В зеркале голубого Дуная

Шларафия

После нескольких лет жизни в Австрии у меня появился довольно обширный круг знакомых. Многие знакомства были случайные, непрочные, но некоторые переросли потом в хорошую крепкую дружбу.

При каждой новой встрече, особенно в первое время, мне очень хотелось поскорее понять в человеке главное: его взгляд на жизнь, смысл его поступков. Это было непросто. Снова и снова я замечал, что мои австрийские знакомые — обычно люди любезные, приветливые, доброжелательные — вовсе не склонны, даже при достаточном сближении, откровенно определять свое кредо. И дело тут было вовсе не в том, что они имели дело с иностранным журналистом.

Весь уклад жизни, я думаю, не только в Австрии, но и в любом буржуазном государстве, предостерегает от открытого проявления симпатий и антипатий. Повседневный опыт учит быть осмотрительным и недоверчивым даже человека, занимающего положение, которое, казалось бы, позволяет ему иметь собственное мнение. Опыт предписывает коммерсанту, чиновнику, газетчику, инженеру перед уходом на службу вместе с обязательным галстуком повязывать общепринятую маску любезности, корректной деловитости и, пожалуй, легкого оптимизма. Такая маска наиболее пригодна для того, чтобы держаться на поверхности коварного житейского моря, избегать острых рифов хозяйского гнева, лавировать между начальствующими «сциллами» и «харибдами» правящих политических партий.

Что скрывается за общепринятой маской благополучия и деловитости, делающей людей такими похожими внешне и такими труднодоступными друг для друга? На этот вопрос есть не один миллион ответов. Может быть, тоска и отчаяние, может быть, угнетенная, но не покорившаяся мысль, обогнавшая время, может быть, терпеливое ожидание заветного дня, когда нужно будет выйти на последний решительный… Все возможно, и все это действительно есть за трагикомическими масками будней. Но знают живую, прячущуюся душу человека только его самые близкие, да и то не всегда.

Бывает так, что какое-то большое событие, необычное происшествие, порой даже сама смерть срывают с человека маску, и он раскрывается до конца. Маска отлетает — ненужная, давно опостылевшая, и человек предстает таким, каким он был наедине с собой всю жизнь.

Так было и с моим венским другом Альфредом Верре…

Вначале нашего знакомства Альфред Верре не говорил мне о том, что он разделяет взгляды коммунистов. Он вообще не говорил со мной о своих политических взглядах. Правда, у него были друзья в коммунистической газете «Фольксштимме», он был знаком с советскими журналистами, работавшими в Австрии, но слово «коммунизм» в устах этого седовласого дитяти венской богемы, одного из старейших братьев Шларафии тогда мне, пожалуй, показалось бы даже странным.

Однажды, когда мы бродили по тропинкам Венского Леса, я спросил Альфреда, что такое «Шларафия».

— Как, вы ничего не слышали о «Шларафии»? — он удивленно поднял на меня свои подслеповатые глазки. — Стыдитесь, молодой человек. Неужели вы никогда не слышали слово «Шлаурафенланд»?

— Нет. Что-то вроде «страны хитрых обезьян»?

— Весьма приблизительно. Шлаурафенланд, или, как теперь пишут, Шларафенланд, — блаженная страна, где и поныне текут молочные и медовые реки. Лень считается там высшей добродетелью, а прилежание самым тяжким грехом. Шларафия — объединение граждан этой сказочной страны.

— Понимаю: ваша Шларафия массонская ложа — объединение единомышленников, которые трудятся не покладая рук, чтобы создать на земле эту самую Шлаурафенланд и потом будут вечно лежать в сладкой истоме по берегам медовых рек.

— Нет, что вы! Мы вовсе не трудимся не покладая рук, как вы говорите. В этом нет необходимости. Более того: это противоречило бы нашим принципам. Мы мечтаем. Для тех, кто умеет мечтать по-настоящему, врата Шлаурафенланд всегда открыты — пожалуйста!

Несколько шагов мы прошли молча. Потом Альфред начал совсем другим тоном:

— Шларафия всегда объединяла лучших людей нации— философов, писателей, артистов, художников. Правда, теперь к нам примазываются всякие случайные люди. Но так бывает всегда в крупном идейном течении. У вас ведь тоже были в двадцатых годах, как это по-русски… Mitganger?

— Попутчики?

— Да, вероятно. Для нас попутчики, так же как и тогда для вас, не имеют ровно никакого значения. Братья, связанные подлинными узами духовного родства, всегда легко узнают друг друга. Наш девиз: общительность, искусство, юмор.

— И как давно возникла ваша Шларафия?

— Скоро ей исполнится сто лет. Шларафия родилась в Праге в 1859 году. Потом подобные объединения массонов появились почти во всех странах Европы.

В Австрии особым распоряжением Гитлера Шларафия была распущена. Гитлер боялся мечтателей. Но мы, уцелевшие старые массоны, после войны опять взялись за руки. Наше братство нерушимо. Оно будет крепнуть век от века. Теперь у нас уже есть братья в Америке, в Азии и даже в Африке. О, за нами большое будущее!

Старик показал мне на обшлаг своего потрепанного костюма, где была пришпилена булавка с белой головкой:

— Вот паспорт гражданина прекрасной Шларафии.

За всю долгую жизнь Альфред накопил множество самых разнообразных знаний. Он охотно рассказывал, и я подчас целыми часами слушал его своеобразные лекции по истории Ватикана, о фламандской живописи, об игорных домах Монте-Карло. Альфред заполнял пробелы в моем образовании, и я ему за это навсегда благодарен. Но иногда он выступал и в роли слушателя. Это было тогда, когда я говорил о Советском Союзе. Обычно, поболтав о всякой всячине, Альфред просил меня:

— Ну, а теперь поведайте мне, что было самого интересного за последние дни у вас в России.

Сначала мне казалось, что Альфред Верре относится к моим рассказам, если и не скептически, то во всяком случае с обидным философским спокойствием. Мол, есть Советский Союз, а есть и другие страны. С точки зрения мировой истории, все, происходящее у вас, это только маленький эпизод. Интересно, своеобразно, но не более того.

Через несколько месяцев после нашего знакомства Альфред обратился ко мне с вопросом по русской грамматике. Оказалось, мечтатель из страны лентяев на восьмом десятке взялся за изучение русского языка. Успехи его были поразительны. Их объяснить можно только тем, что старик уже знал несколько языков, в том числе чешский.

Я помогал моему другу чем мог, особенно в грамматике, которая доставляла ему много хлопот. Мы уже начали при встречах обмениваться русскими фразами, Альфред стал брать у меня советские газеты и журналы. Но наши занятия продолжались недолго…

Альфред Верре был типичным венским стариком — неустроенным, бессемейным, жившим случайными заработками. Он занимал крохотную квартирку на краю Вены, и в те дни, когда по вечерам работал дома, сам варил себе ужин. Однажды, заработавшись, старик забыл про кастрюлю, поставленную на плиту: ужин сгорел, газ пошел в комнату. Альфред уснул за своим рабочим столиком тяжелым сном и уже больше не проснулся.

В крематорий на похороны Альфреда Верре пришли венские журналисты, писатели, художники, артисты, солидные господа из массонской ложи. Последние стояли в своих безукоризненных черных костюмах обособленно, игнорируя «прочих».

Заиграл орган, и гроб стал медленно опускаться в каменный люк. Наступила самая скорбная минута. И вдруг после секундной паузы орган разнес под гулкими сводами зала совсем другую мелодию — тоже траурную, но мужественную, полную силы и страсти, революционную. Такова была посмертная воля покойного: под высокими сводами метались и нарастали грозные раскаты «Вы жертвою пали…»

Господа в черных костюмах обменялись беспокойными взглядами, резко надвинули черные цилиндры и демонстративно вышли.

…Товарищи покойного попрощались у кладбищенских ворот, крепко пожав друг другу руки. Один поспешил в редакцию газеты, другой — в свою мастерскую к неоконченному полотну, третий — в театр, а несколько его старинных приятелей из Шларафии отправились в локаль, чтобы выпить вина на помин светлой души брата Альфреда.

Мне захотелось пойти к Саше, к братской могиле моих сверстников. Я вышел из небольшого сквера, обрамляющего здание крематория, пересек шоссе и вошел в ворота Центрального кладбища. Опять, как тогда осенью пятьдесят четвертого, моросил дождь. И памятник Иоганну Штраусу, и обелиск наших солдат потемнели от воды. Проходя мимо каменного воина с приспущенным полковым знаменем — такого же молодого и полного неизведанных сил, какими были мы с Сашей в сорок пятом, — я тихо сказал:

— Вот видишь как? Не «со святыми упокой» и не хорал о сказочной Шларафии, а траурный гимн наших революционеров — «Вы жертвою пали…»

Тирольские картины

Венский театральный критик Эдмунд Кауэр пригласил меня погостить в тирольской деревне у своих знакомых. Я охотно принял это приглашение, потому что уже давно хотел поближе познакомиться с жизнью тирольцев — этого свободолюбивого горного племени, вписавшего яркие страницы в историю Австрии.

Поезд прибыл в Инсбрук рано утром. Еще не рассвело до конца, когда мы вышли из вокзала в город. Туман покрывал крыши домов, поэтому я не мог представить себе, как высок горный хребет Нордкетте, у подножия которого стоит тирольская столица. Когда туман стал рассеиваться, я невольно ахнул: горы были так высоки, так круто поднимались вверх, что казалось, будто сизая стена бесконечно уходит в небо и отгораживает Инсбрук от всего, что находится на земле по ту сторону. Высота Нордкетте, как я потом узнал, всего около двух с половиной километров, но впечатление бесконечной стены создали в то утро крутизна хребта и туман, который сливался на вершинах со снежными пятнами и не позволял даже угадать гребень горы.

В вагончике фуникулера мы поднялись с одной из улиц прямо на вершину Хафелекар. Туман растаял, и Инсбрук, освещенный лучами утреннего солнца, розовел внизу, как макет из папье-маше. Поблескивал неглубокий, но быстрый Инн, разделяющий город на две неравные части, в небо тянулись несколько заводских труб, в центре города на главной улице Мария-Терезиенштрассе выделялись башни старинных храмов.

К югу от нас был Бреннер. Эдмунд Кауэр сказал мне, что в сильный бинокль с Хафелекара можно разглядеть итальянские деревушки за границей. Но бинокля у нас не было, и мы видели только древнюю дорогу, ведущую через знаменитый перевал в Италию.

Часа четыре мы бродили по самым примечательным улицам Инсбрука, осматривали его музеи, храмы и памятники. Старина в центре города очень заботливо сохраняется для привлечения туристов. Инсбрук относится к числу тех австрийских городов, в доходы которых туризм приносит самую большую часть и чье население в основном занято обслуживанием приезжих.

В узких средневековых улочках и переулках бродят сотни иностранцев с фотоаппаратами и блокнотами, на автостоянках десятки машин с номерами многих стран. Приезжие из тех, что не стесняются в средствах, часами сидят в колоритных ресторанчиках и погребках, в холлах дорогих гостиниц, выезжают на прогулки с наемными гидами и проводниками. Но древности Инсбрука и красоты альпийских гор привлекают, конечно, не только богатых. Сотни австрийских туристов бродят по городу с вещевыми мешками за спиной. Им не доступны ни шикарные рестораны, ни гостиницы. Их ресторан — рюкзак, они закусывают, чем бог послал, а на ночь отправляются в окрестные деревни: там в крестьянском доме можно переночевать подешевле.

Больше всего приезжих толпится на Герцог-Фридрихштрассе, где находятся самые знаменитые достопримечательности Инсбрука: лаубен, башня старинной ратуши и «золотая крыша».

Лаубен — сводчатые низкие галереи вдоль улочки сохранившихся средневековых домиков. Живописные жилища предков с коваными решетками на окнах и воротах, с чугунными цепями и фонарями, с иконами и статуями святых предприимчивые потомки преобразовали в лавочки сувениров, магазины, бюро обслуживания. Неподалеку от лаубен находятся дома, принадлежавшие прежде городской знати, в том числе судье, палачу, придворному великану.

Городская башня была построена в начале XIV века. Ее в свое время рисовал Альбрехт Дюрер. С шестидесятиметровой высоты башни открывается замечательный вид на древнюю часть города.

«Золотая крыша» — «Goldnes Dachl» такой же символ для Инсбрука, как собор святого Стефана для Вены. Существует легенда, по которой здание построил герцог Фридрих IV, прозванный Фридрихом с пустым карманом. После тяжелых лет бедности и изгнания, когда герцог получил это прозвище, он, желая показать, что его дела поправились, построил здание с крышей «из чистого золота». На самом деле здание было построено позже, в 1500 году, при кайзере Максе. Он приказал позолотить черепицу крыльца накануне каких-то больших празднеств.

Экспонаты краеведческого музея рассказывают об истории Тироля, о подвигах свободолюбивых тирольских стрелков, не раз отстаивавших с оружием в руках свою независимость от иноземного врага и дававших отпор габсбургским карателям. Между прочим, тирольцы остались верными себе и во времена гитлеровской оккупации. Известно, что Гитлер соглашался уступить этот беспокойный край Муссолини[163]. В конце войны в Инсбруке вспыхнуло вооруженное восстание, в нем приняли участие даже представители городских властей и духовенства. Само собой разумеется, что в музее об этом можно узнать только в том случае, если специально спросить гида.

Хофкирхе в Инсбруке также является своеобразным музеем и пантеоном. В церкви стоят статуи святых, бюсты римских императоров, закованные в панцирь рыцари, гробницы королей. Из них самая знаменитая— гробница кайзера Максимилиана. И среди всего этого нагромождения титулованных фигур и пышных надгробий покоится прах подлинного героя Тироля Андреаса Хофера. Куда уместнее его памятник, поставленный на горе Изель, неподалеку от Инсбрука: широкоплечий и грозный мужицкий генерал со знаменем в руке будто бы ведет за собой вольнолюбивых тирольских стрелков с гор вниз, в долину, где еще предстоит бой с поработителями.

Из Инсбрука почти до самой деревни, где нам предстояло прожить три дня, мы ехали на желтом почтовом автобусе. Эта служба, совмещающая в сельской местности почтовую и транспортную связь, существует в Австрии не одну сотню лет. Раньше, если верить сохранившимся картинам, по проселочным дорогам мчались кареты, запряженные парой или четверкой лошадей, на облучке сидел румяный кучер и трубил в позолоченный, похожий на бублик, рожок. Теперь изображение этого рожка иногда используется как символ почтовой службы.

Дорогой Эдмунд Кауэр много рассказывал мне об особенностях тирольской деревни, о быте и правах местных крестьян. Но рассказывая о Тироле, он то и дело проводил параллели с другими провинциями Австрии, характеризовал сельское хозяйство страны в целом, так что картина возникала довольно полная.

Сельское хозяйство Австрии, в котором занято менее трети трудового населения страны, складывается из трех основных отраслей — животноводства, земледелия и лесоводства. Основная часть земель и лесных угодий принадлежит крупным землевладельцам. Они захватили две трети обрабатываемых земель. Наряду с такими земельными магнатами, как князь Шварценберг или князь Лихтенштейн, владеющими десятками тысяч гектаров земли[164], имеется множество карликовых крестьянских наделов, размером в 0,5 или даже 0,25 гектара.

