Вампир. Естественная история воскрешения

УДК 392.28:94(4)«17»

ББК 63.3(4)51-7

Д11

Редактор серии Л. Оборин Перевод с итальянского А. Строкиной

Франческо Паоло Де Челья

Вампир: Естественная история воскрешения / Франческо Паоло Де Челья. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Культура повседневности»).

Было время, когда вампиры населяли Центральную и Восточную Европу и готовы были захватить весь континент. По крайней мере, так утверждали газеты, согласно которым на Рождество 1731 года мертвецы восстали из могил и решили объявить войну живым. В своей книге Ф. П. Де Челья рассматривает историю вампиров в Европе как беспримерную моральную панику, заставлявшую даже просвещенных людей бояться выходцев с того света и выкапывать из могил тела ни в чем не повинных усопших, чтобы предать их сожжению или проткнуть колом. Автор увлекательно и иронично рассказывает о том, как идеи вампиризма и возвращения с того света существовали в славянских, финно-угорских, романских, германских, скандинавских культурах; о том, почему местом обиталища кровососов представлялась Трансильвания; о том, как после книги Б. Стокера образ вампира освоила массовая культура. Франческо Паоло Де Челья – историк науки, профессор Университета имени Альдо Моро в Бари, научный сотрудник Института истории науки им. Макса Планка (Берлин).

Фото на обложке: Midjourney 5.2 / Freepik

ISBN 978-5-4448-2885-4

© 2023 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© А. Строкина, перевод с итальянского, 2025

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Пролог

Христос никогда не воскресал. Его тело попросту похитили, чтобы люди поверили в сбывшееся пророчество. И понеслось: свидетельства, воспоминания, истории. Да, действительно, Матфей писал, что на следующий день после смерти того, кто называл себя Сыном Божьим, первосвященники и фарисеи явились к Пилату с предупреждением: «Господин! Мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: „После трех дней воскресну“. Итак, прикажи охранять гробницу до третьего дня, чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали народу: „Воскрес из мертвых“, и будет последний обман хуже первого» (Мф 27: 63–64). Услышав это, Пилат выставил солдат на охрану гробницы. Правда, стражники эти от страха «стали, как мертвые», когда на рассвете «первого дня недели» пришли «Мария Магдалина и другая Мария», и «сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нем» (Мф 28: 2), возвещая о воскресении.

Впрочем, не так и важно, испугались те солдаты или нет, но само их присутствие подтверждало то, что никто не имел доступа к могиле – ни днем, ни ночью: а все же это произошло. Выходит, прямо перед изумленным взором караульных.

Любопытно, однако, что в других Евангелиях, по крайней мере канонических, ни о какой страже и вовсе не упоминается. В них рассказывается, как, подойдя к могиле, женщины увидели, что камень гробницы сдвинут с места (Мк 16: 4; Лк 24: 2–3; Ин 20: 1)1. Значит, все случилось еще до рассвета. Словно кто-то очень спешил, не дожидаясь истечения трех дней. Конечно, Бог не смотрит на часы, и в таких делах важен только ритм сердца. Но, откровенно говоря, трудно понять причины такой поспешности в планировании самого важного события в истории человечества:

Будем откровенны: если не брать в расчет слова Матфея, то сцена у могилы, явленная «Марии Магдалине и другой Марии», ничем не отличалась от той, что предстала бы взору случайного наблюдателя, оказавшегося у гробницы, из которой в ночной темноте кто-то выкрал тело. С чего все должны поверить в воскрешение без свидетелей? Только потому, что некий Иисус назвал себя Сыном Божьим? Нет, это явно не на пользу его фантастической версии. И что тогда он делает? За сорок дней до восхождения на небеса он является исключительно своим последователям. А почему не Понтию Пилату и римлянам? Спросить бы напрямую, лицом к лицу: «Почему ты не явился в храме, перед людьми, перед первосвященниками? Почему не пришел к простым евреям?»3 Тогда бы ты мгновенно добился всеобщего обращения в свою веру и избавил христиан от преследований и гонений.

