появятся. И слава Богу. На охоту идут люди с определенным вкусом. Они могут быть любого уровня и ранга в общественной, производственной, политической и тому подобной жизни, могут быть разными по множеству признаков. Но кое-какие качества их объединяют. Чтобы их определить, не хватает таких понятий, как смелость, сила, выносливость. Это все есть, но еще должен быть вкус к простоте, простору, особая чуткость и открытость по отношению к окружающему миру. Должно быть что-то джек-лондоновское, высоко романтическое и реальное одновременно.

Вот такие компании мне нравятся. Очень! Даже "издержки производства", типа крепких выражений, в таких случаях я вполне принимаю. Эта грубость здоровая, азартная, "экологически чистая". (Что касается матерного языка, я немного войду в подробности своего к нему отношения. Есть ситуации, в которых неупотребление "плохих слов" выглядит фальшиво, ущербно. Конечно, жгучей приправой отнюдь не стоит пользоваться для всех блюд. Но уж если какое-то из них требует ударной дозы перца или уксуса - никак нельзя от этого отказаться. Жаль, что я не помню, у кого - Фолкнер? Ирвинг? - словом, у кого-то из американских авторов прочитала о наставлениях некого отца сыну: "Не пересыпай свои слова постоянной руганью. Иначе, когда нужно будет облегчить душу, тебе нечем будет это сделать". По-моему, очень правильная мысль, трезвая и без ханжества).

Итак, в такую компанию я рвусь всей душой. Пусть охотницкое удовольствие не позволишь себе часто - то не сезон, то занят тот, другой, третий. Но вот наконец собрались, поехали... Приехали. Я разделяю со своими товарищами все неудобства, усталость, плохую дорогу, капризы погоды. Участвую во всем, кроме одного. Я давно уже не стреляю ни в какую живность. Много лет это было моей тайной, в которой я сегодня признаюсь.

Что же делать на охоте, если не стрелять? Общаться с природой? Я общаюсь, конечно, но ясно же, что для этого не обязательно объявлять себя участником охоты. Здесь просто другое оно, это общение. Все чувства обострены, зрение, слух, обоняние - жаль, что человек почти совсем расстался с этим. Ощущаешь тревогу, радость, настороженность, веселое напряжение во всем теле. И не надо мне стрелять. Как хорошо - идти загонять зверя, тащить добычу. Не стоять на номерах... хотя, почему бы и нет? И это интересно. Как вслушиваешься и слышишь все, когда стоишь, как примечаешь движение каждого листа! Позвоночник прямой, в струну. Мурашки по коже. Природа, лес входит в тебя, проникает так неожиданно глубоко. И отношение к ней становится не легковесным, как нам это привычно - "ах, солнышко! ах, травка!" Становится таким, каким оно должно быть изначально - и грубее, и проще, и страх порой вселяет, и уважение. И надежду: все-таки я здесь не чужая, я что-то пойму, овладею, смогу победить. Вовсе даже не стреляя.

Выше я уже упомянула о фильме "Будь счастлива, Юлия". Должна сказать, что в итоге эта картина получилась совершенно неудачной, слишком уж намудрил-накрутил режиссер. Бывает... Но время на этих съемках было потрачено в конце концов не зря. Во-первых, потому, что я работала вместе с прекрасным артистом Михаилом Волонтиром и получала от этого огромное удовольствие. Он не только артист, но и в целом человек замечательный, очень интересно с ним общаться, быть в одной компании. Во-вторых, этому времени я обязана еще одним воспоминанием, исключительно ярким и значительным.

Дело происходило в Молдавии, осенью. Кто бывал там в это время года, тот хорошо представит себе всю картину. Какая там неотразимой красоты природа, какие погожие дни - один за другим, в буйстве красок - ярких, но гармоничных. Человек там участвует в жизни природы, не может не участвовать, даже просто занимаясь своими повседневными делами. Вокруг много сел, больших, богатых. Жители работают на виноградниках - они там просто бесконечные, работают и на полях, в садах. Свое вино делают, и сухофрукты, и компоты в банках впрок. Всякими кустарными ремеслами занимаются. А еще охотятся, это тоже одно из привычных местных занятий.

Мы жили на хуторе, у хозяев, в том же доме, где все снималось. Их дом, как большинство домов в селе, был богатый - большой такой благоустроенный коттедж.

Однажды хозяин предложил:

- Пойдемте с нами завтра на охоту!

Мы не долго думая согласились и с утра пошли. Ружья нам дали, обули в сапоги. До места предстояло идти пешком часа три.

В тех местах водятся косули, очаровательные совершенно, рыжие с белыми пятнышками на попке. Они пасутся стаями в глубоких оврагах. До одного такого оврага мы и шли осенним днем по шуршащим листьям, по золоту под ногами. Там леса просто расписные, хоть и невысокие. Широколиственные: клены, вязы, ясени, каштаны, буки. Идем - небольшой ветерок, листья трепещут, алые, бурые, где-то еще зеленые, пронзительно-лимонные. Тепло. Идти далеко, не сразу лесом, сначала через виноградники, а им там конца нет. Запахи сладких ягод, пожухлых листьев, свежести - то один оттенок у запаха, то другой. В овраге, в лесу - то же самое пиршество оттенков и запахов, только букет ароматов, конечно, другой, не виноградный.

Дорога к оврагу, как нам и обещали, заняла часа три - в тяжелых сапогах, с тяжелым ружьем. Потом надо было еще покружить, встать на номера. Уже усталость подступала, но все было так заманчиво, интересно, красиво.

Меня поставили в глубине овраге, где-то в середине. Загонщики ушли. Я прислонилась к стволу - так, чтобы не ноги меня держали, а упор спины. В таком положении можно хорошо отдохнуть, усталость постепенно спадает. Вот я так и стояла, все больше растворяясь в красках, запахах, тишине. Отчетливо помню, какими черными были в том овраге стволы деревьев - вязов, ясеней. Особая постоянная влажность, как мне сказали потом, и потому такой цвет.

Помню тишину. Тишину? Это странно: ведь были шорохи постоянные чувствовалось, что лес обитаем сотнями мелких зверюшек, - и вскрики птиц... Но все равно: тихо было. Одушевленно, обитаемо, но абсолютно не тревожно, потому и тихо.

И вдруг я понимаю: идут. Идет стадо.

Это не был звук. Запах, может быть, и был, но не для человечьего носа. Я не органами чувств, а просто чувством каким-то, без всяких органов, голыми нервами определила, что вот здесь, совсем рядом - наша добыча. И ее много. Какой-то ветер прошел сквозь меня. Со свистом, с шорохом - внутри. Ну, Багира, доброй охоты!

Стадо было еще наверху, когда я его почувствовала. Я курки взвела, стволы нацелила и жду сижу. Сейчас они обрушатся. Секунда, полсекунды - я уже слышу: пошла живая лавина... Кто ставил меня на номер, тот, наверное, очень хорошо знал свое дело - и повадки косуль, и это место. Прямо передо мной оказались четыре косули. На расстоянии не больше пяти метров. Встали ко мне боком, замерли, а у меня в руках уже готовая к стрельбе двустволка, мне ни наводить, ни чего другого уже делать не надо. Только уложить на месте сразу двух.

Я веду - как полагается, чтобы снизу, под лопатку... А один из них глазом на меня, с легким поворотом, с непонятным мне гордым таким чувством... И я ощущаю не жалость, нет. Бессмысленность.

Я спокойно опустила ружье, не таясь уже. Они исчезли, словно духи, словно их тут не было, словно даже отродясь не бывало. Растворились все. Я выдохнула, чувствуя полное удовлетворение. Могла убить. Даже убила: эти двое были точно мои, безоговорочно. Так что я все испытала: ожидание, удивление, азарт, точку ледяного кипения, выброс адреналина в кровь, торжество. А убивать необязательно. Я это тогда осознала не менее отчетливо, чем свою победу, власть над добычей.

Убивать необязательно... Но я, давно зная это, вступила в клуб охотников. Ради удивительного по ощущениям времяпрепровождения, ради возможности быть в прекрасной компании, вместе играть в захватывающую игру. Ради поездок и права участия в охоте в любой стране мира, куда иным образом не попадешь охотиться. У меня есть мечта побывать кое-где конкретно например, в Африке, на сафари. Пока еще я не готова, и таких денег, какие нужны, у меня пока нет. Но когда-нибудь и эта мечта сбудется.

В нашем клубе состоят и рыболовы. Так что еще одна моя мечта гораздо ближе к осуществлению: поехать на рыбалку на Кубу, ловить марлина. Мне так хотелось и хочется самой поймать его, еще со времен первого моего чтения Хемингуэя!

К рыбе я отношусь далеко не с тем трепетом, как к теплокровным. Никакие нравственные проблемы у меня здесь не возникают. Это, конечно, противоречит строгим заповедям чистого вегетарианства. Но что делать: проникнуться жизнью природы в "рыбьей" ипостаси мне не пришлось. Я по одну сторону - рыбы по другую, нас четко разделяет поверхность воды.

А рыбалку как процесс я обожаю. В ней есть уединение, сосредоточенность, оцепенение - такие, какие возможны только у воды. Ты ни на что не воздействуешь, ничего не колеблешь, только воспринимаешь. Все твое внимание сосредоточено на связи с поплавком, поверхностью воды, набежавшим ветерком, от которого поплавок чуть закачался. Многие моменты моей жизни напоминают мне партнерство на сцене. Рыбалка - очень актерское занятие, требует исключительной восприимчивости, оттачивает тонкость работы артиста. В ее процессе понимаешь: то, что называется диалогом с природой, является изощреннейшей формой диалога, в котором природа безусловно доминирует. Впрочем, она доминирует всегда. Не чувствовать этого можно только хорошо постаравшись - во зло себе.

А вот сами рыбы для меня в самой малой степени являются частью природы. В отличие от растительности. С деревьями у меня совершенно особые отношения. Мое отношение к ним всегда было очень серьезным, отличалось истинным пиететом к великой мудрости и мощи стволов, веток, кроны. Живи где-нибудь до сих пор друиды - они бы запросто получили поклонницу культа деревьев. Но такая возможность - в прошедшем времени. Мне довелось столкнуться с удивительным художественно-философским образом в одной книге: деревья вырастают из земли, а земля - это люди. Тысячи тысяч легших в землю поколений. Деревья "едят" то, что было людьми.

И та картина, что раньше стояла передо мной, разительно изменилась. Некогда в ней были мудрые зеленые великаны в состоянии величавого спокойствия, надмирные цари и судьи. Если я выходила рисовать лес и деревья, то это случалось только в настроении полного умиротворения, готовности плавно восхищаться и отдаваться чувству нравственного превосходства дерева над человеком. После прочитанного отрывка деревья показали мне свое истинное лицо. Да, они прекрасны по-прежнему. Но и коварны, и подвержены страстям. Потому что они из плоти и крови. Их неподвижная "воткнутость" в почву - часть хитрого плана, заговора, известного им одним. Это, может быть, инопланетяне, которые из каких-то своих соображений приняли вот такую форму - корни, ствол, ветки, листья - и только прикинулись, что не могут покинуть место врастания в землю, не могут передвигаться.

Я и сейчас рисую деревья. Только теперь это происходит с оттенком обороны. Я не изображаю статичность, мудро-отвлеченную красоту. Я вижу, сколько на самом деле скрыто динамики и борьбы в древесных формах. Деревья уже не настолько "выше" меня, они стали более познаваемыми.

Боюсь, что я немного ушла в личную "натурфилософию" и опять испытываю чужое терпение. Чтобы появились подробности событий, разных случаев, мне нужны вопросы.

- А на охоту вы отправляетесь в постоянной компании? Или каждый раз собираются разные люди?

- И постоянные, и разные. Самый мой большой друг и приятель по охоте мой супруг, Андрей. (Я замужем за ним третьим браком, а четвертому не бывать - как Риму.) Мы с Андреем и рыбачим вместе, очень часто, и охотимся. Он любит всякую охоту - на зверей, на птиц. Я же птичью охоту меньше люблю: не тот азарт, не то удовольствие. И в результате "птичку жалко". То ли дело на крупных животных - такой процесс! Хорошо бы охота не уходила из жизни людей никогда. В конце концов, ружья-то ружьями, но в охоте на крупного зверя остается место серьезной опасности для человека. Что и оправдывает охоту дополнительно: я - охотник, рискую и подвергаюсь испытаниям по своей охоте, меряясь своими силами и удачей с сильным противником.

С такой подачи я и корриду люблю больше португальскую, а не испанскую. Ту, где один на один с быком. Без того, чтобы бандерильо быка уже со всех сторон истыкали, а тут еще один герой, на лошади.

Мне и жалко было и нет того матадора, которого я видела собственными глазами, как бык поднял его на рога. Почему? Ведь человек погиб, смерть его была жестокой. Но он шел на нее сознательно, зная правила игры, и шел по своей вольной воле. Быка пригнали, а он ведь сам. Он проиграл, и это заведомо было одним из возможных исходов схватки, при других условиях бессмысленной вообще.