Вся территория Австрии (83 849 тыс. квадратных километров) по сельскохозяйственному назначению делится следующим образом:

Из приведенной таблицы видно, что пахотных земель у Австрии немного. Но это не единственное объяснение того факта, что сельское хозяйство удовлетворяет потребности населения в продовольствии на 87–89 процентов. Более серьезная причина состоит в низкой товарности множества бедных крестьянских хозяйств.

Если крупные землевладельцы используют у себя в хозяйстве машины, химические удобрения, сортовые семена, то у сельских бедняков нет подчас самых необходимых орудий для обработки почвы. Понятно, что крестьяне не могут конкурировать с помещиками, ведущими хозяйство механизированно, по рекомендациям агронауки, эксплуатируя многих сельскохозяйственных рабочих. Крестьяне попадают к помещикам в кабалу, разоряются, распродают остатки своего хозяйства и уходят в город. За последнее десятилетие число крестьянских дворов в Австрии сократилось более чем на тридцать тысяч[166].

Наряду с дифференциацией деревни и развитием крупнокапиталистических форм сельское хозяйство Австрии продолжает сохранять значительные феодальные пережитки. За аренду земли у помещика крестьяне не всегда платят деньгами, а иногда отдают часть урожая, то есть практикуется издольщина. До сих пор узаконен и другой пережиток феодальных отношений — майораты. Это помещичьи владения, безраздельно переходящие из рода в род по наследству. По-прежнему, как в средние века, огромные земли держит в своих руках церковь. По некоторым далеко не полным данным, у нее имеется около трехсот тысяч гектаров. Разумеется, что земли эти обрабатывают не священнослужители, а все те же безземельные и малоземельные крестьяне.

Положение малоземельных крестьян в последние годы продолжает ухудшаться. Государство предоставляет кулакам и помещикам субсидии для скупки земель у разоряющихся крестьян. Официально эта политика называется: улучшение аграрной структуры. Она полностью соответствует аграрному курсу стран «общего рынка», в которых форсируется процесс разорения крестьян и концентрация земель в руках крупнейших аграриев.

Животноводство в Австрии — ведущая отрасль сельского хозяйства. Оно имеет две формы: интенсивную и экстенсивную — пастбищное скотоводство. Последнее преобладает в альпийских районах Форарльберга, Зальцбурга, Тироля, западных окраинах Штирии и Каринтии. Наибольшее значение имеет разведение крупного рогатого скота, свиней, лошадей[167], а также овец.

Животноводство Австрии полностью покрывает потребность населения в мясных и молочных продуктах. Часть продукции идет на экспорт. Вместе с тем дальнейшему развитию животноводства препятствует недостаточная кормовая база, что опять связано с системой землевладения, — мелкие крестьянские хозяйства, как правило, не имеют выпасов.

В горной местности крестьяне на лето угоняют скот на высокогорные альпийские луга — альмы или на горные сухие (тощие) пастбища — матты. В Форарльберге сохранились формы полукочевого животноводства. Весной крестьянские семьи начинают перегонять скот в горы. Где-то на полпути они останавливаются на так называемом майском стойбище, обычно арендованном хуторе.

С началом лета мужчины-пастухи перегоняют скот выше в горы, а женщины и дети возвращаются в деревню. В сентябре крестьянские семьи опять собираются на майском стойбище, а с началом зимы все перебираются в деревню. Само собой разумеется, что крестьяне Форарльберга ведут такой прадедовский образ жизни, потому что не хватает луговых земель и кормов для скота.

Богатая лесом, особенно хвойными породами — пихтой, сосной, елью, Австрия ежегодно вывозит около десяти миллионов кубометров деловой древесины. Однако в силу того, что три четверти лесных богатств принадлежит частным владельцам, вырубка леса производится бессистемно, зачастую хищнически. Австрийская общественность не раз поднимала голос в защиту зеленого друга, но от этого ничего не изменилось. Леса по-прежнему вырубаются только по соображениям «конъюнктуры». Именно поэтому в последние годы в Австрии отмечается низкий прирост древесины, сокращение лесных массивов, убыль самых ценных сортов леса.

В австрийской деревне довольно широко распространена снабженческо-сбытовая кооперация, возникшая в стране еще во второй половине прошлого века, но получившая свое наибольшее развитие в послевоенные годы.

Однако не следует думать, что эти кооперативы исключают эксплуатацию бедняков кулаками, крупными аграриями, перекупщиками и городскими предпринимателями, имеющими дело с сельскохозяйственной продукцией. Кооперативами в Австрии руководят богатые, влиятельные люди, связанные с руководством буржуазной партии АНП. Материальными ресурсами кооператива они нередко распоряжаются в своих личных интересах, а крестьянская беднота находится по-прежнему не только в экономической, но и в политической зависимости.

Деревня, куда мы приехали, мало чем отличалась от других тирольских селений. Крепкие деревянные дома. У многих домов на втором этаже балкон, на нем и на окнах обязательные ящики с красной резедой. На побеленных стенах иногда нарисованы иконы, гербы Тироля, картины, изображающие библейские сцены. Посреди села церковь с острой, как пика, готической башней. Тишина, малолюдье, журчание горного ручья, который весело бежит через деревню.

Тихо в деревне потому, что молодые парни еще с весны угнали стада на альмы. Питаясь все лето сочными, душистыми травами, коровы дают удивительно вкусное и жирное молоко. Пастухи альмеры успевают отправлять в города только часть надоя, а из остального молока делают масло и сыр.

Про альмеров, живущих все лето в хижинах на горных пастбищах, поют песни, как о самых счастливых людях, которым не ведома суета, заботы и тревоги. В действительности, конечно, труд альмера нелегок, и забот у него хватает.

Оба сына нашего хозяина вместе с женами и ребятишками еще с весны ушли на альмы, поэтому в доме оказалось достаточно места для гостей. Хозяин — его звали Андерл — приготовил нам две небольшие комнатки наверху. В каждой стояло по крепкой крестьянской кровати из дерева, массивные небольшие столы и стулья, чистая деревянная бадья с холодной водой и кувшин. Освещение, как и в большинстве австрийских деревень, электрическое. Все остальное обычное, крестьянское— печь, самодельные шкафы, простая грубоватая посуда и прочий скарб.

На третий день пребывания в деревне я зашел в дом к одному из старшин. Там обстановка оказалась совсем иной: пол паркетный, на потолке городская люстра, в углу пианино, на котором играет дочь хозяина — студентка, приезжающая из Инсбрука на каникулы. Мебель у старшины была почти вся городская, даже, кажется, венская, доставленная солидной фирмой прямо на дом. В комнатах паровое отопление и нечто вроде водопровода — небольшой моторчик подает по трубе воду из колодца на кухню.

Старый Андерл искренне радовался нашему приезду и, по-видимому, слегка гордился перед соседями тем, что у него такие важные гости из столицы (даже сам старшина проявил к нам интерес!). Но, как истый тиролец, Андерл был очень сдержан и внешне абсолютно невозмутим. Мне показалось даже, что и внешность нашего хозяина также идеально тирольская. По крайней мере именно такими изображает тирольцев известный далеко за пределами Австрии художник Альфонс Вальде — певец Тироля, как его называют почитатели.

У Андерла крупное, как будто высеченное из горного камня, лицо: массивный, чуть выдающийся вперед подбородок, крепкие большие зубы, большой, чуть выгнутый нос, такие же, как подбородок, выдающиеся скулы и невысокий крепкий лоб. Волосы у него когда-то были черные, теперь стали сизые от седины.

Как большинство тирольцев, Андерл не любит много говорить, а если говорит, то медленно, короткими тяжелыми фразами, иногда на таком диалекте, что мне приходилось просить помощи у Эдмунда. Только один раз Андерл произнес довольно длинную речь, но в этой речи было высказано, вероятно, самое наболевшее — то, о чем много лет молча думал про себя старый тиролец.

Мы ехали с Андерлом вдвоем на телеге через кукурузное поле. Долину, где расположилась деревня с ее полями, окружали горы, покрытые прекрасным хвойным лесом. Спросив Андерла, кому принадлежит лес, я узнал, что часть леса принадлежит помещикам, а часть сельским общинам.

— Вон видите синюю гору, похожую на тирольскую шляпу? Лес нашей общины. Много леса. Самый лучший.

— Так это же огромное богатство! — заметил я.

— Огромное, — сказал Андерл. — Помолчал и добавил — Только как его взять простому крестьянину?

— Не понимаю.

— Чего ж тут понимать? Каждый год мы вырубаем часть леса и продаем. Деньги община получает немалые. Беда только в том, что доходы от продажи леса не делятся. Они считаются собственностью всей общины. Из общинной кассы можно получить кредит. Однако под хорошее обеспечение — это у кого дом хороший, много земли, скота. Мне большой кредит не дадут. А старшины наши получают, когда хотят и сколько хотят, — они хозяева. Вон там на вершине белеет стена. Видите? Это строит отель для туристов зять нашего старшины. И дорогу туда ведут. Немало будет стоить. Не знаю, осталось ли чего в нашей кассе. Зять старшины лет через пять-шесть миллионером будет — это уж я вам скажу точно. А я с сыновьями, как был бедняком, так и останусь. Наше богатство — вот оно.

Старик похлопал рукой по топору, лежавшему в телеге.

В тот первый вечер, когда мы приехали в деревню, во дворе Андерла, как будто бы ненароком, собрались соседи. Беседуя между собой, они то и дело заглядывали в окна, рассчитывая увидеть «настоящего русского». Я вышел во двор, поздоровался с крестьянами, познакомился. Не сразу, не легко, с запинками и большими паузами завязался разговор.

Несколько раз мне задавали один и тот же вопрос: на самом ли деле я приехал из Советского Союза? Видимо, их смущал мой венский диалект.

— А говорили, — послышался крепкий тягучий бас из задних рядов, — что русские черноволосые и с раскосыми глазами.

— Видно, всякие есть. Как и у нас, — ответил кто-то.

— Непонятно: если вы из простых, то почему так хорошо одеты, а если из начальников, то почему остановились у Андерла?

— Скажите, сколько гектаров имеют у вас крестьяне? Какой налог с земли? Есть ли в русских деревнях католики? Почем хлеб? Почем молоко?

Я отвечал на вопросы примерно полчаса. Потом стал постепенно переходить в «контрнаступление»— начал сам спрашивать, главным образом о хозяйстве, о землепользовании, о том, как распределяются доходы в кооперативе от сбыта молока и молочных продуктов.

Получилось, как в «Золотом теленке», когда Остап Бендер объявил, что требуются свидетели. Двор постепенно опустел, мы остались втроем: Андерл, Эдмунд и я. Старик спокойно раскурил свою трубку и позвал нас в дом. Мы с Эдмундом переглянулись и пошли за ним. Уже смеркалось, за день мы устали, пора было на ночлег.

Провожая меня наверх в мою комнату, Андерл, как-то смущенно, что никак не вязалось с его суровым мужественным видом, сказал:

— Мы, тирольцы, не любим, когда нас спрашивают. Не осуждайте моих соседей. Славные люди, но бедные. И мало знают. Спокойной ночи.

У «Милосердных сестер»

Однажды мне пришлось провести несколько дней в монастырской больнице. Я давно уже позабыл физическую боль, испытанную в ее стенах при операции, но, наверное, никогда не изживу боль за людей, которых я там повстречал. Решив рассказать об этом, я, конечно, назову их здесь другими именами, так же как я изменил название католического ордена.

В больницу ордена «Милосердные сестры» меня доставили поздно вечером. После обезболивающего укола я заснул, и меня, спящего, перевезли из приемного покоя в палату, где, как я потом узнал, лежали еще двое больных — дряхлый венский коммерсант и средних лет упитанный фольксдойче[168].

Меня разбудило какое-то заунывное причитание. Открыв глаза, я увидел прямо над собой слабо освещенное ночником большое деревянное распятие. Такие же кресты были над изголовьем моих соседей по палате. Я вспомнил, что нахожусь в монастырской больнице. Догадался, что причитание, доносившееся из соседней палаты, было утренней молитвой.

Голоса в соседней палате смолкли, в коридоре послышались шаги, к нам вошла высокая женщина в черном монашеском платье и белом, туго накрахмаленном чепце.

— Грюсготт[169], — сказала она тихим ровным голосом, — на молитву.

Старый коммерсант, кряхтя, приподнялся на кровати и сложил руки на груди. Он сразу стал похож на суслика, стоящего на задних лапках около своей норки. Фольксдойче одним глазом хмуро взглянул на часы, лежавшие на столике — было пять утра, — закутался до подбородка одеялом и пробурчал:

— У меня температура. Я помолюсь потом.

— Вы молитесь? — мягко обратилась ко мне монашка, заметив, что я не сплю.

— Нет. Я атеист.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Женщина спокойно повернулась к старику и начала читать утреннюю молитву. Фраза за фразой она читала молитву по-латыни, а коммерсант хриплым спросонья голосом вторил ей.

Монашка вышла. Старик стал опять укладываться. Он что-то сердито пробормотал в адрес безбожников. Фольксдойче словно ждал этого. Энергично откинув одеяло, он обозвал старика ханжой. Между ними началась неторопливая беззлобная перебранка от нечего делать.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Из разговора соседей мне постепенно становилось ясно, что из себя представляет больница «Милосердных сестер». Потом, за неделю болезни, я узнал о ней еще больше.

Среди окрестных прихожан больница славилась своей широкой благотворительностью. В четырех больших палатах для бедных лежали сотни две больных, которые за свое лечение совсем ничего не платили. Правда, лечили их весьма относительно, кормили впроголодь, строго заставляли следовать всем полумонастырским предписаниям. Но все-таки денег за пребывание в больнице не брали, а это для частной клиники казалось невероятным.

Имелись в больнице и другие палаты, вроде нашей. В этих палатах люкс за больными был тщательный уход, кормили их хорошо, лечили самыми новыми, дорогостоящими лекарствами. В палатах люкс у «Милосердных сестер» по договору работали известные профессора, оперировали лучшие хирурги. Для больных люкса процедурный кабинет оборудовали по последнему слову медицины. Правда, в этих палатах койко-сутки, процедуры и операции обходились дороже, чем в любой частной клинике. Но состоятельные пациенты— большей частью предприниматели средней руки — на свое здоровье денег не жалеют.

Тысячи окрестных прихожан непоколебимо верили в христианскую доброту «Милосердных сестер», некоторые верующие усматривали в практике ордена чуть ли не социалистические принципы: сестры берут у богатых и дают бедным. Между тем, это был точно рассчитанный и сбалансированный гешефт. Орден не только ничего не терял в финансовом отношении, но даже получал изрядные доходы от больницы. Эти доходы появлялись потому, что почти весь медицинский персонал состоял из безмолвных и бесправных рабынь в черных сутанах, не получавших за свой труд ни единого гроша.

Наша санитарка сестра Луиза приходила каждый день в больницу часа в четыре утра и уходила в девять-десять вечера. Весь день без передышки она мыла, убирала, скребла, возила больных, делала всю черную работу в нескольких палатах. Трудно сказать, когда она ела и был ли вообще предусмотрен для нее обеденный перерыв. Я думаю, что его у Луизы не было, как не было ни выходных, ни праздников, ни отпусков. Таким, как Луиза, внушали, что они служат самому господу богу, какие же тут могут быть отпуска или выходные? На том свете все зачтется, так сказать оптом.