Из-за таких вопросов история воскрешения кажется несостоятельной. Таково, во всяком случае, мнение философа просвещения Германа Самуила Реймаруса: он упоминает, что тело Христа положили в гробницу, заранее приготовленную для Иосифа Аримафейского – христианина, который между тем не распространялся о своем религиозном выборе. Но во вторую ночь, как полагает Реймарус, тело вынесли из гробницы. Что ж, человеческое, слишком человеческое. А после возвестили о чуде. Заголосили о нем. Потому что слова способны творить историю и создавать факты. Даже самые невероятные.

Непросто было объяснить такое – и тогда, и даже в наши дни. Но Реймарус, критикуя священную историю, все же хотел сохранить образ примирителя так называемой «естественной религии» и христианства, которого он не отрицал, и в целом поддерживал идею о бессмертии души4. Вот почему, с пристрастием перечитав написанное, он засомневался и в итоге решил не печатать рукопись. Только после смерти ученого Готхольд Эфраим Лессинг опубликовал его труд5. В самом деле, чтобы вслух заговорить о подобном, нужна немалая смелость. И еще, наверное, воображение – сходное с тем, какое было у безумца Карла-Фридриха Бардта, этого enfant terrible среди богословов. Обладая чутьем романиста, он написал текст о «просвещенном самостоятельном мыслителе». Может, одно из самых гениальных сочинений, когда-либо созданных человеком*, 6.

Но все же, какие у нас есть факты? Иосиф Аримафейский действовал, возможно, через супругу Пилата: замысел был в том, чтобы представить себя другом Рима, чтобы именно ему доверили тело Иисуса. Только вот в чем дело: Иисус не умер в тот день. Распятие, бесспорно, было пыткой, но не такой, что за несколько часов лишала человека жизни. Это скорее был акт остракизма. И Христос сомневался, сможет ли вынести его: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего ты Меня оставил?» В тот момент он, скорее всего, потерял сознание, и не исключено, что с помощью некоего специально приготовленного вещества. Или, как предполагали позже, впал в состояние мнимой смерти7. Пограничное состояние, которое – при определенном денежном вознаграждении солдатам – могло быть принято за реальную смерть. И вот тогда, предположим, Иисуса перенесли в гробницу, где Никодим или кто-то другой согрел его и натер принесенными заранее мазями, чтобы в конце концов свершилось то, ради чего все это и было затеяно: воскрешение Сына Божьего.

Рационалистическая критика, скажут нам, – не первая и не последняя – ставит под сомнение воскресение par excellence, обращая пристальное внимание на нестыковки в речах свидетелей. Да, в подобной критике много провокаций, много беспочвенных суждений, но все же она не лишена осознания того, насколько сложно понять и передать динамику невероятного события, произошедшего в уединении гробницы. В своего рода не-месте, в нульмерном пространстве, где может случиться все что угодно. Отсюда и две тысячи лет споров.

Могилы созданы для того, чтобы хранить тела и тайны. Открытые гробницы могут, конечно, дать ответы, но зачастую весьма противоречивые. А еще они легко превращаются в эхо-камеру, где каждый выкрикивает свою правду – лишь бы услышать отголосок собственных слов. Мы не знаем наверняка, что и как произошло в гробнице Христа. Возможно, этот вопрос и вовсе не поддается историческому анализу, во всяком случае, он не является темой данного исследования. Но никто не в силах избавить человека от интереса к неведомому. Сотни раз уже проводились раскопки в поисках доказательств воскрешения. Только, отметим, не того, божественного воскресения, а воскрешения совсем иного толка – с печатью проклятия. То были раскопки зловещих могил – столь нечистых, что на них никогда не снизошла бы благодать. Но, так или иначе, даже и в тех гиблых местах открывались тайны, сокрытые под землей, под тяжелыми надгробиями.

