Вдохновленная Хаосом

Глава 2

Дэмиен брезгливо отцепил записку и поднял ее двумя пальцами.

– У твоего нового поклонника своеобразные вкусы, – заметил он и, поморщившись, склонился к сердцу. – Может, это все-таки очень натуральная бутафория?

У Дэмиена всегда был высокий голос – знали бы вы, как порой он раздражал меня одной своей тональностью, – но сегодня он взлетел еще выше.

Поправив очки, Дэйм принюхался.

– Черт, а может и нет.

Прядь темных волос упала ему на глаза, и он попытался смахнуть ее тыльной стороной ладони, но безуспешно. Тогда он положил листок на стол и поправил волосы, однако тут же брезгливо отдернул руку, тихо выругавшись себе под нос.

Я крепче обхватила ладонями стаканчик кофе, не отрывая взгляда от сердца. Стоило признать, записка не врала: оно действительно идеально лежало в ладони. С точки зрения искусства я могла оценить композицию. Но… какого дьявола?! Кому оно принадлежало? И главный вопрос – как оказалось в моей мастерской?

Как он оказался в моей мастерской?..

В голове невольно всплыли вчерашние угрозы Ареса. Он сказал, если снова поймает того парня, то заберет сердце.

Я покачала головой.

Нет. Не мог же он и в самом деле…

– Лайла, – осторожно позвал Дэмиен. Я посмотрела в его карие глаза. – Может, обратимся в полицию?

– Нет! – воскликнула я громче, чем хотела. – Нет, – повторила уже тише, понимая, что отреагировала слишком бурно.

– Ты уверена? Даже дяде не скажешь? Выглядит все это, мягко говоря, ненормально.

Мой дядя Джим – старший брат мамы – работал в местном департаменте полиции. Фактически, именно поэтому она спокойно согласилась с моим отъездом в Ричмонд. Знала: при необходимости за мной будет кому присмотреть. Однако дядя никогда не лез в мою жизнь, если я сама не обращалась за помощью. И подобное за все время моего пребывания в городе случалось лишь однажды.

Отставив кофе, я поднялась и нервно вытерла вспотевшие ладони о джинсы, желая сбежать от непрошеных воспоминаний.

– Не знаю, Дэйм. Знаю только, что мне пора на занятия. Если позволю себе и дальше сидеть здесь и смотреть на это сердце, точно сойду с ума.

Встав с пола, Дэмиен сунул руки в карманы и качнулся на пятках.

– Ты права. Иди собирайся, а я… – он окинул взглядом стол, – я придумаю, куда это деть.

– Спасибо, – подавив порыв обнять его, – Дэмиен не любил лишние прикосновения и почти никогда не подпускал близко к себе – я отправилась в квартиру, однако замерла на вершине лестницы и, перегнувшись через перила, окликнула соседа: – Ты же воспользовался своими ключами, когда спустился? Они на месте?

Дэмиен обернулся и нахмурился:

– Мне не понадобилось, – пожал плечами он, – ты не заперла дверь. – Порывшись в кармане он выудил ключи и поднял их. – Но они со мной.

Сильнее стиснув перила, я ощутила дрожь. Я точно запирала дверь. Всегда запирала. Или же… Вполне могла забыть об этом, поддавшись нахлынувшему потоку вдохновения? Вчерашняя ночь представлялась одним сплошным размытым пятном.

Спустя десять минут, собираясь перед зеркалом в своей спальне, я продолжала задаваться вопросом: неужели действительно сама не заперла дверь?

Рука замерла на кончиках волос, когда я осмотрела себя в отражении. До сих пор не привыкла к новой прическе, – лонг-боб, – длина едва доходила до плеч. Я всю жизнь ходила с длинными волосами, никогда не красилась, не экспериментировала. Пока один подонок не раскромсал к чертям мое сердце. Тогда я послушалась совета Линдси и таки решилась на кардинальные перемены: отрезала волосы, покрасила их, уйдя от русого оттенка в черный, добавила красные кончики. Мне нравился результат: теперь голубые глаза выделялись сильнее, – но временами я все еще не узнавала себя в отражении. Впрочем, дело было не только в волосах.