Другая сестра — та самая высокая женщина, которая приглашала меня молиться, была чем-то вроде фельдшерицы. Звали ее Августина. Она брала у больных кровь, измеряла давление, делала различные процедуры по назначению врача. Рабочий день у сестры Августины был такой же длинный, как и у Луизы, но физически, возможно, уставала она меньше. Зато Августина мучилась по другой причине.

В прошлом, двадцать с лишним лет назад, Августина была учительницей. Она преподавала детям в школе родной язык и литературу. Августина любила детей и свою профессию. В монастырь ее привело несчастье— гибель любимого мужа.

По уставу «Милосердных сестер» Августине, как и всем другим сестрам, запрещалось читать газеты и светские книги, слушать радио, смотреть телевизор. Каждый раз, когда Августина невольно нарушала изуверский устав, она должна была каяться на исповеди и принимать от наставницы суровое наказание. Даже разговаривать с больными разрешалось только на религиозные темы и о том, что относилось к их лечению.

Однажды ночью, когда мои соседи спали, Августина не справилась с искушением и задала мне несколько запрещенных вопросов. До этого мы обменивались с ней всего несколькими больничными фразами, причем Августина каждый раз робела и, сделав мне перевязку, поспешно выходила из нашей палаты, как будто я был самим дьяволом искусителем.

Ночной разговор продолжался с перерывами чуть не до рассвета. Августина едва не опоздала разбудить бедняков из соседней палаты на утреннюю молитву. Вероятно, беседа со мной, коммунистом, была самым тяжким грехом, который Августина совершила за всю свою монастырскую жизнь.

Сестра Августина отстала от жизни на два десятилетия. Она даже по-настоящему не знала, как проходила и чем закончилась мировая война, какие изменения произошли в Австрии в последние годы. Нужно ли говорить, что Августина имела самые случайные и превратные понятия об изменениях в других странах. Выслушивая вопросы, я был потрясен страшной деградацией этой когда-то мыслящей, интеллигентной женщины. Мне было искренне жаль ее.

Щадя, как больную, я, будто первокласснице, стремился как можно проще рассказать ей о всех известных вещах. Я старался быть абсолютно аполитичным. И все-таки с бедной женщиной происходило что-то ужасное. Это напоминало пробуждение человека, уснувшего летаргическим сном и заживо погребенного в могиле. Были мгновения, когда я боялся, что мои осторожные, примитивные ответы на ее тревожные вопросы доведут Августину до помешательства.

— У вас есть дети? — спросила меня Августина.

— Да, двое. Мальчик и девочка.

— Вы, конечно, любите их.

— Ну еще бы! Очень.

— И они тоже не ходят в церковь?

— Не ходят. Они ходят в школу.

— Вы берете на себя большую ответственность. Если они вырастут атеистами, то на вас ляжет неискупимая вина.

— В чем же она — моя вина?

— Ваши дети не будут знать бога. Они не будут знать, что самое главное для человека — жить в ладу со своей совестью, по законам высшей справедливости.

— Ну, тогда я спокоен. Мои дети будут жить именно так: по законам высшей справедливости. Хотя бог и религия здесь абсолютно ни при чем.

— Не понимаю.

— Попробую вам объяснить. Если человек честно трудится, никого не угнетает, стремится принести как можно больше пользы людям, делает все от него зависящее, чтобы все в мире были свободны и счастливы, — разве такой человек не живет по законам высшей справедливости?

— Да, конечно. Но ведь это христианство.

— Нет, не христианство. Христианство существует почти две тысячи лет, и оно еще ни одному народу не принесло ни свободы, ни счастья. Христианство пассивно. Оно сулит людям радость только по ту сторону жизни. Мои дети будут не христианами, а коммунистами. Не пугайтесь. Сейчас я вам в двух словах скажу, что это такое. Коммунизм в противоположность христианству требует от человека предельной активности и деятельности. Человек должен бороться и работать ради справедливости, радости, освобождения духовного и физического. Коммунизм не лишает человека радостей земной жизни, а преумножает их. С момента зарождения коммунизма как идеи прошло не многим более ста лет, а он уже освободил от угнетения миллионы людей, он помог улучшить жизнь народам десятков стран. Между прочим, именно коммунисты помогли вашей Австрии освободиться от чужеземного угнетения.

— Угнетения? Нам говорили, что это был аншлюсе— добровольное присоединение к Германии. В тридцать восьмом году архиепископ Иннитцер призывал нас молиться за Гитлера и наставлять прихожан, чтобы они голосовали за аншлюсе. Потом я слышала, что в результате этого мы стали немцами и стали жить в великом германском государстве — «третьем рейхе». Впрочем, за семь лет у нас почти ничего не изменилось. Только в нашу больницу привозили иногда долечиваться раненых с восточного фронта, из России. Нам было строго запрещено с ними разговаривать. Но они, эти люди, и сами неохотно говорили о том, что с ними было. Простите меня, я не понимаю, когда вы говорите, что коммунисты освободили Австрию. Мне это кажется невозможным. Как же они могли ее освободить, если они воевали с Австрией?

Мне пришлось коротко, предельно просто рассказать Августине про войну, про ее начало и конец, про то, как была освобождена Австрия и как по соседству с нею появились новые страны с народным строем. Я был вынужден сказать и о том, как вообще за двадцать лет изменилась карта мира, с которой исчезли пестрые пятна колоний и появились десятки новых стран.

Августина постепенно избавилась от своего недоверия к моим словам. Она слушала меня как зачарованная, будто под гипнозом. Мне было страшно продолжать рассказ, но и остановиться на середине я не мог. По ее бледному лицу пошли красные пятна, в глазах мелькала напряженная мучительная мысль. Передо мной была совсем другая женщина. Пропало бледное невозмутимое лицо монашки. Было лицо человека — человека, в душе которого пожар и мятеж. Она забыла про все строжайшие предписания ордена, словно изголодавшийся нищий, попавший на пир богачей, она жадно задавала мне самые неожиданные и несуразные вопросы— еще и еще, не выслушивая до конца мой ответ, с торопливой ненасытностью. Августина и сама попутно короткими репликами говорила такое, что я поражался не меньше ее. Это были томившиеся под монастырским спудом долгих двадцать лет чувства и мысли человека, глубоко несчастного, обманутого и угнетенного.

В ту ночь несчастная женщина открыла мне страшную тайну «Милосердных сестер». Монастырский статус разрешает монашкам снимать тугие накрахмаленные повязки только ночью во время короткого сна. Из-за этого у женщин начинают выпадать волосы.

— Половина наших сестер совсем лысы. Я тоже…

Через несколько дней мне стало лучше, и я собирался покинуть больницу «Милосердных сестер». Перед отъездом я должен был отблагодарить Августину и Луизу за хороший уход. Не зная, как это сделать, я обратился за советом к соседям по палате.

— Ничего не нужно, — брюзгливо сказал старый коммерсант. — Вам и так придется выложить кругленькую сумму за лечение. Кроме того, сестрам, кажется, запрещено принимать от больных деньги и подарки.

— Нет, деньги они могут взять, — по привычке возразил ему фольксдойче. — Однако думаю, что нашим сестрам пользы от этого будет мало. По уставу они обязаны каждый грош отдавать наставнице.

Мне вспомнилась толстая широкоплечая наставница с грубым мужским лицом. Сестра Августина как-то показала мне ее в окошко, когда та садилась в машину. В руках у наставницы был большой портфель из добротной желтой кожи. Шофер поспешно открыл дверцу машины и, смиренно склонив голову, ждал, пока старуха усядется.

— Поехала в банк, — тихо, как будто между прочим, сказала мне Августина и потупилась.

Да, у наставницы была совсем другая жизнь. Она не только читала газеты, но и следила за курсом акций. День ее протекал в делах, которые мало чем отличались от дел крупного бизнесмена. Она часто бывала в столице, ездила по стране, встречалась с самыми различными людьми. Фольксдойче уверял меня, что наставница по делам ордена даже встречается со своими коллегами из мужских орденов. Вероятно, это правда, хотя старый коммерсант, услышав слова соседа по палате, начал плеваться и браниться, обзывая его богохульником.

Купив в ближайшей кондитерской две коробки хороших конфет, я зашел к сестрам, чтобы попрощаться. Луиза покраснела от удовольствия и быстро припрятала конфеты в бельевой шкаф. В глазах Августины я увидел вскипевшие слезы. Каким-то неловким, давно забытым движением она быстро протянула мне худую горячую руку. Я крепко пожал ее. Августина сильно вздрогнула, вырвала руку и побежала по длинному больничному коридору. Она не заметила, что у нее соскочила с головы повязка.

Это было так страшно — бегущая лысая женщина в черной сутане…

Вверх по Дунаю

В этот безоблачный летний день Дунай и в самом деле казался голубым. В подсиненной небом воде отражался наш белоснежный пароход, разноцветные виллы, утопающие в зелени фруктовых садов, фабричные трубы, высокие гористые берега с развалинами средневековых замков, кирхами и монастырями. Мне вспомнились слова Альфреда Верре: «Дунай, если хотите, течет не только через нашу территорию, но и через всю нашу историю…»

Мы с Альфредом так и не собрались поплыть на пароходе вместе. Я отправился вверх по Дунаю из Вены в Линц один. Но мне то и дело вспоминался мудрый старичок с его добрыми подслеповатыми глазками, потому что я хорошо помнил его рассказы о придунайских городах, мимо которых плыл наш пароход. В этом смысле все-таки совершилось то, что обещал когда-то Альфред: «Мы с вами обязательно поплывем по Дунаю…»

Мы давно уже проплыли мимо Леопольдсберта — брата Каленберга, последнего посланца Восточных Альп, который добежал до Дуная и остановился у самой воды, зачарованный красотой великой реки. Остались позади венские пригороды, городок Корнейбург с его судоверфями, где по заказам Советского Союза строят речные и морские суда. На одном из мощных буксиров, недавно спущенном на воды Дуная, легкий ветерок шевелил ярко-красный флаг с серпом и молотом.

Впереди показался Креме — один из старейших городков Австрии, широко известный за пределами страны своими винами и виноградом, персиками и розами. От Кремса и дальше вверх по правому берегу Дуная до города Мелька протянулась воспетая в австрийских народных песнях долина Вахау. Весной сюда приезжают полюбоваться буйным цветением фруктовых садов, погулять с невестой, вспомнить молодость. Весь берег кипенно-белый от цветов, и даже Дунай, отражающий у правого берега сады, кажется белым, словно течет сказочная молочная река.

В Кремсе я бывал несколько раз и прежде, когда из Линца на машине возвращался в Вену. Шоссейная дорога идет по берегу Дуная почти все время над самой рекой — от Линца до Кремса по правому берегу, от Кремса до Вены — по левому.

В Кремсе, где была первая короткая стоянка парохода, произошла небольшая, но примечательная история.

Еще на борту парохода я заметил Макса — кельнера из венского гастхауза, где я иногда обедал. В белом кителе, с черной бабочкой Макс бегал между столиками, всегда пригнувшись, какой-то странной, мышиной трусцой. Шея его поминутно вытягивалась в сторону солидных посетителей, глаза пугливо бегали, чтобы успеть вовремя заметить малейшее их желание, чтобы, не дай бог, кто-нибудь остался недоволен обслуживанием, а следовательно, и самим заведением.

На пароходе Макс выглядел совсем иначе. Может быть, потому, что на нем был надет не кельнерский китель, а серый воскресный костюм, он держался прямо, свободно, и глаза у него были совсем иные, и голос. Макс ехал с двумя детьми, девочками-близнецами лет десяти. Он шутил со своими шустрыми дочками, рассказывал им что-то, даже пел им тихонечко какую-то смешную песенку.

В Кремсе Макс вместе с другими пассажирами решил осмотреть церковь, построенную в XVII веке на самом берегу Дуная. Мы вошли в храм, когда там совершался обряд венчания. В почти пустой церкви перед алтарем стояла крестьянская чета, и старый, краснолицый пфарер строгим голосом делал наставления жениху и невесте. Войдя в храм, мы остановились неподалеку от дверей, где уже стояло несколько пассажиров с нашего парохода. Все стояли тихо и чинно, сняв шляпы, как полагается в церкви. Но сердитый пфарер вдруг прервал торжественный обряд на полуслове и грубо потребовал, чтобы мы вышли вон. Стоявшие в проходе недоуменно пожали плечами и неохотно пошли на улицу. Макс негромко, но отчетливо и твердо промолвил:

— Странно. Обряд венчания разрешает верующим находиться в церкви.

Поп разразился бранью: из его уст, только что произносивших молитву, с брызгами слюны полетели отборные грубые слова. Макс не смутился. Повысив голос, он гневно бросил:

— Как вы можете, святой отец, так браниться в храме? Да еще во время венчания. Стыдитесь!

Лицо пфарера из красного стало зловеще сизым. Пресекшимся от бешенства голосом он выкрикнул:

— Я позову полицию!

— Почему же не господа бога? — спокойно спросил Макс и с достоинством вышел с дочками на улицу.

— Поп пьян, — сказал Макс, поравнявшись со мной. — Я-то уж знаю в этом толк. Вы обратили внимание на его щеки? За свою жизнь этот пьянчужка вылакал минимум цистерну кремского.

Дюрренштайн я узнал сразу. Изображение этого старинного городка встречается в Австрии часто, оно есть даже на стошиллинговой бумажке. Дюрренштайн знаменит развалинами замка на вершине горы, у подножия которой стоит город. В замке томился в заточении Ричард Львиное Сердце. Его пленил при возвращении из неудачного крестового похода герцог Леопольд V. Существует легенда о том, как верные друзья долго разыскивали Ричарда, не зная, в каком из придунайских замков он заточен. Трубадур Блондель шел от замка к замку с любимой песней Ричарда на устах, надеясь, что узник услышит ее и откликнется. Леопольд V отпустил своего союзника только после получения огромного выкупа.

В Дюрренштайне наш пароход сделал полуторачасовую стоянку. Едва сойдя на берег, пассажиры стали подниматься по крутой тропе к развалинам замка. Шел и Макс со своими дочерьми. Он снял пиджак и нес его на руке совсем не так, как он носит в гастхаузе салфетку.

Макс улыбался, глаза его сияли голубизной, как сам Дунай.

— Смотрите, девочки, — добродушно говорил он, — как растет виноград. Без земли. На каменных ярусах. Этим ярусам много-много лет. Может быть, их выдолбили еще древние римляне.

С вершины горы нам открылся чудесный вид на Дунай и его гористые, покрытые лесами берега. Крайние отроги северных кристаллических Альп, конечно, утратили здесь масштабы Высокого Тауэрна с его могучими вершинами и глетчерами, но все еще сохранили те же черты: изломанность, крутизну склонов, красоту очертаний.

Я слышал, как Макс рассказывал дочкам про разбойничьи замки, хозяева которых грабили караваны купцов, плывших по Дунаю. Один такой замок был неподалеку от Дюрренштайна: рыцари из этого вертепа пиратствовали на протяжении целых десятилетий. Чтобы обуздать их, король послал большое войско.

