Великан

Глава двенадцатая

На улице уже светло. Солнце еще не встало, но ночная тьма почти рассеялась, оставив после себя лишь сероватую туманную дымку и крупные капли росы на траве. Дышится очень легко - и в другое время и в другом состоянии я вполне бы мог испытать приятное чувство от ощущения просыпающейся природы.

Я не любитель вставать рано. Если есть возможность, то дрыхну до обеда, зато потом могу сидеть до самой ночи. Утро для меня - время, когда надо выковыривать себя из кровати и тащиться в ненавистную школу.

Присаживаюсь на немного влажную скамейку, но мне плевать.

Кисло улыбаюсь сам себе, вздыхаю.

Всю ночь где-то шатался. Если сейчас спросить, где был, толком и не скажу. Вроде бы просто по улицам, но, чтобы до самого утра? Нет… был на набережной, есть у нас такая, загаженная порядком, но летом там все равно купаются и загорают. Долго сидел на песке, смотрел на воду, бросал камни. Кажется, даже получилось запустить хорошую такую «лягушку», но это не точно.

Ленту выпускника выбросил. Но вроде бы не в речку. Все же не дошел до того, чтобы еще больше загрязнять ее всяким шлаком.

Вот и закончилась школа, самое время перевернуть эту поганейшую страницу моей жизни и постараться забыть о ней. Вот только как забыть то, что произошло сегодня? Понимаю, пройдет время - и память поглотит неприятные эмоции, сгладит их и утопит в ворохе других. А какими будут те, новые? Я ждал от сегодняшнего дня какого-то прорыва, яркой вспышки. Готовился, надеялся, мечтал. А получил большую ложку отборнейшего дерьма.

И от кого получил? От девчонки, рядом с которой буквально крылья обретал.

А теперь чувствую себя так, будто искупался в выгребной яме. Со стороны посмотреть — жалкий и какой-то облезлый.

Наивный дурак? Пожалуй.

Что и говорить - сказок в нашем мире не случается. По крайней мере, с такими лохами, как я. И не бывает такого, чтобы вчера было все плохо, а сегодня, на пустом месте, стало все хорошо. Можно как угодно долго пытаться проецировать свои мысли во вселенную, но ей плевать.

И я даже не знаю, что делать дальше. Вернее, знаю, но это не то знание, которое мне нужно. Мне так жалко себя, что аж противно, а поэтому, когда приду домой и останусь один - снова буду жрать. Это всегда помогало, поможет и сейчас. Потом, возможно, буду снова мучиться угрызениями совести, но это будет потом. Сейчас мне нужны положительные эмоции, хотя бы немного, пусть и добытые одним из самых примитивных методов - поглощением вкусной еды. Да, в конце концов, какая кому от этого беда? Вот закажу большую пиццу, куплю мороженого и чипсов, а еще двухлитровую бутылку колы. Нет, две бутылки. И это будет хорошо и привычно. Это вернет обратно в уже устоявшееся русло, из которого, как мечталось, выбрался с помощью Светы.

Дурак, наивный идиот!

Понимал же, что ничего подобного случиться не может. Был уверен. И все равно шел за ней, точно крыса за звуками волшебной дудочки.

Ее довольное лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Мне глубоко плевать на остальных, на их гогот и искаженные хохотом рожи, плевать даже на то, что они наснимали на свои телефоны. Наш мир слишком велик и слишком быстро двигается, чтобы память о позоре одного толстяка надолго поселилась в соцтесях и пабликах. А видосы со мной там наверняка окажутся. Но пройдет несколько дней - и будут новые видосы, с другим позором от других людей. А электронное комьюнити будет хавать и хавать, вбирая в себя все больше пустой бесцельной информации.

