Вечный мираж

Заключение.

Человечество!

Существует ли другое столь пустое и лживое понятие?

Это слово употребляется не только для наименования известной породы двуногих, но и для объединения всех неисчислимых представителей этого вида в какой-то общей духовной сущности.

Понятие о Человечестве охватывает и пророка и пьяного илота, и кретина и мудреца, и творца и ремесленника, и вождя и раба, и просвещенного европейца конца XX-то столетия и троглодита доисторической эпохи.

По отношению к другим родам и видам животного царства нет такого законченно-объединяющего понятия. Звери, птицы, амфибии и насекомые в нашем представлении никогда так глубоко и широко не объединяются, как люди.

А между тем, именно этот род отличается таким разнообразием индивидуальных черт, что духовная разница между львом и лягушкой, слоном и мухой, райской птицей и птеродактилем никогда не была так велика, как между двумя людьми одной эпохи, расы и даже семьи.

Несмотря на великое свойство, — способность к установлению общих понятий, — которым природа наградила человека, никакие другие животные не способны на такое глубокое взаимное непонимание, какое возможно среди людей.

Скала подъема и падения человеческого духа неимоверно велика. Если человек способен возвышаться до чистого творчества и проникновения в глубочайшие тайны мироздания, то он же способен дойти до такой глупости, до такой жестокой нелепости, на которые конечно, не способно ни одно животное.

Для самого ничтожнейшего из насекомых всегда ясна его ближайшая цель, его естественная польза. Все его действия гармонируют с его действительными потребностями. В кругу его жизни, хотя бы и ограниченном, все ясно, просто, целесообразно и мудро. Только человек способен из всех путей к цели выбрать самый дальний и так запутаться в своих собственных понятиях и представлениях, чтобы искренно поверить, будто во зле может быть добро, а в смерти жизнь.

До какой степени может быть глуп человек, этого даже и представить себе невозможно. И глуп не ограниченностью способности и понимания, а полным извращением своих собственных чувств и желаний. Все на свете имеет свой предел, только глупость человеческая, кажется, безгранична.

Люди показали чудеса идиотизма! Какие же другие существа пользовались именно разумом для создания и оправдания таких нелепостей, какими изукрашена вся история человечества?... Чего только не выдумывали люди, чтобы в конец испортить свое существование!

Последняя кошка не поверила бы в необходимость крестового похода, самый глупый осел не преклонится перед наследственным титулом, а такие вещи, как патриотизм, чувство долга и любовь к дальнему, вызвали бы гомерический хохот у любого четвероногого.

Берне сказал, что вся история человечества есть история человеческой глупости.

Было бы справедливее сказать: история борьбы с человеческой глупостью, ибо наряду с массовым идиотизмом сверкали же такие молнии разума, что они освещали жизнь на многие столетия вперед и проникали в безграничные пространства вселенной.

Многие думают, что этого совершенно достаточно, чтобы человечество имело право гордиться собою, но одному Богу известно, на каком основании человеческая масса приписывает себе заслуги гения.

Гейне сказал: "не все немцы выдумали порох, но один немец выдумал его. А все немцы не выдумали пороха!.."

И не только не выдумали, но эти все человеческие "немцы" только и делали, что мешали выдумать порох. Они бешено боролись против всякого новшества, усердно преследовали всякую свободную мысль и добросовестно побивали камнями своих пророков, очевидно принимая их за ядовитых гадов.

Увы, если человечество и выдвигало из своей среды истинных мудрецов, то уж самый факт этого "выдвигания из среды" показывает, что сама по себе среда далеко не стоит в уровень с мудростью.

Мы все знаем, конечно, что на свете глупых больше, чем умных, но вряд ли кому нибудь приходило в голову отдать себе точный отчет в процентном соотношении умных к глупым.

Сочтите имена, которые история по справедливости занесла на свои скрижали, и представьте себе ту неисчислимую, безликую и безмозглую массу, которая беременила и унаваживала землю, не доставляя своему Создателю ничего, кроме конфуза!

