Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности Советской России. Книга вторая (1941-1991 г.г.)

Нельзя сказать, что о «сучьих войнах» написано совсем уж мало. Остались и мемуары, и рассказы, и исследования, посвящённые этой драматической странице уголовной истории. Однако сведения эти разрознены, отрывочны и часто противоречивы. Пришлось немало поработать, чтобы создать более или менее полную и в достаточной мере объективную картину послевоенной резни между уголовно-арестантскими кланами. Особенно ценными были беседы со старыми арестантами, принимавшими непосредственное участие в войне «сук» и «честных воров», а также с бывшими работниками ГУЛАГа — свидетелями этого кровавого противостояния. Надо отметить при этом, что сами старые «блатные» и «полуцвет» (их подручные), принимавшие участие в резне, делятся впечатлениями крайне неохотно, стараясь обойти эту тему или отделаться общими замечаниями. Более интересны воспоминания тогдашних «мужиков», арестантов, наблюдавших за «воровскими разборками» со стороны. Такое общение позволило уточнить многие спорные и малоизвестные факты «блатных войн» конца 40-х — начала 50-х годов.

Судьба «блатных» героев Загадка «бериёвских» лагерей

Итак, многие «блатари», воевавшие на фронтах Великой Отечественной в составе штрафных формирований, после окончания боевых действий вернулись на Родину и не смогли найти своего места в честной жизни: не привыкли они к тяжёлому, упорному труду за мизерную зарплату, любили весёлую, разгульную жизнь на широкую ногу. Недаром старая блатная пословица гласит — «День в карете — год пешком», то есть пусть будет долгим наказание, но зато хотя бы день погуляешь вволю. А знаменитое — «Брать, так миллион, иметь — так королеву»? Короче, бравые «блатные» вояки после демобилизации в большинстве своём вновь вернулись к «мирным специальностям» — стали скокарями, ширмачами, майданниками, медвежатниками.

Ради справедливости следует заметить, что многим «штрафникам» даже не дали возможности начать новую, честную жизнь. Так случилось, например, с бойцами армии Рокоссовского. Вот что свидетельствует один из очевидцев, Е. Михайлов из Таллинна:

Чтобы читатель мог яснее представить, что речь идёт именно о целенаправленных репрессиях, а не о «сохранении социалистической собственности» (каковой в приведённом выше эпизоде мука, собственно, и не являлась), скажем просто: на территории оккупированных стран обращать внимание на такие мелочи было бы просто дико. Как мы уже упоминали, сам маршал Жуков вывозил с территории Германии целые вагоны мебели и антиквариата (недавно была опубликована докладная записка об этом, направленная соответствующими органами лично Сталину). Везли и тащили кто сколько мог ухватить. Меры принимались только в самых вопиющих случаях. Стало быть, комиссии Госконтроля имели совершенно определённую цель: под любым предлогом вновь «закрыть» «уголовников» в лагеря.

Но есть и ещё один чрезвычайно любопытный поворот. О нём поведал тот же Михайлов:

Любопытно, что слухи о «бериёвских лагерях» не ограничиваются свидетельством Михайлова. На заре перестройки промелькнуло о них несколько заметок в прессе, мне тоже рассказывали мои коллеги о воспоминаниях нескольких лагерников: бывшие зэки говорили о том, что такого рода закрытые лагеря постепенно начали создаваться в середине — конце войны. Более того: там даже опробовались новые образцы вооружений, в том числе знаменитый автомат Калашникова. Однако более точных данных о таких местах лишения свободы нет. Тем более неясно, какой процент бывших уголовников-«штрафников» мог там содержаться. Тайна «бериёвских лагерей» пока так и остаётся тайной.

Зато в обычные лагеря и «рокоссовцы», и другие «штрафники» попадали, как говорится, рядами и колоннами, без учёта героического боевого прошлого.

Что же, «чалиться» так «чалиться». К тюрьмам, лагерям, таёжным «командировкам» «честным босякам» не привыкать. Тем более среди них было немало «законных воров», и они рассчитывали встретить со стороны «арестантского братства» почёт, уважение и восхищение. А там, как и прежде — гужеваться с «братвой», «обжимать» «фраеров»… Не зря же места лишения свободы блатные характеризовали поэтически — «Там, где вечно пляшут и поют».

Конечно же, «законники», прошедшие фронт, в глубине души понимали, что преступили «воровской закон». Но успокаивали себя тем, что законы со временем меняются; как-нибудь утрясётся, ведь в лагерях остались их «кореша», со многими из которых «штрафники» вместе «ломали пайку», ходили на «дело», решали важные вопросы на «толковищах». Да и вообще, за святое же дело воевали, Отчизну защищали от врага! Должны же «братья» принять это во внимание!

Победитель не получает ничего

Но геройского прошлого фронтовиков «братва» во внимание не приняла. Агрессивно встретили отвоевавшихся «штрафников» их бывшие «кенты». Формально они защищали «праведность» уголовных «понятий». Вор не должен брать оружие из рук власти. Кто нарушил этот закон — тот отступник. И никаких оправданий ему нет.

Однако эти фразы часто скрывали обычную борьбу за власть в уголовном мире. У лагерных «законников» появилась возможность исключить нестойких собратьев из «элиты» арестантского мира, лишить привилегий — не работать, обирать зэков, быть в «зонах» безраздельными хозяевами.

К тому же «истинные воры» считали, что «штрафники» проявили малодушие, не желая переносить тяжести лагерной жизни и фактически став «холуями» властей. Ведь те, кто взял оружие, подчинились людям в погонах — неважно, в милицейских или в военных.

Замечательно описывает суть возникшего конфликта Михаил Дёмин в автобиографическом романе «Блатной», как раз посвящённом первым послевоенным годам уголовноарестантского мира. В камеру воров «заплывает» записка из соседней «хаты» — «ксива»:

Получив такое послание, воры начинают подробно расспрашивать обвиняемого:

Дело, по большому счёту, было не в оружии (как нам уже пришлось не раз убедиться, «воровской» мир при случае позволял достаточно серьёзные отступления от своих «законов» и «понятий»). Речь шла о борьбе за власть в послевоенном ГУЛАГе. Бывшие фронтовики из числа «воров» способны были легко оттеснить ту лагерную «блатную элиту», которая переждала здесь всю войну. Боевое героическое прошлое, отчаянные военные приключения, «духовитость» и «кураж» «штрафников» способны были резко выделить их в арестантских глазах из числа других «воров». Надо также учесть, что голодное послевоенное время — это не достаточно стабильные 30-е годы (имеется в виду, конечно, их вторая половина). Сейчас каждый кусок был на счету. И принимать лишние рты в «блатную» компанию (пусть даже рты «воровские») значило отдавать своё и потуже затягивать пояс. А не проще ли увеличить за счёт прибывших не количество «честняков», а ряды «пахарей»? Вот тут-то и вспомнили «праведные каторжане» о «святых традициях истинных воров»…

Другими словами, поначалу лагерные «законники» не желали воевать с отступниками, тем более их уничтожать. Они просто хотели указать им место в «стойле». Если ты однажды смог переступить через «воровской закон», ты сможешь сделать это и в другой раз. Поэтому таким арестантам нет доверия среди «воров». Придётся «штрафникам» переходить в разряд обычных «мужиков», то есть лагерных работяг. Стало быть, их судьба «за колючкой» — не «боговать», а вкалывать, «пахать» на «хозяина» (начальника лагеря), то есть на государство, которое они, вопреки блатным «понятиям», защищали с оружием в руках. А бывшие дружки-приятели, оставаясь «в законе», будут их же унижать, жить за их счёт, как они когда-то жили за счёт рядовых арестантов.

Разумеется, согласиться с такой ролью «штрафники» не могли. Слишком уж сильна была в них привычка властвовать, чтобы так просто отказаться от неё и впрячься в ярмо. Об этом, кстати, тоже есть эпизод в книге Дёмина. Главный герой уже после развенчания бывшего вора по кличке Гусь беседует с ним один на один:

«Суки» — они и в ГУЛАГе «суки»

Именно этот конфликт и стал причиной знаменитой «сучьей войны». Или — «сучьих войн», как определяют некоторые авторы послевоенную резню в воровском стане. Такое неблагозвучное название эта резня получила потому, что отступники от «воровского закона» на уголовном жаргоне назывались «ссученными», «суками».

Несколько слов о понятиях «сука», «ссучиться». Даже Варлам Шаламов, автор наиболее полного (хотя не исчерпывающего и не во всём точного) очерка о «сучьей войне», так и не смог понять, что выбор слова «сука» для нарушивших «закон» воров не случаен. Он писал:

К сожалению, здесь с Варламом Тихоновичем согласиться нельзя. Именно слово «сука» как раз и отражает существо дела, именно оно и является «терминологически верным».

В босяцком жаргоне оно сохранилось ещё со времён царской каторги. Вот что пишет на этот счёт П. Якубович в своих записках бывшего каторжника:

Вообще, самым грязным и унизительным в арестантской среде того времени считалось обращение в женском роде. «Честный арестант» обязан был смыть такое оскорбление кровью. «Суками», помимо шпионов, называли также сотрудников мест лишения свободы — надзирателей, начальство, конвойных… Поэтому назвать «сукой» арестанта значило поставить его в один ряд с ненавистным начальством.

Надо сказать, и администрация по отношению к себе считала подобное определение самым унизительным. П. Фабричный в воспоминаниях о царской каторге пишет:

Заметим: «сукин сын» — вполне терпимо, но за «суку» и прибить можно запросто! Какое тонкое лингвистическое различие…

Так что термин, обретший своё второе рождение в конце 40-х годов, сохранял старые арестантские традиции.

Однако следует отметить и другое. В своих воспоминаниях о «сучьей войне» старые «каторжане» чаще и охотнее употребляли вместо слова «суки» слово «бляди». Причём с особым «жиганским» акцентом.

Так на протяжении своих рассказов гулаговские «каторжане» и называли воров, предавших идею, — не «суки», а «бляди». Ещё одно тонкое стилистическое отличие (помните «суку» и «сукиного сына»?).