Почему она так сделала? Какая-то месть? Но за что? Уж ей я точно ничего плохого не сделал. Пошла на поводу у Платона? Все равно не очень понятно. Она же целовала меня. Пусть далеко не так страстно, как самого Платонова, но ведь целовала. Или ей все равно, с кем целоваться? Действительно актриса – на отлично сыграла свою роль, как в настоящей пьесе. И, несмотря на весь мой негатив в ее сторону, вынужден признать, что поддался на развод, как ребенок. Если бы думал головой, а не… гормонами, сразу бы заподозрил неладное.

Но что теперь об этом?

В любом случае, я еще долго буду задаваться всеми этими вопросами и сомнениями, размазывая их по собственной раздавленной самооценке - и все равно никогда не получу ответов.

Снова улыбаюсь сам себе, вернее, криво ухмыляюсь. Что она там говорила? Хочет стать переводчиком? Нет, ей прямая дорога в актрисы. Вот уж где бы весь талант раскрылся.

— Сука!

Сплевываю себе под ноги. Как бы так – раз, и освободить голову от тяготящих мыслей? Что для этого делаю взрослые? Вопрос, который не требует ответа: алкоголь. Может и мне поможет? У отца точно на всякий случай хранится несколько бутылок водки и вина – на случай внезапных гостей и на черный день. В особенности это касается водки, которой он иногда расплачивается на даче с местными забулдыгами, когда надо сделать что-то простое, но тяжелое, вроде рытья фундамента.

Но у отца я точно не буду ничего брать. Купить?

В голове рождается и начинает медленно проясняться образ меня самого – пьяного, рыдающего в подушку, а вокруг валяются недоеденные куски пиццы, пустые промасленные коробки, упаковки от картошки-фри, смятые пластиковые стаканчики.

Ну уж нет, не настолько я опустился. Наверное… Да и не смогу напиться, когда рядом родители.

Возле соседнего подъезда останавливается такси.

Ну вот, утро перестает быть одиноким и саможалетельным. Надо идти домой, хотя совсем не хочется. Это же придется улыбаться и делать вид, что все прошло отлично. Отец, наверное, уже вернулся - и сейчас как раз завтракает перед тем, как лечь спать.

Сильно тру лицо руками, пытаюсь отрепетировать, как буду улыбаться дома. Может, не станут сильно приставать с расспросами? Скажу, что устал, а поговорим уже потом.

И только теперь понимаю, что о моем позоре они вполне могут узнать и без меня – от родителей других выпускников. Общаются же они вроде. Уж точно здороваются, так как почти все живем в одном небольшом районе. И что тогда? Как же хочется засунуть голову в песок и сделать вид, что никаких проблем нет. Вот так чтобы раз - и полная тишина, и темнота. А потом вытащил голову – и снова все отлично. Ну, насколько оно вообще может быть отлично.

Дверь в соседнем подъезде открывается, и на улице появляется Валентина Владимировна – старушка-божий одуванчик.

Это она что ли такси вызвала?

Поднимаюсь и направляюсь к своему подъезду, когда в спину доносится мужской окрик.

— Эй, парень, не поможешь?

Оборачиваюсь. Таксист в странной скрюченной позе стоит у машины, опираясь о капот, и машет мне рукой.

«Ну, что еще?»

Иду к ним.

— Здравствуйте, - здороваюсь с Валентиной Владимировной.

— Доброе утро, Стасик, - улыбается она в ответ. - Прости, что побеспокоили. Ой, - щурится, осматривая меня с ног до головы, - так у тебя сегодня выпускной?

Киваю и перевожу взгляд на таксиста.

— Брат, помоги погрузить вещи, - просит тот. Крепкий коренастый мужчина лет пятидесяти. - А то спину прихватило, не разогнусь. Я тебе на пиво подкину.

— Нет-нет, не надо, - суетится Валентина Владимировна. - У мальчика праздник - выпускной. Устал, поди. Спасибо, Стасик, я сама потихоньку.

Маленькая, худенькая, со сморщенным, точно у исхудавшего шарпея, лицом, она едва передвигает ноги. Еще полгода назад была вполне себе бодрой старушенцией, что-то сажала на грядках за домом, ухаживала за общественными клумбами и даже устраивала небольшие субботники, к которым привлекала многих соседей. А потом как-то враз сникла, погасла, увяла.