Ни ангелов Господних, ни молний, ни землетрясений не было, когда мертвые приходили в мир живых. И такое возвращение становилось бедствием и для восставших из гроба, и для всех остальных. Новости о воскрешении того или иного покойника распространялись мгновенно. Так, из XVIII века до нас дошли «сведения» о том, как мертвые открывают глаза, как они выходят из могил и бродят по пустынным ночным дорогам. По сути, это были рассказы о неких сущностях, которые являлись внезапно и с единственной целью – погубить живых. В сохранившихся текстах упоминалось о далеком свечении в ночи, о том, что выходцы из загробного мира называли имена будущих жертв; о том, что тела мертвецов выглядели как живые, а иногда еще и способны были произносить слова, во всяком случае, проклятия, обращенные к тем, кто обнаружил их укрытие. Потому что именно гробница, в которой лежит «живое» тело – какое бы значение ни вкладывалось в это определение, – доказывает возможность воскрешения. А не пустая могила.

Но тот, кто решался провести собственное расследование, раз от раза сталкивался с одной и той же задачей: проникнуть в гробницу в нужное время. То есть найти тело до того, как оно по той или иной причине оттуда исчезнет. А еще – получить достоверные свидетельства, общаясь с очевидцами. И в случае с событиями XVIII века лучше всего было, когда собеседниками становились простые люди с окраин империи, а не западноевропейские интеллектуалы и богословы, которые как бы свысока, со всем снобизмом, на какой только способны, выражали негодование по поводу этого «помутнения рассудка», мотивируя свое отношение пропастью между их высоким культурным уровнем и отсталым миром с его газетными новостями. Впрочем, с подобными снобами все ясно. Нам же предстоит изучить не столько историю противостояния вампиризму, сколько историю его зарождения. Не столько опровержение мифа, сколько его создание. Исходя из этого, на события XVIII века, связанные с возвращенцами с того света, и их последующие литературные переосмысления мы будем смотреть как на предысторию вампиризма à la Дракула и в этой книге попытаемся пролить свет на предпосылки самих этих событий XVIII века.

Самое интересное – свидетельства тех, кто утверждал, что стал жертвой вампира, или, скажем, отрубил этому живому мертвецу голову, или распорол ему грудную клетку, вытащил сердце и предал эту страшную добычу очищающему огню. В общем, вооружившись чесноком и святой водой, мы попытаемся создать нечто похожее на «интервью с вампиром». Чтобы – насколько это возможно – здесь и сейчас зазвучали голоса тех, кто, как считалось, мог перемещаться между мирами – живых и мертвых, чтобы они поведали о той культуре, которая определила их статус. Чтобы приоткрыть дверь в их тайный мир. А, по правде говоря, все это нужно для того, чтобы отыскать новые смыслы и интерпретации в нашем собственном мире.

Что тут скрывать: мы всегда относили рассказы про вампиров к причудливым балканским верованиям, которые не имеют ничего общего с изысканным обществом, обсуждающим политику, философию и теологию. Мы были уверены, что прав Бенедикт XIV, отрицавший саму возможность существования возвращенцев с того света. Мы не оспаривали правоту Вольтера, смеявшегося над подобными историями. Но, скорее всего, во время такого воображаемого интервью вампиры с презрением отозвались бы о философе, который притворился чуть ли не монахом, чтобы попасть в богатейшую монастырскую библиотеку, где наконец смог бы удовлетворить интеллектуальное любопытство*. Но, прежде всего, вампиры не постеснялись бы сказать, что если в чьем-то существовании и стоит сомневаться, так это в существовании папы римского. И что одно только присутствие их проклятых нетленных тел способно поколебать основы беатификации и канонизации святых, которые сам папа защищает с Библией в руках. Вампиры заметили бы, что, несмотря на показное самодовольство, культура Западной Европы насквозь пронизана противоречиями, которые нежить давно распознала и разоблачила. А может, они прошептали бы, что, скрываясь под масками, незаметно для нас уже завоевали Берлин, Париж и Рим.