Тогда вам станет понятно, почему так медленно и трудно развивается человечество, почему в его истории столько крови и гнусностей. Как могло быть иначе когда один творческий ум приходится на десятки-сотни миллиардов глупцов и бездарностей.

Есть, отчего прийти в отчаяние! Ведь масса все-таки сильнее единицы, и хотя одна великая мысль способна перевернуть жизнь миллионов поколений, но метатели бисера перед свиньями всегда рискуют быть раздавленными.

Каких душевных мук и какой колоссальной затраты энергии стоит мудрецу сомнительная победа над косностью, невежеством и глупостью масс! Неся свой светильник, ему приходится гораздо больше сил затратить на то, чтобы уберечь его от миллионов кретинских ртов, которые то всех сторон стараются задуть его, чем для того, чтобы возжечь светлее!

Можно с уверенностью сказать, что, если бы человечество вместо того, чтобы преследовать и истреблять своих пророков, окружало бы их теми заботами и вниманием, которых они заслуживают, вся земля уже давно превратилась бы в цветущий сад, а войны, революции и эксплуатация отошли бы в область предания.

Но этого не было и быть не могло, ибо, как бы высоко ни подымался общий культурный уровень массы, между нею и гениально одаренными одиночками всегда будет лежать пропасть непонимания. Быть может, когда нибудь масса достигнет действительно высокого уровня развития, и рядовые ее члены будут с усмешкой смотреть на наших Сократов и Галилеев, но у них будут тогда свои Сократы и Галилеи. Ибо если вороны научатся летать по орлиному, то орлы взлетят еще выше!

Человечество, — вернее: ослиное, свиное, обезьянье и волчье стадо — гордо и сильно своею численностью.

Чем больше оно дрессируется, тем больше проникается сознанием своей стадной силы. С каждым шагом по пути культуры и цивилизации, оно не только не проникается смиренным сознанием своей бездарности, но, напротив, преисполняется все большим самомнением, все громче заявляет о своих правах — священных нравах большинства!..

И вот, в наше время эти права стали общепризнанными, и человеческая масса мечтает уже о власти. Как закон жизни провозглашается равенство, толпа лезет на пьедестал, мнит себя богом, на алтаре которого надо приносить жертвы.

Ее идеал, чтобы строптивый гений стал не вождем, а слугой толпы.

Вряд ли этого удастся достигнуть, ибо природа гения непримирима, но если бы — да, то это уж конечно будет величайшим торжеством глупости и бездарности, а вместе с тем и концом человеческого прогресса.

Это тем более печально, что глупость и бездарность в самих себе носят свое наказание: они есть лучший фактор разрушения и бед.

Чем больше растет сила толпы, тем ниже ценность гения, а вместе с тем и ценность человеческой личности вообще. Толпа подавляет личность, превращая ее в орудие и материал, безжалостно и бессмысленно уродуя.

Может быть, от этого выигрывает Человечество?... Но человечества нет. Человечество это призрак, фикция. Существуют миллионы отдельных живых людей, из которых каждый болеет своей болью, страдает своими страданиями и умирает своею смертью.

Какой страшной, бездушной машиной, перемалывающей все жизни в людскую пыль, будет тот грядущий строй, в котором безраздельно воцарится власть массы. В этой мировой штамповальне человек будет ничтожнее и несчастнее, чем он был во время всемирного потопа. Пусть и тогда никому не было спасенья, пусть миллионы обезумевших от ужаса людей сталкивали друг друга в волны, били и топтали, и в конце концов, все погибли, но все-таки каждый из них боролся и надеялся до последнего мгновения.

В тягучей ровной трясине коллективного болота не будет и не должно быть борьбы, но зато не будет и никакой надежды.

Да минует людей чаша сия.

Среди забот и тревог личной жизни, мысль моя часто и до страдания напряженно устремляется в туманную даль будущего, стремясь приподнять уголок роковой завесы, скрывающей судьбы человеческие.

Будет ли когда нибудь счастлив и покоен человек, или он навсегда обречен страданиям и тоске?