- С такими заявлениями как вы избегнете упрека в том, что ваша душа-де огрубела, утратила природное женское отрицание жестокости, нетерпимость к страданию? А может быть, не избегнете, и такой упрек в ваш адрес будет справедлив?

- Давайте заглянем в Стефана Цвейга, которого я очень люблю. Вот эпиграф к его рассказу. Смысл эпиграфа в том, что мы сострадательны к чужому горю и стремимся помочь, утешить, исправить, потому что в первую очередь бережем себя. Зрелище чужого страдания нас разрушает, выводит из состояния равновесия, заставляет испытывать раздражение и злость. Мы совсем не любим тех, кому даже бросаемся активно помогать. Но нам надо закрыть амбразуру, откуда страдание бьет по нам самим.

Вот из этой мысли и вытекает практика и теория, по которым женщины зарекомендовали себя как существа более сострадательные. А на самом деле более нервные, подверженные "страдательной инфекции", которою им не хочется заразиться. А если уж произошло заражение, то надо скорей-скорей изгнать вирус из своего организма. Отсюда - громкие и постоянные женские требования: "Не убивайте! Не мучьте! Не заставляйте страдать!"

Если безоговорочно верить содержанию требований, то я "плохая" женщина. Не хочу выглядеть добренькой, эфемерно порхающей в безмятежном незнании того, что есть грубая правда. И боюсь женщин, которые таковы. Поделюсь "откровением": женщина тоже человек. А если человек не хочет видеть реального мира, не хочет принимать его неподкрашенные законы, значит, он увиливает, прячет какой-то в себе изъян или выдает его за достоинство. Короче, пытается обмануть других и выхлопотать для себя некие привилегии за чужой счет. "Я женщина, вы должны меня понять!" Нет, не надо.

- При том, что женщин, которые хотят привилегий, большинство, кому-то будут ближе именно ваши взгляды. А теперь снова конкретный вопрос, последовательно-непоследовательный, как все наше сегодняшнее "интервью": скажите, а где вы обычно охотитесь?

- Есть несколько постоянных мест в Подмосковье, в Ярославской области и на Украине. В Бологом часто бываем. Это все охотничьи хозяйства. Но я больше люблю, чтобы было новое место. Так интереснее.

- А за границей вы только собираетесь поохотиться или уже доводилось?

- Молдавия теперь стала заграницей... А еще я охотилась в Германии. На зайцев. Тоскливая была охота: вся насквозь спланированная, заорганизованная. Для меня это не охота. Не знаю, можно ли считать тот случай "национальной особенностью немецкой охоты", он у меня был один. Надеюсь, что бывает у них и более интересно.

- А какой вид рыбалки вы предпочитаете? С берега, с лодки, на какую удочку?

- Больше всего люблю щучью рыбалку, со спиннингом. Она азартная. Щука - удивительно умная и хитрая рыба. Мало того, чтобы она проглотила блесну и зацепилась за нее. Дальше стоит вопрос: кто кого. Тем более, что я принципиально ловлю на очень тонкую леску. Так интересней, и кроме всего прочего на толстую леску, которую видно в воде, щука может не взять. И даже если взяла, это не кайф - вытащить рыбу на канате. Тогда можно просто сетку забросить.

Выбирается оптимальная толщина лески, чтобы была дана возможность вытащить рыбу, но и требовалось для этого мастерство, приемы, терпение. Иногда бывает, что возишься минут по тридцать-сорок с той рыбой, которая уже на крючке. Ты подтягиваешь, отпускаешь, не давая при этом слабины этой леске, заводишь... А щука, бывает, выскакивает из воды, резко изгибается, как пружина, делает отмашку вбок головой и рвет леску. Она не перекусывает ее зубами, как человек может перекусить кусачками проволоку, а проводит зубами, как пилой, только мгновенно и чтобы при этом леска была натянута. Все, ты ее упустил! Или иногда действует проще: выскочив свечой из воды, так же падает, и леска рвется от удара.

Рыбу я люблю не только ловить, но и обрабатывать пойманную. Сколько угодно, любое количество готова чистить, отрезать голову, потрошить, отправляя в холодильник готовое филе, фарш для котлет. Но только с одним условием: вся работа должна происходить вне дома, под открытым небом. Разделка рыбы на кухне, где может остаться запах, налипнуть куда не надо чешуя - это для меня серьезное испытание, на которое я соглашаюсь только от самой крайней безысходности.

Все в рыбе хорошо, кроме послесловия. Красива пойманная рыба, некоторые ее виды, засыпая, несколько раз меняют на воздухе окраску, отливают то серым, то голубым, то фиолетово-розовым. Красивы чешуйки кусочки слюды с кольцами, как на спиле древесного пня. Если не загонять меня с рыбой в кухню, то любое количество улова - награда.

- А рыбачите вы тоже в многолюдной компании?

- Бывает, что в многолюдной. Хотя бы вот здесь, неподалеку от дома. И это, кстати, одна из причин, сыгравших роль в выборе нами места, где поселиться. Два водохранилища - Клязьминское, Пироговское, канал, озеро Майна восемнадцатиметровой глубины - заветные рыбацкие места. Сюда к нам приезжают гости, наши друзья.

- Рыбная ловля - такая же статья экономии, как и барашки на привязи в лесу?

- Вот уж нет! Дешевле было бы каждый день есть осетрину, чем пытаться окупить рыбацкой добычей все предварительные расходы - лодки, моторы, снасти, бензин, приваду и насадку для рыбы, выпивку и закуску для ловцов. Нет, рыбалка и охота - это прекрасный отдых, но он никак и ничего не экономит, а только самым прямым образом оправдывает выражение "дорогое удовольствие".

Но зато уж это действительно удовольствие, это событие. В нем всему есть место - дружбе, азарту, физическому труду, специальной подготовке и долгоиграющему результату. А ведь что такого, казалось бы: вода, в ней рыба, на берегу - человек с удочкой. При том, что я сказала о дорогом удовольствии, рыбалка не обязательно должна обходиться в копеечку. Взять спиннинг и пойти "похлестать" часок-полтора с берега накануне восхода или на закате - это прекрасно и всем всегда доступно. Был бы берег и вода, где что-нибудь водится.

- А какие рыбы водятся в ваших местах?

- Двадцать три вида, мы как-то считали с Андреем... Есть плотва, лещ, щука, шелешпер, язь - очень вкусная и очень редкая сейчас рыба. Есть линь эта рыба не имеет чешуи, как сом и налим, а цвет у линя черный с золотым отливом. Налим тоже есть, до чего он вкусный, особенно весной, когда печенка у него раздувается! О налимьей печенке мы ведь до сих пор только в художественной литературе прошлого века читали, у Гоголя, у Щедрина. Весной, знаете, муж рыбу не ловит, а охотится на нее с острогой. Надевает сапоги-комбинезон, забирается в камыши, куда рыба приходит погреться.

- Любую рыбу можно так добывать?

- Острогой добывают щук, линей, иногда лещей. Это уж, конечно, не женский способ рыбалки. Мне в таких случаях остается только спиннинг с блесной. Я и "блещу" себе, пока не устану. Но эта усталость - все равно отдых. Результат, впечатление - такие, словно вернулась из лучшего в мире санатория. Отдых для меня не может быть пассивным, развлечение обязательно должно быть таким, чтобы я сама себя развлекала. Почему я нигде на так называемом отдыхе в общепринятом понимании не могу нигде пробыть дольше, чем десять дней? Потому что неделя, десять дней - это экскурсии, это посещение новых и в то же время достаточно доступных мест. А дальше? На пляже вылеживаться, укладывая себя "по частям" - так, чтобы загар лег равномерно сюда, сюда и сюда? Помилуй Бог! Никогда не могла так отдыхать, сбегала с такого отдыха, как из-под стражи бегут. Мне обязательно дайте что-то делать: с аквалангом, например, нырять. А нет - так хоть в преферанс играть, тоже хорошо!

- Давайте еще поговорим о рыбалке. Дочку Полину вы с собой пока не берете?

- Она участвует в "домашней" рыбалке. На участке перед домом есть крошечный пруд, часть пейзажа с альпийской горкой. В нем живут карпы и иногда ловятся на удочку.

- И еще одну подробность, пожалуйста... Пойманная рыба и дичь в конце концов оказываются на столе, так ведь? А есть ли у вас любимые рецепты их приготовления? Или какие-нибудь особенные, необычные?

- Есть, я ими поделюсь с большой охотой. Но не выделить ли нам эту тему в отдельную главу? Так будет практичнее (замечание Девы!). Как только понадобится рецепт - смотрите оглавление.

- Но, может быть, кто-то из читательниц, отложив на время книгу, должна прямо сейчас встать к плите. Если вы сами хорошая хозяйка, дайте какой-нибудь совет с ходу, вдруг.

- Пожалуйста, насчет рыбной кулинарии. Раскрою маленький секрет, как вдруг внести разнообразие в привычное блюдо: куски рыбы для жарки обваляйте не в сухарях, как обычно, а в толченых орехах. Не пожалеете, ручаюсь.

Глава 9

ОТВЕТЫ НА "СТРАННЫЕ" ВОПРОСЫ

- Елена, раз уж с меня, автора литзаписи, был однажды снят "обет молчания", раз уж мы с вами пустились в свободное плавание "вопрос-ответ", не сжатое берегами прямой хронологической последовательности событий, то хотелось бы этим воспользоваться снова. Пока мы не вернулись в прежнее русло, в одностороннее и необратимое течение реки времени, я вижу удобный, как мне кажется, случай задать вам не то что "личные", а, можно сказать, "странные" вопросы. Они копились понемногу, одни отпадали, другие переосмысливались и обретали новую форму. А какие-то превращались в конкретные предположения.

Вот, например, одно из этих предположений-вопросов... Ваша жизнь, личная жизнь, - это, в первую очередь, актерская судьба, работа и профессия. Перефразирую Маяковского: говорим "Елена Проклова", подразумеваем "актриса" - и с этим согласится каждый, кто знает вас. Итак, пусть "актриса" - в первую очередь... Но все-таки Елена Проклова - это много больше, чем актриса. Не будь так, книга получалась бы совсем другой или вовсе не была бы затеяна. Скажите: свою "недоговоренность" в пределах актерского самовыражения вы чувствовали еще тогда, когда почти каждый день выходили на сцену или съемочную площадку. Правильно?

- Да, но это все как-то очень в общем сказано...

- Конечно, ведь есть вещи, к которым не приступишь сразу, вдруг. Я сейчас много думаю о вас и не только спрашиваю, но о чем-то и догадываюсь пытаюсь, во всяком случае, это делать. И хочу понять, было ли то, что в строгом общепринятом смысле слова принято называть "личная жизнь", для вас иногда - хотя бы иногда - важнее, чем профессиональный успех? Успех в самом высоком и достойном смысле этого слова... Но вы пять с лишним лет назад ушли из театра, не снимались. Очень необычный поступок: иные артисты длят и длят свое присутствие на сцене - порою даже много сверх меры разумного... Так вот, может быть, не только этот резкий уход должен быть замечен и оговорен в тексте книги? Может быть, были какие-то более ранние штрихи, в которых уже стоял знак вопроса "актриса - всегда актриса, или... ?"

- Профессия все-таки была для меня важнее всего. Актерская профессия, но не актерская карьера. Да, были "штрихи", которые в чем-то перечеркивали именно карьеру. И потом иные умные подруги обрушивались на меня в праведном гневе и ради, как говорится, моего же блага: "Ты давно уже могла бы быть "заслуженной", да что там - "народной", если бы не..."

- Если бы не... кто? Или - что? Как именно надо понимать?

- Если бы не очередной выбор, сделанный мной в пользу личной (пусть будет в самом обывательском смысле) жизни - за счет жизни карьерно-профессиональной. Но если я об этих эпизодах и жалею, то никак не из-за упущенных карьерных возможностей... Вот, говорят, во время Великой французской революции жил в Париже или в другом городе человек... И кто-то там однажды спросил его: "Что ты делал, когда Робеспьер рубил головы, а Дантон произносил речи?" На что этот человек совершенно спокойно ответил: "Я жил". По-моему, он был совершенно прав. Жизнь дается нам один раз, но ее нужно и можно прожить. Сама по себе жизнь - это главное. Как бы мало ни получил какой-либо человек при рождении: бедных, даже нищих родителей или вообще сиротство, слабое здоровье, не слишком благополучное историческое время и не очень благоустроенную родину,- он все равно получил необыкновенно много: саму жизнь, возможность жить, некий отрезок времени, чтобы быть на этой земле... Быть лично.

- Если я вас правильно понимаю, то уместно здесь дополнить вашу мысль старой поговоркой, к которой придумано новое продолжение: время - деньги, но время дороже.

- "Время дороже"? Хорошо... И безусловно верно. Я хотела бы быть автором этого высказывания, если бы кто-то меня не опередил. Честно скажу: каждое утро я просыпаюсь с чувством нежданно свалившегося мне в руки богатства: впереди - целый день. День - огромный кусок времени, который достался мне совершенно задаром и который я вправе употребить любым угодным мне способом. Феноменально! Каждое утро я богач! И, знаете еще, никогда у меня не было такой привычки - "гнать время", желать, чтобы скорей наступила весна, чтобы скорей началось лето... Зачем, куда торопиться? Прекрасна зима, великолепна осень... Оттепель, распутица, дожди - не только потому, что "нет плохой погоды", но потому, что это всегда - часть отпущенного нам времени.