Однако не только рыцари-разбойники затрудняли плавание по Дунаю. Не менее опасными были стремнины в местах, где великая река прорывается через тесные берега. Наиболее страшными считались Венгерские Ворота, Вишеградский проход, Железные Ворота. Теперь торговым судам, плывущим по Дунаю, помогают преодолевать стремнины специальные мощные буксиры. По Дунаю проходят сотни судов с углем и рудой, с лесом и хлебом, с машинами и ранними овощами. В целях наилучшего использования Дуная для торговли и пассажирского движения, придунайские страны выработали специальную конвенцию.

Дунай не только торговая и пассажирская магистраль. Огромное значение имеет он и как могучий источник энергии. Совет экономической взаимопомощи планирует комплексное использование гидроресурсов Дуная, которые исчисляются десятками миллиардов киловатт-часов в год. Австрия на своей территории также планирует построить целый каскад гидроэлектростанций. Две ГЭС уже построены и дают электроэнергию — Иббс-Персенбойг и Иохенштайн.

В полдень наш пароход подошел к городку Мельку, бывшему в X–XII веках резиденцией Бабенбергов. Городок знаменит своим Штифтом — прекрасным монастырским зданием, построенным Якобом Прандтауэром. По расположению и изяществу форм Штифт считается лучшим образцом австрийского барокко. Белоснежное здание, имеющее длину фасада 362 метра, стоит на скале и видно далеко окрест. В нем находится большая коллекция картин и огромная библиотека старых книг, насчитывающая семьсот тысяч томов. В библиотеке имеется около двух тысяч письменных документов IX века.

В зеркало голубого Дуная смотрится не только прошлое Австрии.

Еще издали мы увидели на воде отблески красного зарева могучих домен и почувствовали тяжкое дымное дыхание города металлургов — Линца.

Столица Верхней Австрии — индустриальный Линц, третий город страны по числу жителей, город с преобладающим заводским рабочим населением.

До второй мировой войны Линц был тихим провинциальным городом с несколькими слаборазвитыми отраслями местной промышленности. Он играл заметную роль только как перекресток двух транспортных линий — водной по Дунаю и железнодорожной из Чехословакии на юг в Италию. Быстрое развитие Линца началось в период войны, когда гитлеровские оккупанты для военных целей построили там металлургический комбинат «Герман Геринг», химический комбинат «И. Г. Фарбениндустри», а также некоторые другие заводы. Сырьевой базой для этих военных предприятий послужили местные залежи бурого угля, привозимая из Штирии железная руда, богатые гидроресурсы Дуная, Инна и Энса.

По Государственному договору все бывшие предприятия немецких оккупантов перешли в собственность Австрийской Республики. В Линце был создан могучий металлургический комбинат ФЕСТ — Объединенные железоделательные и сталелитейные заводы Австрии[170]. Он является самым крупным национализированным предприятием страны, дающим более половины продукции чугуна, стали и проката.

В послевоенное время заводы ФЕСТ окрепли за счет зарубежных заказов, среди которых немаловажное значение имели советские заказы. Вместе с заводами рос и город. Население Линца составляет теперь почти двести тысяч человек. Быстро меняется облик города — растут новые дома, расширяются дороги, совсем иной стала дунайская пристань Линца — здесь теперь можно видеть суда всех придунайских стран. Некоторые из них и построены здесь — на линцской судоверфи.

Когда наш пароход стал подходить к пристани, я перешел на другой борт и тут снова увидел кельнера Макса с дочками-близнецами. Девочки сидели рядом на скамейке, накинув на плечи отцовский плащ — к вечеру на реке стало прохладно, а Макс о чем-то спорил с тучным стариком в клетчатом костюме эстергази. Судя по тому, что мне удалось услышать, старик был туристом из Западной Германии.

— Тем не менее нужно уважать права на собственность, — говорил немец назидательным тоном. — В сталелитейные заводы Линца вложены немецкие деньги. Поэтому по закону эти заводы следует вернуть немцам.

— По закону? — Макс криво усмехнулся. — Почему же вы не вспомнили про закон, когда после аншлюсса увезли в Берлин всю австрийскую казну?

— Это совсем другое дело, — невозмутимо ответил немец. — За это несет ответственность Гитлер.

— Интересно вы рассуждаете! — воскликнул с нескрываемым сарказмом Макс. — Пока Гитлеру удавалось грабить другие народы, вы считали положение нормальным. Вы строили на чужие денежки такие вот заводы, как «Герман Геринг». А теперь, когда нужно расплачиваться, то вы киваете на покойника, а сами меж тем собираетесь удержать за собой награбленное. Интересно получается! Только ничего у вас на этот раз не выйдет. ФЕСТ — наши заводы и всегда будут австрийскими. Мы их не отдадим.

— С вами невозможно спорить. Я рассуждаю по-деловому, как коммерсант, а вы оперируете коммунистическими лозунгами.

— Что ж, если это называется коммунистическими лозунгами, тогда в Австрии семь миллионов коммунистов. Честь имею!

Макс с насмешливой вежливостью приподнял шляпу.

Немец сердито поджал губы и не ответил.

Мне очень хотелось подойти к Максу и пожать ему руку. Но венский кельнер со своими дочками уже спускался по сходням на берег. Еще минута, и он затерялся в шумной воскресной толпе.

Граф не переносил коммунистического духа

В рабочих кварталах его имя произносили с ненавистью и омерзением: в феврале 1934 года Эрнст Рудигер Штаремберг руководил расправой черного хеймвера над повстанцами. Позднее отпрыск старинной аристократической фамилии и крупнейший землевладелец Штаремберг вместе с другими австрийскими Квислингами подготавливал оккупацию Австрии фашистской Германией.

После окончания войны в Австрии был принят закон, по которому бежавший за границу Штаремберг лишался всех своих обширных владений. Депутаты Компартии, выступавшие в парламенте, указывали, что принятого закона недостаточно. Нужно было осудить Штаремберга, привлечь его к ответственности за совершенные преступления. Однако депутаты СПА не поддержали коммунистов.

Несколько лет спустя Штаремберг направил кассационную жалобу в Конституционный суд Австрии. К этому времени уцелевшие единомышленники Штаремберга уже вновь выползли из своих щелей, где они прятались после войны. У кровавого палача нашлись в Австрии покровители и защитники. Суд признал «гражданские права» Штаремберга, и, изрядно промотавшийся, уставший от скандальных кутежей, граф поспешил к своим фамильным владениям.

По всей стране проходили митинги протеста, вдовы убитых рабочих посылали петиции с требованием об аресте палача и предателя. Но взятый под опеку властей, Эрнст Рудигер Штаремберг укрылся в одном из самых дорогих пансионов курортного городка Шрунц.

Буржуазные газеты уверяли народ, что Штаремберг давно уже отошел от политики и мечтает тихо, как частное лицо, дожить остаток дней на родине, которую так сильно любит.

Желая удостовериться, как он выразился, «действительно ли волк стал вегетарианцем», в Шрунц выехал корреспондент «Фольксштимме» Георг Ауэр.

Лакеи Штаремберга не допустили журналиста в отель, заявив, что господин граф не переносит коммунистического духа. Прихлебатели и не догадывались, насколько точно они выразились.

Штаремберг видел уходящего Георга Аэра в окно отеля. Через два часа он вышел на прогулку в город и вдруг… вдруг опять встретил корреспондента коммунистической газеты! Граф рассвирепел. Былая ненависть карателя вскипела в нем с ослепляющей яростью. Как во время оно, граф поднял над головой свою палку и хотел броситься на коммуниста. Но время графа истекло. Распираемый бессильным бешенством, он рухнул на землю. Ненависть разорвала его сердце.

Георг Ауэр вернулся в редакцию. Целых три дня он был героем шумных газетных сенсаций. Однако, кажется, не нашлось никого, кто осмелился бы выразить в печати сочувствие Штарембергу.

Встретившись в эти дни с Георгом Ауэром, я спросил, не выдвинули ли сторонники графа обвинение против него.

Кареглазый Ауэр иронически пожал своими широкими плечами:

— Обвинение — за что? Штаремберг загнулся от одного моего вида. Я и пальцем не шевельнул. Лакеи точно сказали: «Он не переносит коммунистического духа». И точно — не перенес. Это пока не подсудно. Но символично, правда?

Бенедикт Каутский — О. П

Бенедикт Каутский считался в СПА законным преемником своего папаши Карла Каутского, нередко упоминаемого у нас с эпитетом «ренегат». Этим точным эпитетом наградил его Владимир Ильич Ленин, не оставивший камня на камне от бредовых идей горе-теоретика. Тем не менее В. И. Ленин никогда не отрицал начитанности К. Каутского, знавшего некоторые произведения Маркса чуть ли не наизусть. В одном из своих произведений Владимир Ильич иронически писал, что «судя по всем писаниям Каутского, у него в письменном столе или в голове помещен ряд деревянных ящиков, в которых все написанное Марксом распределено аккуратнейшим и удобнейшим для цитирования образом»[171]. Правда, как отмечал В. И. Ленин, К. Каутский не понял при этом в марксизме главного.

Про Бенедикта Каутского даже этого сказать нельзя. Помню, на одном из студенческих собраний в Вене после доклада Каутского молодые марксисты стали задавать ему вопросы. Бородатый теоретик — ему в то время было уже за пятьдесят — плавал, как гимназист, вытащивший на экзаменах «несчастливый билет». Когда Б. Каутского спросили, где он нашел у Маркса тезис, который пытался скандально опровергнуть, хитроумный докладчик, осклабившись, ответил: «В полном собрании сочинений».

Люди, близко знакомые с Б. Каутским, сомневались, брал ли он на себя когда-либо труд разобраться в «Капитале» и держал ли он его в руках вообще. Тем не менее в последние годы жизни он был известен в Западной Европе как один из главных опровергателей Карла Маркса. Именно Б. Каутскому поручили выработать новую программу СПА, в которой нужно было обосновать полный отход от принципов марксизма. С точки зрения правых лидеров социал-демократии Б. Каутский справился с задачей неплохо. После того как СПА приняла новую программу, Б. Каутского пригласили на помощь составители аналогичных программ в других социал-демократических партиях Западной Европы, в частности в западногерманской СДПГ.

Кроме имени, без которого ему, конечно, никогда не удалось бы добиться положения одного из главных теоретиков Социнтернационала[172], Б. Каутский все-таки имел еще одно несомненное свойство. Любой тезис он мог подать в такой форме, что даже человеку, искушенному в вывертах нынешних оппортунистов, было нелегко добраться до смысла. Если же в Тезисах Б. Каутского встречалось иногда положение, имеющее конкретный смысл, то его незаконченная форма всегда позволяла со временем развить это положение и сделать из него по меньшей мере два исключающих друг друга вывода.

Я был в Зальцбурге на том съезде СПА, который обсудил и утвердил проект новой программы, разработанный в окончательном виде группой теоретиков во главе с Б. Каутским[173]. Программа СПА обсуждалась вяло, из выступлений главных ораторов было видно, что им самим очень многое не понятно. В конце съезда больше половины делегатов находилось преимущественно в буфете, хотя на столь важный съезд пригласили особо надежных функционеров, специально отобранных правым руководством.

В одном из перерывов на пленарном заседании меня провели к Бенедикту Каутскому. Мы сидели за низеньким столиком в отдельной комнате, пили кофе, и я, пожалуй, впервые разглядел его как следует. Бородка у него была редкая, как у семинариста, лицо рыхлое, нездоровое, с каким-то неприятным желтым оттенком. Чувствовалось, что составление проекта программы стоило ему немалого труда, да и обстановка самого съезда тяжело отразилась на нервах.

— Я слышал, что при обсуждении вашего проекта в низовых организациях выдвигались принципиальные возражения против отдельных тезисов.

— Выдвигались, разумеется. Новое не сразу становится всеобщим достоянием. Оно побеждает в борьбе со старым.

— Да, так учит марксизм. Но ведь вы отрицаете основные положения Маркса.

— Мы отрицаем отжившие положения. Взамен мы предлагаем новые, соответствующие нашему времени.

— Новые? Не могли бы вы указать на принципиально новые положения в вашей программе?

— Прочитайте проект. Они на каждой странице. Вы получили напечатанный текст?

— Да, получил, спасибо. Но все-таки, если можно, назовите коротко несколько самых важных положений вашего проекта.

— Пожалуйста. Во-первых, в наше время не существует капитализма в том виде, каким он был во времена Маркса. Во-вторых, в ряде развитых европейских стран к власти уже пришли социалисты.

— Да, в ряде европейских стран социалисты действительно сидят в парламенте и в правительстве. Вместе с буржуазией. Были периоды, когда они даже возглавляли правительства. Однако ни в одной из этих стран почему-то не совершился социалистический переворот. Как вы объясняете это?

— Мы против переворотов вообще. К социализму ведет естественный путь, без переворотов, насилия и анархии.

— Зачем же тогда нужны вообще партии Социнтернационала, если гарантирован этот «естественный» путь?

— А для того, чтобы вы, коммунисты, не испортили все дело, чтобы не допустить вашей диктатуры.

— Интересная теория. Только не кажется ли вам, что ваша программа вполне устраивает буржуазию?

— Ну так что же? Мы готовы пойти на временное сотрудничество с буржуазией. Она для нас уже не опасна, во всяком случае гораздо меньше опасна, чем коммунисты.

— Еще один вопрос, последний. На чем основана ваша уверенность в правильности вашей теории?

— На опыте.

— Простите за искренность, но мне кажется, что опыт последних десятилетий против вашей теории.

— Не знаю, что вы имеете в виду. Все в жизни очень относительно.

Я вспомнил эту последнюю фразу несколько недель спустя, когда прочитал в газетах о том, что Бенедикт Каутский назначен одним из директоров банка Кредитанштальт[174].

«Все относительно, — подумал я. — Социалист, оказывается, может быть банкиром».

Потом я узнал, что другой видный лидер СПА благодаря выгодной женитьбе стал миллионером. «Все относительно!»

Два лидера СПА получили от Ватикана ордена за заслуги перед католической церковью. «Все относительно!»

Перед одной пресс-конференцией в Вене кто-то решил нас познакомить. Человек, протянувший мне руку, имел весьма благообразную, даже, возможно, приятную внешность — интеллигентное лицо с тонкими чертами, седые волосы, очки в позолоченной оправе. Но когда он, улыбаясь и пожимая мне руку, назвал свое имя, меня всего передернуло от отвращения. Как будто я невзначай прикоснулся к чему-то гадкому и склизкому.

Со статьями Оскара Поллака — главного редактора газеты социалистов «Арбейтер цейтунг» — я познакомился еще в Москве, когда готовился к работе в Австрии. Тогда я не мог понять, как может писать подобное человек, называющий себя социалистом. Разумеется, думал я, социалист не должен разделять всех взглядов коммунистов, иначе не было бы в Австрии двух партий. Но почему О. П. (Оскар Поллак подписывал передовицы О. П.) так люто ненавидит коммунистов? Из всех его статей следовало, что коммунисты и только коммунисты самые заклятые и самые ненавистные враги трудящихся Австрии.