«Кого ни спросишь, у всех Указ…»

Теперь — о хронологии «сучьей войны». Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» относит её начало к 1949 году:

Любопытный штрих: война, по Солженицыну, разгорелась в 1949 году, но «сучья масть» уже существовала до этого, и постоянная резня по лагерям уже шла. В чём же её отличие от «войны»? Писатель на этот вопрос ответа не даёт.

Варлам Шаламов относит начало войны к 1948 году и очень верно увязывает её со знаменитыми Указами 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан». Указы эти получили в среде преступников название «четыре шестых» (приняты 4 июня, т. е. четвёртого числа шестого месяца).

Ещё более категоричен Михаил Дёмин. Так же, как и Шаламов, связывая обострение резни в воровском мире с указом «четыре шестых», он утверждает, что уже к концу осени 1947 года «сучья война» полыхала по всей Колыме:

— Насчёт сучни… Её здесь, оказывается, навалом. В каждом управлении половина лагпунктов — сучьи.

— Быть не может…

— Всё точно, брат, — сказал со вздохом Леший, — всё точно. На Сасумане — сучня, на Коркодоне тоже. И в Маркове, и в Анюйске. И по всей главной трассе… Кругом ихние кодлы!.. Учтите, здесь на Карпунке тоже имеются суки. Недавно — мне рассказывали — такая мясня была, ой-ой! Пятнадцать трупов за одну ночь настряпали. («Блатной»)

Пожалуй, датировка Дёмина наиболее близка к реальной. Действительно, начало серьёзных столкновений между «блатными» и «ссученными» точнее всего обозначить концом 1947 года — примерно через полгода после указа «четыре шестых» (о нём — ниже). Разумеется, и до этого в лагерях и тюрьмах не обходилось без мелких и крупных стычек, кровавых «разборок» среди бывших «штрафников» и «честных воров»: ведь за два года после окончания войны ГУЛАГ значительно пополнился «военщиной» — бывшими фронтовиками, в том числе уголовниками из воровского мира, принимавшими участие в Великой Отечественной войне. Уже тогда «ссученные» предпринимали попытки выжить, захватить теневую власть и «держать масть» в лагерях, заручившись для этого поддержкой администрации. Однако в процентном отношении «сук» было пока слишком мало и по сравнению со всем арестантским миром, и по сравнению с «ворами» и их приближенными.

Указ 1947 года пополнил «сучьи» ряды и другими отступниками из числа «правоверных воров». Эти искали возможностей выжить в условиях, когда власти после войны стали «закручивать гайки» и ужесточать уголовную ответственность за преступления против государства и граждан. Ведь и сам Пивоваров, «Главный сука Советского Союза», не воевал на фронте, был в первые послевоенные годы «честным вором». Только позже он под давлением обстоятельств пошёл на союз с властями и стал уничтожать прежних своих «братьев».

Некоторое сомнение вызывают утверждения отдельных лагерников о том, что к концу 1947 года уже целые лагпункты были полностью «сучьими». Хотя, в принципе, за полгода можно достичь и этого. Введём читателя в курс дела. Лагерный пункт — далеко не самая крупная единица в ГУЛАГе. Головная организация (разумеется, помимо московского Управления) — Управление лагерей, объединяющее в себе целый лагерный комплекс (Берлаг, Озерлаг, Карлаг, Кейтолаг и проч.). В состав Управления (Улага) входили единицы помельче — лагерные отделения (лаготделения), состоявшие из нескольких десятков бараков (редко более тридцати) с арестантским населением от нескольких сотен до пяти тысяч заключённых. Менее крупное подразделение — лагерный пункт: это филиал лаготделения, организуемый на отдалённом от отделения рабочем участке (чтобы сократить время перехода из отделения к рабочему месту и число конвоиров). Существовали также Голпы (главные лагпункты, которые управляли несколькими им подобными единицами) и олпы (отдельные лагпункты, чаще всего подчинённые непосредственно Управлению лагерей). Филиалами лагерных пунктов, в свою очередь, были командировки — группы или экспедиции зэков и «вольных» в особенно глухих местах (особенно при геологических разработках); совсем уж незначительными по количеству зэков считались подкомандировки, выделяемые из командировок.

Так что теоретически под влияние «сук» к концу 1947 года могли подпадать некоторые лагпункты. Однако вряд ли это явление было массовым.

Впрочем, Ахто Леви в своём романе о воровском законе «Мор» подчёркивает, что корни «сучьего» движения следует искать в довоенном ГУЛАГе. По мнению писателя, «суки» существовали уже тогда, но «они назывались не везде ещё так и их ещё не резали». Несмотря на спорность утверждения, нельзя не согласиться с тем, что и в довоенном ГУЛАГе, и в местах лишения свободы военных лет, несомненно, существовали «блатные», которые пытались выжить разными способами, в том числе и путём компромиссов с чекистами. Хотя вряд ли правомерно проводить параллель между ними и «ссученными» ворами середины — конца 40-х годов.

Но дело не в отдельных неточностях. Вновь обратим внимание читателя на то, что масштабное развёртывание действий на фронтах «сучьей войны» следует прямо связать с появлением указа от 4 июня 1947 года — указа «четыре шестых». Впрочем, будем точными: таких указов было целых два…

Что же такого особенного было в этих указах и почему они возникли?

Дело в том, что в трудные послевоенные годы криминальная обстановка в Советской стране резко обострилась. Кражи, грабежи, разбои, убийства стали делом совершенно обыденным. В преступную деятельность втягивалось всё больше новичков, особенно молодёжи. Положение становилось критическим.

Разгул преступности грозил ещё более обостриться в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года «Об отмене смертной казни». Трудно сказать, чем руководствовался Великий Вождь и его окружение, решившись на такой, мягко говоря, нетрадиционный для Советского государства шаг. Вряд ли этого требовала мировая общественность. К тому же в первые послевоенные годы Советский Союз — сверхмощная военная держава, которой мир был обязан, по большому счёту, спасением от фашизма, — мог позволить себе роскошь не особенно прислушиваться к чужому мнению.

Ещё меньше следует приписывать отмену смертной казни «головокружению от успехов», опьянению победой в Великой Отечественной войне, какому-то радостному возбуждению (хотя сам текст Указа как бы подразумевает именно такую трактовку). Во-первых, со дня окончания войны прошло два года. Во-вторых, о рассудительности руководства и трезвой оценке обстановки в стране говорит хотя бы тот факт, что между Указом об отмене смертной казни и Указами об усилении уголовной ответственности за хищение государственного, общественного и личного имущества прошло… чуть более недели! Скорее всего, государству для восстановления экономики просто требовалось огромное количество рабской рабочей силы. Поэтому было признано нецелесообразным уничтожать преступников сразу: пусть лучше «загибаются» от непосильного, но полезного для страны труда. Соответственно этому одновременно резко увеличивались сроки отбывания наказания в ГУЛАГе.

Но, как бы там ни было, а официально смертная казнь была отменена (хотя и ненадолго: 12 января 1950 года её снова вводят Указом ПВС СССР «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры»). Правда, как утверждает доктор юридических наук А. Михлин, и в это время действовала секретная директива о возможности применения смертной казни судами МГБ по делам о так называемых контрреволюционных преступлениях («Эшафоты». — «Преступление и наказание» № 10, 1994).

Сопоставляя указы от 26 мая и от 4 июня 1947 года, мы можем также предположить, что июньские законодательные акты являются в определённом смысле как бы «противовесом» майскому, отменявшему смертную казнь.

Правда, кражи и грабежи, совершённые «блатными», обычно и прежде не карались расстрелами, особенно когда они совершались профессиональными уголовниками. Даже знаменитый «указ «семь восьмых» (постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»), жестоко каравший за хищения — вплоть до «высшей меры социальной защиты», — на деле был направлен вовсе не против «блатного» мира, а против «хозяйственников» и «бытовиков». В параграфе 1 третьей главы специально подчёркивалось: «Тяжесть судебной репрессии по закону 7 августа направить не по отдельным случаям незначительных растрат и хищений, а по случаям крупных злостных и организованных хищений и растрат, применяя здесь суровые меры социальной защиты как в отношении непосредственных воров и растратчиков, так и тех лиц, которые своей бездеятельностью и слабостью руководства и контроля способствовали и попустительствовали этим преступлениям». Сажали по этому постановлению кого угодно — от крупных растратчиков до крестьян, собиравших в поле колоски, — но реже всего профессиональных уголовников!

Однако серьёзно увеличивая для «уркаганов» сроки наказания, государство явно поставило цель нанести мощный удар по профессиональным преступникам, загнав их в места лишения свободы на долгие годы и тем самым очистив от них общество. Устрашающий, сдерживающий эффект смертной казни заменялся устрашающим эффектом огромных сроков (вплоть до 25 лет!). Заодно осуществлялась «социальная профилактика»: пусть все знают, что красть опасно, даже от тяжёлой жизни — иначе сгниёшь в лагерях.

Но настолько ли страшны были новые указы для уголовного мира? Без всякого преувеличения можно ответить на этот вопрос положительно. Блатной фольклор сохранил недобрую память о страшных указах в песнях и поговорках. До сих пор известна старая арестантская песня:

Не случайно неведомый автор подчёркивает — «срока огромные». Чтобы читатель мог представить, какой шок испытали «уркаганы», когда им стали «наматывать» новые сроки, сравним для наглядности их с прежними.

Действовавшая до 1947 года в Уголовном кодексе РСФСР статья 162 — «Тайное похищение чужого имущества (кража)» — предусматривала следующие санкции:

Мелкая кража, независимо от её размеров, совершённая на предприятии или в учреждении, каралась тюремным заключением сроком на один год.

Грабёж (статья 165 УК РСФСР) предусматривал срок лишения свободы от одного года до пяти лет.

Строже всего карали за разбой. Разбойник мог схлопотать от «пятёрки» до «червонца» (десять лет лишения свободы), а за вооружённый разбой даже предусматривалась смертная казнь.

Теперь же, по новым указам, срок за самую заурядную кражу личного имущества начинался с пяти лет! А обычным сроком «крадуна» становилась «десятка», поскольку большинство уголовников совершали свои преступления повторно.