Откровенно говоря, до судеб человеческого рода мне нет ровно никакого дела. Пусть будет с ним, что быть должно. Да и судьба эта более или менее ясна: рано или поздно остынет животворящее солнце, и холод междупланетных пространств сожмет в смертельных объятиях нашу старую милую землю, уничтожив на ней все признаки органической жизни.

Если я стремлюсь угадывать будущее, то только потому, что настоящее слишком отвратительно. Стараясь представить себе рай на земле, я не о счастье моих потомков беспокоюсь, а просто пытаюсь, хоть на миг, хотя бы только в мечтах, отрешиться от той скверной действительности, которая меня окружает и давит.

Очень даже возможно, что, если бы я твердо знал, что человечество когда-то будет счастливо, я не только не возрадовался бы его счастью, но даже совсем напротив: возненавидел бы его ненавистью лютой.

Ведь, в конце концов, что бы ни случилось, но будущее человечества может построиться только на наших страданиях, на наших костях на нашем горьком опыте. Не пройди мы весь крестный путь исканий, будущее поколение, как бы оно ни относилось к нашим исканиям, оказалось бы в положении людей, свалившихся с луны на землю. Быть может, все, что мы переживаем, будет одной сплошной и глупой ошибкой, но будущие поколения, которые извлекут из этих уроков пользу И наши ошибки используют в хорошую сторону, все-таки используют наши, именно наши ошибки. И вот, они будут ходить в райских садах и пальмовыми ветками обмахиваться, а мы теперь в крови и грязи тонем, как собаки!.. Да будут они прокляты.

Впрочем, это уже, пожалуй, нечто личное.

Но факт тот, что я не верю в счастливое будущее человечества, не верю в этот золотой век.

И мне кажется, что люди были бы гораздо счастливее, если бы раз и навсегда отделались от этого вечного миража, вековая и бесплодная погоня за которым делает их невнимательными и жестокими друг к другу, а оттого еще более несчастными, чем они могли бы быть.

Кто глядит всегда вперед и выше, тот, конечно, не видит, что топчет под ногами.

Если в жизни отдельного человека стремление к лучшему будущему все же редко претворяется в преступление, то в жизни человеческих масс это стремление всегда приводит к бессмысленному и беспощадному истреблению. Именно в борьбе за лучшее будущее, за всеобщее благо, всегда творились и будут твориться самые величайшие злодеяния. Никто не пролил столько крови, никто не совершил столько зла и глупостей, сколько содеяли их всякие религиозные фанатики, борцы за всеобщее благо и мечтатели о золотом веке.

Во имя рая на небе или на земле люди уродовали свою жизнь и превращали ее в ад. Во имя всеобщего блага на страдания и смерть обрекали миллионы живых людей. В жертву грядущим поколением, которых никто не знает, которые может быть будут, а может быть, и не будут, приносили на алтарь самых подлинных своих ближних, реально ныне существующих, ныне страдающих. Да, путь к золотому веку лежит через кровавые революции, террор и диктатуру безумцев.

И что всего комичнее, так это то, что эти безумцы и палачи венчаются титулами народных героев, спасителей и благодетелей человечества. Пред ними преклоняются, их память благоговейно чтут, и никто не замечает, что эти великие борцы за "всеобщее благо" с ног до головы покрыты совершенно невинной кровью, что от них смердит падалью!

С энтузиазмом, достойным лучшей участи, загипнотизированные ими глупцы кричат о том, что величайшее счастье заключается в сознании, будто "на наших костях будет построено величественное и прекрасное здание счастливого, свободного человечества! "

— Пусть мы несчастны, — вопят они, выпучив глаза и барахтаясь в крови и грязи, — но зато наши потомки...

Несчастные, им и в голову не приходит подумать о том, что вся пыль у них под ногами давно пропитана кровью и потом миллионов поколений, и что, если до сих пор все это не привело ни к чему, то вряд ли поможет делу именно их лишняя порция крови и слез.