Взгляд переместился на септум. Мне хотелось сделать пирсинг еще в пятнадцать, однако консервативные родители считали, что это всего лишь прихоть, и она быстро пройдет. Но вот она я, двадцатилетняя «бунтарка», которой так и не удалось утолить жажду перемен и теперь, когда дорвалась до желаемого, не могла остановиться. Прямо как те несчастные, что изнуряют себя диетами и голоданием, а потом, сорвавшись, не могут перестать есть. Как итог, за последние полгода помимо септума, у меня появилось пять новых проколов в ушах, пирсинг в брови и… – я покосилась на грудь, где под тонкой тканью футболки прослеживались силуэты штанги – в сосках. Жаль только, что в погоне за освобождением от прошлого и стремлением стать лучшей версией себя, я забыла, что выбивающаяся из толпы внешность только привлекает нежеланное внимание. А вовсе не наоборот.

Последний раз взглянув на свое бледное лицо с густо подведенными уставшими глазами, я вздохнула и, сомкнув веки, сосчитала до пяти.

Я просто забыла закрыть мастерскую на ключ.

Со мной все в порядке.

Натянув черные джинсы-скинни, серую футболку с логотипом группы Papa Roach и толстовку на замке, я схватила рюкзак и помчалась в университет.

***

Возле аудитории образовалась толпа, какой я уже давно не видела. Пока нам на время заменили преподавателя, многие предпочитали пропускать историю искусства, мало кому нравилось пробираться через закоулки прошлого и разбираться во взлетах и падениях наших предшественников.

– Что происходит? – спросила я у Лиз, невысокой рыжеволосой бестии, которая всегда была в курсе всех событий. – С чего вдруг все сегодня потянулись к знаниям?

– А ты не в курсе? – она взглянула на меня так, будто я только что вернулась из космоса и пропустила все последние новости. – Профессор Рид вернулся.

Каждую клеточку тела пронзило разрядом тока. Я рефлекторно прижала руку к животу. Дыхание сбилось. Меня будто окунули в ледяную воду и теперь удерживали на дне, отобрав шанс подняться к поверхности и сделать новый глоток воздуха, каким бы болезненным он ни был.

– Но… – я прокашлялась, пытаясь скрыть панику в голосе. – Он же должен был оставаться в Нью-Йорке до лета.

В рамках программы по обмену опытом наш преподаватель, Уильям Рид, отчалил в Нью-Йорк полгода назад. Сразу после защиты проектов. Защиты, которую я провалила. Благодаря его стараниям.

От мыслей о нем ненависть воспряла и теперь прожигала меня неистовым пламенем, взрывалась фейерверком, кромсала внутренности на части.

– Лайла, с тобой все хорошо? – спросила Лиз, но ее вопрос звучал будто из-под воды.

Нервно сжав пальцами лямку рюкзака, я резко развернулась на месте и помчалась прочь от кабинета.

Я не готова с ним встретиться. Не так скоро.

Ноги сами несли меня по коридору. Страх оковами стиснул сердце. Перед глазами все расплывалось. Бежевые стены университета сменялись кадрами прошлого: улыбки, объятия, переплетенные пальцы, опрометчиво брошенные обещания, разгоряченные тела и смех, смех, смех… любовь, сменившаяся горечью от предательства; доверие, втоптанное в грязь до лоска начищенными ботинками; крик, эхом отскакивающий от стен мастерской и боль, боль, боль… осталась одна только боль в душе и теле. Больничные стены, кровь и опустошение.

Продолжая нестись с невидящим взглядом, я завернула за угол к лестнице и врезалась в твердое тело. Чьи-то руки вцепились в мои предплечья, помогая удержать равновесие.

Мне не требовалось поднимать взгляд, чтобы понять, кто преградил мне путь.

Аромат корицы и яблока мгновенно достиг носа.

Я замерла и задержала дыхание.

Еще год назад я обожала этот запах. Он ассоциировался с домом и уютом. Сегодня же видела в нем одну только издевку. Напоминание о моей слабости.

Яблоко и корица. Жгучая сладость, отравляющая душу.

Именно так пахла моя первая любовь. Именно такой аромат носил мужчина, раскромсавший мне сердце. И сейчас он стоял передо мной.

Уильям Рид.

Мое наказание.

Мой ночной кошмар.

Мой преподаватель истории искусства.

– Лайла? – изумленно спросил он, все еще удерживая меня за предплечья. От мягкости его тона меня передернуло. Оцепенение спало. Рваный выдох покинул губы. Уильям, будто тоже очнувшись, откашлялся и поправил себя: – Мисс Деймос?