Я не так чтобы знаком со всеми соседями, тем более из соседних подъездов, но Валентину Владимировну знаю. Как-то даже раз разговорились с ней насчет современной молодежи - и старушенция, к моему удивлению, заявила, что рада возможности молодых общаться в интернете.

«Это же новые друзья, - говорила она. - Со всего мира. Это мы жили и ничего не знали, а вам все двери открыты.»

На мои слова, что интернет - это большая помойка, Валентина Владимировна хмыкнула и сказала, что свинья везде грязь найдет, а человек разумный только умнее станет.

Сейчас от старушки осталась лишь бледная тень себя прошлой.

— Я помогу.

— Да я сама…

— Вы же сами сказали, что у меня сегодня праздник. А разве можно спорить с человеком, у которого праздник?

Она как-то странно на меня смотрит, прикусывает губу, а потом вздыхает и сдается.

— Спасибо тебе. Да там и вещей немного. Чего мне, старой, надо.

И мы идем к подъезду, на второй этаж, к ничем не примечательной двери, обитой видавшего вида дерматином.

Валентина Владимировна берется за ручку - и дверь в квартиру открывается.

— Проходи, только не разувайся, - отодвигается чуть в сторону.

В квартире светло и тихо. Когда-то я тут уже был, лет… десять назад, может, больше. Заходили с мамой уже и не помню зачем. Но в памяти, точно изображение на старом телевизоре, проступают очертания той, старой обстановки. Ничего не изменилось. В квартире по-прежнему чисто, обувь аккуратно стоит возле небольшой тумбочки, на боковой стенке которой висит ложка.

Так и есть - та же тумбочка, тот же одежный шкаф, тот же линолеум под ногами, только все выцветшее и истертое, побитое временем. Такое ощущение, что квартира со всей обстановкой состарилась вместе со своей хозяйкой.

Чуть дальше по коридору стоят старые кожаные чемоданы. Судя по всему, именно их и придется выносить. Три чемодана - совсем немного, даже если под завязку забиты одеждой. Но старушке действительно было бы тяжело с ними справиться.

— Вы что, уезжаете?

— Уезжаю, Стасик, - снова вздыхает Валентина Владимировна и снова закусывает губу.

И мне кажется, что она очень нервничает.

— В гости к своим?

У Валентины Владимировны есть дочь, но та с семьей живет где-то не югах. Понятия не имею, ездила ли к ней Валентина Владимировна раньше, но дочь точно сюда приезжала. И даже с парой внуков. Давно это было, правда. Но так и я не настолько в курсе, чтобы точно это знать.

— В гости, - несколько раз мелко кивает старушка.

Прохожу по коридору и уже было наклоняюсь к чемоданам, чтобы взять в руки сразу парочку, когда взгляд сам собой падает в комнату за открытой дверью: голые стены, спрятанная под белые отрезы ткани мебель, до сих пор плотно занавешенные окна. И если мебель с окнами меня не особенно удивляют, мало ли какие у Валентины Владимировны причуды, то отсутствие на стенах фотографий заставляет задержаться и даже податься в комнату. Лишь через несколько секунд осознаю, что поступаю неправильно и, по сути, вторгаюсь в чужую личную жизнь, куда меня не звали.

Отступаю и вижу старушку, сидящую на маленьком стуле для обувания. Она не плачет, но выражение лица такое, будто ей очень больно. В широко распахнутых, подернутых мутью глазах ворочается что-то тяжелое и неповоротливое, гнетущее. Сухие руки на коленях подрагивают.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять - она уезжает навсегда. И если я сейчас раскрою чемоданы, то в одном из них наверняка найду стопку фотографий. Тех самых, что когда-то висели на стене, которая все еще хранит светлые прямоугольные пятна.

Поначалу мне кажется, что это реакция на мое любопытство, но - нет, вряд ли, старушка даже не смотрит на меня.