С понятием "время" у меня свои, особенные отношения... Иногда мне кажется, что я живу лет двести, не меньше. В этом моем ощущении нет ни капли усталости, преклонности отпущенного мне земного срока. Количество двести лет, триста лет - от ощущения качества: какие события случились вовне, вокруг меня, и что довелось внутри ощутить, пропустить через себя. К числу событий относятся восход солнца, прошедший дождь - и это я говорю совершенно серьезно... Потому что, если это замечать и отмечать, все чувствуя, все переживая заинтересованно, продлевается жизнь.

Разве можно сказать, что все октябри - похожи, все январи - одинаковы? Нет. Они разные, и это по большому счету прямо-таки настоящая фантастика, какая-то ошеломляющая щедрость природы по отношению к нам. Как можно этим пренебрегать? Даже в затянувшееся ненастье, в какую-то не очень удобную для разных наших планов погоду, когда что-то ну очень чересчур - жарко, холодно, дождливо - есть отрада: знать наверняка, что за всем этим последуют перемены к лучшему.

Можно ли в полной мере оценить, какое благо - свет, не зная тьмы? От долгого ожидания только полнее становятся наши будущие ощущения, разве не так?

- Так, да... Но вот я о чем сейчас думаю: если бы мы с вами делали обычное интервью, мне, скорей всего, пришлось бы вырезать предыдущую страницу. Все это красиво, тонко, но не у каждого читателя газеты или журнала хватит терпения вдумываться в особое понимание слов "время", "свет", "жизнь" - в том числе "личная жизнь"...

- Значит, у читателя книги есть свое преимущество. А что до личной жизни, то она, безоговорочно, совершенно, важнее всего. По-моему. Я нисколько не хочу умалить то значение, которое имела и имеет для меня моя профессия, но я твердо знаю про себя: есть узкий круг родных и близких людей, которым я должна. Что именно должна? Да все! Мое время, мои силы душевные в первую очередь, мое внимание, то есть действительно все, что есть в моем распоряжении. Конечно, я не только отдаю, я и беру, весь этот процесс - взаимозависимый. Но главное, что они - это я, я - это они, моя семья, несколько человек, самых-самых близких. Когда-то давно были, как говорится, возможны варианты... Были у меня чувства, страсти, увлечения, которые кого-то вводили в этот круг - на время, как оказывалось, но даже если на время, то все равно всерьез, со всей душевной полнотой и отдачей. А теперь все определено, и это - надеюсь! - уже навсегда. Круг замкнулся, хотя за ним остается - весь мир: пространство и время.

- Со всеми их загадками и возможными открытиями... Я так давно вас слушаю, записываю, смотрю... Я теперь понимаю... И, кажется, наконец могу поздравить себя и вас: можно попробовать облечь в слова главную мысль этой книги. Вот она: из рамок красивого, но оказавшегося все же узким для вас определения "актриса", выступает другое - Елена Проклова. Вроде бы ничего при этом не меняется, все остается при вас - все, что было. Но как бы совсем в другом освещении...

- Может быть... Сама о себе все же так не скажешь. Мы все привыкли занимать места по билетам, где написано: артист, журналист, машинист - и проставлены некие категории, обозначающие успех в названной области. Чем престижней обозначение, чем выше категория - тем больше у нас прав говорить о себе "я состоялся", "я не зря прожил жизнь". То, что сверх этого, с трудом поддается определению, которое еще предстоит найти или выработать.

- Значит, мы в чем-то опережаем многих. И мне это нравится. Только...

- Только не зайти бы нам в тупик. Это легко может быть, если слишком далеко забираться в область отвлеченных понятий.

- При всем при том, что вы, Елена, этой области отнюдь не чуждаетесь... У нас с вами как-то начался и прервался один разговор, достойный продолжения и присутствия в книге. Чтобы сразу к нему вернуться, напомню о его теме "странным" вопросом. Пожалуйста, скажите: какое из явлений природы на вас производит самое большое впечатление? Можете вы о каком-то из них сказать "мое любимое"?

- Да, могу. Ветер. Это моя любовь. Я обожаю любой ветер. А всю зиму мечтаю о весеннем ветре. О таком, который приносит далекое тепло, но все равно свежий. Он дует в апреле, в мае, когда уже не надо плотно одеваться. Дует ветер, и высоко над землей, и низко. И можно чувствовать его, как он обвевает и обвивает тебя - по голым ногам. Сейчас зима, до весны далеко, а сердце замирает от предвкушения... Но я помню, к чему был задан вопрос. Кто читал "Розу мира" Даниила Андреева, тот знает о стихиалях, которые олицетворяют собой сущность и дух любого явления. И поймет, почему о стихиали ветра я могу думать вовсе не философски, а только как о живом существе, которое можно любить со всей земной человеческой силой.

- Да, "Роза мира"... Многие ее брали в руки, начинали читать, а дальше - как Бог даст. Непростое чтение. Спрашивая вас, я сужу по себе: вы читали "Розу мира" фрагментами, на выбор?

- Нет, я читала подряд. И перечитывала раз десять. Сначала были три чтения - как в Думе, чтобы принять основной закон... Нет, смеюсь: правда, что прочла подряд, правда, что три раза, но никакой тут не основной закон, а просто потому, что так хотелось. И потому, что видела: здесь насквозь все - мое. Все названия, все термины - Шаданакар, Дуггур, Синклит России, игвы и так далее - все абсолютно точно, что бы они ни обозначали. Что же до мирового духовно-космического устройства "по Андрееву", то мне это устройство в чем-то оказалось знакомо. По воспоминаниям... Я видела, я была, я знаю... Не так точно и всеобъемлюще, как он, а совсем-совсем немного, но знаю.

- Из "нехудожественной" прозы Вы только книге Андреева оказали такое доверие? Только она совпала с вашим мироощущением?

- Нет. Уже подобралась почти библиотека. В чтении которой (в общении с книгами из нее) я, к сожалению, одинока. Нет в моем окружении человека, который бы смог разделить со мной этот интерес, это занятие, весь процесс познания. Ведь в самом близком кругу обычно ищешь возможность вместе перебирать, пересыпать, тереть, помешивать смесь каких-то своих догадок, открытий, вопросов. Но муж, например, отказывается напрочь: у него мурашки, мол, по спине бегают, волосы дыбом встают, все нехорошо, все до крайности дискомфортно от такого чтения.

- Что же в библиотеку входит?

- Во-первых, Карлос Кастанеда. В том, как "нереальное" у него сделано областью реального, как беспрепятственно одно переходит в другое, я вижу способ самого правильного отношения к жизни, разбора ее причин и следствий. Еще - Елена Блаватская, все, что у нас за последнее время издавалось. И другие авторы - в том же духе.

- Как это для меня неожиданно... Вы - и увлечение эзотерической литературой? Попытка овладеть "ключами тайн"? Такую попытку часто предпринимают люди, чувствующие себя гонимыми, не находящие себе места в устройстве земной жизни. Не хватает им интереса со стороны окружающих, не хватает чего-то такого живого и красочного в повседневном времяпрепровождении - и они внутренне эмигрируют туда, где воображение готовит им роль и место, более значимые, содержательные, чем земная их участь. А вам вроде бы грех жаловаться на нехватку внимания, бедность событий, отсутствие интереса к вам. И если права пословица о том, что "от добра добра не ищут", то не временная ли шалость для вас - эзотерика? Или, скажем, так: правая рука не ведает, что творит левая... У вас есть свободное время, и вы, как бабочка, перелетаете из света в тень, не утруждая себя помнить сегодня о той, какой были вчера?

- От противоречий мне, конечно, никуда не деться. "Погода" внутри меня может очень здорово меняться. Но не так уж непримиримы все мои противоречия. Подумайте: в жизни есть столько всего, но она коротка - увы. Так как же можно отказываться от любой возможности что-то почувствовать, испытать, узнать? Открыть для себя новый уголок природы, новые характеры и судьбы людей, мысли и образы? Все, что существует, все интересно. В жизни всегда есть место... жизни. Мне жаль тех, кто думает иначе.

- Но взять в руки книгу легче, чем пуститься в приключения, да еще такие, которые связаны с отсутствием комфорта. Вы хорошо рассказывали, например, об охоте. Но охота для членов клуба и для тех, кто ею промышляет как ремеслом, для кого она способ существования, это не одно и то же. И если вспомнить ваши сельскохозяйственные умения, то и к ним при желании можно приложить принцип "хочу - не хочу". А если такого выбора нет? Может быть, ваши смелые мысли о жизни, которой всегда и всюду есть место, никогда не подвергались проверке вынужденным экспериментом - простой и грубой необходимостью выживания?

- Не подвергались? Да сколько угодно! Такое случалось и в городских условиях и там, где, можно сказать, не ступала нога человека. В первой молодости, когда я решилась остаться одна с маленькой дочкой, меня порой так "прижимало" с деньгами, что я, собрав по карманам, за подкладкой, случайно не потраченные копейки, покупала себе на них... килограмм гречки. До сих пор помню - 56 копеек надо было собрать. Эту гречку, сухую невареную крупу, я калила на сковородке, потом брала одну горсть и сыпала в карман грызть в течение дня, подольше растягивая "удовольствие". И горсть сухой гречки в день была единственным моим блюдом на протяжении, например, недели. Если это не пример выживания, то уж не знаю, как и где их искать! (Только, чтобы не очень превозносить себя за проявленные "стойкость и героизм", напомню еще раз об одной их причине - о том, что кошелек мой всегда "протекал" со страшной силой. Такое животное, как свинья-копилка, никогда в моем доме не приживалось. Так что голодала я порой вполне "по заслугам"...)

Если же говорить о том выживании, которое подразумевает борьбу с окружающей дикой природой, чтобы в этот набор входили бурелом, пурга и всякие прочие опасности со стороны стихии, то, может быть, совсем уж крайних случаев у меня не было. Но поиск приключений всегда играл для меня роль руководства к действию, и, если все заходило несколько дальше, чем планировалось, я старалась быть стойким оловянным солдатиком.

Например, были у меня очень интересные в этом отношении съемки в четырехсерийном фильме "Голубка". Мы поехали на Шушенскую ГЭС, на Енисей. Природа сибирская - это, безусловно, чудо, Енисей - одна из величайших рек мира, мощная, живописная. В фильме по нему надо было сплавляться на плотах. Моя героиня-инженер участвовала в этой экспедиции. И я как человек до конца верный себе, любопытный и желающий все попробовать, отказалась от дублера. Все это плаванье на плотах совершала сама, без замены. Вплоть до того, что в результате мне едва не оторвало ногу.

Плот, на котором мы плыли, был сколочен на живую, прямо-таки "дышал" под нами, ходил ходуном. И случилось наконец, что я провалилась в щель между разошедшимися бревнами. Нет, не вся провалилась, только одной ногой, но глубоко. И мне туго-натуго зажало верхнюю часть бедра. Ничего нельзя было поделать: ситуация совершенно непредусмотренная. А плот в это время несло на пороги, оставались какие-то минуты до того, как его должно было начать бить и швырять на огромных камнях. Вот еще секунда, метр-два расстояния - и быть бы мне калекой...

Все мужики на плоту бросили свои правила (шесты), из последних сил боролись, раздвигали бревна - и успели. Я выдернула свою застрявшую ногу. В следующую секунду плот так грохнуло волной о береговую скалу, что мало никому не показалось...

Все, кто на нем плыл, и я в том числе, были белее мела. Нас забрали на пароход, который шел следом, отогрели, отпоили, привели в чувство. Ну а поскольку все закончилось благополучно, то в итоге общему моему восторженному впечатлению от сибирских красот и экзотики этот случай не помешал. И шум воды, и ее бешеные завихрения, и сверкание брызг - все это я вспоминаю с удовольствием: как хорошо, что может жизнь быть такой красивой, такой сильной! А берега у Енисея почти сплошь скалистые, высокие... И то и дело - расписные.

- Расписные - значит разноцветные? Или расписанные человеческими руками?

- Мне бы тогда надо было в этом получше разобраться: вижу я игру природы или действительно рисунки, дело человеческих рук - изображения охотников и разных животных. Сейчас я не могу утверждать категорически...

- Может быть, еще подвернется случай?

- А что? Я бы не отказалась снова там побывать. Снова увидеть эти дремучие места... Если идти вглубь, в любую сторону от реки, то там, как и вдоль берегов, тянется густая тайга, полная птиц и зверья, и встречаются редкие заимки, где мы иногда ночевали.