Но и это считалось великой милостью, поскольку речь шла о личной собственности граждан. Если же преступник покушался на магазин или сельпо, или даже стащил барабан из пионерлагеря, ему «светил» «четвертак» — двадцать пять лет лишения свободы!

Согласитесь, есть разница между годом-двумя в лагерях — и двадцатью пятью годами! Кстати, именно в это время появляется знаменитая присказка, известная нынче каждому — «Опять двадцать пять!» Только кто же нынче помнит о том, что подразумевалось под этими словами? А подразумевалось то, что «четвертак» после 1947 года стал самым «популярным» сроком наказания.

Как рождалась приведённая выше поговорка, можно проследить по рассказам старых лагерников, Так, зэчка из Западной Украины М-ко вспоминает:

На уголовное сообщество июньские указы произвели жуткое, шоковое воздействие. Уже упоминавшийся Михаил Дёмин вспоминает, как впервые узнал о них из «тюремного телеграфа» (перестукивания через стену):

Говоря о губительных последствиях, Дёмин имел в виду в первую очередь то, что указы «четыре шестых» оказались дополнительным, мощным фактором, который спровоцировал кровавый раскол в воровском послевоенном мире…

Союз с чекистами

Правда, разброд и шатания среды «воров» возникли не в 1947 году, а несколько раньше. «Штрафники» из «блатных» попадали в лагеря и в 1945-м, ещё до печально знаменитых Указов. Однако почему же «сучья война» вспыхнула именно в 1947–1948 годах?

Да потому, что к этому времени изменений в «воровском законе» стали требовать не только уголовники, вернувшиеся с фронтов Великой Отечественной. Брожение началось и среди тех, кто во время войны «мотал» сроки в лагерях. Ведь «братва» привыкла к тому, что большие сроки отмеривали только «политическим», разного рода «троцкистам-уклонистам». Теперь же нужно было приспосабливаться к новой реальности, когда «четвертаки» щедро раздавались и «блатным»! Двадцать пять лет в «зоне» мало не покажется. Да чего уж двадцать пять: после привычного года-двух и «червонец» воспринимается как вечность… Тут здорово не покуражишь, не погужуешься. Тем более требования в местах лишения свободы в послевоенное время не смягчились.

В связи с этим любопытно и ещё одно обстоятельство (которого мы уже касались вскользь). К концу 40-х годов существенно изменился состав заключённых в местах лишения свободы. В связи с ужесточением законов и увеличением сроков в лагерях значительно больше стало оседать профессиональных уголовников. А «мужиков» и «фраеров» становилось меньше! Повлияла, понятно, амнистия 7 июля 1945 года, в результате которой на волю вышло 301450 зэков. Но сказалось и определённое изменение обстановки в обществе. «Мужики» нужны были в колхозах, чтобы кормить страну, и на стройках, чтобы её восстанавливать. Война выкосила мужчин, в том числе и специалистов во всех отраслях народного хозяйства. Приходилось с этим считаться и временно ограничить террор в отношении этих людей. Конечно, не в полной мере (производство было и в лагерях, там тоже специалисты были нужны); но всё же соотношение «блатных» и тех, за чей счёт они привыкли жить, за «колючкой» изменилось — и не в пользу «честных урок». Так что работяг на всех явно могло не хватить…

Напомним, что ещё задолго до «сучьей войны» в «законах» уголовного мира стали появляться некоторые изменения. Разумеется, никто не собирался напрочь отказаться от знаменитой формулировки — «Вор ворует, фраер пашет». Однако по отношению к лагерному существованию она стала более гибкой. Теперь уже для «блатного» работать считалось не «западло». Но только не в тепле, в «зоне», а на общих работах вместе с основной массой арестантов — на лесоповале, рытье траншей и пр. Конечно, при этом сам «вор», «блатной» чаще всего не марал белых рученек, ему просто приписывали норму выработки. Но уж во всяком случае видимость создавал, и для начальства показатель вывода на работу обеспечивался.

Но даже этих уступок под давлением обстоятельств многим представителям «блатного братства» казалось недостаточно. Они считали, что неразумно, сделав первый шаг, не сделать второй. А именно: раз уж всё равно теперь допускалось «законному вору» выходить на общие работы, надо идти дальше. «Воровская масть» должна занимать все более или менее значимые, «хлебные» арестантские должности и внутри «зоны» — стать нарядчиками, хлеборезами, заведующими банями и т. д. То есть теми, кого арестантское сообщество иронически именовало «придурками», умеющими устроиться в жизни за счёт общей массы зэков, «пашущей» на тяжёлых работах. (Вспомним опять же, что это бы не противоречило «традициям» старорежимных «бродяг» царской каторги, которые именно так и поступали).

Но такой шаг подразумевал обязательное сотрудничество с «ментами», с «вертухаями» — с лагерным начальством. А ведь «закон» требовал совершенно определённо: никаких дел с «мусарней» — ни в «зоне», ни на воле! Никаких соглашений и компромиссов!

Часть «блатных», даже не воевавших в штрафных подразделениях, склонялась к мысли, что одно дело — «держать стойку», когда тебе «впаяли» пару лет, и совсем другое — когда «разматываешь пятнашку» или «тянешь четвертак».

— Мы же не «политики», не «фашисты»! — возмущались они. — Главное — любыми способами захватить власть в «зонах», и тогда там действительно будет «воровской закон»! Ради этого все средства хороши! Кто выиграет от того, что мы все передохнем или превратимся в «доходяг»? Те же «менты»! Какой понт рогами упираться и корчить из себя «несгибаемых», если это на руку только лагерным «начальничкам»?

Но основной костяк «праведных воров» (а их насчитывались тысячи) резко выступил против таких «революционных нововведений». Это были люди, действительно преданные своей «воровской идее». Сумев пережить тяжёлые лагерные времена во время войны, имея солидный авторитет в уголовном мире, эти «законники» решили не отступать от принципов и традиций, выработанных «шпанским братством».

— Что, очко заиграло? — со злой иронией спрашивали они у собратьев-«реформаторов». И тут же вспоминали известную лагерную присказку (придуманную, впрочем, не ими, а «политиками»-долгосрочниками): — Не боись, в лагере только первые десять лет тяжко. Потом пообвыкнешься. И помни заповеди порядочного арестанта: «Не верь. Не бойся. Не проси».

И всё же в рядах «блатного» сообщества число колеблющихся росло, в то же время в лагерях и тюрьмах росло и количество «военщины» — бывших «штрафников», ставших в глазах их бывших «коллег» «ссученными». Эти уголовники, прошедшие самыми страшными дорогами войны, видевшие море крови и легко умевшие её проливать, не смирились с тем, что им определили место среди «овец» (то есть безропотных, не умеющих постоять за себя арестантов). А самое главное: у них уже не было особого предубеждения против людей в погонах. Они и сами носили погоны, воевали под руководством офицеров. Кроме того, многие «суки» во время войны тоже дослужились до офицерских чинов. Поэтому «суки» легко и даже демонстративно переступили через «воровской закон». Более того: по преданиям старых лагерников, в 1948 году «ссученные» на «толковище» в пересыльной тюрьме бухты Ванино на Колыме приняли свой собственный, «сучий закон». Краеугольным камнем этого «закона» как раз и стало тесное, активное сотрудничество с администрацией — с целью заручиться поддержкой лагерного начальства в кровавой резне с «ворами». Им был нужен сильный союзник: ведь, что ни говори, а «штрафники» составляли в лагерях меньшинство.

Будем справедливы: на первых порах «суки» (как и «воры») не особо жаждали крови. Их главной целью было другое: заставить «воров» принять «сучий закон», отказаться от «воровской идеи» и тем самым подтвердить правильность выбора тех «блатарей», которые решили жить в «зонах» по-новому, «по-сучьи». Кровь и «гнуловка» при этом были всего лишь неприятной необходимостью в случае, когда «воры» не желали идти навстречу своему «счастью». Вот что об этом пишет известный писатель Ахто Леви, сам в своё время прошедший сталинские лагеря, в автобиографическом романе «Мор» («Роман о воровской жизни, резне и воровском законе»):

Короче говоря, «суки» обратились с предложением о сотрудничестве непосредственно к чекистам. И чекисты легко пошли на этот союз, который — как им казалось — сулил немалые выгоды. Ещё бы: ведь поддержки лагерного начальства искали хоть и уголовники, но всё же люди, проливавшие кровь за Родину! К тому же эти «сознательные» заключённые хотели помочь администрации в наведении порядка, ненавидели своих бывших подельников, а самое главное — готовы были взять на себя всю грязную работу, связанную с применением насилия!

В конце концов, что, кроме пользы, может дать резня в воровском мире? — рассуждали чекисты. Чем больше ворья погибнет с обеих сторон, тем лучше. Тем спокойнее станет и в лагерях, и на свободе. В этих рассуждениях, конечно, была своя логика. Но дальнейшие события доказали ошибочность «розовых мечтаний» лагерных теоретиков.

И всё же на первых порах чекисты вручили «сучне» карт-бланш, предоставили «зелёную улицу», которую «штрафники» с энтузиазмом принялись мостить трупами «воров».

Заслуженные «суки» Советского Союза

Для начала гулаговское начальство искусственно обеспечило «блядской масти» численный перевес над «законниками». Прежде всего это стало возможным в тюрьмах — с их камерной системой, где воры содержались относительно небольшими группами и были изолированы друг от друга. Как правило, чисто «воровских» «хат» было мало. Существовали, конечно, «абиссинии» и «индии», но чаще всего «блатные» содержались вместе с общей арестантской массой — «перхотью». И рассчитывать на поддержку этой «перхоти» — «мужиков», «фраеров», «политиков» — «законникам» не приходилось. Вот уж кто меньше всего сочувствовал уголовным «авторитетам»!

Тем более «суки» постоянно подчёркивали, что их главная цель — защитить общую массу заключённых от воровского «беспредела», навести в местах лишения свободы порядок, добиться справедливости… Поначалу многие арестанты этому верили.

