Ведунья

Граф Себастьян

Кошка была жива и следующим утром. Она полизала чуть больше отвара, а её раны уже не кровоточили. Я бережно прошлась по её худому тельцу пальцами, вправила кости, какие смогла нащупать повреждёнными и мысленно призывая всю доступную мне магию. Я шептала заклинания выздоровления, которым нас обучала мать, и одновременно молилась. На самом деле лекарская магия не была моей сильной стороной, этот дар проявился у Лилиан. Но я считала, что если очень сильно захотеть, то это сработает, можно попытаться перенаправить поток магии во благо. В конце концов ведуньи не могли колдовать по своему усмотрению, мы лишь направляли энергетические потоки, знали, как усилить или ослабить их, могли творить заклинания только ограниченно.

Кошка жалобно мяукала, но, казалось, смирилась с моими действиями. После процедуры я покормила её протёртым мясом. Съела она совсем чуточку, однако и этого было достаточно. Чтобы поправиться, ей нужно хоть что-то есть. А в том, что она должна поправиться, я была уверена. Раз уж она пережила эту ночь после таких жутких травм, когда на ней живого места не осталось, она обязана жить дальше. А уж я приложу к этому все усилия.

В отличие от кошки Руфус выглядел целым и невидимым, его явно не пороли и вообще физически не наказали. Возможно отец прочитал ему нотацию, но разве ж с таким как он это сработает? Я возненавидела мальчишку всей душой и даже не за то, что он сделал, а как к этому относился. Он ведь даже не раскаялся, для него кошка не была чем-то одухотворённым, он считал её за вещь, не имеющую чувств. И с таким человеком мне предстоит провести жизнь и родить от него детей? Я не могла простить ему равнодушия и жестокости, и решила отомстить по своему. Всю следующую неделю его мучил понос, так, что слуги едва успевали уносить вёдра. Ещё неделю он объедался всем, что видел и даже тем, что нельзя. В итоге новое расстройство пищеварения, рвота и лихорадка. Я могла испортить только его блюдо, так что остальные ели ту же самую еду, но с ними всё было в порядке и к кухарке нельзя было придраться. Никто ничего не заподозрил.

Глядя на измученного мальчишку я не чувствовала себя виноватой. Как примерная невеста я навещала его, передавала лечебные настои, а оставшись наедине заявила, что происходящее с ним — результат его греха. Испуг в его глазах стоил того.

— Ты ведьма! Уверен, это ты на меня наслала все эти ужасы!

— Не ведьма, а ведунья, от слова ведать. Глупости ты говоришь, женишок. Следил бы за языком, а то вдруг черви на нём заведутся.

— Ну точно ведьма! И говоришь как они! Запугиваешь проклятьем? Я всё отцу расскажу!

— Можно подумать, ты много ведьм повидал на своём веку.

— Мне про них много рассказывали, — парировал мальчик.

Я только пожала плечами и ушла. Что мне до этого глупца? Но наш разговор всё-таки был передан его отцу, впрочем, меня это не удивило. И вот меня вызвали на аудиенцию к графу Себастьяну.

— До мне дошла информация, что вы угрожали моему сыну.

Я в ужасе установилась на свёкра, приложив обе руки к груди в защитном жесте.

— Милорд, и в мыслях не было! Я лишь зашла его проведать. А он вдруг стал кричать на меня и обвинять в том, что я ведьма! Да что ж я ему плохого то сделала, чтобы меня вот так... Как он мог вообще... я...

И тут я начала плакать. Почти искренне. Да, я действительно заставила его страдать, но это было сделано, чтобы мальчишка осознал свою вину. Похоже всё было зря. Не признаваться же теперь?

— Значит, вы отрицаете обвинения в ведьмовстве? Руфус сказал, что вы сами назвали себя ведьмой и хотели проклясть его.

Я ещё больше выпучила глаза от ужаса. На самом деле проклинать я не умела и делать этого не собиралась в принципе.

— Господин граф... Я конечно всё понимаю, но вам не кажется это чрезмерным? Обвинять девушку благородного происхождения без всяких оснований в том, за что сжигают на костре?! Любая на моем месте оскорбилась бы таких слов.

— Согласен. Однако есть и то, в чем вы не правы.

— В том, что сказала ему, что болезнь возникла из-за его греха?

— Нет, речь о другом. Вы допустили более серьезную ошибку.

— Пожалуйста, скажите мне об этом сейчас же! Если я где-то повела себя неправильно, мне нужно это знать, чтобы больше не повторять подобных ошибок.

— Вы нарушили главную супружескую заповедь о повиновении супругу и почитании его.