Опустив ладони к моим запястьям, Уильям нежно коснулся кожи, но тут же отдернул руки, когда за моей спиной раздалось:

– Профессор Рид! – пара студенток прошли мимо нас и, не скрывая восхищения, бросили: – Мы так рады, что вы вернулись! – После чего, хихикая, сбежали вниз по лестнице.

Инстинктивно я вновь положила руку на живот. Мысленно сосчитав до пяти, решилась поднять голову и взглянуть на него. Уильям ни капли не изменился. Чуть отросшие светлые волосы были зачесаны назад, лишь несколько прядей выбились на лоб. Пухлые губы, гладкая кожа без единого изъяна, которой я всегда завидовала. Взгляд карих глаз мягкого медового оттенка медленно скользил по моей фигуре. Мы рассматривали друг друга, будто не виделись десятки лет, а не жалкие шесть месяцев.

– Должен заметить, новый образ вам к лицу. – Его голос, подобно яду, проникал под кожу. Раньше я была рада травиться им. Теперь же не желала пускать его в тело, душу, разум. Который уже затягивало тлетворной дымкой. – Захотелось перемен? – Дымка улетучилась, уступив место злости. Я опешила от вопроса. Смеет еще и насмехаться надо мной? Уильям не дал мне возможности ответить, взглянул на часы и продолжил: – Куда вы так торопились, когда до начала моей лекции осталось три минуты? – Он подступил ближе и мягко прошептал над ухом: – Вы же не собирались прогуливать?

Его возвращение застало меня врасплох. Язык будто прирос к небу. Чтобы не выставлять себя еще большей дурой и не поддаться гневу, грозившему взорвать меня изнутри, я просто развернулась и направилась к аудитории, где сразу заняла свободное место в четвертом ряду.

На лекциях Уильяма поток традиционно делился на две половины. Парни уходили на задние ряды, надеясь не привлекать внимания. Профессор Рид славился своей принципиальностью: никогда не давал поблажек, но и спрашивал ровно тот материал, который зачитывал на своих занятиях. А вот девушки, напротив, заполняли ближние ряды из желания привлечь внимание молодого, – Уильяму всего двадцать девять – привлекательного, умного профессора. Я и сама когда-то была среди них.

– А вот и мои любимые студенты, – лучезарно улыбаясь, Уильям поздоровался с потоком. – Как видите, я не смог вынести долгой разлуки и вернулся, чтобы лично подготовить вас к экзамену и принять ежегодную защиту проектов. – Парни позади дружно разочарованно застонали, но недовольства в их тоне не слышалось, – все понимали: никто не даст нам столько знаний, – в то время как женская часть аудитории принялась ворковать и хихикать, не сдерживая радости. Я же со злостью опустила ноутбук на стол, когда профессор встретился со мной взглядом, намеренно задержавшись и вскинув бровь.

Самое гадкое, что я вполне могла понять всеобщее восхищение.

Влюбившись в него два года назад, я не питала никаких надежд. Знала – мне никогда не дотянуть до его уровня. И все же жизнь решила с нами поиграть.

Уильям Рид был золотым мальчиком. Сын ректора, блестящий выпускник Йеля, входящего в Лигу Плюща. Уважаемый профессор, удостоенный множества наград за инновационную методику преподавания, несмотря на столь юный возраст. Он умел завлекать не только внешностью и достижениями, но и манерами, речью, воспитанием… Идеальный джентльмен в глазах большинства. Предательский кусок дерьма – в моих.

От мыслей меня отвлекла вибрация лежащего на столе телефона. Взяв его, я уставилась на текст сообщения, пришедшего с неизвестного номера: «Понравился мой подарок?» – и в конце смайлик в виде сердца.

Это он… Арес.

От неожиданности я выронила телефон на пол, чем привлекла к себе внимание.

– Мисс Деймос, – обратился ко мне профессор Рид, добавив в голос нотки укора. – Хочу напомнить, что я не приветствую использование телефона на моих лекциях. Пусть даже сегодня она носит скорее формальный характер.

Осторожно подняв мобильный, я молча спрятала его в карман, не удостоив Уильяма и взглядом. Сердце колотилось в неистовом ритме. Глупо было надеяться, что Арес просто так от меня отстанет. Иначе зачем ему проникать в мастерскую – неожиданно я утвердилась в мысли, что все же запирала дверь – и оставлять мне столь ужасающий «подарок». С трудом уняв пугающие мысли и гулкий стук сердца, я попыталась сосредоточиться на речи профессора. Несмотря на всю мою ненависть, он оставался моим преподавателем. В стенах университета мне следовало проявлять уважение.