Итак, с тюрем начались так называемые «гнуловки» — попытки насильно заставить «воров» отказаться от «воровской идеи» и «закона». Делалось это достаточно просто: в камеру заходила специальная команда «сук», вооружённых с ног до головы ножами, заточками, «пиковинами». Они выявляли среди зэков тех, кто относился к «воровскому братству» (благо, многих «суки» знали не понаслышке: вместе «чифирили», а то и «колупали лабазы»). После этого отделяли «воровскую масть» от общей массы арестантов и предлагали «блатным» здесь же, публично, отказаться от «воровского закона» и принять «закон» «сук». Это обязан был сделать каждый в отдельности, при скоплении свидетелей, чтобы потом не было возможности найти для себя никаких оправданий, «отмазок»: мол, я ничего не говорил, от меня ничего не слышали… Ну, а если «вор» упорствовал — вот тут и начиналась «трюмиловка».

Почему «трюмиловка»? На блатном жаргоне тех лет слово «трюм» означало тюремный карцер. Существовало (и существует поныне) выражение «бросить (кинуть, опустить) в трюм» — то есть строго наказать. Тюремная камера считалась наиболее строгим видом изоляции, а уж карцер — тюрьма в тюрьме, — как говорили зэки, «строже строгого».

Интересно отметить, что жаргонное название карцера «трюм» — в воровской сленг пришло из Англии в первые десятилетия XX века. Занесли его так называемые «марвихеры» — то есть воры высокого класса, часто «гастролировавшие» за границей. Один из них, Самуил Квасницкий, свидетельствовал:

Но «суки» решили показать, что даже самое страшное, по арестантским меркам, наказание — ничто по сравнению с тем, что ожидает тех воров, которые не захотят «перековаться». Их «перековывали» в буквальном смысле.

«Трюмить» — это не просто убивать. Это — убивать долго, изощрённо, мучительно, на глазах у толпы — чтобы устрашить других, тех, кто предстанет перед «суками» вслед за добиваемым вором. Как пишет Варлам Шаламов:

До нас дошло не так много свидетельств этой кровавой процедуры, хотя достаточно ещё людей, на глазах у которых она в своё время происходила, и с некоторыми автору настоящей книги довелось беседовать. Однако хотелось бы сначала обратиться к замечательному роману В. Высоцкого и Л. Мончинского «Чёрная свеча», в котором очень точно и ярко изображена процедура «трюмиловки». К сожалению, в русской литературе буквально по пальцам одной руки можно перечесть произведения, объективно и точно отражающие реалии послевоенного ГУЛАГа. «Чёрная свеча» — одно из них:

Мы так подробно цитируем роман не только потому, что это — талантливое произведение. Дело в другом. Автору настоящего исследования приходилось встречаться с несколькими старыми арестантами, прошедшими ГУЛАГ. Некоторые из них были свидетелями, а двое — тихий старичок Федя Седой и «битый каторжанин» с шестнадцатью сроками за плечами Николай К-в — даже участниками воровской «резни». Добиться подробностей от них было чрезвычайно трудно: люди не очень охотно вспоминали то время. Однако посчастливилось узнать ряд интересных деталей, услышать имена, которые в свое время гремели в лагерях, а сейчас давно уже забыты.

Каково же было удивление и потрясение автора этих строк, когда именно в «Чёрной свече» эти имена — правда, в несколько изменённом виде — встретились ему вновь! Ни Федя, ни Николай не читали этого романа. Но когда они рассказывали о «сучьей войне», многое в их повествовании перекликалось с книгой Высоцкого и Мончинского. Не просто имена — внешность, характеры персонажей и даже подробности страшных разборок в тюремной камере были ясно узнаваемы!

Прежде всего это касается центральных фигур — «главного суки Советского Союза» Салавара (Ерофея Ильича Салаварова) и его подручного Зохи.

Салавар не кто иной, как Пивовар — печально известный на весь ГУЛАГ Пивоваров. Зоха — его подручный чеченец Ваха.

— Там кроме Вахи ещё один был чеченец — Салтан, — припомнил Николай К-в, начавший свою «сидельческую» жизнь в конце 30-х годов. — Мрази. Их даже свои не любили, «зверьки»; ну, кавказцы…

Пивоваров, по словам этих «каторжан», был одной из самых крупных фигур в «сучьем» движении. Фактически его и его армию арестантский мир выделил в особую «сучью масть» — «пивоваровцев». Вообще в ГУЛАГе было немало различных группировок зэков, называвшихся по фамилиям главарей. Но до нас дошло всего лишь несколько. «Пивоваровцы» — самая крупная. Можно выделить ещё «упоровцев» и «ребровцев»; впрочем, здесь у старых «каторжан» мнения разошлись: один причислил Реброва к «сукам», двое других утверждали, что он — «беспредел» (о них разговор впереди).

Пивовар и Ваха в своё время отбывали наказание в Карагандинских лагерях. Причём сам Пивовар считался одним из авторитетных воров, но на чём-то, как говорят блатные, «подзасёкся» — и «подзасёкся» настолько серьёзно, что был заочно приговорён сходкой к смерти. Вот тут он и решил показать, кто же хозяин положения… Ваха и Салтан, его подручные, — из ссыльных чеченцев. Уже будучи в ссылке, зарезали кого-то из местных жителей и попали в лагерь, где Ваху и приметил Пивовар. А приметил из-за огромной силы и ловкости. Пивовар и Ваха были неразлучны, чеченец исполнял роль телохранителя «главного суки» и приводил в исполнение его приговоры. Однако он не смог помешать исполнению приговора, вынесенного арестантами самому Пивовару: того в конце концов зарезали в коридоре пересыльной тюрьмы.

О судьбе Вахи и Салтана арестанты ничего определённого поведать не смогли. Разве что Федя Седой успокоил:

— Да ты не волнуйся. С такой богатой биографией в лагерях обычно не выживают.

«Пивоваровцы» с благословения чекистов гастролировали по всем тюрьмам Советского Союза, «гнули» воров, «трюмили» непокорных. Одно имя Пивовара наводило жуть не только на воровское сообщество, но и на рядовых арестантов — «мужиков» и «фраеров». Ведь, несмотря на мнимую «заботу» о зэках и проповедь справедливости, «сучня» не терпела, когда кто-то проявлял излишнюю независимость или «непокорность».

В ряду «легендарных» «сук» нельзя обойти молчанием также фигуру Короля — лидера колымского «сучьего» движения. Правда, сведения об этом персонаже нас удалось отыскать только у Варлама Шаламова в его очерке «Сучья война» и в одном из очерков журналиста Виталия Ерёмина (к сожалению, достоверность многих фактов в котором весьма сомнительна). Бывшие лагерники тех лет, с которыми посчастливилось беседовать, не смогли вспомнить о таком «воре».

Существовал ли Король на самом деле, подразумевался ли под ним тот же самый Пивоваров или это обобщённый образ «сучьего» «идеолога» — неизвестно. Мы склоняемся к последней версии. Кличка Король достаточно распространена среди уголовников, поэтому нет ничего удивительного, что «подвиги» нескольких «сук» могли в арестантском мире соединиться в одно целое.

Шаламов повествует об обряде «целования ножа», якобы изобретённом Королём:

Об обряде «целования ножа» вспоминают практически все арестанты ГУЛАГа, с которыми удалось беседовать о «сучьей войне». Любопытно, что работники мест лишения свободы, рассказывая об этом, обязательно ссылались только на свидетельства зэков, подчёркивая, что сами они никогда не видели такого обряда.

Некоторые арестанты тех лет вспоминают и другие подробности обряда. Например, писатель Анатолий Жигулин, «малолеткой» побывавший в ГУЛАГе, рассказывал, будто бы в лагере, где он отбывал наказание, вместо ножа целовали… половой член «главного суки»! Не подвергая сомнению это свидетельство, всё же оговоримся: если подобные «церемонии» и имели место, то лишь, в отдельных лагерях — как местная «самодеятельность», но не как осуществление общего «сучьего закона». Такое «целование», скорее всего, не переводило бывшего вора в разряд «сук», а делало изгоем, ничтожеством, «пидором». Ведь целование члена или даже невольное прикосновение к нему губами расценивается в уголовно-арестантском мире наравне с половым актом в качестве пассивного партнёра. (Причём порою даже необязательно дотрагиваться губами: фаллос могут положить жертве за ухо, и эта процедура тоже считается «опусканием», переводом арестанта в касту «неприкасаемых», отверженных, «обиженных». В настоящее время такой «обряд» сохранился ещё кое-где в воспитательных колониях для несовершеннолетних; тех, кто ему подвергся, называют «плотниками» — вероятно, из-за плотницкой привычки во время работы совать за ухо карандаш, чтобы он был под рукой при разметке).

Вадим Туманов, проведший пять лет на страшных штрафных «командировках» конца 40-х — начала 50-х годов, вспоминал о том, что в бухте Ванино на пересылке «трюмиловка» осуществлялась в присутствии высоких начальников и на глазах у этапов по несколько тысяч человек. Но здесь требовалось не поцеловать нож, а ударить в колокол (или в подвешенную рельсу — «цингу»). Дело в том, что удар в колокол или рельсу служил сигналом для зэков при выполнении каких-либо действий: развод, обед, съём и проч. Подать такой сигнал значило начать работу на «начальника».

Если «вор» отказывался ударить в колокол, его тут же, на глазах у гулаговских офицеров и арестантов, убивали. Правда, не особенно изощрённо: просто «запарывали» ножом. Эту процедуру осуществлял невысокий арестант из бывших «воров» — ванинский «сука» Ваня Фунт и его подручный Серёга Свист.

Вообще, поначалу среди «сук» не было единого мнения по поводу разного рода процедур и «обрядов». Так, по рассказу Шаламова, воркутинские «ссученные» не одобряли жестокости колымчан, отрицательно относились к «трюмиловкам». Они считали, что просто убивать «нераскаявшихся» воров — нормально. Но дополнительная жестокость — это уже лишнее. Воркутинцы были «гуманистами»…

Следует подчеркнуть различие между «трюмиловкой» и «целованием ножа». «Целование» возникло несколько позже, непосредственно в лагерях, когда у «ссученных» появилось свободное время для творческой деятельности по отработке «театральных церемоний». «Трюмиловки» же носили чисто «прикладной» характер: запугать, сломить, привлечь в свои ряды «честных воров».