— Милорд, я с усердием стану соблюдать эту заповедь, как только мы с Руфусом обвенчаемся. Пока же он ведёт себя не как мужчина, а как капризный мальчишка. Разве могу я уважать его за подобное?

— Что ж, на это мне нечего возразить. Но прошу вас впредь воздержаться от выяснения отношений при слугах и крестьянах.

— Но разве я...

— В тот день, когда он бил кошку. Вы обвинили его и напали на него во дворе замка, на глазах у челяди.

— Ах, это... Искренне прошу за это прощения. Я поняла вас, — я опустила глаза в пол и приняла позу, полную раскаяния и смирения, опустив голову и сцепив руки перед собой.

— Почему вы так поступили?

— Понимаете, когда я увидела, что он сделал, а потом, когда услышала от него, почему он так поступил, я очень испугалась. Я представила себе, что если Руфус способен вот так просто убить невинное животное, неужели и человека убьёт? Он ведь безжалостен к слугам. Я сама видела, как он и женщин бил палками, если ему что не по нраву, а мужчин пинал по ногам, одному даже сломал голень и мне пришлось оказывать несчастному посильную помощь. Благо матушка обучила меня этому. Но тот слуга всё равно останется хромым калекой. А что если это будет наш наследник? Если он ему не понравится или вызовет раздражение детским плачем? Вы верно знаете, какими бывают младенцы шумными. Я пришла в ужас, предположив, что....

— Вам не нужно об этом беспокоиться, дорогая. К тому же, до сих пор вы не давали повода сомневаться в вашем благоразумии. Кроме того случая. Надеюсь, так будет и впредь.

— Всенепременно.

— Я ещё раз поговорю с Руфусом, в том числе о ваших опасениях. Вы можете идти.

— Благодарю.

Сейчас, после такого разговора, свёкр показался мне вполне разумным и понятливым человеком, даже в какой-то момент стал симпатичен. Не внешне конечно. И всё-таки было в нём что-то, что не позволяло мне проникнуться к нему постоянным доверием и уважением. Что-то отталкивающее.

Что же до Руфуса, я не представляла, как смогу жить с ним. Возможно мне удастся перевоспитать его со временем и слепить из него что-то более адекватное, а пока придётся мириться с тем, что есть.

Кастелян замка и экономка усердствовали в моём обучении, почему-то полагая, что я не умею управлять хозяйством. Возможно виной тому был мой юный возраст. Но я выросла среди пяти сестер и мать нас всех обучала без перерыва, желая поуспешнее выдать замуж. Даже в свои одиннадцать, хоть я еще внешне напоминала ребёнка, по умениям от взрослой женщины почти не отличалась. Вскоре учителя заметили, что я сообразительна и их рвение поуменьшилось.

Экономка, госпожа Сиур, продолжала меня тихо ненавидеть и демонстративно замолкала каждый раз при моём появлении. Если я задавала вопросы, она на них не отвечала, если я хотела что-то сделать сама, она находила отговорки, почему мне нельзя. Но при этом она читала мне нотации как и что у них принято и чему я должна обучиться. По её мнению для обучения достаточно было просто наблюдать и молчать.

Но она совсем меня не знала, молчать я стану только если мне это будет выгодно. У нас впервые возник открытый спор — из-за чистоты подсвечников.

Госпожа Сиур убеждала, что знает, как чистить подсвечники и крепления для факелов, я же доказывала ей, что этих усилий недостаточно и в конце концов повела её в свою комнату и показала вычищенный мною канделябр. Она умолкла на секунду, затем гордо вздёрнула подбородок и молча вышла.

В замке ничего не изменилось после нашего спора и я не стала поднимать эту тему снова, просто молча сама чистила по одному подсвечнику, канделябру или креплению для факела в день. Я делала это в сумерках, чтобы никто не видел, или брала их на ночь к себе в комнату и возвращала на место рано утром. Через месяц даже свёкр признал, что в замке стало как-то светлее и лучше пахнуть после моего здесь появления. Ещё бы! Ведь свечи из животного жира сильно воняли, а нагар, собранный на подсвечниках от нескольких разных свечей вообще протухал. Неужели меня одну в этом странном месте нервировал плохой запах? На восковые свечи претендовать не приходилось, ведь они стоили дорого и доставали их лишь по большим праздникам. А лучинами пользовались только слуги, граф считал это ниже своего достоинства. Для себя я выпросила стопку лучин, потому что была очень чувствительна к запахам.

В сентябре я заговорила с графом о замене циновок и соломы на полу основных помещений.

— Дорогая, этим вопросом занимается экономка.

— Со всем уважением, граф, она при мне ни разу этого не делала, а я живу тут уже полгода. Солома везде грязная, а циновки истёрлись и дурно пахнут. Вы же и сами это замечали.