– Итак, сегодня, в честь возвращения, я решил, что не хочу грузить ваши умы унылой информацией, поэтому предлагаю просто порассуждать. – Уильям закатал рукава рубашки и прислонился бедром к столу, прежде чем продолжил, поймав заинтересованные взгляды: – Все мы знаем миф про Ариадну и Тесея. Он не единожды вдохновлял творцов, которые оставили после себя выдающиеся произведения искусства, посвященные образам из мифа. На одной из дискуссий в Нью-Йорке у нас со студентами завязалась интересная беседа: что же все-таки олицетворяет собой эта история?

Профессор окинул взглядом аудиторию, вновь слегка задержавшись на мне.

– Ну же, смелее. Давайте. Начнем с простого: кто главное действующее лицо?

– Ариадна? – раздался голос с первого ряда.

– Допустим, – кивнул Уильям, сложив руки на груди. – Развивайте мысль. Сегодня баллы снимать не буду. Представьте, что мы просто ведем дружескую дискуссию.

– Да что тут дискутировать? – нахально фыркнул Оливер, капитан университетской футбольной команды, сидящий прямо позади меня. – Очередной сопливый миф о всемогущей любви.

Профессор Рид ухмыльнулся.

– Боюсь, сама Ариадна с вами не согласилась бы. Да, они сбежали с Крита, но Тесей оставил ее. Напомню, что Ариадна стала женой Диониса. Оказалась вдали от любимого. – Я старательно пыталась вспомнить детали мифа, пока Уильям продолжал: – Еще варианты? О чем нам могла бы поведать их судьба?

– Без нити Ариадны, Тесей бы никогда не нашел обратного пути из лабиринта. Яркий пример, что без нас вы, мужчины, как без рук.

Смех бушующей волной пронесся по аудитории.

– Разумеется, мисс Перкинс, – даже Уильям позволил себе легкий смешок. – Весьма занятное наблюдение. И, знаете, оно перекликается с тем, как многие авторы и мыслители видели в Ариадне олицетворение самоотверженной любви. Хотя, к примеру, Фридрих Ницше в своем стихотворении «Жалоба Ариадны» делал акцент на ее чувствах и предательстве. Он считал этот миф образным ударом по женскому сердцу. А еще Ницше был первым, кто наделил образ Ариадны не только положительными качествами. В его строчках она вспыльчива и стремится как можно больнее уколоть Тесея за его выбор.

– Ну еще бы, – не сдержавшись, фыркнула я.

– Вам есть что добавить, мисс Деймос? – тут же воспользовался моментом Уильям, обратив внимание на мой комментарий, полный презрения.

Я смело встретила его взгляд, вздернув бровь.

– Тесей оказался лживым предателем, – я с силой сжала ручку. – Чем бы ни обернулся гнев Ариадны, он вполне оправдан.

Профессор Рид не сводил с меня изучающего взгляда, будто пытаясь пробраться в голову. Я поерзала на месте, надеясь усмирить внутреннюю злость, но она вспыхнула с новой силой, когда с губ Уильяма слетели следующие слова:

– Однако самые романтичные представители искусства не раз фантазировали на тему их воссоединения, – в его глазах заискрилось нечто такое, чему я не смогла найти объяснения. Мольба? Отчаянное желание? Или… вызов? – Не раз задавались вопросом: чем бы закончилась их история, если бы Тесей развернул корабль и вернулся к Ариадне.

– К чему пустые догадки? Предавший однажды, предаст и второй раз, – твердо заявила я, не смея разорвать наш зрительный контакт и даже не моргая. На миг показалось, что мы в аудитории одни. И разговор ведется уже вовсе не о мифических героях…

– Хотите сказать, мисс Деймос, – продолжил Уильям, слегка понизив тон, – окажись вы на месте Ариадны, не приняли бы возлюбленного обратно?