(Конечно, в конце концов для арестантов и «воров» все эти различия между «трюмиловкой» и «целованием» — а также ударом в рельсу и пр. — стёрлись. В своих воспоминаниях Вадим Туманов, например, обряд «гнуловки» «воров» при стечении зэков на плацу называет именно «трюмиловкой». Однако необходимо помнить, что поначалу разница всё же была…).

«Трюмиловки», как уже говорилось, проходили в тюремных камерах (иногда также — на тюремном плацу, куда опять же выводили по возможности «сидельцев» из одной «хаты»). Для «целования» нужна была торжественная атмосфера, множество зрителей. Для этого подходил только лагерный плац, в центре которого становился главный «сука» со своими подручными. Воров выдёргивали поодиночке, они представали перед сотнями глаз, и отказ от «идеи», от воровского звания протекал для «честняков» особенно болезненно, был крайне унизительным. Необходимо также отметить ещё одну особенность обряда «целования ножа». Каждый новичок, отказавшийся от «воровского закона» и принявший «сучий», обязан был не только поцеловать нож. Он должен был при всей собравшейся толпе доказать приверженность «сучьему закону», тут же лично убив одного из «несгибаемых воров», отказавшихся приложиться губами к «сучьему перу». Убивали несколькими способами; самыми распространёнными были — зарезать ножом или забить ломом (на Севере были популярны также «забурники» — наконечники на буровом оборудовании, при помощи которых бурились скважины). При «трюмиловках» все эти действия теряли бы эффект «публичности», массового действа, жуткого театрального спектакля.

Поэтому «трюмить» воров вскоре стало для «сук» неинтересно. Гастроли Пивовара с подручными по тюрьмам стали всё реже. «Целование» же становилось чрезвычайно популярным «обрядом». И хотя многие видные воры (Полтора Ивана Балабанов, Полтора Ивана Грек) предпочли смерть измене «воровской идее», другие (Мишка-одессит, Чибис) приняли «сучью» веру.

«Мясня»

Итак, в начале «сучьей войны» воровской мир понёс серьёзные потери. Это стало возможным прежде всего потому, что «сучью идею» полностью поддержало гулаговское начальство. Фактически воровская резня была официальной политикой лагерных начальников и их московских руководителей. Казалось, что «суки» легко одержат верх над «блатными». Тем более что в число «ссученных» в результате «гнуловок» и «трюмиловок» стали входить не только бывшие «штрафники», но и сотни «честняг», которые предпочли жизнь смерти за «идею».

Однако же и воровской мир не дремал. В конце концов, при любых раскладах численное превосходство «блатных» над «суками» было слишком велико. Поколебать его не могли даже «трюмиловки». Через пересыльные тюрьмы шли многотысячные этапы, и «сучьим» гастролёрам не под силу было обработать их. В лучшем случае из этапа на их долю выпадало несколько камер. Остальные же воры успешно добирались до лагерей.

А тут уже дело принимало несколько иной оборот. В лагере «законники» могли вооружиться как следует и дать отпор даже в том случае, когда начальству удавалось оставить их в меньшинстве и нагнать в «зону» «ссученных». В общем, «суки» в лагерях встретили жестокое сопротивление.

Но всё равно в течение 1947–1948 годов Дальний Восток и Колыма, в основном служившие полигоном для обкатывания «сучьего закона», находились под влиянием «блядей» и «отколовшихся». Гулаговскому начальству удавалось обеспечивать для «ссученных» благоприятные условия, в которых можно было безопасно «гнуть» воров. Переломной оказалась весна 1949 года, когда с открытием навигации на Колыму потекли новые этапы с материка. Указ «четыре шестых» сработал на воровской мир: знаменитый пароход «Джурма» был набит под завязку «цветом» «блатного мира»! Послевоенное советское общество основательно занялось чисткой своих городов и весей…

Как пишет Шаламов, уже в 1948 году в результате резни «воров» и «сук» цифра «архива № 3» (умершие) резко подскочила вверх, «чуть не достигая рекордных высот 1938 года, когда «троцкистов» расстреливали целыми бригадами». «Суки» и «воры», попадая на одну «командировку», сходу хватались за «пики» и дрыны и бросались друг на друга. Кровь лилась рекой. Под горячую руку попадали все, без разбора, в том числе арестанты, не имевшие отношения ни к «ворам», ни к «сукам». Человеческая жизнь вообще перестала что-либо стоить…

Один из тогдашних арестантов вспоминает:

На это же обстоятельство указывает и Шаламов:

С прибытием новых этапов «блатных» война, разумеется, вспыхнула с особой жестокостью. Лагерное начальство схватилось за голову. О политике невмешательства не могло быть и речи. Перепуганные начальники попытались изолировать «сук» и «воров» друг от друга. Сначала в пределах одного лагеря стали создаваться отдельные «воровские» и «сучьи» зоны. Бесполезно!

Тогда стали закреплять за «ссученными» и «честняками» отдельные прииски. Всё равно и та, и другая вражеские стороны создавали «летучие отряды» для наскоков на места обитания противника. В конце концов за «ворами» и «суками» стали закреплять целые приисковые управления, объединяющие в себе несколько приисков. Так, всё Западное управление с больницами, тюрьмами, лагерями досталось «сукам», Северное — «ворам». (Речь идёт о золотодобывающих приисках Колымы).

Разумеется, подобное же разделение в конце концов стало характерно и для лагерей Центральной России, Урала, краёв и областей.

В результате пламя «сучьей войны», казалось, несколько утихло. Однако проблем у гулаговского начальства меньше не стало. Теперь начались головные боли с распределением этапов: сначала по камерам, потом — по «зонам». Везде надо учитывать «масть» уголовника, иначе спровоцируешь массовое неповиновение, беспорядки, или, как говорится на жаргоне, — «мутилово». Всё это требует дополнительного контроля, усилий по распределению арестантов, оформления лишней документации… То ли дело прежде: пришёл зэк, отправили туда, где в «зоне» свободные места — и с плеч долой! Теперь же надо решать с оглядкой, а то наживёшь на свою голову приключений. А этапы идут и идут, и с каждым приходится решать головоломки…

Нередко тюремщики, плюнув на все «тонкости», решались побыстрее распределить этап по «зонам», чтобы сбросить с плеч долой лишний груз, и при этом не разбирались в «мастях» уголовников. При этом «ворам» или «сукам» объявляли, что их везут в соответствующую их «статусу» «зону». А дальше — хоть трава не расти…

Впрочем, чаще всего это происходило не случайно и не от перенапряжения «начальничков». Это была целенаправленная политика стравливания профессионалов уголовного мира, только теперь — не стихийная бойня, а управляемый чекистами процесс. Одной из скрытых целей было уничтожение организованной преступности или хотя бы такой мощный удар по ней, после которого эта преступность не могла бы оправиться как можно дольше.

О том, что «воровской» этап направляется в «сучью» зону или «сучий» — в «воровскую», знало как руководство пересыльной тюрьмы, так и руководство лагеря назначения. А через него оповещались и, так сказать, «коренные» арестанты. Которые соответствующим образом готовились к приёму «гостей». Вот как описывает такую операцию и всё, что за ней последовало, Ахто Леви:

Впрочем, точно таким же образом «мусора» нередко поступали и с «суками». Уже упомянутый поэт Анатолий Жигулин в своих мемуарах «Чёрные камни» вспоминает:

Можем успокоить Анатолия Владимировича: чаще всего такие намерения начальство доводило до конца.

Почему? Ведь «ссучившиеся» воры, казалось бы, приняли сторону лагерного начальства. По крайней мере, они так громогласно провозгласили. Но этими утверждениями и лозунгами вводить в заблуждение и чекистов, и арестантов можно было недолго (если те и другие вообще склонны были заблуждаться). «Суки» в зонах оказались значительно хуже «честных воров», наглее и подлее. Пользуясь поддержкой начальства, «сучья порода» не знала удержу в беспределе, ограблении «фраеров» и «мужиков».

Вот что свидетельствует тот же Жигулин:

Несколько моих собеседников из числа гулаговских «мужиков» подчёркивали главную особенность таких расправ. Они всегда проводились под видом «восстановления справедливости», но с каким-то особым садизмом. Так, в одном из магаданских лагерей, где «чалился» заключённый Андрей С-ев, «крысятнику» (арестанту, который крал у своих же собратьев) «суки» в назидание другим отрубили обе руки. В другом случае заключённому, посмевшему огрызнуться на «помощников администрации», «бляди» просто отрезали язык. Уже не помню точно, по какой причине, но ещё одному «сидельцу» разрезали рот до ушей…

Подобная «защита справедливости» и «наведение порядка» способствовали накоплению глухого недовольства, порою приводили к взрывам негодования. Кроме того, одно дело, когда «блатные» режут друг друга, другое — когда портят «рабочую силу».

В конце концов это поняли и чекисты. Некоторые из старых лагерных работников признавались автору этой книги, что с ворами в зоне было намного спокойнее, чем с «суками». Однако это относилось уже к концу 40-х годов и началу 50-х. Мы ещё вернёмся к причинам этого феномена. Пока же обратим внимание читателя на то, что в «сучью войну» были вовлечены не только две основные противоборствующие стороны, но и остальной арестантский мир, который в результате воровской резни распался на множество течений, групп и «мастей». Не разобравшись в том, кто есть кто (вернее, кто был кто), мы не сможем нарисовать объективную картину Великого Воровского Раскола. Рассказывая о течениях и группах гулаговских «сидельцев», оговоримся сразу: мы не посвящаем отдельных глав «сукам» и «ворам» (эти «масти» красной нитью проходят через всё наше повествование); то же самое можно сказать о «мужицко-фраерской» массе — она играла в резне профессионального преступного мира в основном роль сторонних наблюдателей (особой «масти» «ломом подпоясанных» мы отводим место в очерке «В бой идут одни мужики»). Вскользь характеризуется и роль «вояк» из бывших советских солдат и офицеров (этой группировке тоже посвящён отдельный очерк — «Когда звереют автоматчики»). Обо всех остальных значимых течениях в зэковском мире ГУЛАГа поговорим подробно — насколько нам позволяет собранный материал.