Я не мог взять в толк, как социалист может так яростно выступать против национально-освободительного движения, против сторонников мира, демократов, патриотов, подлинных революционеров?

Больше всего меня возмущали предельно злобные статьи О. П., направленные против Советского Союза. Казалось, он любыми средствами хочет доказать австрийскому читателю, что во всех несчастьях прошлого, настоящего и будущего повинен Советский Союз. Советские люди изображались им какими-то получеловеками, слова «советская культура» издевательски брались в кавычки. Наша армия, освободившая Австрию от фашизма, в изображении О. П. представлялась диким сборищем головорезов и грабителей, которые только и делали, что убивали, насиловали, хватали ни в чем не повинных австрийцев и отправляли их тысячами в Сибирь на верную гибель.

И этот человек являлся руководителем одной из самых популярных газет в Австрии, некогда печатного органа настоящих социалистов, к голосу которой продолжали по инерции прислушиваться многие рабочие.

В основу статей Поллака всегда ложился «факт». Например, наша военная комендатура после освобождения Вены действительно арестовывала австрийцев. Но кого? Гитлеровцев, матерых военных преступников, фашистских палачей, на совести которых сотни и тысячи замученных людей. Эти меры принимались во исполнение союзнических решений о денацификации, причем само собой разумеется, что в первую очередь они были полезны самой Австрии, возрождавшейся после семилетней гитлеровской оккупации. Оскар Поллак искажал факты, и получалось, что тысячи безвинных австрийцев гибнут из-за жестокости коммунистов.

Или такой «факт». В одной из наших газет рассказывалось, как некая старушка не смогла добиться, чтобы ей быстро запаяли кастрюлю в ремонтной мастерской. О. П. ничего не стоило развести «слюной бешеной собаки» этот крохотный фактик до обобщения: в Советском Союзе за сорок лет незаметно никаких сдвигов в обслуживании населения.

По неопытности и горячности я в первое время по приезде в Австрию пытался выражать свое недоумение некоторым прогрессивным журналистам. Они меня успокаивали, говорили, что надо просто презирать Поллака, считать его одержимым, невменяемым. От них я услышал кое-какие подробности о том, как О. П. сделал себе карьеру.

В молодости Оскар Поллак примыкал к группе Отто Баэура и считался преданным учеником тогдашнего главного редактора «Арбейтер цейтунг» талантливого Фрица Аустерлица. После фашистского переворота в Австрии О. Поллак эмигрировал в Париж, где его патрон Отто Бауэр издавал газету «Дер социалистише кампф». Вероятно, в это время О. П. уже не был сторонником Отто Бауэра, потому что тот изменил свою позицию по отношению к Советскому Союзу. Прежде Отто Бауэр позволял себе антисоветские выступления, а после аншлюсса нашел в себе мужество заявить, что только Советский Союз может освободить Европу от фашизма. Однако О. П. скрывал свои взгляды от патрона.

После смерти Отто Бауэра Поллак сделал все возможное, чтобы захватить руководство газетой в свои руки, хотя на должность главного редактора уже был намечен Юлиус Дейч, социалист, сражавшийся за республиканскую Испанию. Оскару Поллаку удалось достигнуть намеченной цели с помощью английских лейбористов. С тех пор О. Поллак почувствовал, что он может раскрыться и повести себя более или менее независимо.

Переехав в Лондон, он издает книгу «Подполье обращается к Европе», подписав ее псевдонимом Оскар Пауль. В этой книге О. П. отказывал малым государствам вообще и своей родине Австрии, в частности, в праве на самостоятельное, независимое существование. Отстаивая по существу великогерманские идеи, Оскар Поллак выступал против того, чтобы австрийцы, проживавшие в эмиграции, объединились в одну организацию[175].

Возвратившись осенью 1945 года в Вену, О. П. представился в руководстве СПА эмиссаром «английских друзей», поручивших ему дело спасения Австрии от «угрозы» народной демократии. В привезенном им официальном письме говорилось: «Английская лейбористская партия не желает для Австрии повторения Народного фронта, а стоит за объединение социалистов с «черными»— так в то время называли членов нынешней АНП. Это послание, как и следовало ожидать, нашло горячую поддержку у правых лидеров СПА. Они не колеблясь заключили с буржуазией секретный пакт о коалиции.

Оскар Поллак, чувствуя себя эмиссаром влиятельной в то время партии лейбористов (а Англия была одной из держав, оккупировавших Австрию), взял на себя фактическое руководство возрожденной «Арбейтер цейтунг», как нечто само собой разумеющееся. Усиливая из номера в номер свои враждебные атаки против австрийских коммунистов, против СССР и стран народной демократии, Оскар Поллак одновременно всячески поддерживал политику западных оккупантов. Вместе со своими хозяевами он выступал даже против подписания Государственного договора с Австрией.

Ненависть О. П. к коммунизму ослепляла его. Жизнь требовала переоценки, нового подхода к целому ряду новых явлений. А О. П. продолжал надсадно трубить все в ту же, давно всем надоевшую ржавую трубу антикоммунизма.

Осенью 1955 года в поездку по Советскому Союзу отправилась первая делегация австрийских журналистов. В ее составе были почти все главные редакторы ведущих газет. Поехал и Оскар Поллак.

Вероятно, он чувствовал себя в Советском Союзе, как привидение, попавшее на солнечный свет. Не дождавшись завершения программы поездки, вконец измученный неожиданными впечатлениями, он вернулся в Австрию один. Отдышавшись немного, О. П. хотел было вылить заготовленные ушаты с антисоветчиной, но у всех на виду плюхнулся в собственные помои. Дело в том, что о тех же самых фактах другие журналисты, побывавшие в СССР вместе с ним — даже представители правых буржуазных газет, — писали иное и иначе. Факты говорили сами за себя, и читателю было нетрудно разобраться. О. П. вдруг утратил былую бойкость, легкость стиля, самоуверенность. Чувствовалась растерянность Моськи, оценившей вдруг масштабы и силу слона.

На некоторое время визг О. П. затих. Может быть, даже его беспокоило сомнение в избранном жизненном пути. Но, как видно, путь этот завел слишком далеко. Назад возвращаться не было расчета. Моська снова выскочила из подворотни и, отчаяно визжа, бросилась напропалую, незнамо куда и не видя ничего. С этой поры он вступил в конфликт не только с читателями, но даже с самим руководством СПА.

Руководству СПА, среди которого немало опытных политиков, в этот момент как раз (и в который раз!) приходилось менять методы. Уже нельзя было тупо требовать, чтобы «социалисты не подавали руки коммунистам», уже нельзя было писать о Советском Союзе, как о стране с отсталой техникой и культурой. Между СССР и Австрией естественным путем развивались хорошие межгосударственные отношения, основанные на уважении и сотрудничестве. А О. П. продолжал, как говорят австрийцы, «отравлять колодцы». Конфликт внутри СПА обострялся. У О. П. находились всегда сторонники и союзники. Но факты были сильнее их: статьи О. П. появлялись все реже, вопрос о его замене на посту главного редактора «Арбейтер цейтунг» вставал все чаще.

В конце концов пришлось сделать правильный вывод и руководству СПА. Несмотря на отчаянные усилия О. П. — он цеплялся за свое место судорожно, до последнего дня, угрожал, умолял, интриговал, — его все-таки сняли с поста главного редактора «Арбейтер цейтунг» и посоветовали отдохнуть.

Обоз жизни переехал злобную хриплую Моську…

Самый старый и самый молодой

На первомайской трибуне он стоял неподалеку от Иоганна Коплениг? и его белоснежная пышная шевелюра выделялась, как огромная астра, на фоне красных знамен и транспорантов.

— Кто это рядом с Копленигом? — спросил я знакомого коммуниста.

— Карл Штайнхардт. Один из основателей нашей партии. Если мне не изменяет память, у него партийный билет № 2, а у его жены № 1. Товарищ Штайнхардт, пожалуй, единственный здесь сейчас, кто участвовал в самой первой европейской демонстрации 1 мая в 1890 году.

Несколько месяцев спустя мне посчастливилось познакомиться с Карлом Штайнхардтом поближе.

Он жил на тихой окраине за Тюркеншанцпарком в небольшой скромной квартире. Когда я, разыскивая его дом, обратился за помощью к мальчишкам, игравшим в переулке, они с полуслова поняли, кого мне нужно.

— Вам дедушку Карла? — переспросил один веснушчатый и худенький. — Я вам покажу.

— К нему у нас часто приходят разные люди, — сказал парнишка по дороге, деловито шмыгнув носом.

— А почему бы это, как ты думаешь?

— Он же после войны был вице-бургомистром Вены А потом он самого Фридриха Энгельса видел. Живого. Ага. Дедушка Карл у нас очень знаменитый. Вот его дверь.

На звонок вышел сам хозяин — высокий, еще крепкий, хотя слегка согнутый годами в пояснице. Узнав, кто я, заулыбался, обнял за плечи одной рукой, повел в свой кабинет, усадил. Голос у него оказался басистый и громкий — кажется, он не очень хорошо слышал.

Много интересного рассказал мне в тот вечер Карл Штайнхардт. И начал он воспоминания по моей просьбе с рассказа о встрече с Фридрихом Энгельсом[176].

Это было осенью 1893 года. Фридрих Энгельс выступал на собрании перед венскими социал-демократами. Ближайший соратник Карла Маркса развернул перед ними боевую программу борьбы за освобождение от рабства капитала. Воодушевленные открытыми перспективами, венские социал-демократы клялись в верности великому делу. От имени молодых рабочих XI района Вены клятву давал Карл Штайнхардт. Всю жизнь оставался он верен этой клятве, на всю жизнь сохранил он память о крепком рукопожатии Энгельса.

Ревизионисты, захватившие в начале века руководство социал-демократической партией, приложили немало усилий, чтобы предать забвению заветы Маркса и Энгельса, подменить их своими скудоумными тезисами о возможности построения социализма без классовой борьбы.

Последовательные марксисты никогда не признавали реформистских теорий К. Каутского, В. Адлера, К. Реннера, О. Бауэра. Для них были примером русские большевики, самые последовательные сторонники Маркса, показавшие всему миру образцы принципиальности и героизма.

Русская революция 1905 года всколыхнула пролетариат Австро-Венгрии. Боевыми лозунгами этого времени были: «Да здравствует русская революция!», «Мы хотим говорить языком русских!», «И нам пора, наконец, действовать!». Массовые демонстрации и забастовки в Будапеште, Праге и Вене, наконец, всеобщая забастовка по всей Австро-Венгрии заставили монархическое правительство отступить и согласиться на введение всеобщего избирательного права. На первых же выборах в мае 1907 года восемьдесят семь депутатов рабочих районов были избраны в парламент.

Еще более высокая и грозная революционная волна поднялась в Австро-Венгрии под влиянием Октябрьской революции. Массовые забастовки и демонстрации, восстание военных моряков в Катарро возвестили неизбежный крах монархии. На призыв Ленина о прекращении империалистической войны австрийские солдаты отвечали братаниями на фронтах и стихийной демобилизацией.

Передовые рабочие и солдаты, возвращавшиеся с фронта, организовывали Советы по образцу Советов рабочих и солдатских депутатов революционной России. Лозунги Октября пользовались в массах огромной популярностью. Рабочие и крестьяне были полны стремления последовать примеру русского пролетариата и провозгласить социалистическую республику.

У монархического правительства не оказалось надежных войск, чтобы подавить революционные выступления по всей стране. Старая государственная машина развалилась. Австрия переживала революционный кризис. Если бы в этот момент в стране была партия, способная организовать народные массы на борьбу, то австрийский пролетариат мог бы одержать решительную победу. Но такой партии в Австрии не было. Руководимая «австро-марксистами» социал-демократическая партия пасовала перед революционными действиями. Вожди этой партии вместе с растерявшейся реакцией провозгласили 12 ноября 1918 года буржуазно-демократическую республику.

В момент наибольшего революционного накала по велению времени в Австрии родилась Коммунистическая партия. Ядром этой партии стали последовательные марксисты, социал-демократы и демобилизованные рабочие, вернувшиеся с фронтов России.

— Наша партия была еще слаба, — говорил мне Карл Штайнхардт, — и если быть исторически объективными, то она появилась на свет с досадным опозданием — всего за девять дней до рокового компромисса правых лидеров социал-демократии с буржуазией[177].

Мы не имели достаточного опыта, а обстановка была напряженной, и задачи перед нами стояли огромные. Руководство КПА решило послать своего делегата в Москву к Владимиру Ленину, который в это время вел большую подготовительную работу по созданию III Интернационала — Коминтерна.

Я пробирался в Москву несколько недель: через границы и фронты, в теплушках, на лошадях, пешком. Одежда у меня была плохая, не рассчитанная на русскую зиму, и я дорогой чуть не замерз. Но когда я добрался до Москвы, встретился с коммунистами из других стран, все забылось — и холод, и голод. Были заботы более важные: дома ждали нас товарищи, продолжавшие борьбу. Но вы знаете, кто не забыл про холод? Ленин. Да, да, Ленин. Когда Ленин увидел на мне худые австрийские ботинки, он подозвал какого-то товарища и распорядился, чтобы мне дали русские валенки. Валенки были огромные, подшитые, но я сидел в них на заседаниях III Интернационала, как король. Шутка сказать — подарок самого Ленина.

Доклад Ленина о буржуазной демократии и о диктатуре пролетариата сразу осветил нам дорогу вперед. Ленин говорил, что для установления власти народа нужна диктатура пролетариата — нужна партия нового типа, такая же боевая, бесстрашная и принципиальная партия, как в России. Идеи Ленина стали для нас путеводными звездами на всю жизнь.

Примерно через год я побывал в квартире Карла Штайнхардта еще раз. Он встретил меня также тепло, но попросил подождать минут десять, пока закончит беседу.

Мне приходилось слышать, что К. Штайнхардт охотно и умело шефствует над молодежью. Теперь представилась возможность наблюдать самому, как он беседовал с молодым коммунистом, только что принятым в партию. Листая журнал, любезно предложенный хозяином, я слышал через открытую дверь каждое слово.

Беседовали двое, на первый взгляд совсем не похожих людей. Один — седой, как лунь, восьмидесятипятилетний, прошедший школу революции, войны, подполья, в старомодной поношенной куртке, в довоенных тупоносых штиблетах на крючках. Другой — совсем желторотый, с ровным ежиком волос на голове, в модных черно-белых полуботинках и в пестрой рубашке навыпуск. Внешне их роднили только глаза — у обоих взгляд был прямой, смелый, честный.

— Это ничего, ровно ничего не значит, — густо гудел старик. — Надо иметь выдержку. Для коммуниста выдержка — обязательное качество.

— Но ведь в цехе сорок социалистов, а нас пятеро. Не собрать нам голоса. Тут простая арифметика.

— Арифметика? Нет, тут, брат, высшая математика. Знаешь, сколько было коммунистов в России, когда они начинали революцию? Горстка, просто горстка по сравнению со всей массой народа. Но народ пошел за ними, и они вместе с народом победили. Так и у вас в цехе. У вас ведь больше ста человек, так? В душе многие беспартийные на вашей стороне, потому что вы, пятеро, наиболее честно защищаете их интересы. Будете хорошо работать с людьми, Фракция профсоюзного единства[178] обязательно получит место в производственном совете вашего завода. Союзников у вас много. Нужно только найти дорогу к их сердцу.