Все тело зудело от потребности прямо сейчас сорваться с места и покинуть чертово помещение. Сбежать подальше от абсурдной беседы, подальше от внезапно свалившегося на голову Уильяма, подальше от себя и тех эмоций, что я не желала сейчас испытывать. Меня устраивала пустота, я не хотела вновь ощущать себя израненным зверем…

Но вместо того, чтобы трусливо сбежать, поджав хвост, я слегка наклонилась и ухмыльнулась, прежде чем ответить:

– Почему же? Я бы приняла его с распростертыми объятиями, – заметив, как слегка потеплел взгляд Уильяма, я тут же добавила, едва удержавшись от того, чтобы скривить губы в злобном оскале: – Чтобы первой же ночью собственноручно перерезать ему глотку.

Сбоку раздались смешки, кто-то удивленно ахнул, а пара парней позади присвистнули. Лицо Уильяма помрачнело, утратив былую невозмутимость. Хотя он быстро взял себя в руки и, прокашлявшись, наконец отвернулся от меня.

– Что лишний раз подтверждает, насколько же иными стали современные взгляды. Впрочем, мы несколько отклонились от курса беседы. – Уильям снова пристально посмотрел на студентов, на этот раз старательно избегая меня. – Самое интересно, что не все мои студенты в Нью-Йорке согласились, что Ариадна – главное действующее лицо. Есть предположение, какой ответ набрал почти такое же количество голосов?

– Чудовище из лабиринта?

– Минотавр, – скрупулезно поправил Уильям. Точность он любил, этого у него не отнять. – И нет. Однако вы близки.

Других ответов не последовало.

– Сам лабиринт, – выдохнув, пояснил профессор. – Сам лабиринт, по мнению многих, является главным действующим лицом. И теперь мне, пожалуй, стоит пояснить, почему я вообще захотел обсудить с вами данный миф.

– Да, было бы неплохо, – снова подал голос Оливер, будто специально пытаясь задеть профессора. Но его реплика разбилась о стену безразличия Уильяма.

Он лишь невозмутимо продолжил:

– Все мы люди искусства. Верно? Так давайте рассмотрим миф с творческой позиции. Что, если лабиринт Минотавра – всего лишь проекция нашего внутреннего творческого пути? – Уильям приложил руку к груди, и я заметила, как завороженно студенты впитывали каждое его слово и действие. – Мы блуждаем по нему, зачастую поворачиваем не туда, заходим в тупик, пытаемся схитрить и проломить стены. И все ради того, чтобы добраться до самого сердца лабиринта – до самого темного проявления нашей сущности. Ведь, как известно, центр лабиринта принадлежит Минотавру. – Рид прошелся вдоль стола, и головы всех присутствующих в аудитории повернулись за ним. Даже моя. Не стану отрицать, что теперь меня увлекла его речь. В аудитории царила благоговейная тишина, нарушаемся лишь бархатным голосом профессора: – Минотавра, к слову, все тот же многоуважаемый Фридрих Ницше, наравне с Зигмундом Фрейдом, считал проявлением самого хаоса. И, если вернуться к нашей творческой проекции, выходит, что устрашающий страж лабиринта – это часть нас, часть нашего пути, величайшая преграда, олицетворяющая наши главные страхи. Из чего следует, что каждой творческой личности, приложив достаточно усилий и терпения, отыскав путь к сердцевине, предстоит побороть или же приручить образного монстра. Или же убить. Лишь тогда, приняв даже самые темные уголки души и сильнейшие страхи, мы сумеем воплотить в жизнь величайшие творения. Только тогда познаем истинный источник вдохновения. Здесь. В хаосе нашей души. Окончательно приняв себя.

Слова Уильяма оглушили меня. И до окончания лекции я могла думать только о них. Фраза про хаос души задела внутренние струны. И напомнила мне о словах психолога, к которому я ходила в надежде починить то, что, очевидно, сломалось внутри меня. Жаль, ничего из этого не вышло. Однако доктор Стайн убеждена, что дело даже не ситуации с Уильямом – она просто стала точкой кипения. Последней каплей. С раннего детства я усердно прятала часть эмоций в себе. Запирала негатив. Старалась быть примерной дочерью, участливой подругой, кроткой ученицей. Хотя сепарация от родителей в свое время прошла легко. Я любила их, но никогда не стремилась общаться теснее необходимого минимума. И редкие приезды к ним, в том числе, были связаны с тем, что родные стены продолжали морально давить на меня, Побуждая действовать в угоду чужих интересов, зачастую забывая о себе. В моей жизни почти любая истерика подавлялась стремлением быть удобной.

Однако всем не угодишь.