Например, была такая ночевка. До начала съемок мы поднялись в верховья Енисея, много выше электростанции, чтобы сплавляться оттуда и снимать. Все плыли на большом корабле, а мне это было не так интересно. И по случаю представилась возможность плыть в маленькой лодке, моторке. Меня взяли с собой местные рыбаки-охотники, хозяева той заимки, где в тот раз мы собирались ночевать. Мы обогнали корабль, ушли по реке вверх довольно далеко - и, как всегда, кое-что случилось "на мое счастье": нам попал топляк под винт. Винт сломался, и нам, не добравшимся до заимки, пришлось ночевать в лесу, под открытым небом. Из припасов были только соль и рыболовные крючки. Но если есть крючок, то это уже что-то. На крючки была поймана рыба, таймень. Мы ели ее сырой, посыпая солью. Да, еще водка была. Ну а с таким-то набором - выпивка, закуска - кто пропадет? О моем поведении в кризисной ситуации мужички отозвались одобрительно, сказали, что в разведку, случись такое дело, они меня возьмут.

- Совершенно иные впечатления остались у вас, надо думать, от заграничных поездок... Вы пока мало о них рассказывали. Может быть, нам пора восполнить образовавшиеся пробелы? Вы участвовали в стольких фестивалях, встречались с мировыми знаменитостями. Причем это было тогда, когда для всех советских граждан поездки "туда" были совершенно исключительным событием. И у вас была редкая возможность сравнить: что творится у нас, какова жизнь в нашей стране, в том числе актерская, и какова она там, за пресловутым "железным занавесом". Опережая речь об остальных подробностях, задам такой вопрос: вам не обидно было?

- Нет, никакой обиды. Хотите верьте, хотите нет, но я не чувствовала себя обиженной, видя вблизи и сравнивая образ жизни французских, итальянских, американских артистов с тем, как я жила, как жили другие наши артисты. Да и попросту времени не хватало на обиды какие-то, на переживания.

- Время было занято так плотно?

- В наших поездках (их организовывали на правительственном уровне, в состав делегации входили председатель Госкино, начальник управления из Министерства культуры, директор одной из ведущих киностудий, представители "Союзэкспортфильма") график был расписан по минутам. На отдых оставалось буквально три-четыре часа. Программа дней советского кино или фестиваля порой начиналась с шести утра и заканчивалась часа в три ночи. Шоферы за рулем автобусов или машин сменялись три-четыре раза, а участники делегации нет.

- Но вы успели повидать и познакомиться с... кем? Давайте называть славные артистические и режиссерские имена мирового уровня. С кого начнем?

- Можно назвать всех. Всех, кто был известен в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы.

- Мастроянни, Ришар, Бельмондо, Софи Лорен, Челентано...

- Все, все. Фестивали не могут проходить без "звезд", и каждое мероприятие - вручение призов, коктейли, банкеты и так далее - предполагает свободное общение артистов друг с другом. Я всех видела, со всеми обменивалась какими-то знаками внимания. Если проводились дни, скажем, итальянского кино в СССР, к нам приезжали ведущие итальянские деятели кино, их встречали на соответствующем уровне - представители государства и представители искусства. Если мы ехали к ним - было то же самое. Это протокол. И это было частью моей работы. Я считала себя обязанной играть советскую кинозвезду. Кстати, не я одна так относилась к этому делу.

Однажды у меня был "марафонский забег" по Латинской Америке, из страны в страну, в течение целого месяца. Мы "бежали" вместе со Светланой Тома. Ни на съемках, ни по жизни мы с ней как-то до этого не пересекались, как, впрочем, и после - разве что раз или два, ненадолго. Но эта поездка мне запомнилась на всю жизнь. Со Светланой было здорово! В условиях мы тогда оказались тяжелейших... В каждой стране - дня по три, не больше. Чемоданы собрать - чемоданы разобрать. Как только прилетели - через час уже какое-нибудь мероприятие. Надо там быть, и быть не кое-как, а на уровне, по высшему разряду. И потом в течение дня - не менее четырех раз переодеться, перечесаться: утренний наряд, представительский, коктейльный, вечерний, ночной... Для этого мне перед каждой поездкой приходилось "облагать данью" всех подруг, собирая платья, туфли, бижутерию, косметику. Чтоб губная помада, например, была не одна, а хотя бы трех видов, трех оттенков.

Да что там помада... Мы возили с собой утюги, гладили свои наряды на постелях. Кипятили чай в кружках кипятильниками... Друг дружке накручивали бигуди, помогали делать прически - вот так мы со Светланой совершали турне. По быту это было чудовищно. Мы практически не спали почти весь этот месяц. Но оно того стоило - хотя бы ради того, чтобы видеть, как Светлана блестяще играла советскую кинозвезду! Тут одной красоты, которой Светлану Бог не обделил, все равно было мало. Нужны были все силы, вся выдержка. И ум, и способность быть другом. В дальних поездках все это очень ярко проявляется: если друг оказался вдруг...

Все местные газеты писали: какие блистательные, роскошные, ослепительные эти русские актрисы! Как шикарно живут, как шикарно держатся! Мы со Светланой хохотали как сумасшедшие. Подлинным шиком были только снимаемые для нас номера - этажи, один для меня, другой для Светланы. А спали мы с ней в одной комнате, на моем этаже - как, например, в Панаме. И были счастливы, купив своим дочкам по кукле Барби, аж пустились в пляс по этому поводу.

Конечно, мы не сами оплачивали отель, еду в отеле. Конечно, мы видели массу всего разнообразного, интересного. И могли, всячески для этого исхитрившись с экономией валюты, привезти заграничные подарки своим близким, и что-то себе.

Такая картина повторялась почти каждый раз - в Латинской ли Америке, в Европе ли, где угодно. Какие предпринимались усилия, чтобы можно было, не стесняясь себя, принимать приглашения на виллу Адриано Челентано, во дворец Софи Лорен! Это было безумно трудно - выглядеть так же, как они, не имея и сотой доли их возможностей, подшивая свое "великолепие" белыми нитками. Но я считала, что я должна, что мне доверена исключительно важная роль. И я играла ее со всей ответственностью за себя, за страну, за искусство. Я гордилась внутренне, на полном серьезе гордилась тем, что у меня все получается, что я не уступаю на всех этих приемах, раутах, банкетах никому из звезд, в чьих договорах с продюсерами оговариваются непостижимые для меня суммы. Мне льстило, что я так здорово, с честью выхожу из трудной ситуации. А мысль о том, что я могла бы иметь, будучи актрисой "их" кинематографа, каким миллионным состоянием обзавестись,- эта мысль, ей-богу, оставляла меня абсолютно равнодушной. Да нет - даже вовсе не приходила в голову. Я жила, как все мы жили. Экономила суточные шестнадцать долларов - чтобы купить что-то дочке или себе для будущих встреч со зрителями. Уезжала и возвращалась, оставаясь советской актрисой. Напомню о своем знаке Зодиака, о Деве, для которой существует одна трезвая установка: дано - значит дано. Жизнь - это задача, у задачи есть условия, и решать ее следует, исходя из данных условий.

- Но были и другие, по-особенному запомнившиеся поездки?

- Если говорить об особенных воспоминаниях, то их мне принесли встречи не с мировыми звездами, а с нашими соотечественниками. Живущими за рубежом. Исключением из большинства поездок оказалась поездка в Канаду. Туда мы поехали после фильма "Мимино" - только режиссер, Георгий Данелия, один представитель Госкино или министерства культуры и я. Мы много ездили по стране, по самым разным - в основном, маленьким - городам. Естественно, что на просмотр фильма, снятого в России, приходили бывшие наши граждане. Им хотелось посмотреть, что мы привезли нового, повидаться с нами - просто потому, что мы из России - поговорить. Просто так поговорить, без всяких задних мыслей, не пытаясь доказать друг другу, что кто-то что-то потерял или приобрел. Эти встречи волновали, бередили душу - за каждой такой встречей стояла небанальная человеческая судьба.

- Все это получается так серьезно... Конечно, что было - то и было, но неужели все ваши поездки обошлись без казусов, без каких-то смешных историй?

- Были и истории. Вот, например, такая, очень забавная... Она случилась во время одной из моих первых поездок за рубеж в составе актерской делегации, если вообще не первой. После того, как я снялась в "Единственной". Мы поехали в Западный Берлин, делегация была большая: Сергей Герасимов, Тамара Макарова, Георгий Данелия... К нашей компании примкнула женщина-режиссер из Венгрии, не помню ее фамилию - трудная. Была очень большая культурная программа, поездки бесконечные, все очень интересно - только жарко, просто безумно жарко. Такое выдалось лето. И среди всех прочих удовольствий нам страшно не хватало одного - купания. Были бы в программе какие-то пробелы, мы бы отправились на Берлинские озера, но - увы! - никак не получалось, все было исключительно сжато. И мы решили сделать так: встать разок совсем рано и сходить в какой-нибудь бассейн поблизости, благо что тут и там на стенах так и мелькали рекламные картинки: волны, в них - купающийся человечек в шапочке. Ясно, что тут бассейн...

Настал счастливый день, мы с утра купили купальники и направились в бассейн. В тот, на который взгляд упал,- что нам долго выбирать? Жили мы в комплексе "Европа-центр", где можно было провести всю жизнь в замкнутом цикле: родиться, получить образование, найти работу, завести семью и скончаться - все это, не выходя за пределы комплекса. А уж бассейн - вот один, вот другой, заходите пожалуйста! Мы зашли. Посчитали, сколько платить. Что-то оказалось слишком уж дорого. Мы ждали, что запросят некую сумму, но чтоб такую... Ах, да ладно, денег все-таки хватило, а искупаться ну о-очень хотелось. Мы заплатили и за нами - разошедшимися "девочки направо, мальчики налево" - понесли какие-то огромные корзины с шампунями, маслами, благовониями, с чем-то там еще, не поддающимся описанию. Нам выдали пушистейшие халаты, полотенца с тапками, все было прекрасно и мы предвкушали, как сейчас нам будет еще лучше: вода бассейна, прохлада, новые купальники... А в самом бассейне, посередине, как нам сказали, есть островок с ресторанчиком, где можно красиво посидеть. До бассейна пожалуйста, в сауну, в маленькие бассейнчики с паром, с направленными душами и так далее. Мы, девочки, блаженствовали от души. Ну, а где же главный бассейн, с островом-рестораном?

Да, забыла сказать: новые купальники у нас отобрали. В гардеробе, где мы оставляли все свое, там же нам предложили оставить и их. Почему-то было нельзя... Ну, нельзя - и ладно. Девочки-то направо, а мальчики налево...

Мы пошли в главный бассейн. По стрелкам на стенах: туда, туда... И мы все шли, поднимались вверх, поворачивали. И вот наконец - бассейн, и островок, и ресторанчик. Ура! И так неожиданно вдруг все получилось: мы оказались среди оранжерейной зелени - перед широким открытым пространством, очень светлым, просторным, как нам показалось после сауны, после коридоров... Оп-ля, вот и мы!

И не только мы, женская половина. У нас на удивление синхронно все получилось: только мы вышли - и тут же на другой стороне этого открытого пространства показались наши мужчины. И тоже: оп-ля! Но... И мы, и они абсолютно голые. То же самое и вокруг нас, как мы вдруг заметили,множество голых людей обоего пола. Оказывается, мы попали в клуб нудистов.

Тут мы, три женщины, друг к другу повернулись, посмотрели друг на друга... Что делать-то? А что тут делать: мы перед нашими мужчинами, как и они перед нами, уже "засветились", деньги уплачены бешеные, взять нам свои купальники и надеть их никто не даст (зато нас обязали надеть шапочки, чтобы в бассейне не плавали волосы), а поплавать смерть как хочется и поесть тоже... Выбора у нас, в общем-то, не было. И мы все нырнули в бассейн, наплавались, потом вылезли, заказали еду, посидели попили-поели словом прекрасно в полное свое удовольствие провели время.

А потом в Москве, встречаясь, смеялись: как это мы - оп-ля! Дружно! Согласованно! Вот такой был забавный эпизод...

- Скажите, а как отбирали артистов для поездок из нашей страны за рубеж? Ведь были же очень талантливые люди, но "невыездные". Вспомним такое слово, сейчас почти забытое,- блат. Не хочу никого обидеть, уж никоим образом вас, но проблема-то была...

- Была. Но в такой публичной профессии, как артист, на блате далеко не уедешь и высоко не взлетишь. Блат прокладывает дорогу карьерным возможностям в тихом омуте, в замкнутом пространстве, артист же - он под взглядами всех. "На меня наставлен сумрак ночи тысячей биноклей на оси". Сумрак ночи или день - все равно, но это продолжается сутки напролет, годы подряд. Оставим высокий слог, опустимся вновь к низким истинам. Зачем ездили в капстраны наши делегации? Представлять, рекламировать советское киноискусство, его достижения. Олицетворять собой гордость страны "читайте, завидуйте"! У Маяковского "читайте", а я могла сказать: "Смотрите". Значит, те, кто мог и на сцене и в жизни показать "им", чтобы "они" посмотрели, те и ездили. Разумеется, мы, артисты, очень ценили такую возможность - мир посмотреть, себя показать. Ведь другого способа для этого не существовало - ни формально по нашим законам это не предусматривалось, ни финансовым возможностям советских артистов не соответствовало.