Мечта и остается мечтой. Не будет никакого золотого века, да и быть его не может, хотя бы уже по одному тому, что "подлец-человек ко всему привыкает"!

Сказано это в том смысле, что человек привыкает к самым худшим условиям жизни, но сказано это не верно. Напротив, к худшему человек никогда не привыкает, а ропщет, борется и даже иногда "почтительно возвращает свой билет" на право пользования жизнью. Знаменитое это изречение Достоевского верно совершенно в обратном смысле: не к худшему, а к лучшему человек привыкает, действительно, поразительно легко и быстро.

Если бы золотой век мог прийти сразу, так чтобы люди, однажды заснув, вдруг проснулись в золотом веке, тогда, возможно, они были бы счастливы, по крайней мере, в течение минут пяти. Но дело в том, что исторический процесс скачков не знает. Прогресс движется медленно, шаг за шагом, по кирпичику в столетие. В этом черепашьем движении, сегодня мало отличается от вчера, а завтра будет как две капли воды, похоже на сегодня. Человечеству, конечно, не удастся и не может удаться, по миллионам причин, лежащих вне его воли, озолотить свою жизнь одним взмахом творческой кисти, сколько бы крови и грязи оно ни зачерпывало из кровавого болота всяких революций. Нет, позолота будет наводиться так ровно, так незаметно, что когда уже, наконец, и все окажется позолоченным, то этого уже никто не заметит, никто этому не удивится и не обрадуется.

Если бы человек каменного века мог очутиться в тех условиях, в которых живем мы, то уж конечно восторгу и удивлению его не было бы предела. Все казалось бы ему просто чудом и райским сном. Ну, а мы изо дня в день живем посреди всех этих чудес и если и, замечаем их, то только для того, чтобы побрюзжать и пожаловаться на их несовершенство.

Да и не насытишь человека одной внешней культурой. Вольно же думать тупоголовым социалистам, что если они наполнят брюхо человека самым лучшим хлебом, а его зад обтянут самым лучшим бархатом, то ничего лучшего он уже и не пожелает!

Человек такое животное, что — избавь его от всех материальных забот и страданий, то тут он особенно и затоскует: что это за жизнь если не о чем мечтать, не на что жаловаться, не за что бороться? Ложись и помирай!

Духовная сущность человека не меняется и не изменилась, хотя принято думать иначе. Если, в смысле некоторой культурности и поднялся общий уровень, то на вершинах мы не переросли того, что было и тысячу лет тому назад. Хотя толпа и научилась ходить на двух ногах и даже задолбила азбуку и таблицу умножения, но по существу это все то же стадо, каковым и пребудет. А Соломоны, Сократы, Толстые и Мечниковы все же родные братья, и бесконечно ближе Мечников к Аристотелю, чем к любому товарищу Ивану или буржуазному Ивану Ивановичу, своим благополучным современникам.

До скончания века, несмотря ни на что, человек будет одинаков, всегда разнородна будет человеческая масса, и всегда человечество будет страдать.

И тем больше, тем безысходнее, чем больше оно будет воздвигать перед собой идеальных целей, чем дальше от своей личной жизни оно будет ставить эту цель.

Так говорил Достоевский: "я не мог представить себе, как человек будет жить без Бога... Люди, наконец, остались одни... Великая прежняя идея оставила их: великий источник сил, до сих пор питавший их, отошел... Люди вдруг поняли, что они остались одни, совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство. Осиротевшие люди тотчас же стали прижиматься друг к другу теснее и любовнее, понимая, что теперь они одни составляют друг для друга все. Исчезла великая идея бессмертия и необходимо заменить ее... И весь великий избыток прежней любви к Тому, кто и был бессмертие, обратился у них на природу, на людей и всякую былинку. Они торопились бы любить, чтобы заглушить великую грусть в сердцах. Они стали бы нежны друг к другу, и не стыдились бы, как теперь, а ласкали бы друг друга, как дети!"