— Ищем, товарищ Штайнхардт, но это очень трудно. Многие боятся потерять работу, поэтому замыкаются, стараются держаться подальше от политики. Часто наши слова падают, как искры в воду, пропадают зря.

— Нет, малыш, ваши слова не пропадают. И дело тут не в ваших ораторских способностях — какие вы ораторы! Мы несем людям великие идеи. Они непобедимы потому, что верны. Так говорил Ленин.

Я видел, как Штайнхардт дал парню с собой какую-то толстую книгу. Может быть, это был Ленин. Потом он проводил парнишку до дверей, тепло, по-отцовски обнял за плечи. Что-то еще говорил на прощание. Бас гудел на лестнице то сердито, то совсем ласково.

Проводив своего подшефного, Карл Штайнхардт вернулся ко мне. Начал рассказывать, как трудно приходится рабочим, когда в производственных советах сидят одни ставленники правых лидеров СПА. На заводе, где работает его молодой «крестник», дело доходит до подлости — самых активных увольняют, понижают в должности. Нужно обязательно, чтобы в производственный совет вошли представители Фракции профсоюзного единства.

Штайнхардт негодовал:

— Вот она, их «демократия»! Ведь больше всего эти правые лидеры толкуют о том, что они в отличие от «головорезов-коммунистов» стоят за «чистую демократию». А сами при малейшей возможности выступают диктаторами и узурпаторами. Хуже самих капиталистов, право! И гораздо опаснее. Сволочи, одним словом. Ну, ничего, скоро они на этом потеряют все. Вот увидите. Все!

Через месяц Карл Штайнхардт сам позвонил мне:

— Помните наш разговор о заводе, где распоясались социалисты? Вчера там были выборы в производственный совет. Фракция профсоюзного единства собрала половину голосов. Беспартийная масса не подкачала! Здорово? А? То-то же! Говорят, мой «крестник» на радостях нахлобучил какому-то социалисту кепку на нос. Вот шалопай! Всыплю я ему сегодня вечером по первому разряду.

Вена Фестивальная

За четыре с половиной месяца до открытия VII Всемирного фестиваля молодежи в Вене реакция организовала антифестивальный «марш молчания»…

Перед дворцом Габсбургов, на Хельденплатце, собралась большая толпа. Здесь были школьники и подростки из католических союзов, которых в строю попарно привели монашки. Мелькали корпорантские фуражки с цветными околышами. Выделялись своей упитанностью сынки лавочников, скауты, пфадфиндеры и прочие бурши[179]. Но больше всего на площади было подростков из глухих провинций, которые даже как следует не представляли себе, зачем их привели на Хельденплатц. Они обрадовались возможности поехать на бесплатном автобусе в столицу и провести здесь погожий субботний вечер. Говорили, что расторопные вербовщики с умыслом распустили слушок, будто после «марша молчания» провинциалов поведут на спектакль советского цирка, выступавшего в это время в венской Штадтхалле с триумфальным успехом.

Над толпой там и тут торчали черные транспаранты с нелепыми надписями вроде: «Наш ответ — молиться за братьев на Востоке», «Без религии нет культуры», «Кто служит черту, тот умрет».

«Марш молчания» проходил под трескучие речи наемного диктора, ехавшего перед колонной на машине с мощным репродуктором. Около Оперы машина остановилась и до конца гадкого шествия из репродуктора, как из лопнувшей канализационной трубы, вырывалась всякая грязь. Когда вспотевший диктор вылез из машины и его сменил другой, к первому подошел здоровенный пекарь из соседней кондитерской и сказал ему злобно, сжимая кулаки:

— Сколько заработал? У-у, геббельсово отродье!

Мне случилось быть свидетелем разговора знакомого прогрессивного писателя с одним из руководителей «марша молчания». Писатель спросил его: почему клерус не хочет, чтобы молодые католики встретились на фестивале со своими сверстниками из других стран? Ведь это же нисколько не противоречит церковным тезисам «все люди братья», «возлюби ближнего своего» и т. п.

— Фестиваль организован коммунистами, — резко ответил католик.

— В фестивале принимают участие не только коммунисты, — возразил писатель. В Вену приедут тысячи молодых людей из стран Европы, Азии, Африки и Америки, которые примыкают к самым различным политическим, культурным и религиозным организациям. Я слышал, постоянный Подготовительный комитет фестиваля направил приглашение и католическим союзам? А вы объявляете войну.

— Мы боремся за веру. Это — единственная истина.

— Хорошо. Но тогда вы даже обязаны появиться на фестивале как миссионеры, чтобы попытаться доказать правоту своего учения. В прежние времена католические миссионеры отправлялись с этой целью в дальние страны, не страшась ни пиратов, ни людоедов. А теперь к вам сами едут тысячи молодых людей из дальних стран, а вы уклоняетесь от своего прямого долга. Видно, плохи ваши дела, не верите вы в свои силы.

По мере приближения фестиваля его враги стали использовать все новые и новые средства борьбы. В Вену прибыли отряды специально подготовленных молодчиков, обучавшихся на курсах в Западной Германии, Америке, Швейцарии и некоторых других странах. Они везли с собой кипы «литературы», которую рассчитывали распространить среди участников фестиваля. У них были машины с репродукторами и оружие, различные национальные костюмы и грим, деньги и кастеты. Их научили вести споры о «гуманизме», научили опаивать и подкупать, обольщать продажной красотой и бить ногой в живот.

Открылись так называемые информационные центры, где молодым людям должны были объяснять, почему им не следует участвовать в фестивале, почему им нужно избегать встреч со своими сверстниками из других стран.

Под высокими сводами нового Южного вокзала разносится сладкозвучный напев фанфар. Огромное здание заполнили венцы — молодые и старые. Многие пришли прямо с работы, не успев переодеться для праздника, но почти у всех в руках букеты цветов, яркие шары или флажки. Лица обращены туда, где за поворотом исчезают стальные рельсы. Оттуда каждую минуту может появиться поезд с первыми крупными делегациями фестиваля.

Многотысячная толпа шумит и ликует. Сегодня первое открытое сражение Вены рабочей с Веной реакционной. Но стычки начались раньше.

Венские власти не разрешили гостям занять на десять фестивальных дней пустующие школьные здания. Тогда рабочая Вена помогла разработать план размещения гостей в ярмарочных павильонах, в палаточных городках и на пароходах, доставивших делегации по Дунаю. Она воевала с фирмами, которые брались организовать питание для участников фестиваля, но, используя свое монопольное положение, хотели бессовестно нажиться.

Шли бои за каждое концертное помещение, за каждую площадь для проведения открытых выступлений, за каждую улицу, где должна была пройти демонстрация, за каждую скамейку.

Многие венские рабочие — среди них не только молодежь, но и люди пожилого возраста — взяли на период фестиваля отпуск, чтобы всеми силами помочь большому делу. Люди самого различного положения предлагали уступить часть своей квартиры молодым гостям, выступали в роли переводчиков, давали практические советы, жертвовали в специальный фонд фестиваля деньги и ценные вещи.

И вот теперь друзья фестиваля, собравшиеся на вокзале, радуются первой мощной демонстрации, гордятся друг другом, не стесняясь, торжествуют над противниками. А они тут же, в толпе. Шныряют провокаторы и наемники из «информационных центров», как волки озираются тупые дылды из «особых групп». Они намерены действовать согласно инструкциям. Кто-то из наиболее отчаянных пытается выкрикнуть какую-то гнусность. Его грозно предупреждают. Рядом с провокатором появляются крепкие рабочие парни. Побледневший наемник пригнулся, как заяц, поспешно вылезает из толпы.

Показался поезд. Огромная толпа шагнула ему навстречу, окружила вагоны, приняла в свои объятия растроганных пассажиров. Рукопожатия, поцелуи, «Песня дружбы»…

Теперь эта песня будет парить над городом десять дней подряд.

Огромная переполненная чаша стадиона волнуется в нетерпеливом ожидании. Но вот сразу воцаряется тишина — звучат усиленные репродуктором семь ударов курантов Венской ратуши, оповещающих об открытии фестиваля.

Из марафонских ворот стремительно выезжает колонна мотоциклистов с разноцветными знаменами в руках. Весь стадион поднимается в грохоте неслыханной овации. В синее небо взлетает большая стая голубей. Крылатые посланцы разнесут во все концы радостную весть о начале чудесного праздника юности.

Идет молодежь ста двенадцати стран! Здесь и самые малые, и самые великие государства, самые древние и совсем молодые, завоевавшие свою независимость буквально в последние месяцы. Здесь все равные, дружественные, навеки родные. Это прообраз мирного счастливого завтра!

По аллеям Ринга движется живописная группу — судя по внешнему виду и костюмам, суданцы, арабы ифранцузы. Венский студент увлеченно рассказывает им — то по-французски, то по-английски — об Опере, о Бургтеатре, об университете, где учится немало иностранных студентов. Гостей все больше и больше окружают прохожие, и вот прогулка по городу превращается в массовую беседу между новыми знакомыми — участниками фестиваля и венцами. Те из горожан, кто побывал вчера на стадионе, выражают свое восхищение. Гости записывают в свой фестивальный блокнот первые венские адреса. Обнявшись отошли в сторонку и о чем-то секретничают две новые подруги — продавщица из обувного магазина на Ринге и дочь бедного феллаха из долины Нила.

— Нет, нет, вчерашний день убедил, — проникновенно говорит старый аптекарь одному из своих клиентов.

Все теперь знают, что наша Вена достойно встретила гостей. У нашего города, знаете ли, есть традиции…

Вечерами на рабочих окраинах вокруг временных подмостков собираются тысячи венцев. Горячими аплодисментами встречают они гостей фестиваля.

Огромная доброжелательно внимательная толпа стоит перед знаменитым домом Карл-Маркс-хоф — вечным памятником героям февральских боев. На подмостках сменяются художественные коллективы многих стран. Публика приветствует артистов громовыми криками: «Браво!» и лозунгами солидарности: «Фриден! Фройнд, шафт! Айнхайт!»

То же самое сегодня в рабочем районе Флоридсдорфе, на Биркенхофе, на Дунайском острове — Гензенхойфеле.

В Вене каждое лето проходят музыкальные фестивали — фествохен, в которых принимают участие зарубежные артисты. Но такого широкого международного праздника музыки, песни и танца Вена еще не знала никогда.

Во время пресловутого Венского конгресса 1815 года в Европе говорили: «Конгресс танцует! Вена танцует». Но тогда танцевала не Вена, а только вельможи и аристократы. Вена слушала музыку под окнами дворцов и поспешно отступала на обочину дороги, когда из чугунных ворот вылетала золоченая карета. Сегодня музыка — достояние всей Вены, и действительно можно сказать: «Вена танцует!».

В Софиензеле встретились молодые хлеборобы. Крепко сжимаются в приветствии тяжелые мозолистые руки поденщиков африканских плантаций, польских трактористов, американских фермеров, советских колхозников…

От австрийского крестьянства выступил Иозеф Шифф. Он рассказал о положении четырехсот тысяч мелких сельских хозяев Австрии, находящихся в зависимости от торговых посредников и крупных сбытовых компаний. И. Шифф привел убедительный пример. В прошлом году выдался небывалый урожай фруктов, но крестьяне не получили от этого никакой выгоды. Сбытовые компании использовали положение, чтобы заставить крестьян продавать фрукты по бросовым ценам. Закупочные цены были так низки, что многие крестьяне предпочитали оставлять фрукты неубранными или скармливали их скоту.

В перерыве болгары приглашают участников встречи к накрытому столу, уставленному фруктами и болгарскими напитками. Молодые крестьяне из разных стран сидят плечом к плечу. Идет разговор между коллегами по самому древнему и самому мирному труду, без которого не могли бы жить люди других профессий.

Автобусы, выехавшие из Линца, переезжают по мосту через Дунай и медленно поднимаются от городка Маутхаузен в гору. На ее вершине жутким напоминанием прошлого вырисовываются мрачные стены концлагеря. Давно уже отключен ток высокого напряжения от колючей проволоки, опоясавшей лагерь смерти, давно уже разбежались автоматчики, сидевшие на вышках у прожекторов, давно передохли овчарки, обученные разрывать на куски людей в полосатой робе. Из труб крематория, отравлявших долину Дуная трупным смрадом, растет трава…

Молодые люди, приехавшие в Маутхаузен, медленно идут по усыпанным гравием дорожкам мимо пустых бараков… Кругом ни души, тихо. Но они взором памяти видят все, что здесь было пятнадцать лет назад. Они видят, как, собирая остаток сил, поднимаются по крутой, изломанной и бесконечно длинной «лестнице смерти» измученные люди с каменными глыбами на плечах. Они видят, как эсэсовцы сталкивают со «скалы парашютистов» ослабевших и непокорных узников. Они чувствуют, что земля на Аппельплатце, по которой они проходят к памятнику неизвестного узника, пропитана кровью.

Десятки тысяч людей — сожженных в печах, разорванных собаками, обуглившихся на проводах высокого напряжения, превращенных на морозе в ледяной столб[180]. Среди них тысячи тех, которые в книгах войны числятся пропавшими без вести…

Даже по фальсифицированным записям палачей Маутхаузен — могила 132 тысяч граждан разных стран. И здесь, как на фронтах, самая большая часть у Советского Союза — 32 тысячи человек.

Ничто не смогло сломить мужества советских патриотов. Это на их героизме, на их безграничной воле держалась международная солидарность в подпольных организациях лагеря смерти. Это они организовали в январе 1945 года небывалый по дерзости и отваге побег нескольких тысяч заключенных. Это они, когда вдали загрохотал фронт, подняли восстание, перебили эсэсовскую стражу и заняли круговую оборону, спасая себя и ослабевших товарищей. Поэтому и памятник советским гражданам, поставленный на территории концлагеря, так отличается по своему характеру от памятников другим народам. Это памятник не жертвам, а героям, людям бессмертного мужества, погибшим как знаменосцы близкой победы.

В скорбном молчании возлагает молодежь венки к памятникам и мемориальным доскам. Все спаяны единым огромным чувством. Каждый слышит молчаливую клятву горячих честных сердец: «Никогда! Никогда не будет больше этого ада на земле!»

Часам к шести вечера на манифестацию за мир и дружбу на Шварценбергплатце и вокруг Бургтеатра стали собираться под свои знамена национальные делегации и венцы. Не смолкают песни, шутки, веселый говор, играют оркестры, повсюду нарядные люди, одухотворенные лица, цветы, транспаранты, знамена.

А толпа венцев с каждой минутой становится все плотнее и многолюднее. К началу марша на Ринге людей было уже значительно больше, чем бывает во время первомайской демонстрации, — может быть, двести или даже триста тысяч человек. В этой невиданной массе нет ни одного хмурого или равнодушного лица. Каждый чувствует ни с чем не сравнимую атмосферу всемирного братания. Тысячи и тысячи рук, поднятых для приветствия, крепкие горячие рукопожатия на ходу совсем незнакомых людей, порывистые объятия, поцелуи. На воодушевленных лицах нет-нет да сверкнут слезы гордости за свою столицу, слезы благодарности за эти драгоценнейшие мгновения.