А ваш прямой вопрос о блате... Нет, у меня блата не было. Если что и было, то только стечение обстоятельств. Судьба. Ее власть над собой я чувствовала, и до поры до времени большей частью с хорошей стороны. Мне давалось многое. Я же просто не стремилась повернуть против течения.

- Это философский принцип? Или вера, например вера в рок, в заведомую предначертанность всего?

- Вопрос о вере - если его поставить передо мной совершенно серьезно, в смысле исповедальном - не получит ответа. Я не умалчиваю о чем-то, просто ответа пока нет. И я не берусь отвечать на сугубо философский вопрос: свобода воли, есть ли она у нас? А то, может быть, все волосы на голове у каждого сосчитаны и ни один не упадет без распоряжения свыше! Все это отвлеченно... Но при этом каждому, как я думаю, приходилось хоть раз о каком-то стечении обстоятельств сказать: "роковое". И поддаться этому впечатлению, ища в том, что вытекало одно из другого - такие явные указания перста судьбы.

- А такое бывало в вашей жизни? Хотя бы отдельным эпизодом? Или, возможно, даже так: из эпизода последовал новый серьезный поворот жизни? Мои намеки, как вы догадываетесь из нашего предварительного разговора "за кадром", вполне конкретны...

- ...и их цель - вернуться "в реку времени" и резко повернуть разговор на тему о моем втором замужестве.

- Уже не разговор, не диалог. Из тех отдельных фраз, пока еще сюда, в книгу, не записанных, но в которых вы сами уже касались этой темы, я поняла одно: история была необычной и именно с резким поворотом. Что-то вроде того самого стечения обстоятельств...

- Стечения обстоятельств там, действительно, было предостаточно. И даже "перст судьбы"... Не то, чтобы всерьез, но именно так, как я недавно сказала. В какой-то момент у меня действительно было впечатление, что без "перста" тогда не обошлось.

...Сейчас Александр Михайлович Дерябин известен как врач-травник. И его известность, его слава вполне заслуженны. В его методах лечения нет никакой спекуляции, никакого шарлатанства, как - увы! - случается у нас в настоящем времени сплошь и рядом. Он предлагает разработанные им действенные методы, эффективные лекарства. И я обязательно хочу сказать, что самое важное - эти методы и лекарства доступны. Их производство, применение, распространение не требует крупных затрат. Пустить изготовление препаратов - мазей, настоек, бальзамов - Дерябина на поток, и миллионы людей получили бы гарантированное облегчение от страданий вплоть до полного исцеления. Они смогли бы приобретать лекарства без всяких "льгот", которые на поверку только унижают наших пенсионеров, ветеранов войн и инвалидов. Это было бы всем по карману, даже если жить на те крохи, которые нашим старикам платят в качестве пенсий.

Ужасная особенность сложившейся в России ситуации: у нас известны все достижения медицины нормального для нормальных стран уровня - и не применяются. Обычным людям, которые то и дело болеют, они недоступны. Замкнутый круг получается: стандартные и сертифицированные средства мировой практики применять нельзя - не по карману они ни государству, ни подавляющему большинству граждан, а идти собственным путем тоже нельзя, потому что на него нет ни стандартов, ни сертификатов, и он несопоставим с той самой мировой практикой.

У Александра запатентована, производится и продается целая серия косметических и парфюмерных средств: главным образом кремы, лосьоны. Но это совсем не главная часть всего того, что он делает. Просто эту продукцию легче вывести на рынок. Ведь косметика не относится к разряду средств, назначаемых специалистами, ее каждый выбирает сам для себя. Или не выбирает, как кому угодно.

А лекарства, чтобы быть лекарствами в полном смысле этого слова, должны не только помогать больным, приносить человеческому организму пользу и облегчение. Они должны войти в списки официальной фармакопеи, с которыми работают медицинские учреждения - и больницы, и поликлиники. И если на новые препараты будут выписываться медицинские рецепты, то должно работать производство, изготавливать лекарства в достаточном количестве, чтобы они всегда были доступны.

Но чтобы к этому в конце концов прийти, чтобы выпускать лекарства оптом, на крупных фармацевтических фабриках, чтобы в этом участвовало государство, необходимо как минимум пройти уровень опытного применения препаратов в клиниках. И уже одному этому есть масса препятствий. Отсутствие у Александра классического медицинского документа - диплома вуза. "Ярлык", привешенный траволечению: нетрадиционная область медицины. А какая же она нетрадиционная! Если говорить о традициях, то сто лет назад и раньше кто-то разве пользовался синтезированными препаратами? Ну и, конечно, в области фармацевтики как бизнеса существует исключительная, просто оголтелая конкуренция. Сказать о которой "граничащая с криминальной" - значит ничего не сказать.

Словом, стена, которую предстоит пробить - крепостная, какой-то неизмеримой толщины. Заграничные дипломы (от Швейцеровского общества, например) или устная молва - в наших условиях это, в лучшем случае, только вспомогательные средства. Существует еще путь рекламы, более убедительный для общественного сознания. Но тут нужны такие деньги, что и говорить нечего. Да, есть еще конкретные случаи (и довольно много), когда Александр ставил на ноги очень именитых людей. Но он очень редко умел потом пользоваться их помощью. Характернейшая для него особенность: не искать связей, которые могли бы его "подтянуть вверх". Он общается и работает с теми людьми, которые приходят к нему сами. А приходят, главным образом, те, кто сам нуждается в помощи. Первые же номера ждут, когда придут к ним.

Только несмотря на все мои сожаления, я уверена: у Дерябина все в конце концов получится. Он исключительно талантлив, он предан достойнейшему делу, и никогда еще он не признавал себя побежденным. Нет, не надо думать, что это такой человек-клинок: стальной, острый, закаленный до полной нечувствительности к всяким внешним влияниям. Я знаю его душу, знаю, как сложно может в ней все происходить. Хотя со мной многие не согласятся - те, кто судит по первому впечатлению или общался с Сашей на некоторой дистанции, их мнение вряд ли сойдется с моим.

У Александра Дерябина головокружительная биография. Когда-то в молодости он работал на шахте, в Донбассе. А когда я с ним познакомилась, он уже стал певцом и притом очень известным, выступал от Московской филармонии, его брали в Большой театр. Знакомство наше состоялось лет за десять до брака - и вот каким образом.

Тогда у меня разворачивался роман (не люблю это слово, да ладно уж) совсем с другим человеком. В общем довольно захватывающий, а к тому моменту проходивший через самую привлекательную и приятную "цветочно-ресторанную фазу" - развлечения, вечеринки, сплошные знаки внимания, все так празднично и головокружительно. В один из дней мой кавалер выдвинул идею:

- Вечером сегодня давай пойдем в гости. К одному моему другу, он прекрасный певец, человек просто замечательный, и компания там тоже будет вся такая, в общем интересная.

- Идем, идем.

Пришли, с кем-то меня там познакомили, кого-то представили, и с первых же минут мне это было все равно. К тому, что за мной кто-то ухаживает, я привыкла, это всегда было само собой. Приходила в компанию, в любую, оказывалась в центре внимания, а иначе вроде бы и быть не могло... Так что, кто там в данном конкретном случае оказывал мне соответствующие почести, я совершенно не интересовалась. Не интересовалась и тем, кто тут хозяин дома. Мы с моим кавалером были заняты только собой и друг другом. Провели время, поболтали, потанцевали и ушли.

А как только я вернулась домой - звонок:

- Здравствуйте, это Саша Дерябин!

А я и не поняла.

- Кто-кто-кто?

Он мне отвечает:

- Саша Дерябин, вы были сегодня у меня в гостях.

- Да? А я вас не помню.

- Лена, я влюблен в вас. Это очень серьезно, и вы никуда от меня не денетесь.

Господи, мне это тогда было так не нужно! И так надоедно-привычно, сто раз я все это слыхала. Я не видела никакой нужды во что-то вникать и сразу же повела речь таким образом, чтобы только побыстрей отделаться:

- Значит, так, времени у меня мало. Все эти разговоры ни к чему. Всего хорошего, прощайте!

- Я влюблен, говорю вам.

Я не склонна была давать никаких поблажек.

- Ну все, хватит! Я просто кладу трубку. Но еще, пожалуй, дам понять вашему другу, какой вы ему "друг".

Тут же снова раздался звонок, и снова. Я от этого Саши отбивалась все беспощадней, не выбирая слов, и самым окончательным образом, дальше просто некуда, разъяснила, что ему - ничего, никаких надежд. И все, и забыла про инцидент, а лица Саши я с самого начала не помнила, как честно ему и сказала. Дальше - время пошло, полетело...

И продолжение последовало только через 10 лет. Тогда у моей Ариши открылась язва двенадцатиперстной кишки, это часто бывает у детей в переходном возрасте. Я ее лечила, как обычно, таблетками, антибиотиками. А как-то раз жена Евгения Евстигнеева мне в театре сказала:

- Это ты бросай. Есть доктор-бог, который лечит травами. Он творит чудеса, он Аришку обязательно вылечит. Хочешь, я тебя с ней к нему отведу?

- В чем дело, еще бы! Кто он, где?

- Все, без вопросов, едем сегодня же.

И вот мы приехали. В переулок старой застройки, недалеко за метро "Кропоткинская", за Домом ученых. В четырехэтажный дом, в подъезд без лифта. Тогда двери с улицы не закрывались на замки, и на лестнице в подъезде до четвертого этажа стояла очередь-толпа. Мы прошли мимо нее наверх, позвонили. Нам довольно быстро кто-то открыл - мужчина, высокий такой, красивый. За ним в квартире была другая толпа, поменьше - не пациенты, а свита, нам было видно голов пять-шесть.

И вдруг он, который открыл, - бум-с, падает на колени:

- Лена! Это ты! Ты пришла ко мне!

Вот это ничего себе... Мне ведь что заранее сказали? Сказали: доктор, травник, дочку может вылечить от язвы. А про то, что какой-либо там он ясновидящий,- про это ничего не говорили. Да, и на колени-то зачем?!

Но не только я - никто вокруг ничего не понял. Он тогда, оставаясь в прежнем положении, не вставая, объяснил:

- Эту женщину я люблю уже десять лет.

И потом уже встал. Но опять не просто так, а вместе со мной: обхватил руками за ноги и поднял - как пальму в кадке.

Да кто же это все-таки? Я как не понимала ничего, так и продолжала не понимать. Только надо же мне было как-то реагировать, что-то ему сказать на все его выходки, я и сказала:

- А поставьте-ка, где взяли!

Какое там! Отнес в комнату. И только там объяснил, растолковал: как была я у него в гостях, как он влюбился, как звонил, как я его послала...

Честно говоря, в тот момент и в тех обстоятельствах вся эта сцена произвела на меня впечатление, которое трудно было оценить трезво. И роман наш закрутился за два дня. Со своей напористостью, многим известной по разным случаям, Саша не дал мне опомниться. Все возникло вмиг - как будто на ровной поверхности воды забил гейзер. Когда я лучше стала понимать, что за жизнь теперь у Саши, это была уже наша общая жизнь.

В которой мне пришлось на какое-то время смириться с очень разными вещами. Я уже сказала, что Саша был нужен многим. Сказала, какая стояла очередь в подъезде - она стояла днем и ночью. И эти люди не только в подъезде стояли, ждали приема, но все время кто-то из них жил у нас в квартире. Я кого-то то и дело пользовала Сашиными препаратами, растирала мазями... Когда приходила домой, то не знала, буду ли ночевать на привычном месте, или кого-то приехавшего издалека и проходящего курс надо будет устроить на ночь.

Понятно, что такой быт заслуживает, мягко говоря, отдельного определения... Так жить трудно. Но еще трудней для меня - хладнокровно провести грань: вот мои проблемы, а вот твои...

Может быть, меня порой больше злило другое. Не знаю, из-за совмещения нашей квартиры с клиникой или нет, но Александр никак, никогда не мог меня нормально встретить с гастролей, с фестивалей - словом, из всех моих странствий. Я, допустим, возвращалась через Внуково - он с цветами дежурил в Шереметьево. Если мой поезд приходил на Киевский вокзал - Саша, держа букет, встречал поезда, прибывающие с Курского направления. Это была фантастическая фатальная закономерность, когда каждый раз на два-три часа позже, чем я - злая, вся в обиде - появлялась дома, приплетался Дерябин с зачахшим веником... Опять двойка! Ну, и с моей стороны - соответствующий выплеск, я ведь привыкла, чтобы меня встречали...

Все эти детали хоть и помнятся до сих пор, но уже только с юмором. Вовсе не они стали причиной того, что мы с Сашей расстались.

Мы ждали счастья, а случилось вовсе наоборот. Мы ждали появления на свет ребенка - даже двоих, мне об этом заранее сказали. Но дети умерли, едва родившись... И потом вся остальная наша с Александром совместная жизнь кончилась почти так же стремительно, как началась. Вот как будто была вода в колодце - и вдруг не стало ее. Ушла, высохла, иссякла.

Кончилась вода, кончилась жизнь... Общая жизнь, которая держится на духовной взаимной связи двух людей. Осталась жизнь физическая - но она ведь у каждого своя, не поддающаяся обобщению. Ее все же надо было продолжать, восставать из пепла. В этом каждый из нас пошел своим путем.