Самая главная и самая глубокая причина розни меж людей, это именно то, что их потребность любви и единения постоянно поглощалась и поглощается какой нибудь громадной идеей, стоящей, якобы, беспримерно выше бедного, ничтожного человечка, своего ближнего. Была ли это идея Бога или Человечества и общего блага, но на долю живого человека никогда почти ничего не остается. Или вернее, остается злоба и ненависть, как к препятствию, стоящему на пути к осуществлению этой великой идеи, ибо человек слишком слаб и труслив, чтобы послужить для апофеоза. Его приходится дрессировать, терроризировать, угнетать, бить, убивать, чтобы заставить подняться до высоты идеи.

Великий циник восемнадцатого века сказал, что если бы не было Бога, то его надо было бы выдумать.

Я думаю, что это не так! Если бы Бог и был, то лучше было бы уверить человечество, раз и навсегда, что его нет вовсе.

"Царство Божие внутри нас!" Человек должен искать и найти мир внутри себя, не возлагая свои упования на туманные миражи, на что бы то ни было, уже потому чуждое ему и далекое, что оно всегда слишком велико. Люди не должны жертвовать близким для дальнего. В том, что до сих пор они только и делали, что думали о дальнем, было большое несчастье. Ибо они уходили от подлинной жизни, от подлинного человека в область туманных представлений и, задрав носы к небу, слепо топтали то, что было у них под ногами, что было — они сами, их собственная жизнь.

Человеку не нужно Бога, как бы он ни назывался — Иеговой, Человечеством или Общим Благом, и где бы он ни обретался — в небесах наверху или на земле внизу.

Надо же, наконец, понять, что коротенькая жизнь наша это и есть все, что человеку отпущено природой, как плата за ту непосильную и непостижимую службу, которую несет он в мироздании, самым фактом своего существования.

Все равно, значения этой службы ему никогда не узнать, ибо смысл ее заложен в вечности и бесконечности, которых не вечный и не бесконечный мозг человеческий вместить не может.

Значит, надо, получая свою нищенскую плату, — несколько мгновений живого дыхания, — постараться не проматывать ее на всякие фантастические затеи, а наилучше и целиком истратить на собственную потребу.

Можно говорить все, что угодно, можно строить гипотезы, какие взбредут в праздный ум, но факт остается фактом, пока он не опровергнут фактами же: когда умирает человек, для него исчезает все — и солнце, и люди, и идеи. Человек, действительно, мера вещей и центр вселенной.

Это не Штирнеровский эгоцентризм, с его единственным Я, для которого не существует ничего кроме своего Я. Нет, одно свое Я только дубовому бревну и нужно, да и то еще — может быть! Человеку же нужен весь мир — и солнце, и люди, и звери, и зеленая трава. И больше всего — люди, ибо страшная вещь — одиночество. Самая смерть, может быть, потому больше всего и ужасна, что она есть уход в какое-то абсолютное одиночество.

И человек, оставаясь в своем мироощущении центром всего, должен быть не математической точкой, а подлинным живым центром, живыми же нитями связанным со всем окружающим.

Но для этого он должен понять, что все окружающее и есть самая реальная драгоценность, и не растрачивать своих сил и чувств в погоне за миражами.

Одна молодая девушка, совсем еще ребенок, вся озаренная, вся трепещущая от счастья первой любви, сказала, что она стыдится быть счастливой, когда кругом столько несчастных, и каждый должен думать о счастье для всех. Она и не подозревала, что уже одним тем, что в ее лице счастлив хотя бы один человек, она больше делает для счастья всеобщего, чем все те, которые неустанно толкуют о всеобщем благе, а сами несчастны, измучены, озлоблены и всех кругом озлобляют и толкают на борьбу. Чем больше счастливых людей, тем ближе и всеобщее счастье! Это простой математический расчет.

И вот, этой-то простой истины человечество никак понять не может! А если и чувствуют ее сердцем какие нибудь простые, немудрящие люди, то на них сейчас же набрасываются с пеной у рта печальники о всеобщем благе и требуют, чтобы они немедленно и неукоснительно пожертвовали своим личным счастьем для кого-то и чего-то.