Две многотысячных, красочных и ликующих колонны проходят по Рингу навстречу друг другу и затем начинают вливаться на огромную красивую площадь Хельденплатц.

Вся площадь и прилегающие к ней улицы до предела заполнены людьми. В центре неоглядной толпы гигантская сцена, экраном которой служит огромный фестивальный плакат, нарисованный Пикассо. Еще десятки тысяч людей не могут попасть на митинг — впервые в истории Австрии Хельденплатц оказалась мала. Люди, на окрестных улицах слушают выступления невидимых ораторов и певцов, транслируемые по радио.

Кто-то из венцев, стоящих рядом со мной, вдруг вспоминает, что именно отсюда, с Хельденплатца, начинался пять месяцев назад антифестивальный «марш молчания». Какой стыдной и глупой кажется теперь эта недобрая затея!

…Молодежь расходится во все стороны из центра города к окраинам, продолжая петь. Слова традиционного гимна фестиваля звучат сегодня как клятва на верность международному братству.

Песенное море растеклось по всему городу. Вена, Вена, ты еще никогда не была так прекрасна! И сами собой приходят на память слова новой песни фестиваля;

Железный трехметровый рыцарь на башне ратуши со штандартом Вены в руках удивленно смотрит вниз на небывалый хоровод, в котором, взявшись за руки, кружатся дети разных народов. Много чудесного видел рыцарь на площади, примыкающей к его башне, — здесь каждое лето проходят венские музыкальные фестивали, но такого веселого праздника, таких импровизированных международных концертов на Ратхаузплаце еще никогда не было.

Куранты на высокой башне бьют восемь раз. Звук последнего удара подхватывают звонкие фанфары. На площади и на огромной сцене гаснет свет. В то же мгновение готическая ратуша освещается желтым светом изнутри. Восхищенные прекрасной иллюминацией, гости фестиваля горячо аплодируют.

Начинается заключительный митинг. Зачитывается заявление Фестивального комитета;

«Дорогие друзья из всех стран мира!

После десяти незабываемых дней наш фестиваль приблизился к концу. Мы — восемнадцать тысяч юношей и девушек из 112 стран, посланцы миллионов и миллионов молодых людей земли — принесли сюда, в Вену, нашу глубокую веру в прогресс, свободу и мир между народами…

Мы всегда и всюду с первого дня встречали вокруг себя тысячи венских друзей. Во время возраставших по силе манифестаций, в которых приняло участие около миллиона австрийцев, мы видели, как с каждым днем росли симпатии, солидарность и искренне дружеские чувства. Мы приехали в Вену, исполненные уважения к закону и нейтралитету Австрии, с согласия властей, которым мы глубоко благодарны за гостеприимство и за все то, что они сделали нам в помощь. Мы горячо признательны сотням тысяч юношей и девушек Вены, оказавших нам теплое гостеприимство. Они не пошли за теми, кто хотел бы увековечить раскол. Они пришли к нам, пошли с нами, чтобы еще более укрепить дружбу среди прогрессивной молодежи всех стран. Покидая Вену, мы от всего сердца выражаем ее жителям и всей молодежи Австрии наши самые лучшие пожелания.

До свидания, дорогие друзья! Мы желаем вам всем самых больших успехов в вашей жизни, мы желаем счастливого мирного будущего для всех народов!»

Теплый воздух напоен ароматом цветущих лип. Давно уже закончился прощальный концерт. Стихает движение на улицах, в домах гаснут огни, а по Вене все еще бродят гости фестиваля — большими группами, парами, в одиночку. Вечер прощаний, задушевных бесед, клятв на верность в дружбе и любви…

Выпив по ахтелю вина, хозяин и гости вышли на балкон покурить. Хозяин не стар — по годам он почти ровесник своим фестивальным гостям. Но у него седые волосы и изуродованные пальцы на руках. Четырнадцати лет Рудольф вместе с родителями попал в концлагерь. Прах его отца и матери был смешан с прахом других австрийских патриотов, сожженных в печах Маутхаузена.

Прощаясь, кто-то из гостей прижимает изуродованные руки венца к своей груди. Это тоже клятва.

Последний трамвай возвращается в парк. Заметив толпу молодых людей, вагоновожатый тормозит и шутливым жестом приглашает заходить в вагон. Необычный поезд катится по венским улицам в необычное время. Вагоновожатый — Веселый Фридль, как его зовут товарищи, — нарушил сразу три предписания. Во-первых, чтобы подвести гостей поближе к ярмарочному городку, он едет на своем трамвае по другой линии, во-вторых, он поет в ночное время, в-третьих, Фридль забыл про наказы боссов СПА, рекомендовавших не оказывать содействия фестивалю. Но Фридль не боится, что его накажут. Он не из пугливых. И потом слишком много в Вене таких, как он.

Такого еще никогда не было в Вене! И сама ты, старая добрая Вена, еще никогда не была такой! Сегодня ты действительно Веселая Вена!

Несколько лет я всматривался в липа австрийцев. Мне нужно было навсегда получить окончательный ответ на один очень важный вопрос.

Лица были разные. Я видел тысячи людей, которые никогда не забудут молодых ребят в выцветших гимнастерках, с красной звездочкой на пилотках — моих братьев, погибших на берегах голубого Дуная в апреле сорок пятого года. Никакая, даже самая изощренная ложь не собьет их с толку.

Но были и другие лица, на них, казалось, навсегда отпечаталось недоверие, равнодушие, тупое сонное мещанство. И таких лиц тоже было немало. Ох, немало! Порой мне казалось, что их больше…

Но я ошибался! Как хорошо, что я ошибался, я забывал, что в трудные дни люди имеют не лицо, а привычную принудительную маску, которая помогает скрывать настоящие мысли и чувства. Лицо — это же в Австрии не на каждый день. Это, когда большое горе или большой праздник.

Фестиваль был огромным праздником. Те, кто были на нем, запомнили его на всю жизнь. Поэтому и я окончательный ответ на свой мучительный вопрос подучил не в годы будней, а в десять скоротечных дней праздника. В дни фестиваля я увидел, как много в Австрии хороших, добрых лиц, ясных глаз, улыбок, за эти дни я услышал много настоящих горячих слов, меня пустили в самые сокровенные уголки венского сердца. И, разумеется, не только меня!

С какой теплотой встречали наших ребят и девчат совсем незнакомые люди. Казалось, что венские старики встречают своих детей, а молодежь — братьев и сестер. Достаточно было произнести одно волшебное слово — Sowjetunion, как лица преображались, их освещало большое чувство. Маска исчезала. Хотя бы на миг…

Не забуду прощального концерта, который устроила в последний день фестиваля наша артистическая молодежь. В переполненных залах Штадтхалле, собравших не менее пятнадцати тысяч молодых зрителей, преобладали венцы. Кипело море восторга, не умолкал прибой горячих аплодисментов. И я вдруг сразу — сильно и радостно — понял: это не просто восторги зрителей, это — исторический итог. И он не позволяет другого толкования. Кровь моих сверстников была пролита не напрасно.

Саша! Друг моей юности! И вы — сверстники, разделившие его судьбу! Спите спокойно. Ваш подвиг жив в сердце и памяти. Великие — мирные и человечные — идеи нашей родины дадут, обязательно дадут, и уже дают прекрасные всходы!

Незабываемые дни

Новые «воздушные ворота Вены» гостеприимно распахнуты навстречу высокому гостю. Аэровокзал Швехат, почти весь стеклянный, как огромный аквариум, впервые полон нарядной публики. Замерла гвардейская рота почетного караула. Шумно полощутся на мачте два флага — один алый с золотым серпом и молотом, другой из трех горизонтальных полос — красной, белой и красной. Впереди большой группы встречающих официальных лиц — президент А. Шерф, федеральный канцлер Ю. Рааб, вице-канцлер. Б. Питтерман, министры, депутаты парламента, виднейшие политические и общественные деятели Австрии.

Появление краснозвездного лайнера встречено всеобщим оживлением. Среди многочисленных представителей австрийской и зарубежной прессы, радио, телевидения, кинохроники началась безмолвная, но напряженная схватка за место, откуда можно лучше видеть, слышать и фотографировать.

Воздух сотрясают залпы артиллерийского салюта. Председатель Совета Министров СССР Н. С. Хрущев — первый гость нового Швехата — сходит по трапу на австрийскую землю. К нему навстречу направляется президент А. Шерф. Звучат гимны Советского Союза и Австрии. И в ту же минуту по эфиру и по проводам во все концы света понеслись слова, произнесенные главой советского правительства, прибывшим в Австрийскую Республику…

«Развитие дружеских отношений между Советским Союзом и Австрией, — передает слова Н. С. Хрущева австрийское телеграфное агентство АПА, — представляет собой убедительный пример мирного сосуществования и успешного сотрудничества государств с различным общественно-политическим строем».

«Советский Союз, — подхватывает венское радио, — поддерживал и впредь будет поддерживать нейтралитет Австрии, который имеет немалое значение для мира и безопасности в Европе».

«Торжественный кортеж, — передает в Москву корреспондент ТАСС, — направляется с аэродрома Швехат в Вену. Советских гостей тепло приветствуют группы крестьян, работающих на полях, и дорожные рабочие. Чем ближе к Вене, тем толпа встречающих становится все больше. Наконец, в самой столице машины проезжают через коридоры в многотысячной массе людей. Венцы восторженно машут советскими и австрийскими флажками. На высоко поднятых плакатах написано: «Добро пожаловать, Хрущев», «Дружба с Советским Союзом!» Из толпы раздаются возгласы «ура» и «браво». Группа молодых рабочих, обнявшись за плечи, дружно скандирует по-русски: «Здрав-ствуй-те! Здрав-ствуй-те!»

«В день прибытия в Вену, — сообщают крупнейшие буржуазные агентства, — Н. С. Хрущев нанес официальные визиты президенту А. Шерфу, канцлеру Ю. Раабу и вице-канцлеру Б. Питтерману. Визиты проходили в непринужденной обстановке; государственные деятели СССР и Австрии обменялись мнениями по целому ряду вопросов».

Машина с красным флажком на радиаторе переезжает через Дунай по мосту — тому самому, что построен в 1945 году советскими саперами, — и попадает в рабочий район Флоридсдорфа. В огромном скоплении людей преобладают открытые, взволнованные, радостные лица. Слышатся громкие возгласы: «Добро пожаловать!», «Фройндшафт!», «Дружба!».

Над крышей автозавода «Аустро-Фиат», к которому направляется машина, гордо полощется красный флаг. И при виде его невольно сжимается сердце: в феврале тридцать четвертого под таким же флагом рабочий Флоридсдорфа сражался на баррикадах против войск реакционного хеймвера. Многие герои пали от пуль карате-лей, но боевой дух Флоридсдорфа жив, он непобедим, он крепнет.

Сегодня никто не посмеет заставить Флоридсдорф убрать красный флаг. Ведь это флаг страны высокого гостя, которого принимает правительство. Такой же флаг был на аэродроме и на отеле «Империал», где остановился гость.

Рабочие не допустили полицию на территорию своего завода; она «смотрит за порядком» на улице перед воротами. А в заводском дворе порядок охраняют сами автозаводцы. Молодые парни в чистых синих комбинезонах с красными повязками на рукаве стоят строгим прямоугольником по краям площадки перед трибуной. Пусть попробует кто-нибудь нарушить этот рабочий порядок!

Представители производственного совета и администрации встречают Н. С. Хрущева у ворот букетами цветов и сердечными словами привета. В сопровождении большой толпы рабочих и журналистов гости осматривают цеха, в которых изготавливаются автомобили-рефрижераторы по заказам Советского Союза. Машины хорошо себя зарекомендовали. Их можно довольно часто видеть на улицах советских городов.

Беседуя с рабочими, Н. С. Хрущев просто и откровенно отвечает на их заветные вопросы.

— Мы, рабочие, очень рады, — говорит слесарь Визингер, — что вы приехали к нам на завод.

Он сердечно и бережно жмет руку главы советского правительства своими огромными руками. Никита Сергеевич, улыбаясь, говорит, что у него, когда он был рабочим, были такие же, как у Визингера, мозолистые ладони.

Кто-то из хозяев напоминает гостям о хороших деловых и товарищеских отношениях, связывающих автозаводцев «Аустро-Фиат» с московским автозаводом ЗИЛ, Совсем недавно коллеги обменялись делегациями: венцы побывали на ЗИЛе, а москвичи ознакомились с Веной и ее автозаводом.

На заводском дворе начинается митинг. Его открывает председатель производственного совета Эрнст Шмидт.

— Мы, австрийцы, — говорит он, — познали и научились ценить те преимущества, которые обеспечивают нашей стране независимость и нейтралитет. Опыт показал, что Советский Союз является их надежным гарантом. Мы приветствуем вас, господин премьер-министр, не только как представителя первой социалистической страны мира, но и как бывшего рабочего, который знает заботы и радости трудящегося человека.

Под аплодисменты всех участников встречи Э. Шмидт преподнес гостям подарок — серебристую модель автомобиля-рефрижератора.

В Австрии есть немало хороших ораторов. С трибуны парламента или на профсоюзной конференции некоторые из них могут по два-три часа говорить на любую тему, не затрудняясь в выборе гладких, ласкающих слух выражений.

Но никогда еще рабочие венского автозавода и их многочисленные гости из Флоридсдорфа не слышали такой искренней и убедительной речи. Простым языком, привлекая немногие, но яркие и неоспоримые факты, Никита Сергеевич рассказал собравшимся о принципах миролюбивой политики Страны Советов, о тех отношениях, которые связывают нейтральную Австрию и великий Советский Союз, о роли рабочего в государстве.

Начал накрапывать дождь. Ни один автозаводец не тронулся с места. Напряженно ловили флоридсдорфцы каждое слово человека, который, несмотря на незнакомый им язык, был всем так близок и понятен. Никогда еще никто из них не слышал таких уважительных волнующих слов о рабочем человеке, созидателе всех материальных ценностей.

Председатель парламента Л. Фигль пригласил советских гостей в селение Руст, где находится его фамильное владение.

Приехав в Руст, Н. С. Хрущев первым делом осмотрел сельскохозяйственные машины в ангаре, поинтересовался, сколько батраков работает на полях и на скотном дворе, заглянул в коровники и в конюшню.

На просторном дворе в усадьбе были накрыты столы, уставленные блюдами домашнего приготовления и крестьянским виноградным вином. По старинному обычаю, сельские девушки славили желанных гостей в величальных песнях. Гости и хозяева в присутствии почти всей деревни оживленно беседовали о преимуществах коллективного и частного ведения хозяйства. Несмотря на добродушный тон беседы и веселые шутки, крестьяне и крестьянки напряженно, с нескрываемым интересом прислушивались к тому, что переводил русский переводчик Л. Фиглю. Нелегко пришлось хозяину от вопросов и шуток гостя!

Старый сморщенный крестьянин, потчивавший вином советских журналистов, сказал нам:

— Вот так и всегда бы жить — друг к другу в гости ходить. А поспорить за столом, не то, что на поле бранном. Мудрый у вас хозяин, во все бы страны по одному такому.