Кстати, для нас обоих это был не первый случай восставания из пепла. Александру, как и мне, случалось начинать жизнь заново. Я пока отложу детскую тему: надо еще рассказать, как Дерябин из певца стал врачом...

Случилось так, что в промежутке между нашими встречами, первой и второй, Саша очень сильно заболел. Очень серьезно и очень сразу. У него начался туберкулез легких и быстро вошел в последнюю стадию. С сердцем тоже стало совсем плохо. Его вылечил доктор Караваев, и Саша стал его учеником. Только после смерти учителя пошел в своем направлении, не как другие ученики, просто продолжающие выпуск лекарственных средств, разработанных Караваевым.

У Дерябина появились собственные медицинские разработки. Это ими он вылечил Аришку. Помог мне, у меня было хроническое профессиональное заболевание - застужены почки. Здоровье меня редко подводило, но это я хорошо помню, какие дикие боли у меня начались на съемках "Ищи ветра". Как несколько недель я сидела на игле. Как страшно было иногда: вдруг это навсегда - или боли, или морфий? А сейчас я купаюсь зимой в проруби. Из бани - прямо туда, только не с головой! Есть у меня такой навязчивый образ ужаса: оказаться с головой подо льдом, не найти выхода. Воображение коварная вещь, особенно когда это только воображение.

Из последних новинок у Саши разработан бальзам "Виватон" на спиртовой основе, крепость - выше водочной. Но его нельзя, конечно, сравнивать ни с одним алкогольным напитком, это лекарство. Хотя и в застольном отношении этот бальзам - исключительная вещь. Все, что может быть негативного в питье, в нем отсутствует. Мой нынешний муж Андрей шутит при встречах, а они бывают периодически, что Дерябину надо еще сигареты такие сделать, от которых не было бы "никакого вреда, кроме пользы"...

Шутка хороша, но еще лучше было бы, если б у Дерябина появились настоящие помощники. Я этого очень хочу - и не только потому, что в какой-то мере Саша продолжает быть частью моей жизни. В том смысле, который надо уметь понять. Я не могу не помочь ему, если надо помочь. Не могу также не накричать, не задать взбучку, если творится безобразие. А иногда оно творится: например, предлагают такую "помощь" в продвижении Сашиных методов, что лучше бы просто объявили ему открытую войну...

Но он в конце концов добьется своего, я уверена.

Глава 10

ГОРЕ

А теперь - о том, от чего я быстро, но, как видите, ненадолго ушла в предыдущей главе.

Есть такая теория - правда, доморощенная,- что все люди делятся на хвастунов и нытиков. С небольшой натяжкой я готова с этим согласиться. И даже сказать о самой себе, что я безусловно отношусь к хвастунам, если просто подразумевать под этим словом людей, не склонных жаловаться. Тех, которые в случае, когда речь заходит о них, готовы демонстрировать свои удачи, достижения, но ни в коем случае не боль, обиду, разочарование.

Я легко - для постороннего взгляда - иду по жизни. Так, что "каждая паршивая собака знает мою легкую походку"... Причин тому две. Первая: я скорее хвастун, потому что ни в коем случае не нытик, и стараюсь поддерживать впечатление о себе как о вполне удачливом и благополучном человеке. Вторая: судьба и впрямь была ко мне более чем благосклонна, долгое время очень щедро расточая для меня такие возможности, которых даже при частичной их выдаче вполне хватило бы, чтобы придать уверенности чьему-то характеру, украсить интересными событиями чью-то биографию словом, считать жизнь (и не одну) вполне состоявшейся.

Не будет большим откровением сказать, что за бесшабашностью стиля скрыта и боль, и душевная тяжесть... Но это - теперь, сейчас. А некогда мне казалось, что можно быть всегда налегке - в отношении очень многих вещей. Я говорю "казалось", но это далеко не так: кажется тому, кто хотя бы единожды, хотя бы слегка задумался над тем, что ему дано в какой-то части его бытия. А я была бесконечно далеко от всяких задумываний на одну, безмерно важную, как потом пришлось понять, тему...

Матушка-природа дала мне стопроцентное здоровье, которое очень долго меня не подводило. Так долго и на таком уровне, что мне не доводилось испытывать ни тени сомнения в том, что моя физическая конструкция сверхнадежна и вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не способна меня подвести. Ни одна, самая малейшая мысль о том, что препятствием на моем пути к чему бы то ни было может стать какое-нибудь недомогание, ни разу не приходила мне в голову.

Примерно так же, как ни в ясный, ни в пасмурный день мне или кому угодно не доводилось усомниться в существовании солнца: оно было, есть и будет - о чем тут можно беспокоиться? Даже более того: мы иногда волнуемся если не насчет солнца вообще, то хотя бы насчет погоды в конкретный день волнуемся без всякой пользы, конечно, но иногда все-таки на небо смотрим... А моя самоуверенность в отношении собственного чисто физического состояния позволяла мне не замечать вообще ничего: сердце? желудок? суставы? Да я, как говорится, слов таких не знаю... Подумаешь, отравилась в столовой! Подумаешь, разболелась голова! Даже застуженные мои почки, боли, наркотики - подумаешь! Вылечилась ведь, никуда не делась... И я продолжала в том же духе: сама себе всадник, сама себе лошадь, куда хочу - туда и ворочу. Да чтоб не спотыкаться, а то я этого не люблю!

Что же до чисто женских проблем, то в этом отношении мне как будто вовсе закон был не писан: если о чем-то и приходилось когда-то задумываться, то все это ограничивалось рамками единственного вопроса - как мне удобнее и проще избавиться от непрошеной благодати, от возможности иметь еще одного ребенка.

Итак, почти до тридцати лет я была полная госпожа и хозяйка сама себе в самом буквальном смысле этих слов. Никаких жалоб и претензий от собственного тела я знать не знала, ведать не ведала.

Вполне очевидно, что такое начало предполагает переход к закономерному, но контрастному продолжению - "и вот однажды..." Да, именно так все и случилось: однажды, сразу вдруг, нежданно-негаданно - и оттого особенно страшно, особенно больно и необратимо. А главное, что, по большому счету, мне некого в этом винить, кроме себя...

Я была замужем за Сашей и ждала ребенка - вернее, двойню: я уже знала, что будут двойняшки. В период этого ожидания в моей жизни мало что изменилось. Муж работал, я тоже работала - без всяких скидок на свое "интересное положение": играла в спектаклях, будучи даже на седьмом месяце. Мои визиты к врачу сводились к самому необходимому минимуму. И никто не обратил внимания на одну маленькую деталь, которая не имела почти никакого практического значения для меня самой в обычном состоянии, но которая ни одной женщине не даст возможности стать матерью.

У меня, оказывается, повышенная свертываемость крови, слишком густая кровь... Ничего страшного - лично для меня. Только такая кровь плохо проходит через плаценту, недостаточно питает плод. Но и тут тоже все легко поправимо - есть простые, абсолютно безвредные препараты, разжижающие кровь. Достаточно принимать их более-менее регулярно - и все, больше никаких проблем. Просто надо, чтобы однажды такая особенность крови была замечена, а потом - скорректирована.

Но ведь до каких-то пор все у меня было так просто, так легко, безболезненно и бездумно... А так - нельзя. По очень большому счету нельзя. За это я и была наказана, с далеко идущими последствиями. Их я стойко в какой-то мере перенесла, поняв, что наказание - не ни за что, а все-таки за дело. То есть за то, в каком заблуждении я слишком долго жила, что делала с собой и в чем была безусловно виновата.

Все это я поняла, лежа во всяких медицинских институтах, где увидела множество женщин, страдающих действительно без всякой своей вины. Кто с бесплодием, кто в попытках сохранить беременность... У них просто изначально не хватало здоровья, и это было отнюдь не по их вине. Так что мне грех жаловаться: я должна была пережить страшные вещи, но пережить заслуженно. Нельзя легкомысленно относиться даже к тому, что привычно с пеленок. Нельзя так жить, чтобы все время ставить перед своим телом задачу - успевать за желаниями рассудка или эмоций, быть безответной подмогой даже высоким начинаниям. Тело может отомстить.

Я была совершенно здорова, но у меня умерли трое детей. Сначала - мои и Сашины сыновья-двойняшки. Эти малыши всего на несколько мгновений успели увидеть белый свет - настолько нежизнеспособными они родились. И причина крылась лишь в одном: от недостаточного притока материнской крови мальчики, родившись, не могли не то что полноценно развиваться, но даже выжить не могли уже ни при каких условиях.

Я получила удар, от которого не могла вполне оправиться года полтора. В это время мне было совершенно неважно в медицинском плане, почему так случилось. Сначала надо было хоть как-то восстановиться после морального шока, а потом уже интересоваться конкретными подробностями. Впрочем, нет: знать их мне вовсе не хотелось - думаю, это можно понять... Сбита с ног, опрокинута, опустошена... В голове - тысяча вопросов: почему? за что? И все они абстрактно адресованы мной судьбе, Богу, всему миру... Но ни один людям в белых халатах. Снова подступиться к ним - это было для меня тяжелее всего. Вернуться в то место, где все случилось - совершенно невозможно. Я не могла подумать, чтобы туда даже приблизиться, подойти к этому зданию. А когда смогла наконец, то все справки, анализы, уже ушли в архив, и мой горький опыт не мог стать мне наукой, дать необходимую информацию для конкретных выводов и решения проблемы на будущее.

Когда беда случилась во второй раз, это уже был сын Андрея. Я рожала там же, у тех же врачей, они помнили мое несчастье. Но теперь-то, казалось, все было в порядке, все сидели около меня, мы все вместе рыдали от счастья, что ребенок живой, нормальный, мальчишка такой-сякой... И нам уже выписали все справки, чтобы его регистрировать. Не знаю почему, но я сказала, что торопиться мы не будем. Пойдем регистрировать тогда, когда я с ребенком выйду отсюда...

И когда они на восьмой день пришли и сообщили, что это произошло... Оставалось сказать, что я как будто наперед чувствовала...

А взамен предчувствий мне бы надо было вовремя пить препараты, разжижающие кровь, но я и тогда еще не знала этого. А раз не знала и ничего не делала, то не смог жить и этот мой ребенок. Оказалось, что у него были недоразвиты надпочечники - важнейший в гормональной системе орган.

И снова моральный крах не дал мне до конца, как следует, разобраться в чисто медицинских причинах.

Был и еще один случай... Тогда я доносила младенца до шести месяцев. В причинах этой гибели я уже не возьму весь грех на себя, здесь мне была оказана врачебная "помощь"...

Как раз праздновался мой день рождения, второе сентября, пришедшийся в том году на воскресенье. Мы веселой компанией сидели в ресторане Дома кино, все было прекрасно и замечательно. Но вот у меня начались боли... Дом кино - в двух шагах от моего дома. Отправились домой. Я прилегла, но лучше мне не стало, к тому же поднялась температура. Мне бы обратиться туда, где меня знали и наблюдали, но ведь выходной же! Пришлось ехать в ближайший роддом. А там отказались меня принять, сказав, что так делать не положено, что это для них будет слишком большой ответственностью. В таких случаях надо вызвать скорую помощь и ехать куда повезут.

Воскресенье - куда деваться? Надо что-то делать, а выход предлагают один-единственный, втемную. Муж вызвал "скорую"...

Я оказалась в Первой градской больнице, в приемном покое, а оттуда в темпе - у врача, дежурного в гинекологическом отделении. У совсем молодого врача - студента, проходившего в больнице практику. Он один принял решение, которое, возможно, тоже было продиктовано принципом "минимум ответственности". Или, может быть, ему захотелось попробовать применить свои знания: практика же у него. Короче, он избавил меня от угрозы самопроизвольного выкидыша - путем избавления от беременности. Стол, маска - и через несколько часов я пришла в себя, без температуры и без ребенка. Вся такая здоровая и свободная...

После этой блестящей операции юного медика я не могла забеременеть года три. И как-то раз начала голодать - предалась вполне привычному для себя занятию, но с новой целью. До этого основной причиной для голодания была моя привычная забота о внешности и чисто физической пользе для организма, а в этот раз мне, как я чувствовала, требовалось другое очищение духовное, прозрение. Впрочем, это ведь совсем не новый метод, не так ли? Пост, самоограничение, внутренняя сосредоточенность. И ничего в этом процессе нет удивительного, как и в его результате.

Голодала я в клинике, не в домашних условиях. Провела там две недели. И в это время поняла, что дело надо продолжить. Нет, не голодание, а очищение. Слишком многое во мне находилось в запущенном, замусоренном и захламленном состоянии. Я не могла больше любить себя. Это мне тоже стало абсолютно ясно. Появилось совершенно новое ощущение: не такое, когда я делала себе легкие, в общем-то, выговоры за жизненные ошибки, более или менее серьезные. Я задумалась гораздо глубже и увидела, что я такая... Здесь мне трудно найти достойный эпитет, все они в основном бранят, а не характеризуют. Может быть, ближе всего по смыслу будет определение "неправильная".