И бедняги верят! Верят, что и самое счастье не в том заключается, чтобы быть счастливыми, а в том, чтобы быть несчастными для счастья других. И они жертвуют, жертвуют... Плачут и жертвуют, и до того уже дожертвовались, что не только общего, но и вообще никакого счастья на земле не стало видно. Одна мерзость, кровь, жестокость, грязь!

Прежде они жили для Бога, теперь живут для человечества, а для человека никто не живет! "О человеке-то и забыли!"

И надо, чтобы вспомнили наконец о человеке, чтобы поняли, что "они — одни", и нет никакого Бога, никакого Человечества. Все это только слова и больше ничего.

Только тогда, когда они поймут это, людям, быть может, удастся, если не быть счастливыми, то по крайней мере, быть менее несчастными.

Страдания останутся, ибо это "великий закон чувствующих существ", но не будет дикой и нелепой борьбы живых людей за отвлеченную идею.

Но возможно ли это? Быть может, для этого нужна снова какая нибудь религия?

Нет, довольно Богов! Если это возможно, то оно придет изнутри, без сверхъестественной помощи и без революции, без программ и лозунгов.

"Одаренный несравненно более развитым мозгом, чем его животные предки, человек открыл новые пути к эволюции высших существ", — сказал Мечников.

Эти новые пути — наука и искусство.

В то время, как религии и социально-политические учения стремятся двигать массами, якобы толкая их в погоню за идеалами, а на самом деле только сталкивая их в кровавой борьбе, наука и искусство, идя от личности и через личность, медленно и незаметно перестраивают самую душу человека. Они сближают его со всем окружающим миром и другими людьми. Мало-по-малу они раскрывают перед глазами человека картину мировой жизни и мир чужих ощущений и страданий. Человеку становится ближе и понятнее всякое другое существо. Не как единоверец, не как товарищ в борьбе, не как единомышленник, не как классовая единица, а как такой же живой, чувствующий и страдающий, жаждущий счастья другой человек.

Чем выше интеллект человека, тем он терпимее и чувствительнее к страданиям других, тем менее способен он из-за религиозного догмата, материальных благ или идейного разногласия вцепиться в горло своему ближнему. В рядах религиозных изуверов и политических фанатиков нет великих ученых и великих художников.

Если человек творит, он не способен разрушать.

Надо понять, что нельзя творить жизнь, пересаживая людей с места на место, заставляя их думать и чувствовать на какой-то особый, хотя бы и самый прекрасный лад. Пока душа человека груба, пока темен его ум и разнузданы его желания, до тех пор он не способен устроить хорошую справедливую жизнь, как бы ни старались подсказывать ему идеи, как бы ни распределяли труд и его продукты.

Наука должна раскрыть глаза, искусство должно смягчить душу, чтобы человек понимал и ценил жизнь.

Каждое произведение искусства, каждое научное открытие больше служат счастью людей, чем все религиозные проповеди и все социальные реформы.

Где-то, в самой глубине сознания, кроется смутная надежда, что разум человеческий так могуч, что в конце концов он раскроет все тайны, и то, что ныне представляется неразрешимой загадкой, когда нибудь окажется простой и общепонятной истиной.

Правда, это относится тоже к туманному будущему, но во имя этого будущего не требуется жертв, кроме тех, которые лежат в естественном стремлении человеческой личности к познанию и творчеству.

Итак, "человек" не "звучит гордо", как провозгласил Горький, нет, "человек" звучит очень жалобно и жалко, но это все, что мы имеем, что мы есть.

И да закатятся скорее все "великие солнца великих идей" о Богах всякого рода, и да воцарится в сознании человечества истина о том, что мы — одни, что нет и не может быть такой идеи, во имя которой можно были бы терзать живого человека.

Если мы не можем жить без религии, то пусть этой религией будет любовь к человеку. К маленькому, живому, страдающему человеку сегодняшнего дня, такому, как он есть, со всеми его слабостями и пороками.

1919 г.