«Бабочки»

Рассказ об основных арестантских «мастях» (кастовых группировках в лагерном мире) мы начнём со знакомства с так называемыми «бабочками» — особой категорией уголовников, активно выступавшей на стороне «честных воров». Многие из «бабочек» и были самыми настоящими «законниками». Название своё эта «масть» получила потому, что уголовники наносили себе на самые видные места (обычно на щёку, шею, лоб) татуировку мотылька — своеобразный тотем воровского «камикадзе». Арестанты, наносившие такую наколку, раз и навсегда отрезали себе путь к компромиссу с «суками», а также возможность при случае выжить, скрывшись в общей массе зэков и выдав себя за «фраера». То есть «бабочки» провозглашали не просто верность «воровским законам», но и агрессивное стремление их защищать. Татуировку мотылька, впрочем, чаще наносили не собственно «воры», а те уголовники, которые стремились доказать свою преданность «шпанскому братству», надеясь в будущем «короноваться», быть возведёнными в ранг «законного вора».

Любопытно, что, кроме рассказов старых арестантов, мне больше нигде не удалось найти сведений о «бабочках». Исключение составляет «Чёрная свеча» Высоцкого и Мончинского; в романе мимоходом упомянут один из представителей этой «масти» при описании обитателей «воровской хаты»:

И до сих пор в некоторых регионах Центральной России татуировка бабочки считается символом агрессивности осуждённого, его непримиримой позиции по отношению к администрации мест лишения свободы и активу из числа арестантов, который сотрудничает с начальством. Но в целом эта наколка утратила своё значение. Более того: в начале 90-х годов в колонии строгого режима г. Ростова-на-Дону бабочку на лбу осуждённого вытатуировали… в знак его принадлежности к пассивным гомосексуалистам!

«Польские воры»

Фигура «польского вора» в истории уголовной резни 1947–1953 гг. — одна из самых таинственных. О «поляках» написано много, противоречиво и зачастую бестолково. Причём досадные неточности допускают даже серьёзные исследователи, не исключая и некоторых бывших арестантов ГУЛАГа.

Между тем разобраться в том, что из себя представляли «польские воры» и какую позицию они занимали в «сучьей войне», чрезвычайно важно. Вскоре читатель сам поймёт, почему.

Но сначала — о том, как рисуется «масть» «польского вора» в некоторых современных исторических публикациях, посвящённых воровской резне первых послевоенных лет.

Александр Гуров в своей работе «Профессиональная преступность» пишет:

Итак, Гуров, во-первых, считает, что «отошедший» и «польский вор» — это синонимичные понятия, они означают одно и то же. Нимало не задумавшись, он смешивает также в одну «масть» бандитов и «политиков», заставив последних к тому же заимствовать у «законников» неформальные нормы поведения! Утверждение дикое, поскольку «контрики», «изменники Родине» и прочие «троцкисты» были полными антиподами «честных воров» и сами в первую очередь подвергались унижениям со стороны «законников».

Термин «отошедшие» обозначал бывших «воров», порвавших со своей средой. Так что «заимствовать» «воровские законы» этим людям было без надобности: они их и так знали, но нарушили и пошли своим путём. Но самый интересный вопрос: а почему же «польских воров» называли именно «польскими», а не болгарскими или, скажем, «турецкими»? На это Гуров ответа не даёт.

Француз Жак Росси, просидевший 20 лет в сталинских лагерях, «поляков» характеризует совершенно иначе. По его мнению, «польский вор» — это то же, что «полуцвет», «полуцветной», причём чаще всего — одиночка. Разъясним читателю, что на блатном жаргоне тех лет «полуцветным» называли уголовника, приближенного к воровскому миру, но ещё не ставшего «вором в законе», не заслужившего такого титула. Причём Росси специально подчёркивает: «Польский вор не имеет ничего общего с Польшей» («Справочник по ГУЛАГу»).

При всём уважении к французскому исследователю и его книге заметим, что последнее утверждение нельзя признать справедливым. «Польский вор» имеет самое прямое отношение к Польше. А вот к «полуцветным» одиночкам он как раз никакого отношения не имеет.

Вот ещё одно мнение. Его высказывает уже известный нам писатель Ахто Леви:

Другими словами, Леви считает, что «поляки» — это «суки», отколовшиеся от «сук», которые, в свою очередь, до этого откололись от «воров». Помимо того, что эта версия не соответствует действительности, она также не объясняет происхождения термина «польский вор».

Такую попытку делает в одном из очерков цикла «Воровской орден» журналист Виталий Ерёмин. Он вообще стирает всякую грань между «поляками» и «ссученными» (причём не сам, а устами якобы «прошляка» — бывшего «законника», порвавшего с воровским миром). Вот как разъясняется возникновение прозвища «поляков»:

Объяснение красивое. Изящное. Допускаем даже, что некоторые уголовники где-нибудь вдали от «горячих точек» воровской резни могли принять его на веру и смешивать «сук» с «поляками». Однако, к сожалению, и эта стройная теория не соответствует истине, поскольку впервые «польские воры» (хотя и в небольшом количестве) появились в советских лагерях вначале 40-х годов…

Так кто же они, «польские воры»? Откуда появились они в ГУЛАГе и что проповедовали? И почему прозвали их именно «поляками»?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, освежим в памяти читателя некоторые события довоенной истории. Прежде всего те, которые касаются оккупации советскими войсками прибалтийских государств в 1939 году.

23 августа 1939 года прибывший в Москву посол Германии Риббентроп подписал вместе с Молотовым Пакт о ненападении и ставший ныне достоянием общественности секретный дополнительный протокол о «сферах интересов в Восточной Европе». Согласно Пакту, Гитлеру отходила Польша, а Сталину — Финляндия, Бессарабия, Западная Украина, Западная Белоруссия, часть Польши, Эстония и Латвия (Литву «отец народов» получил несколько позже, в обмен на польские земли по новому договору с Германией от 29 сентября «о дружбе и границах» с двумя секретными дополнительными протоколами).

Свой «кусок» Гитлер проглотил быстро: уже 1 сентября германские войска вторглись в Польшу. У Сталина же вышла небольшая заминка. Сходу присоединить Прибалтику не вышло. Сначала в сентябре — октябре все три государства подписали с СССР пакт о взаимопомощи. Согласно этому документу, они обязались содержать на своей территории советские воздушные базы и гарнизоны по 20–30 тысяч человек; СССР, со своей стороны, гарантировал полное невмешательство во внутренние дела прибалтов.

В апреле — мае 1940 года войска фашистского рейха лихо расправились с Данией, Норвегией, Люксембургом, Голландией и частью Бельгии. Тогда Красная Армия 17 июня вторгается в Прибалтику. Жданов, Вышинский и Деканозов вместе с тамошними посольствами СССР формируют марионеточные правительства.

Полномасштабная оккупация состоялась, Прибалтика была присоединена к СССР. А вместе с ней также и территории Западной Украины и Западной Белоруссии, до этого являвшиеся частью Польши.

На присоединённых территориях находилось немало мест заключения, где содержались уголовные преступники — в том числе профессиональные.

6 ноября 1940 года Президиум Верховного Совета СССР принимает Указ, которым предусматривается пересмотр приговоров и решений, вынесенных судами Латвии, Литвы и Эстонии до установления Советской власти в отношении тех заключённых, которые осуждены за бандитизм, убийства и систематические кражи.

Пересмотр этот не сулил прибалтийским уголовникам ничего хорошего, поскольку предполагал только ухудшение их положения.

Например, если осуждённый находился в местах заключения больший срок, чем предусматривался соответствующей статьёй Уголовного кодекса РСФСР, но его освобождение являлось «нежелательным» из-за «особой опасности» преступника, дело не пересматривали: пусть зэк сидит дальше… В других случаях, если даже срок наказания арестанта заканчивался, следовало опять-таки руководствоваться не законом, а «оперативным чутьём». Если в силу связи осуждённого с преступной средой его освобождение оказывалось нежелательным, необходимо было назначить дополнительную меру наказания согласно статье 35 УК РСФСР. Как нам уже известно из очерка «Сталинская перековка воровского братства», статья 35 предусматривала «удаление из пределов РСФСР или из пределов отдельной местности с обязательным поселением или запрещением проживать в других местностях или без этих ограничений, в соединении с исправительно-трудовыми работами или без исправительно-трудовых работ» и применялась к осуждённым, «оставление которых в данной местности признаётся судом общественно опасным». Мера эта назначалась на срок от трёх до десяти лет.

Причиной массового этапирования местного уголовного элемента в Сибирь было, впрочем, нежелание советских властей нормализовать криминальную обстановку в Прибалтике (она и без того была лучше, чем в Союзе). Просто здешние тюрьмы понадобились оккупационным властям для борьбы со своими политическими противниками из числа местного населения. Как мило формулирует это начальник кафедры Академии МВД РФ С. Кузьмин, «местные тюрьмы на этих территориях потребовались для обуздания антисоветски настроенных сил националистического подполья» («Организованные группировки в местах лишения свободы»).

Значительная часть новичков попала непосредственно в лагеря; даже многие из тех, кто получил «удаление из пределов», вскоре, говоря по-блатному, «подзасеклись», попались на совершении уголовных преступлений. Ведь как-никак они были профессиональными преступниками, они привыкли жить воровством…

Оказавшись в исправительно-трудовых лагерях ГУЛАГа, воры-профессионалы из Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии пытались адаптироваться в новых для них условиях. В то время арестанты и стали впервые называть их «поляками», поскольку запад Украины и Белоруссии действительно были аннексированы Советским Союзом у Польши, а в массовом сознании и присоединение Прибалтики тоже связывалось с разделом Польского государства: оно произошло в то же время и в том же регионе — на Западе.

С первых же дней пребывания «польских воров» в советских исправительно-трудовых лагерях у них возникли серьёзные проблемы с местными «блатными». Не зная всех тонкостей воровского «кодекса чести», которого придерживались воровские «авторитеты» СССР, «поляки» грубо нарушали основные нормы этого «кодекса», в отдельных случаях даже пытаясь подчинить своему влиянию заключённых, лидеров преступных групп. Этим они, разумеется, настраивали против себя «союзных» воров.

Что же это за «идейные расхождения»? Каковы были «нормы морали» «польских воров»?