Я увидела себя как бы с изнаночной стороны - вот как у вязаных вручную вещей бывает изнанка, на которую вязальщица вытягивает все узелки, хвосты, дефекты пряжи. Но что касается вещей, то эту их сторону люди прячут. А я нет, я до тех пор как бы еще и любовалась ей, если говорить откровенно. И любовалась, и холила - каждый узелок, каждый дефект пряжи... Еще бы: это ведь тоже я, единственная и неповторимая, а значит - самая-самая!

Помните, как все постройки, все вещи в хозяйстве одного из героев "Мертвых душ" словно бы кричали наперебой: "И я тоже Собакевич! И я Собакевич, и я..." То же самое творилось во мне: все эти "собакевичи" бестолковые, неуклюжие, уродливые - наслаждались видом самих себя и друг друга. А я давала им заветное место для обитания, самое сокровенное, внутреннее! То, куда никому ходу не было, эта зона существовала вне критики и постороннего вмешательства.

И вот это я увидела... Не будем чересчур драматизировать ситуацию, накручивая ее до пафоса - "я взглянул окрест - душа моя страданиями человечества уязвлена стала". Речь тут идет, конечно, не о человечестве, которое я хотела бы предостеречь или чему-то научить, а только обо мне и моих личных, отнюдь не глобальных проблемах и открытиях. А одним из этих открытий - увы, неутешительных - стала такая примерно фраза: да куда ж тебе еще детей-то иметь? ("Ты уюта захотела? Знаешь, где он, твой уют?" - тоже драматично, но на такое сравнение, более узкое, более личное, я, кажется, могу все же претендовать).

Что оставалось? Конечно, сделать вывод. И я его сделала - такой, в общем-то, простой: надо выбирать. Пора. Жизнь подошла к такой точке, когда желаемое будет дано не в букете всего остального, щедро-приятного, избыточного, а только так: или - или. Если я действительно хочу родить ребенка - придется мне бросить все и стремиться к одной-единственной цели. А стать матерью просто так, между прочим - не получится.

Пришлось задуматься и над тем, что это такое вообще: родить, дать жизнь новому человеческому существу. Есть ли разница между тем, чтобы, не задумываясь ни о чем, просто в процессе получения удовольствия забеременеть, и сознательным стремлением к материнству? Можно ли ничего в себе не контролировать на этом пути?

Ценность этих вопросов, думаю, не в том, чтобы кому бы то ни было, например мне, непременно довелось получить четкие ответы. И поделиться ими, с высот достигнутой житейской мудрости. Снова вспоминается Ахматова: "Я не прошу ни мудрости, ни силы..." Хотя нет: силы я как раз очень даже прошу, всегда просила силы - для терпения и преодоления. А мудрость, как мне кажется, состоит не столько в том, чтобы мудро и непререкаемо отвечать вопрошающим, быть истиной в последней инстанции, сколько в том, чтобы спрашивать. О главном. Все время спрашивать об этом. Стоять, повернувшись лицом к востоку - не обязательно, разумеется, в географическом смысле.

Я не могу сомневаться в существовании высшей справедливости. Хотя бы потому, что без нее - как жить? Эта справедливость иногда постижима, иногда нет, но в любом случае она существует. Жизнь нам что-то дает, что-то отнимает. Зачем? Затем, что мы участвуем в бесконечном диалоге, где события суть аргументы, которые мы должны осознать. И вследствие этого измениться, поняв, что не каждая черта собственного "я" делает нас личностью.

"Какая есть, желаю вам другую..." - эти гордые слова Анны Ахматовой (что-то сегодняшний день богат на цитаты из нее) звучат очень красиво. И велик соблазн этой красоты, так и хочется принять величавую позу статуи, давая всем понять, как ничтожны и бесполезны попытки оспорить такое гордое совершенство... Притом это ведь так легко - взлелеять свое самолюбие, сказать себе: я - идеал. А если жизнь за это накажет (а она обязательно накажет), то самое простое - снова пойти по линии наименьшего сопротивления: утонуть в бесконечных жалобах на несправедливость всего и вся, упрекать, обижаться. Но тут-то как раз и станет отчетливо видно: кто имеет право говорить "желаю вам другую", а кто нет. Все-таки наша цель не в том, чтобы жаловаться и ныть, мы хотим быть счастливыми, хотим, чтобы сбывались наши желания - большей частью самые обыкновенные. А для этого надо понять только одно: если желания не сбываются просто так, сами собой, то это означает, что надо измениться.

Простите - но снова Ахматова, так уж получается:

Доля матери - светлая пытка,

Я достойна ее не была.

В белый рай отворилась калитка,

Магдалина сыночка взяла.

Я достойна ее не была... Меня убедил в этом не единственный случай. Понадобились четыре детские жизни, несостоявшиеся, чтобы до меня дошел глубинный смысл, первопричина... У меня были отняты дети, которых я - та, которой я была,- не смогла бы вырастить. Разумеется, в смысле не физическом, а духовном.

У моей старшей дочери была слишком одинокая жизнь. Как бы мы с Аришкой ни любили друг друга, но очень многого я ее лишила - главным образом, простого ежедневного контакта, своего материнского вникания во все ее ситуации, которые могли требовать моей заинтересованности. И сколько бы ни говорить о том, что "не было бы счастья, да несчастье помогло" - это все слабое утешение. Слабое уже просто потому, что - утешение, замазывание и заглаживание чего-то. Да, Ариша стала самостоятельной, стойкой, самодержавно владеющей своим внутренним миром. Но если все это лишь взамен, то вся ее стойкость и вся ее "самость" - вечный упрек мне. Как бы в дальнейшем ни оправдала себя ее закалка, она есть минус, а не плюс. Ибо настоящая сила - в слабости, не обязательно в женской. (Что я этим хочу сказать и почему я так считаю - об этом немного позже.)

Должно быть, тех четверых моих желанных, но не выживших детей ждала бы не та жизнь под моим воспитанием. Роди я их здоровыми, но в прежнем моем состоянии незадумывания о действительно важных вещах - что было бы? Никто не скажет, что именно, но уж наверное что-то не то. Ариша в свое время предпочла постоянное пребывание не со мной, а с бабушкой и дедушкой. От них она могла добрать сколько-то тепла, сконцентрированного на ней и только на ней родственного внимания, совместного времяпрепровождения. Но этого, во-первых, все равно оказалось недостаточно. Во-вторых, повторения пройденного быть не могло, как никогда его не бывает: жизнь никого не оставляет "на второй год" и ни для кого не повторяет свою программу.

Зато бывают совсем другие повторения. Вот, почему, спрашивается, происходит так: человек может менять профессии, места работы, друзей, свою супружескую половину и все равно каждый раз видеть, что перемен, в сущности, нет? Его будут обижать в тех же ситуациях и именно таким же образом, как обижали раньше. Его будут не понимать в тех же его проблемах, что и до того. Ему будут врать или говорить правду теми же словами, которые он уже слышал - даже с буквальной точностью. Почему это все?

Ответ ясен: отношение людей к нам - это зеркало. Все наше возвращается к нам же. Такая закономерность много сложнее и тоньше, чем прямая пропорция "как ты к людям, так и они к тебе" - то есть око за око, зуб за зуб.

Допустим, я во время своего детства была загнана внутрь себя повышенным посторонним вниманием-любопытством. Это было совсем не так уютно, как хотелось бы, но не будем сейчас возвращаться к тому, о чем я уже рассказывала в начале книги. Теперь важнее сказать другое: когда-то я поневоле создала для своей души бронированный сейф с секретным замком - а потом продиктовала ту же программу действий своей Аришке! Абсолютно другими средствами, другим методом и уж, конечно, не нарочно - но все-таки... И она тоже выстроила внутри себя бронированное помещение. А затем, не спохватись вовремя та самая высшая справедливость, я бы еще скольких-то младенцев обрекла на глухую внутреннюю оборону. Или на что-то худшее... Слава Богу, что однажды жизнь все-таки взялась за меня всерьез и заставила думать, думать, думать...

До тех пор, пока не "выдумалась" Полинка. Назову это так: выдумалась. Надо очень точно понять это слово. Потому что значение, которое я вкладываю в него, перевешивает все - в том числе и сопоставление его с чисто практическими трудностями, которых мне стоило новое материнство. Да, все было: многомесячное лежание в клинике (почти весь период от зачатия до родов), семьсот уколов, которые я сама себе колола в живот (все же это не так было больно, как делала медсестра) и многое другое из области чистой (и не очень чистой) медицины... Но счастье мое, явление нового родного маленького человечка, пришло ко мне именно от дум, от хода мыслей, повернутого на некий более правильный настрой, нежели раньше.

Можно сказать и так, более понятно: произошло чудо.

Для того, чтобы оно произошло, я многое сделала сознательно (что никак, конечно, не подразумевает с моей стороны расчета по какой-нибудь формуле: a + b + c = чудо). Но я сознательно ушла из театра, сознательно оставила Москву и переехала жить за город, в дом, который мы с Андреем еще только-только начали отделывать внутри. Я сознательно исключила себя из замкнутого круга - из множества привычных человеческих отношений. Все это ради того, чтобы не давать пищи тому, что меня растаскивало в разные стороны. В первую очередь, ежедневной рутине - профессиональной, светской, домашней и тому подобной. Это ведь только сказать легко: фи, рутина! А сколько она оттягивает на себя лучших и сильнейших сторон внутреннего мира человека, превращая их в труху! И что еще особенно плохо: эта труха, эти впустую растраченные силы и переживания постоянно обманывают нас, потому что кажутся вполне самоценными, требуют постоянного продолжения - и, как правило, получают его. Они растут и растут... Как метастазы.

Поэтому я считаю, что для проявления моей сознательности должна была сказаться некая часть бессознательного, вправду чудесного. Да и в дальнейшем стало твориться то же самое, непостижимая смесь того и другого. Разве мне дано провести четкую грань между усилиями и результатом, между памятью и волей, между собственными желаниями и заимствованными влияниями кого-то и чего-то? Только в одном, по-моему, можно быть уверенной: сила, которая вмешивается в нашу жизнь, соответствует нашим устремлениям. Если очень хотеть добра - оно явится. Изнутри ли, извне ли - какая разница? А если добра нет, его стоит выдумать. Чтобы оно было. (И я опять хочу заметить о значении слова "выдумать": оно гораздо шире, чем "придумать", "нафантазировать". Его следует искать ближе к словам "выразить" или "вылепить" - да, именно так, по большому счету, его надо понимать.)

Теперь, когда Полинка растет (ей уже скоро будет пять лет), передо мной встают другие проблемы. Я должна дать своей младшей девочке столько, сколько должна была в свое время дать Арише. И еще гораздо больше: разве даром для меня прошли двадцать с лишним лет, составляющие разницу в возрасте моих дочерей?

Но - вопрос: как мне это сделать? Легко можно перевести деньги с одного банковского счета на другой. Снять с чужого счета - это сложнее, а отдать со своего, сделать перевод - пожалуйста. Но вот как сделать перевод с моих внутренних духовных накоплений? И тут происходит еще одно чудо: не знаю точно как, но мне эта операция в большой мере удается. Аришкин "счет" для меня труднодоступен, а Полинкин - открыт.

Но я не обольщаюсь, считая эту проблему решенной раз и навсегда. Она меня не оставляет, сколько бы я ни занималась другими делами. Путешественник-первопроходец не всегда, наверное, смотрит на компас, но постоянно помнит о его существовании. И, возможно, сам "намагничивается" в старании удержать правильное направление. Так и я.

Старая боль меня наконец отпустила... Вполне. Можно гадать об этом: значит ли безболезненность то, что покрыт наконец некий долг, или копится новый. Надеюсь на лучшее. Но все-таки помню, как было достаточно самого малого и самого отдаленного намека на смерть близнецов, и меня словно бросало навзничь, откидывало взрывной волной - в хаос, в разруху, в отчаяние.

Помню и странное - страшное! - перерождение этого чувства. Когда надо было исполнять роль, воплощаться в чужом образе и играть чужое горе, я воскрешала в себе боль от смерти детей - и работала на пять с плюсом, выдавала самое то, что нужно. "А я товаром редкостным торгую, твою любовь и нежность продаю" - снова та же тень, строки Анны Андреевны... Но что делать: точнее не скажешь. Искусство не просто требует от нас жертв, оно способно так изощренно их спровоцировать, выманить подтолкнуть к их принесению, что мы тихо уступаем - и только потом вдруг в ужасе раскрываем глаза на содеянное: что же здесь в очередной раз было нами использовано? Из какого "сора" растут образы и стихи?

Но они растут, продолжаются - и это, наверное, тоже в конце концов справедливо. От этого мы тоже меняемся, и все к лучшему... Если какое-то время мне надо было забираться в то, что должно быть неприкосновенно, то потом такой прием исчерпал себя, заменился более профессиональным. Есть такой обязательный атрибут моей профессии - зеркало. Оно служит артисту так же, как всем остальным людям, но у меня с ним особые отношения.