Вот только поняла я это слишком поздно. И совершенно не представляла, как теперь примириться с той стороной души, которая всегда жаждала нанести ответный удар вместо того, чтобы подставлять другую щеку. Доктор Стайн считала, что без этого я не сумею вернуть себе целостность, без которой не разжечь творческую искру.

– Мисс Перкинс и мисс Деймос, прошу вас задержаться на пару минут, – голос профессора Рида прорвался сквозь липкую пленку страха и замешательства. Я приподняла голову, услышав свою фамилию. – Остальные могут быть свободны.

В недоумении взглянув на часы, я поняла, что лекция подошла к концу, пока я предавалась очередному приступу жалости к себе.

Собрав вещи и перекинув лямку рюкзака через плечо, я настороженно приблизилась к столу Уильяма и встала рядом с Мариссой, спиной к двери.

Дождавшись, когда студенты покинут помещение, профессор Рид обратился к нам:

– Утром я успел пролистать регистрационные листы и заметил, что вы обе до сих пор не внесли данные по выпускному проекту. Тем временем, срок подачи, как всегда, ограничивается Рождеством.

Марисса принялась щебетать что-то о том, что вносит последние штрихи в макет и уже до конца недели зарегистрирует проект, в то время как я, кусая губы, судорожно пыталась придумать внятные отговорки. До Рождества оставалось всего ничего. Я знала это, но понятия не имела, что делать…

Вновь затерявшись в мыслях, я не заметила, как ушла Марисса. Очнулась лишь когда услышала позади щелчок замка, а следом размеренные шаги.

Сердце забилось быстрее.

Идиотка. Думала, с тобой он тоже просто обсудит проект?

Горло сжалось от нервного напряжения, когда носа достиг знакомый запах сладкого парфюма.

Уильям подошел вплотную со спины и обнял меня за талию. Когда-то привычный жест теперь казался омерзительным.

– Отпусти, – тихо произнесла я, тщательно скрывая эмоции.

Разумеется, Уилл не привык, что ему отказывают.

– Значит, ты бы предпочла перерезать горло раскаявшемуся возлюбленному? – усмехнулся он. – Не замечал ранее за тобой подобной жестокости. До чего же разительные перемены. – Его вкрадчивый шепот обжигал, сродни раскаленному железу. Уильям наклонился и, проведя носом по моим волосам, шумно втянул воздух, прежде чем вновь заговорить: – Даже парфюм поменяла?

Как и все, что могло напоминать о прошлом: духи, прическу, стиль в одежде, прежние привычки. Я перекраивала себя заново, потому что не представляла, как собрать воедино старую версию себя.

– Отпусти, – повторила все тем же бесстрастным тоном.

Уильям только крепче прижал меня к себе, скользнув рукой под расстегнутый край толстовки и положив руку мне на живот.

Я замерла.

Будто вернулась в прошлое.

На миг даже показалось, что ощутила металлический запах крови. Зажмурившись, я стиснула руки в кулаки и впилась ногтями в ладони.

– Так что с твоим проектом? – продолжал задавать вопросы Уилл, будто не замечая, что я буквально окаменела. Казалось, толкни меня на пол, и я разлечусь на куски.

Оставайся в реальности. Оставайся в реальности. Оставайся в реальности.

Зацикленные мысли успокаивали, но не избавляли от тяжести в груди.

– Лайла? – Уильям все никак не мог оставить меня в покое. – Что не так?

– Убери. От меня. Руки, – наконец выдавила я. На сей раз не скрывая злобы. – И не делай вид, будто тебе есть дело. Или ты вернулся, чтобы окончательно меня добить?

Какого черта он вел себя так, будто не причастен к моим проблемам?

Вздохнув, Уильям отпустил меня и отступил на пару шагов.

– Не драматизируй.

Спокойно, Лайла.

Он – твой преподаватель.

Вы в стенах университета.

Держи себя в руках, Лайла.

– А я-то думал, что полгода более чем достаточно, чтобы ты успела остыть.

Вспышка ярости затмила все вокруг.

Как там он сегодня говорил? Нам следует принимать себя целиком?

Нить напряжения в груди лопнула, и я, повинуясь эмоциям, резко развернулась и влепила Уильяму пощечину.

Он не ожидал. Его голова дернулась в сторону, а я уставилась на свою дрожащую ладонь, горевшую от контакта с его кожей.

Меня будто окатили ледяной волной.

Ярость спала, уступив место панике.

Я ударила профессора…

Вот же черт.