На самом деле я понятия не имела, замечал ли он, но матушка учила, что мужчину никогда нельзя тыкать носом в его же неведение или глупость, а потому я сделала так, чтобы он решил, что и правда говорил об этом и вроде как это не моя инициатива.

Граф задумался ненадолго, затем велел позвать экономку и грубо отчитал её за беспорядок ровно теми же словами, которые я ему сказала. Это была победа и экономка знала, с чьей лёгкой руки она получила выволочку. Но что мне оставалось? Со мной на контакт эта женщина идти не желала, игнорировала все мои просьбы и вообще ни во что не ставила. А ведь я будущая хозяйка этого замка!

На своей день рождения в конце сентября я сама испекла пирог, зачаровав его быть очень вкусным и обязательно всем понравиться. Кухарка ещё с лета смотрела на меня влюблёнными глазами, ведь я не раз её выручала с готовкой. Сегодня она всем рассказала, что пирог — исключительно моя заслуга и вообще я буду прекрасной хозяйкой. Стоило увидеть ошарашенный взгляд экономки! Она уже успела попробовать пирог, считая, что это едва ли не первое удачное творение кухарки. Теперь ей наверное и кусок в горло не полезет. Я же собой гордилась, но вид приняла самый скромный. Пирог понравился всем, он и правда удался. И только Руфус боялся пробовать, пока отец его не заставил, облизывая собственные пальцы после четвертого куска. Сегодня я не хотела проблем или мести, поэтому с Руфусом всё было в порядке и пирог ему тоже понравился. А будущий свёкр попросил почаще баловать их выпечкой.

Руфус с недавних пор побаивался меня, лишний раз не трогал и вообще обходил стороной. Он знал, что кошка выжила и теперь обитала в моих покоях. Однажды он сунулся туда с палкой, очевидно, чтобы добить её. Но кошка так его исцарапала, что это была его первая и последняя попытка. Я назвала её Айлин, что означало "жизненная сила". Она стала моей единственной настоящей подругой в этом неприветливо месте. Кошка знала, что обязана мне жизнью, и хотя она теперь хромала и потеряла один глаз, в остальном мне удалось её вылечить. Кошка оказалась очень умной и ласковой, легко понимала мои слова и команды, всегда с нетерпением ждала моего возвращения, а потом долго тёрлась о ноги и мурлыкала, лёжа на моих коленях. Рядом с ней и я отдыхала и набиралась сил. Её окрас был трёхцветный, рыжий в основе с дымчато-серыми пятнами по всей шерсти, а на мордочке имелось пятно в виде сердечка прямо вокруг розового носика. Я находила это очаровательным и души не чаяла в своей питомице. Я пообещала и ей и себе, что никогда её не оставлю, что бы ни случилось.

На границе осени и зимы в замке появился новый человек.

Однажды вечером мы сидели у камина со свёкром и Руфусом, я читала им одну из своих книг, что привезла в качестве приданого. Когда дверь в залу открылась и повеяло холодом, мы все обернулись. Человек в плаще прокашлялся, отряхнул налипший на него снег и снял плащ, передав его кастеляну. А затем улыбнулся. От него почему-то веяло морем и солью.

— Дорогой племянник! Я уже думал, ты решил зимовать в других местах! — граф поднялся и пошёл ему на встречу, заключив в объятья и похлопав по спине.

Вскоре я узнала, что племянник моего свёкра родился от внебрачной связи его почившего брата со служанкой. С таким огрехом в рождении юный двадцатилетний Гастон не имел никаких привилегий дворянства и путь в жизни ему пришлось пробивать самостоятельно. К моему удивлению в свои 23 он оказался подручным капитана на морском торговом корабле и полностью сам себя обеспечивал, а к дяде наведывался, чтобы перезимовать, когда морские путешествия прекращались из-за льдов и холода. Это объясняло специфический запах от его кожи и одежды.

С того дня свёкр часто закрывался с племянником в своём кабинете, куда нас с Руфусом не приглашали. Я с нескрываемым интересом подслушивала под дверью его рассказы о плаваниях по морям в далёкие земли, таинственную Индию и Америку, о пиратах, приключениях и разных чудесах. Но однажды мой несносный жених выдал меня и с позором втолкнул в комнату, где дядя и его племянник беседовали. Дядя принялся отчитывать, упрекая, что достойной девушке в голову бы не пришло такое низкое занятие, как подслушивание. А Гастон усмехнулся и пригласил посидеть в уголке у камина, только слушать молча. Никогда ещё я не была так благодарна. Мой жених ускакал на своей деревянной палке-лошади пугать слуг, ему было скучно.

Для меня же это была самая интересная зима в моей жизни.