Первая провинция по пути советских гостей — Нижняя Австрия. Здесь главное не сельское хозяйство и не туризм. Нижняя Австрия дает около девяноста процентов всей добываемой в стране нефти. Рабочие-нефтяники один из самых сплоченных отрядов австрийского пролетариата.

Колонна почтовых австрийских автобусов — в поездке принимают участие не только советские гости, но и целая когорта австрийских и зарубежных журналистов — едет по новому шоссе Вена — Зальцбург.

Солнце, словно для того чтобы гости получше рассмотрели чудесные ландшафты Нижней Австрии, ярко освещает поля, виноградники, живописные селения, невысокие предгорья Восточных Альп. Справа остался древний городок Дюрренштайн, памятник солдатам Кутузова, погибшим здесь во время сражения русских и австрийских войск против армии Наполеона. Машины прошли неподалеку от Мелька — вдали в тени плакучих ив на минуту показался памятник суворовским чудо-богатырям.

Выше Мелька Дунай перегородила плотина гидроэлектростанции Иббс-Персенбойг. Гости выходят из автобусов на берег. С работой ГЭС их знакомит министр транспорта и электростанций Карл Вальдбруннер. Когда-то в годы первых пятилеток он работал инженером на строительстве Днепрогэса, и у него сохранились добрые воспоминания о нашей стране.

Карл Вальдбруннер с гордостью говорит о том, что по производству электроэнергии на душу населения Австрия занимает одно из первых мест в Европе. Австрия экспортирует свою электроэнергию в другие страны— Западную Германию, Италию. Три четверти электроэнергии дают ГЭС, среди них уникальные сооружения в Альпах, такие, как Капрун.

Советские гости с уважением отзываются о работе талантливых инженеров и рабочих Австрии. У них действительно есть чему поучиться энергетикам других стран.

Однако сами австрийские энергетики говорят, что они «снимают шляпу перед великой электрической державой — СССР».

Город металлургов Линц вышел вечером после работы встречать советских гостей с цветами, плакатами, оркестрами. Несмотря на позднее время, встреча была весьма представительной, шумной и сердечной.

На другой день рано утром Н. С. Хрущев вышел из «Парк-отеля», где ночевали гости, и вместе с А. А. Громыко отправился на прогулку по прилегающим улицам и переулкам. Рабочие, отправлявшиеся на завод, домашние хозяйки, жители соседних улиц стали останавливаться. Постепенно собралась толпа, которая шла, занимая всю ширину улицы. Полиции пришлось приостановить движение транспорта.

Никита Сергеевич беседовал с жителями Линца, шутил с их детишками, зашел в автомастерскую, поинтересовался стоимостью тканей в магазине текстильных товаров, заглянул в кондитерскую. Постепенно придя в себя, хозяин кондитерской стал угощать советских гостей сладостями и подарил на прощание большой красивый торт.

Когда высокий гость вышел из последнего магазина, все прилегающие улицы были уже полны народу. Полицейский кордон преградил дорогу вновь прибывшим. Среди них были иностранные журналисты, буквально проспавшие интересный эпизод, поскольку они не рассчитывали, что после утомительной поездки советский гость встанет первым. Потом у них было немало случаев убедиться в том, что Никита Сергеевич выносит все тяготы поездки чрезвычайно плотной программы визита не хуже молодых тренированных репортеров, привыкших добывать свой нелегкий хлеб ногами.

После утренней прогулки гости отправились на металлургический комбинат ФЕСТ. Доменные печи и трубы комбината показались, едва автобусы выехали на окраину Линца. Даже издалека можно было убедиться в том, что австрийцы не напрасно гордятся своим ФЕСТом. Масштабы комбината определились совсем ясно после того, как технический директор завода доктор Вайц с помощью большого схематического плана, вывешенного на стене, рассказал о важнейших составных частях гиганта.

На крупнейшем национализированном предприятии Австрии работает около двадцати тысяч рабочих и служащих. ФЕСТ имеет тепловую электростанцию, пять доменных печей, мартеновские печи, литейный, прокатный, кузнечный и другие цехи. Он поддерживает экономические связи с целым рядом стран. Один из самых важных для ФЕСТа деловых контактов установлен с Советским Союзом. ФЕСТ экспортирует в СССР прокат черных металлов и получает взамен каменный уголь, кокс, железную и хромовую руду.

Гости начинают осмотр цехов. Все проходы между станками и машинами заполнены рабочими. Многие, чтобы лучше видеть, забрались повыше, на железные мостики и переходы.

Н. С. Хрущев внимательно знакомится с работой прокатного стана, на ходу расспрашивает рабочих о нормах выработки в кузнечном цехе, наблюдает, как изготавливается железный лист по советским заказам.

На высоких железных подмостках для почетных гостей расставлены стулья. Отсюда они будут наблюдать полный производственный цикл изготовления стали методом кислородного дутья. После предварительного объяснения агрегат приведен в действие. Его обслуживают всего три человека. Быстро, точно, технологически безупречно проходит знаменитый конверторный процесс L — D[181]. И когда из конвертора искрящейся золотой струей начинает вытекать высококачественная сталь, Н. С. Хрущев поднимается с места и начинает аплодировать австрийским рабочим и техникам. Аплодисменты подхватывают все — гости, журналисты и сами сталевары.

Кто хоть раз побывал в Зальцбурге, никогда не спутает его в воспоминаниях с каким-нибудь другим европейским городом. Немного есть в Европе городов, которые могут поспорить с ним по красоте расположения, и не зря Зальцбург называют наземной Венецией.

По обе стороны быстрого Зальцаха плотно друг к другу стоят красивые ровные строения, над ними возвышаются башни и купола церквей, капитолии дворцов, а еще выше на самом гребне крутой скалы в легкой дымке вырисовывается колоссальный, похожий на крепость архиепископский дворец.

Дворец действительно в течение многих веков был цитаделью попов и монахов. Хозяином города считался духовный феодал архиепископ. Но вольнолюбивые горожане стойко боролись за свои права. Коварным архиепископам не раз приходилось отсиживаться за неприступными стенами крепости-дворца, опасаясь гнева народа.

Неповторимый колорит старинного города с монастырскими винными погребками и уютными гостиницами, его традиционные музыкальные фестивали и прежде всего слава города Моцарта постоянно привлекают в Зальцбург множество иностранных туристов. На узеньких улочках центральной части города — в антикварных магазинах, в пивных, в музеях и соборах — всегда услышишь многоязычный говор гостей из разных стран.

Но, пожалуй, никогда еще узкие улицы древнего центра не были так переполнены, как в тот вечер четвертого июля, когда Зальцбург ожидал приезда высокого гостя из Советского Союза. Красиво иллюминированные дворцы, храмы, памятники, возбужденная разноликая толпа, хлопотливые приготовления городских властей — все говорило о большом праздничном событии.

Не оправдались предостережения некоторых «провидцев», утверждавших, что в Зальцбурге, где всегда бывает много туристов из Западной Германии, «Хрущеву будет оказан холодный прием». Напротив! В Зальцбурге советские гости были встречены с особой теплотой и сердечностью.

Прежде чем отправиться во дворец Мирабель на торжественный ужин, устроенный хозяевами города, советские гости посетили небольшой старый дом, обращенный окнами на стремительный Зальцах. Здесь два века назад родился и провел свое детство лучезарный гений Вольфганг Амадей Моцарт. Сюда с благоговением приходят все, кому дорога музыка. В последние годы в доме Моцарта побывали многие советские композиторы и музыканты, приезжавшие в Австрию. Среди сувениров, присланных в музей в знак глубокого почитания великого композитора, подарки рядовых советских граждан, например портрет Моцарта, сделанный из металла учениками тбилисского ремесленного училища.

Директор музея Моцарта взволнованно сказал, что он рассматривает визит главы правительства великого государства как почитание памяти гениального австрийского композитора. Он попросил Н. С. Хрущева и его супругу расписаться в книге почетных гостей.

Чудесной мелодией Моцарта были встречены советские гости при входе в новый концертный зал Зальцбурга. Никита Сергеевич с большой похвалой отозвался об устройстве сцены, которая считается одной из самых совершенных по техническому оснащению во всей Западной Европе.

Повсюду — у дома Моцарта, перед входом в концертный зал, на площади перед дворцом Мирабель, где проходил прием, устроенный земельным правительством Зальцбурга — толпы людей, жителей Зальцбурга и иностранцев, которые восторженно приветствовали советского гостя. В толпе снова и снова скандировали слова: «Фриден!», «Пиес!», «Паче!»[182]

Для участников поездки останется незабываемой и грандиозная встреча советских гостей, устроенная жителями Граца — второго города страны, столицы зеленой Штирии.

Полагают, что основанный в XII веке Грац получил свое имя от славянского «градец». Он с давних пор и поныне играет важную роль в транспортных связях Центральной Европы с балканскими странами. Теперь Грац стал крупным центром машиностроения. На его заводах производят железнодорожное оборудование, турбины, станки, подъемные механизмы, в городе есть несколько предприятий химической, текстильной, полиграфической, кожевенно-обувной и пищевой промышленности.

В Граце проживает около двухсот семидесяти тысяч человек. Более половины самодеятельного населения занято в промышленности, более четверти — на транспорте и в торговле.

Город Грац имеет славные традиции и известен своими учебными заведениями — университетом, техническим институтом, Народной школой. В Грацском университете преподавали многие австрийские ученые, получившие международную известность. На одном из зданий в центре города висит мемориальная доска, напоминающая, что в этом доме проводил свои опыты великий астроном Иоганн Кеплер.

Во время летних музыкальных фестивалей улицы и парки Граца наполнены чудесными оперными мелодиями, веселыми вальсами, народными песнями. Штирийцы, так же как и тирольцы, большие мастера «йодлей», и тоже, как они, любят на праздниках с чечеткой и звонкими выкриками отплясывать старинные национальные танцы.

Вокруг площади перед вокзалом, куда прибыл поезд с высоким советским гостем, собрались десятки тысяч жителей Граца. Полицейские героическими усилиями сдерживали напор толпы, чтобы оставить свободным путь, по которому гости должны были пройти в гостиницу. Но этих усилий хватило только до тех пор, пока штирийцы не увидели Н. С. Хрущева, вышедшего в город из дверей вокзала. Могучей волной разорвало полицейскую цепь: народ хлынул навстречу долгожданным гостям. Казалось, весь город обнял советских посланцев. В стихийном многотысячном порыве было так много неподдельной горячей симпатии, что каждому, кто видел это, стало навсегда и предельно ясно: напрасными оказались усилия тех, кто многие годы пытался вливать антисоветский яд в сердце и разум народа.

Слово «соревнование» редко можно применить в буржуазном государстве. Но, пожалуй, именно о соревновании нужно говорить, когда рассказываешь о том, как встречали советских гостей города Австрии. Каждый новый город намеченного маршрута не хотел уступать тому, другому городу, который принимал Н. С. Хрущева накануне: Линц не захотел уступить Вене, Зальцбург — Линцу, а Грац — Зальцбургу. Не ударил Лицом в грязь и небольшой, но очень колоритный городок Филлах.

Филлах второй по значению город Каринтии[183], железнодорожный и шоссейный узел на юге Австрии. Через Филлах едут тысячи иностранных туристов — летом на теплые альпийские озера Каринтии, зимой в горы на лыжные курорты. Международной известностью пользуется самое теплое каринтийское озеро Вёртерзее, на берегах которого построено множество отелей, пансионов, вилл и частных курортов. Здесь отдыхают и развлекаются люди с большим достатком. Широко используются для летнего отдыха и другие озера Каринтии — Оссиахерзее, Мильштеттерзее и др.

Жители Филлаха компенсировали свою сравнительную малочисленность необычайным, даже в условиях этой поездки, гостеприимством и открытой демонстрацией своей горячей симпатии к Советскому Союзу.

В отель, где остановились советские гости, направились делегации рабочих разных профессий. Посланцы горняков добились, чтобы другие пропустили их первыми, потому что, как заявили горняки; «Хрущев наш товарищ по труду».

Вперед из рядов делегаций, одетых в традиционные праздничные костюмы горняков — черные форменные куртки и высокие цилиндрические шапки с султанами, — вышел Карл Рейтер.

— Дорогой товарищ Хрущев, товарищ премьер-министр Союза Советских Социалистических Республик, — с волнением сказал он. — Мы, рабочие свинцовых рудников Клейберга, приветствуем тебя как премьер-министра, но прежде всего как бывшего горняка и передаем тебе горняцкий привет — глюк ауф![184]

Шахтеры подарили дорогому гостю на память образцы добываемой ими свинцовой руды и пригласили к себе на шахту. Никита Сергеевич поблагодарил и несколько минут тепло беседовал с горняками.

Приблизилась с нетерпением ожидавшая своей очереди делегация железнодорожников, также одетая в свою парадную, праздничную форму. Глава делегации Карл Нейвирт от имени всех благодарил Н. С. Хрущева за его борьбу ради мира на земле, за его инициативу при подписании Государственного договора с Австрией.

— Просим вас, товарищ Хрущев, — сказал К. Нейвирт, — как представителя первого в мире рабочего государства и в дальнейшем выступать за то, чтобы народы могли жить в условиях мира и свободы.

Потом подходили делегации химиков, женщин Филлаха, жителей Восточного Тироля. Все поверяли Никите Сергеевичу свои заветные надежды и мысли, благодарили его за неутомимую деятельность на благо народов, вновь и вновь дарили ему свои скромные трогательные подарки. Советские гости делали ответные подарки, отвечали на многие волнующие вопросы.

Последней подошла делегация коммунистов Филлаха. Во время серьезной беседы с Н. С. Хрущевым коммунисты горячо заверили его в своей верности учению марксизма-ленинизма, от души желали всему советскому народу новых успехов в строительстве коммунизма.

Волнующие, незабываемые встречи Н. С. Хрущева с жителями Вены и других городов — яркое свидетельство симпатии и уважения австрийского народа к Советскому Союзу. Эти встречи убедительно показали: австрийцы помнят все доброе, что советский народ сделал для их родины, считают его своим большим другом.

В беседах с государственными деятелями, руководителями разных партий, рабочими, крестьянами, предпринимателями, служащими, мелкими торговцами, студентами и представителями других слоев населения Н. С. Хрущев постоянно подчеркивал необходимость объединения сил в борьбе против угрозы войны, популярно рассказывал о мероприятиях и предложениях советского правительства, направленных к разоружению и оздоровлению международной обстановки. Поэтому естественным и, вероятно, главным результатом поездки было увеличение числа наших друзей.

Перед отъездом Н. С. Хрущев выступил по венскому радио и телевидению. В этот час почти вся страна от мала до велика находилась около радиоприемников и телевизоров. Слушали радио рабочие Флоридсдорфа и ФЁСТа, горняки Штирии и лесорубы Тироля, крестьяне, служащие, студенты, лавочники. В нескольких венских кафе, где установлены телевизоры, задолго были заняты все места. Даже в машинах, находившихся в пути, были включены приемники. Глубокое и убедительное выступление главы советского правительства, проникнутое чувством доброжелательности и гуманизма, оставило неизгладимое впечатление в умах и сердцах австрийских граждан.

«Вернувшись на родину, — сказал в конце своего выступления Н. С. Хрущев, — мы скажем, что в Австрии у нас есть много хороших, верных друзей…»