В частности, вот зачем мне оно было необходимо дополнительно. Исполнение любой роли требует от артиста, в первую очередь, правдоподобного изображения эмоций. И в общем-то легко можно сыграть беззаботность, счастье, даже если приходится переключаться на них с самых разных, мелких или крупных собственных жизненных неприятностей. А страдание - это уже много сложнее. И что парадоксально: полный контраст, от личной радости - к изображаемому горю, еще можно преодолеть с ходу, это тоже довольно просто. Но вот если тебя достали какие-то мелочи, а надо сейчас выйти на сцену и играть глубокое страдание - нет, тут уже совсем другое дело!

И я делала так. Брала в руки зеркало, и с близкого расстояния вглядывалась в свое отражение, в глаза. Потом уходила "глубже", словно следуя по нервным волокнам - куда-то туда, где скрывались мои подлинные переживания и страдания. В таком занятии проходила одна-две минуты, и я окончательно "погружалась", подключала изображаемые эмоции к бесперебойному источнику питания. Сначала из источника брались конкретные образы - эпизоды из истории моей потери, как я уже говорила. Теперь я научилась проделывать все это без подручного средства - без стекла с амальгамой. И не тревожа память о несостоявшихся детских жизнях, чтобы спровоцировать нужную мимику, заставить слезы литься из глаз.

Не знаю, какой силы должно быть потрясение, чтобы заставить меня плакать "для себя", просто по-человечески, по-женски. А заплакать для игры я могу без малейшего труда.

Вспоминаю один любопытный случай: как-то раз на съемках мне снова и снова надо было работать одну сцену - в крупном плане и со слезами. Что-то не получалось со светом, или звуком, или чем-то там еще, и приходилось повторять - дубль, еще дубль... Зато до каких же вершин дошла тут наконец так называемая техника актерского мастерства: надо плакать - и я плачу, в который раз. Но... только одним глазом! Тем, который к камере! Вдруг я поймала себя на этом - и у меня просто ум за разум зашел: что же это творится-то?

А остальным хоть бы что... Вот обидно: такой феномен, а никто, подумайте, его не замечает... Что, впрочем, говоря серьезно, вполне можно понять: у остальных ведь тоже работа, со всеми ее прелестями. Я, как говорится, дошла, но и все тоже дошли. Где уж тут еще наблюдать и удивляться, какие фокусы со мной вытворяет инстинктивная экономия физических ресурсов при исполнении мною профессионального долга...

Вспомнив о профессии, я только еще раз могу сказать ей огромное спасибо. Ведь я все-таки очень бегло пронеслась по периоду жизни, который принес мне огромные потери. И если бы не моя работа... Конечно, не только работа, но - и даже на первом месте...

Нет, давайте перевернем страницу. Впереди у нас начинается новый и, может быть, самый длинный разговор.

Глава 11

ЗАЧЕМ НУЖНЫ МУЖЧИНЫ

Классик сказал: "Каждая несчастная семья несчастлива по-своему, все счастливые семьи счастливы одинаково". Насчет "несчастлива по-своему" у меня никаких возражений нет. Но "счастливы одинаково"?.. Может быть, и да, если "одинаковость" состоит в том, чтобы семья была полной - муж, жена, дети - и обеспеченной: дом, деньги, уверенность в завтрашнем дне. Можно добавить еще несколько подробностей, тоже вполне общих и "одинаковых": здоровье, ровные отношения с ближайшим кругом родных и знакомых, послушание детей, их способности и желание учиться - вот и все, наверное. Действительно, одинаково... И еще надо сказать, что никакая семья по доброй воле не стремится уменьшить этот набор - простой, как правда.

Если бы он еще выдавался так же, как в свое время наборы продуктов к большим праздникам - постоянная забота профкома на каждом предприятии... Но, слава Богу, это не так, и как раз в этом-то все и дело.

...Все, что сбыться могло,

Словно лист пятипалый,

Мне в ладони легло,

Только этого мало.

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне во всем повезло,

Только этого мало...

Почему - мало? От жадности, что ли? Не хочу быть вольною царицей, а хочу быть владычицей морскою? Чтобы золотая рыбка мне служила и была бы у меня на посылках? Нет, конечно, нет.

"Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек? Что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей себя тогда весной мимозами? ...Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, не отдельный сад и не деньги. Она любила его, она говорила правду".

Как хорошо, как умно и красиво писали и Тарковский, и Булгаков! Примеряешь их слова к собственной жизни - и сердце щемит от пронзительной красоты и не менее пронзительной правдивости! Все верно, как же все верно! Вот только если бы еще они - мастера, чудотворцы, сердцеведы - договорили одну маленькую вещь, ответили бы на один вопросик... нет, простите, на два: зачем и как.

Ей, Маргарите или любой другой женщине, нужен был кто-то... Я согласна, я все понимаю, еще бы! И пусть нужен даже не кто-то, а совершенно конкретно тот самый, такой-то и такой-то. А зачем? Нет, этот вопрос совсем не глупый. То же самое и второй: как? Пока ими не задашься, счастье твое, если оно и есть, это счастье одинаковое, случись что - легко уплывающее из рук. Потому что от тебя самой в нем мало что зависит. Поэтому надо спросить, и этого все равно мало: к вопросу надо найти ответ - и ответ убедительный. Есть милосердие судьбы и случая - в том, что они дают нам шанс получить ответы. Разумеется, не даром (очень даже не даром) но все-таки шанс у нас есть.

Тот период жизни, когда я познакомилась с Андреем, был для меня одним из тяжелейших. Это случилось через полгода после того, как умерли двое моих новорожденных близнецов, и их потеря вызвала самые неожиданные, непредсказуемые последствия.

Со смертью детей нарушились все прежние мои связи в жизни. Шок был слишком силен. Все, кто окружал меня, и всё, что окружало, способствовали его рецидивам. Особенно семейные отношения, домашняя обстановка - и в своем доме, и в родительском. Как много хорошего было когда-то в слове "дом", столько же и еще гораздо больше стало в нем страшного, отвратительного, непереносимого. Жить так было невозможно.

Я понимала где-то, на периферии сознания, что причина мучений не в ком ином, кроме как во мне. Надо было попытаться внутри себя что-то делать. Сделала я это, одним махом перечеркнув прошлое и настоящее, сказав себе, что если жить нужно, то нужно жить, вынырнув из устоявшегося мира. Это решение повлекло за собой наше расставание с Александром Михайловичем. Он, страшно тяжело все переживая - так же, как и я, ушел в свое дело с головой, спасаясь этим.

А я... У меня было такое ощущение, что я выжила. Как выживают люди, единицы или десятки - из сотен тысяч, после стихийных бедствий, сражений, крушений и катастроф. Это ощущение изредка было как бы даже радостным: сама я - жива. Но чаще того и более того оно было пустым и чужим. Вот - ничего нет... Я свободна. Кругом - пусто. А пустота, знаете ли, она всякое притягивает...

В чем-то мне помогало агрессивное такое делание дел: я грузила и грузила себя всякими проблемами. В этом очень сказалось содействие театра. Я бесконечно благодарна всем людям в нем - за то, что они так фантастически правильно и полезно отнеслись к тому, что со мной случилось. Чтобы я не зацикливалась на личном несчастье, меня просто завалили работой, актерским трудом - бесконечными вводами, репетициями, учением ролей. Я уходила из дома с утра и приходила около полуночи. На дневное время мне была обеспечена "лечебная повязка" от выжженности внутри. Но оставались ночи... Сколько ни играй в театре, сколько ни разъезжай по фестивалям и дням советского кино... Оставались несколько часов во тьме, когда я была предоставлена самой себе. И могла, как Пенелопа, распускать все сотканное за день. Только я распускала не покрывало или ковер,- что там именно ткала древняя гречанка? - а себя. И чувствовала, как непреодолима эта мания - так же, как мое одиночество...

Одиночество было таким, что это становилось просто катастрофой. Старые связи - все порваны, а восстанавливать их я не умела никогда. И новые не завязывались: я слишком неадекватно реагировала на сочувствие, участие, заботу. А уж какие-то там ухаживания я вообще воспринимала так, что давала людям право считать меня просто сумасшедшей, с диагнозом и со справкой. Ни близкие, ни далекие не в силах были тут как-то изловчиться и морально меня приобнять, подкрепить... Да и физически тоже. Говорят, что пострадавшего от сильных ожогов, когда у человека очень много кожи сгорело, в хорошей клинике кладут в такую ванну-кровать со специальным раствором, густым гелем, который держит больного на мягкой полужидкой поверхности, уменьшая боль, и одновременно лечит. Вот если бы можно было душу положить в такую ванну...

Наконец, какой-то выход я нашла для себя в том, чтобы заботиться о брате. Во-первых, поразгонять толпу праздных друзей вокруг него - это всегда было не вредно. А во-вторых, пожить у него в мастерской, где, в отличие от моей квартиры, ничего мне не напоминало о недавнем, - это был еще один плюс. И что главное - это сам брат, с которым при желании всегда можно было быть одновременно и рядом, и как будто за тысячу миль. Чувствовать, что он добрый, хороший - и не натыкаться на неуместное в данную долю секунды конкретное проявление доброты. Брат не ранил меня участливостью и не оскорблял равнодушием. Он был очень свой, но и в то же время немножко посторонний, вне ситуации.

Вот так мы с ним жили - всего около месяца, наверное. Если раздавался звонок в дверь, я открывала и просила какого-то очередного человека, который пришел к Виктору, заходить в другой раз. Когда? Ну, когда-нибудь, когда у брата кончатся некие срочные дела и проблемы.

И на тот звонок тоже вышла я. Надо сказать, что вышла, пребывая отнюдь не в лучших чувствах (но выглядела, как потом было сказано, неплохо). Я была одета для выступления - черные брюки-галифе, черная блуза, яркий цветок на ней: собиралась ехать на творческий вечер, кажется, в Ногинск. Работать надо было, работать - что я, что Виктор сидели прямо-таки без копейки. Работать ох как не хотелось, хотелось выть, но... Итак, я собрала себя, завинтила потуже все гайки, все предохранительные клапаны внутри, и снаружи объект был тоже полностью готов к пуску в эксплуатацию. Только оказалось, что у Судьбы есть в запасе совсем другой вариант - внезапный обмен верительными грамотами.

Свою "грамоту" - внешность - я готовила совсем для другой цели. Для того, чтобы произвести впечатление на мужчину, у меня бы руки тогда не поднялись. А он и вовсе ничего не готовил. Но тем не менее вручил...

Он позвонил. Я открыла. Он сказал:

- Извините, я не знаю, как вас зовут... Я к Виктору. Он дома?

- Дома, проходите.

Почему для этого человека Виктор вдруг "оказался дома"? Потому что не только я не знала, кто пришел, но и он не знал, кто ему открыл. Не знал, как эту женщину зовут, что там у нее случилось или могло случиться.

Его появление мне ничем заранее не грозило - то же самое, как со стороны Виктора: ни сочувствия, ни равнодушия. Это было прекрасно.

И поэтому само собой решилось - пусть будет. Кто-то там в мире, параллельном нашему, поставил пластинку со словами: судьба - судьбы судьбе - судьбою - о судьбе... А я, пропустив гостя, пошла на кухню что-то порезать, пожарить, заварить, чтобы брат с его приятелем не сидели голодные, когда я уеду на этот творческий вечер.

На этот дурацкий, противный вечер черт-те куда. Окончательно противным и абсолютно дурацким он для меня стал тогда, когда я, слыша из кухни новый голос - голос нормального человека в хорошем настроении - поняла, насколько же я не хочу никуда ехать!

Зазвонил телефон... Я сняла трубку.

- Алло, здравствуйте, извините, можно Елену Игоревну?

- Слушаю.

- Ой, ой, извините еще раз, ради Бога... Это звонят из Дворца культуры (не помню, может быть, был не ДК, а какая-то другая организация), где мы просили вас выступить. Понимаете, у нас тут всякие проблемы... Пожалуйста, давайте перенесем вечер на другое время. Войдите в наше положение, позвольте пригласить вас через неделю или как вам будет удобнее...

- Хорошо.

Судьба - судьбы - судьбе - судьбою - о судьбе... Узнав, что мне никуда ехать не надо, и увидев, что настроение у меня вполне человеческое, мужская часть нашей стихийно сложившейся компании решила гулять. А я это предложение охотно поддержала.

Оставалось прокатиться куда-то за бутылочкой. Для моих кавалеров это была никакая не проблема, и вот уже мы сидели за столом, смеялись, болтали о том о сем. В частности о том, что вот ведь какая глупая незадача...

- ...У меня, ребята, в Ленинграде лежат деньги. Гонорар за последние съемки, около тысячи рублей. А я никак не найду двенадцать рублей на билет, чтобы съездить, получить. И перебиваюсь тут не знаю как, вся в долгах.

А гость наш тут же возьми и спроси:

- Хотите, на машине съездим?

- Хочу! Когда?

- Да хоть завтра. Проснетесь в шесть часов?

- Запросто!

- Машина будет ждать у подъезда.

- Ой, спасибо, спасибо, спасибо!

Спасибо-то, спасибо, а сама проспала... То есть как-то не вполне взяла в голову, что мне все предложили совершенно всерьез. Хотя Андрей, как только решили ехать, стал собираться и вскоре ушел. И утром - звонок в дверь, в шесть утра.