Их неплохо сформулировал Михаил Дёмин:

Протест этот поначалу выражался в довольно резких формах. В некоторых лагерях «поляков» стали резать; в других — презрительно смешивать с «мужицкой» и «фраерской» массой и «прессовать» их, «дербанить». Что, в свою очередь, ожесточало «поляков», которые всё-таки были прекрасными уголовными профессионалами и желали, чтобы их советские «коллеги» с этим считались.

Положение стало меняться с началом воровской резни. Во-первых, на лагерной арене появились «суки» — бывшие «воры», СОЗНАТЕЛЬНО нарушившие воровской «кодекс», взяв оружие из рук власти (а чуть позже и те, кто под страхом смерти, «трюмиловки» полностью отошёл от «воровской идеи»). Вина «поляков», никогда не следовавших российским уголовным традициям, оказалась несравнимой с «сучьей» виной. Кроме того, в непростой обстановке кровавой «мясни» иметь лишнего врага в лице «поляков» было совершенно ни к чему. Тем более что сами «польские воры» всего лишь желали жить по своим собственным меркам и не вмешиваться в «русский конфликт». Так что «союзные воры» просто перестали их замечать.

Была и другая причина. В первые послевоенные годы границы между СССР и европейскими государствами оказались на время размыты (прежде всего это касалось Польши, Румынии, Болгарии, Австрии и некоторых других стран). Это позволяло уголовникам как с той, так и с другой стороны (в основном, конечно, с советской) свободно «гастролировать» на чужих территориях. Однако, как мы уже отмечали выше, традиции и «законы» преступников различных национальностей существенно отличались друг от друга, что порождало немало конфликтов.

Поэтому во второй половине 40-х годов «советский» уголовный мир выступил с предложением провести международную воровскую конференцию, которая и состоялась в 1946 году на Западной Украине, во Львове. Она проходила в трущобном районе города — Зелёной Горке, в Постдамше. Главной целью было выработать общий, «международный» воровской «закон», которому бы следовали и западные, и восточные воры.

Правда, ничего путного из этой затеи так и не вышло. Было принято компромиссное решение: у себя дома каждый волен делать, что хочет, но в «чужих» местах лишения свободы обязан подчиняться существующим там уголовным «законам», «понятиям» и «традициям».

И всё же, попадая в советские лагеря, иностранные уголовники продолжали гнуть свою линию, не брезгуя работать на «тёплых местечках». Поскольку большую часть таких уголовников составляли поляки, украинцы, белорусы и прибалты, долгое время находившиеся в составе Польши, таких арестантов «честные воры» пренебрежительно называли «польскими ворами», или просто «поляками».

Конечно, «суки», «бляди», «гады» — то есть нарушившие воровской закон российские воры — вроде бы придерживались сходного с «поляками» взгляда на сотрудничество с начальством. Однако схожесть эта была мнимой. На самом деле существовало серьёзное, принципиальное различие. «Польские воры» не боролись за власть в гулаговском арестантском сообществе. Они жили сами по себе, ставя перед собой одну задачу: выжить в лагерном мире и спокойно уйти на волю. «Суки» же вели войну с ворами на уничтожение. Потому и отношения с начальством у «польских воров» и «сук» отличались существенно. «Поляки» просто приспосабливались. Старались угодить «начальничкам», удержаться в среде «придурков» — и не больше. «Сук» же начальство поддерживало активно, стравливая их с «ворами».

Поэтому и «блатной мир» относился к этим «мастям» по-разному: сук ненавидели и резали, «поляков» просто презирали.

Здесь следует подчеркнуть ещё один нюанс. «Польские воры» сами не любили «сук» и даже иногда выступали в резне на стороне «честных воров». Очень верно об этом сказано в той же «Чёрной свече» Высоцкого и Мончинского:

Таким образом, «блатное» сообщество не ставило знака равенства между «суками» и «поляками».

Однако ради справедливости следует заметить, что уже в то время могло случиться смешение «поляков» и российских «воров», нарушивших «закон». Дело в том, что, как мы писали выше, в послевоенное время границы между СССР и рядом европейских стран оказались размытыми. И это дало возможность многим советским уголовникам «гастролировать» за рубежом, где они тоже попадали в места лишения свободы. Тамошние более мягкие условия содержания и совершенно другие отношения между арестантами и сотрудниками тюрем для многих оказались откровением. «Гастролёры» под влиянием увиденного нередко изменяли свои взгляды и, вернувшись домой, пытались реформировать «воровские законы», фактически становясь на сторону «сук». Таких «отщепенцев» «честняки» тоже называли «поляками», Но это уже были совершенно не те «поляки»… Это были полноценные «суки».

«Беспредел», «махновцы», «казаки», «дери-бери»

Среди тех, кто не желал примыкать ни к «сукам», ни к «честным ворам», были не только «поляки». «Резня» породила одну из самых нелюбимых в арестантском мире «мастей» — так называемый «беспредел», или «махновцев».

Откуда они взялись и что из себя представляли? На последний вопрос ответить значительно легче, чем на первый. Однако попытаемся всё-таки разобраться в «родословной» «беспредельщиков».

Варлам Шаламов считал, что «беспределы» (или «беспредельщики», или «беспредельщина» — вариаций, как видите, много) — это уголовники, отколовшиеся от «сучьего» движения. Он пишет:

Эту же точку зрения разделяют и некоторые другие исследователи. Однако несколько старых арестантов, с которыми мне довелось беседовать в местах лишения свободы, уточнили, что ряды «беспределов» пополнялись не в последнюю очередь также уголовниками из так называемых «полуцветных», «полуцвета», то есть тех, кто крутился вокруг «воров в законе», но не был удостоен «коронования» в «честные воры». Эти люди по своим личностным качествам не способны были выбиться в лидеры и всё время подвизались на вторых ролях — их называли ещё «воровской пристяжью».

Многие из этих арестантов считали, что воровской мир несправедливо обходится с ними, не допуская к власти и не воздавая по заслугам. «Пристяжь» была убеждена, что так получается из-за нежелания «верхних» допустить лишние рты к воровской «кормушке».

С другой стороны, эти уголовники с ненавистью и презрением относились и к «сукам», предавшим старые «традиции» и снюхавшимся с «ментами». Воспользовавшись «резнёй», часть «полуцветных» начала борьбу за власть в воровском мире и своё место под солнцем.

Была даже подведена «идейная» платформа: мол, немало в верхах старого воровского мира оказалось «гнилых», слабых духом людей. Всё потому, что воровские «кадры» подбирались часто не по «деловым» и «моральным» качествам, а по блату, по принципу личной преданности. И многие из действительно достойных «босяков», «бродяг» оказались «за бортом», зачастую унижались и использовались в качестве «шестёрок», «пехоты». А когда пришла пора испытаний, проявилась вся гниль этих «цветных», которые не в состоянии даже постоять за «воровскую идею».

Определённая доля истины в этих словах, конечно, была. Немало «честняков» дрогнуло перед «сучьими» «пиковинами» и «трюмиловками». Однако многие предпочитали умереть, но не предавать «закон».

Итак, к «масти» «беспредельщиков» примыкали, с одной стороны, «ссучившиеся» под страхом смерти воры, решившие восстановить свою «честь», с другой — «полуцветные», которые стремились создать новый, «истинный» «закон» — «закон» сильных духом уголовников, не признающих никого и ничего, кроме своих прихотей и желаний.

Собственно, «беспределом» называли преимущественно первых, действительно не знавших предела в выплесках своей агрессии, направленной на всех арестантов — в том числе и на «фраеров», и на «политиков», и на «мужиков». Эти люди ненавидели всех, в том числе и лагерное начальство. Они образовали, так сказать, «потерянное воровское поколение». Их унизили, и теперь они пытались всячески самоутвердиться, унижая всех остальных.

Что касается взбунтовавшейся «пристяжи», то они именовали себя «махновцами». Эти уголовники, по «понятиям», не роняли «чести», не отказывались от «идеи» в обмен за жизнь. Они сознательно ставили себя выше и «сук», и «воров». Потому и звались «махновщиной», вспоминая известный принцип бесшабашного батьки Нестора Махно — «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют».

К «махновцам» порою примыкали и арестанты, которые не имели корней в профессиональном преступном мире. Обычно это были крепкие парни из раскулаченных крестьян, потерявшие почву под ногами, ненавидевшие и Советскую власть, и вообще всё вокруг. У них отобрали и уклад, и веру, и надежду на будущее… Они организовывали свои группы под самыми разными лихими названиями — например, «дери-бери» и проч.

Особенно много было среди таких арестантов южан, выходцев из казачьих семей — с Донщины, Ставрополья, Кубани. Казачество с самого начала революции постоянно считалось «русской Вандеей», поскольку казак испокон веку подчёркивал свою независимость и вольность, в отличие от крестьян Центральной России, которые на юге презрительно именовались «кацапами», были более терпеливы и покорны.

Не случайно многие казаки во время второй мировой войны воевали против Красной Армии на стороне германских войск. Интересно, что под фашистские знамена встали в подавляющем большинстве именно те казаки, которые хлебнули «прелестей» советского строя. Казачество, так сказать, «первой волны», эмигрировавшее за кордон ещё в гражданскую войну, отказалось наотрез от сотрудничества с врагами России.

В биографических записках Льва Копелева один из тех, кто воевал в рядах «германских казаков», рассказывает об этом так:

Здесь необходим короткий экскурс в историю. Осенью 1942 года на территории Северного Кавказа, на исконных казачьих землях, полностью оккупированных фашистами, была предпринята попытка возродить казачью республику. Были объявлены Второй Казачий Сполох и вторая война большевистскому режиму (первая продолжалась с 1917 по 1920 годы). Когда немецкие части под ударами Красной Армии стали отступать, с ними отступили и казачьи войска вместе со своими семьями.

Казачьи части в составе немецкой армии были сформированы в полунезависимые отряды и заслужили репутацию отличных бойцов.