Свидетельств о встречах с вампирами множество – все они разные и на разных европейских языках. Так как же разобраться в столь многочисленных и разнородных источниках? Из всего, что написано по нашей теме, мы остановимся на самых, можно сказать, личных записях – и старинных, и уже из Нового времени, на тех, в которых переплетаются и сами свидетельства, и попытка понять, что все-таки произошло. В итоге получится своего рода естественная история, возрождающая один за другим образы ночных кошмаров Центральной и Восточной Европы. Легко сказать «вампир», стирая границы между бесконечными обличьями восставших мертвецов. Но если привести имена всех этих сущностей, то получится не просто адский словарь, а настоящий вампирический катабасис, созданный под ритмы природы – умирания и воскрешения – с поздней осени 1731 года, с появления первых тревожных новостей до весны 1755-го, до той весны, когда солнце разума и надежды рассеяло тьму, когда все же приняли меры, чтобы положить конец этому первобытному страху.

От тьмы – к свету, от холода в жилах – к теплу на коже: фокус на отдельных эпизодах взаимодействия с потусторонним злом станет ключом к историко-критической реконструкции определенных моментов в развитии нашего образа мышления и, более того, – бытия. Иначе говоря, мы воссоздадим исторический процесс, в центре которого оказались существа, ныне отнесенные к разряду фантастических.

Проведем небольшой методологический эксперимент. Представьте, что мы сейчас рядом друг с другом и я прошу вас рассказать мне о предмете, который вы держите в руках. Смею предположить, вы скажете что-нибудь об этой книге. И ваше описание будет частично определяться характеристиками предмета, а частично – вашей собственной историей и восприятием, которые и повлияют на описание. Например, если вы обладаете особой чувствительностью к цвету, вы ответите: «Я держу в руках книгу с темной обложкой». А если вы киноман, то ответ может быть таким: «Передо мной кадр из фильма „Вампир“ Карла Теодора Дрейера»*. Любители литературы обратят внимание на сам текст и отметят: «Стиль этого автора напоминает мне тексты такого-то и такого-то писателя». Но если я попрошу вас: «Расскажите мне о вашем воображаемом друге, который живет у вас в шкафу», то вы уже не сможете обратиться к внешнему явлению или объекту, ничто извне уже не сможет стать ядром ваших размышлений и ответов. И то, что вы мне расскажете, будет зависеть исключительно от того, кто вы есть. Ответ на этот вопрос откроет мне вашу сущность9.

Как бы странно это ни прозвучало, книга, которую вы сейчас читаете, сосредоточена вокруг небытия. Это, можно сказать, эпистемологическая история несуществующих объектов10. Но вовсе необязательно из‑за этого отвергать их как то, что никоим образом не способно повлиять на наш мир или, к примеру, как то, что не способно ничего добавить в нашу копилку знаний о нем. В конце концов, разве имеют внементальную реальность математические абстракции – фигура, уравнение или же наши идеалы справедливости и любви? Хотя, как Г. П. Лавкрафт сказал словами Джерваса, героя рассказа «Склеп», попавшего в больницу для умалишенных, «люди широкого кругозора прекрасно знают, что нет четкого различия между реальным и нереальным и что на все явления человек смотрит сквозь увеличительное стекло собственных, зачастую ошибочных представлений, физических и психических особенностей»11.

Смерть, надо сказать, дама застенчивая и со склонностью к ностальгии: она ничего не рассказывает о себе, предпочитая говорить о жизни. Поэтому к ней и обращаются, чтобы она раскрыла тайны не того, иного мира, а – этого. Чтобы восстановить прежде невиданные, сокрытые от всех образы нашего прошлого. Да что там – и нашего настоящего. Мы можем не верить в вампиров, но они верят в нас. И им вполне по силам узнать, кто мы на самом деле.