Воевали они, например, в Югославии против титовских партизан совместно с позорно прославившемся корпусом «Шюцкор», сформированным немцами из русских эмигрантов — преимущественно членов Русского общевоинского союза. Искусные наездники, казаки были более приспособлены к ведению боевых действий в горах и действовали значительно эффективнее немецких мотоциклистов. Местное население ненавидело фашистов в казачьей форме, пожалуй, сильнее, чем собственно немцев. Казаки часто, входя в деревни, сжигали их, ровняли с землёй, уничтожали мирное население. В последний год войны казачьи части оказались фактически под началом СС.

Генерал А. И. Деникин, на протяжении всей войны резко выступавший против фашистской Германии и против россиян, воевавших на её стороне, писал начальнику РОВСа генералу А. П. Архангельскому:

Окончание войны застало казаков в Югославии, Италии и Австрии, на территории, оказавшейся в руках союзников. В мае-июне 1945 года в южноавстрийском городе Лиенце казаки были переданы советским войскам (согласно тайным договорённостям, заключённым ещё в Ялте). Общая численность казачьих войск и казачьих семей, подвергшихся репатриации, составила более 50 тысяч человек.

Эти люди прекрасно представляли, что их ждёт на родине. Поэтому многие просто кончали жизнь самоубийством. И не только мужчины. Вот что пишет английский историк Николас Бетелл в книге «Последняя тайна»:

Мы рассказываем это для того, чтобы читатель мог хотя бы примерно представить, с каким настроем попадали казаки в гулаговские лагеря. Сюда их дошло чуть более половины из их общего числа. Многих просто расстреляли (прежде всего — офицеров). Ненависть к Советской власти была пронесена ими через пламя войны и закалилась голгофой Лиенца — австрийского городка, где англичане выдали их Советам. В ГУЛАГе они ненавидели «начальничков» в военной форме, ненавидели общую массу арестантов, «пахавших» на эту власть, в том числе и «политиков», ненавидели «сук», воевавших в штрафных формированиях за Совдепию… Как справные хозяева и собственники, не питали они любви и к воровскому «братству», но относились к «уркаганам» терпимее, чем к остальным.

Конечно, в общей арестантской массе казаков было не так много. Но зато многие из них отличались злостью и агрессивностью. Иногда они действовали сами по себе. Но чаще всё же примыкали к «махновцам». Ведь чисто «казачьему» движению невозможно было бы просуществовать длительное время: мгновенно подвели бы «политическую» 58-ю статью и «расшлёпали» как «фашистов». А в уголовном «коллективе», как казалось казакам-арестантам, действовать было значительно проще и безопаснее.

Арестантское сообщество зорким своим глазом выделило эту группировку. Так их и называли — «казаки». Это слово в лагерях фактически стало синонимом и «беспредела», и «махновщины». «Казачить» кого-либо значило то же, что «беспредельничать», «обжимать», «дербанить». Лагерный бандитизм, грабёж получил язвительное название «казачий стос» (стос — популярнейшая блатная карточная игра, соответственно «казачий стос» — это беспроигрышная «игра», попросту раздевание).

Не следует, конечно, преувеличивать значения «казачьей волны» в уголовном мире. В блатном жаргоне и до 40-х годов существовал термин «казак». Правда, его значение было иным, причём на протяжении короткого времени несколько раз менялось. В 20-е годы, например, так порою называли крупных авторитетов, предводителей преступных групп, шаек. В середине 30-х «казаками» нередко называли тюремных надзирателей. Причём в качестве сигналов опасности наряду с «атас!», «зекс!», «вассар!» и другими было популярно ещё одно — «казаки!». То есть негативное определение «казак» в определённой мере могло быть перенесено на «беспредельщиков» по ассоциации с ненавистными «вертухаями», постоянно «щемившими» «честных бродяг» (мы наблюдали это уже со словом «сука»).

Однако и связь с реальными казаками послевоенного ГУЛАГа несомненна. У старых арестантов, с которыми мне довелось беседовать, нередко — и вне связи с «сучьей войной» — проскальзывали в разговоре выражения типа «злой, собака, как казак», «был там один какой-то бывший долбанный есаул», «он озверевший, с Дона, недобиток казачий» и т. д. Арестантский народ почему-то часто не слишком жаловал казаков — и прежде всего за их характер (в идеологическом плане, кстати, «казачья карта» к началу войны активно разыгрывалась официальными властями, которые заигрывали с казачеством; та же линия продолжалась и после войны — вспомним хотя бы фильм «Кубанские казаки»).

Надо отметить живучесть всех этих понятий в уголовно-лагерном языке. И до сих пор «беспредельщик», «махновец», «казак» обозначают бессовестных, наглых грабителей, не признающих ни общечеловеческих, ни арестантских, ни уголовных норм и «понятий».

Судьба «беспределов» оказалась очень печальной — печальнее даже чем «воровская» или «сучья». Ведь в пересыльных тюрьмах камеры обычно разделялись на два вида — для «блатных» и для «сук» («мужики» и «фраера» в счёт не шли, они могли «пыхтеть» в любой «хате»). Для «беспределов» не полагалось, не было предусмотрено специальных «апартаментов». Очень скоро оказалось, что «грозные» и «непримиримые» «беспределы» вынуждены идти на поклон к тюремному и лагерному начальству со слёзными мольбами изолировать их и от «честняков», и от «блядей». Это было достаточно хлопотно и непросто для тюремщиков, им проще было бросить «махновцев» куда угодно — и будь что будет. В конце концов, по сравнению с двумя главными «мастями», затеявшими «резню», «беспределов» было не так уж много.

Но гулаговские власти порою оказывались мудрее и использовали «беспредельщиков» в качестве своих вынужденных помощников, создавая прообразы тех печально знаменитых камер, которые позже стали называться «пресс-хатами». Здесь физически, руками зависимых от начальства арестантов, обрабатывались неугодные зэки, из них выбивались необходимые «признания», самооговоры и вынужденная клевета на других. Таким образом, многие «беспределы» оказались хуже «сук», против которых выступали…

«Льды» или «челюскинцы»

Чаще всего эту группировку называли «один на льдине». «Льды» — это как бы общее название, «один на льдине» — определение каждого члена в отдельности.

Ещё таких арестантов звали «челюскинцами». Так переосмыслил весёлый блатной народ эпопею с ледоколом «Челюскин». Напомним, что 13 февраля 1934 года это судно было раздавлено льдами в Чукотском море. Погиб один человек (завхоз Борис Могилевич), а 104 члена экипажа оказались на дрейфующей льдине во главе с начальником экспедиции О. Ю. Шмидтом. Уголовники тут же сочинили ироническую поговорку — «Шмидт сидит на льдине, как шухер на малине». А уже в середине 40-х окрестили «челюскинцами», или «льдами», особую арестантскую «масть».

По поводу этой масти, как и по поводу «поляков», также существуют разные мнения. Ахто Леви, например, даёт «льдам» следующую характеристику:

Однако ряд других свидетельств, в том числе и беседы с непосредственными участниками тех далёких событий в ГУЛАГе, заставляют подвергнуть такую характеристику сомнению.

Действительно, группировка «один на льдине» не отличалась сплочённостью и многочисленностью. По большому счёту, это была даже не столько группировка, сколько «масть», определяющая характер и линию поведения зэка. «Один на льдине» — это уголовник, который умеет за себя постоять, индивидуалист, не желающий принимать участие в резне «воров» и «сук» и вообще примыкать к какой-либо группировке, будь то «беспредел», «махно», «красные шапочки», «ломом подпоясанные» и пр.

«Челюскинцы» были людьми крепкими, серьёзными и суровыми. Они всегда были готовы дать отпор любому, кто станет на пути или попытается диктовать свои условия.

С другой стороны, Леви в определённой мере прав. Индивидуализм «сверхчеловека» Ницше в лагерях был практически невозможен. А ведь «челюскинцы» стремились не просто быть независимыми: они претендовали на определённую исключительность, не желая смешиваться ни с «мужицкой», ни с «фраерской» массой. Они желали жить в «зоне» так, как считали нужным. Поэтому неизбежны были столкновения с «блатными» («один на льдине» — это, как правило, в прошлом профессиональный уголовник, связанный с «босяцким миром», поэтому его «независимость» могла трактоваться как трусость в тяжёлое для «воров» время), а также с «суками» («ссученные» считали, что раз уголовник не выступает на стороне «воров», он должен либо быть «блядью» и исповедовать «сучий закон», либо перейти в разряд «мужиков», «пахарей» и попасть под власть «сук», подчиняться им). «Беспредел» также не разбирал никаких «мастей»; те арестанты, которые не были членами «беспредельной» группировки, считались потенциальными жертвами, добычей — в том числе и «один на льдине». Разумеется, в такой обстановке «льдам» нельзя было позавидовать. Им и впрямь часто перепадало от всех, хотя действительно до убийств чаще всего не доходило. Зачем? Просто представители других «мастей» ставили «строптивых» на место. «Кодлой», «коллективом» делать это было проще, чем одному отстаивать своё право на место под солнцем.

Правда, в конце концов и «льды» в некоторых местах стали образовывать группировки. Но ничего толкового из этого не получилось…

Кстати, в уголовном жаргоне и до сих пор существует выражение «один на льдине» как определение осуждённого, не примыкающего ни к одной из группировок, живущего по принципу «сам по себе».

«Красные шапочки»

Название своё эта «масть» получила по цвету околышей общевойсковых фуражек в Советской Армии. Но следует особо подчеркнуть: эту группировку ни в коем случае не следует смешивать с «суками», как делают некоторые исследователи. В том числе, к сожалению, и такой добросовестный автор, как Ж. Росси, который даёт следующее определение:

Таким образом, Росси фактически ставит знак равенства между «шапочками» и «суками». На самом же деле это не так, на что мне и указали старые арестанты, которые ещё помнят те времена.

«Красными шапочками» действительно называли в ГУЛАГе бывших офицеров Советской Армии из числа «штрафников». Эти люди пытались противопоставить себя и «ворам», и «сукам», не желали участвовать в их резне или присоединяться к «беспределу». Они выбирали другой путь: прибивались к «воякам», «автоматчикам» — бывшим фронтовикам, не относившимся к профессиональному блатному миру. Таким образом они как бы выбирали «третий путь». Интересно отношение к таким арестантам со стороны «честных воров»: «честняки» презирали «шапочек»-уголовников за «отступничество». Но не резали их — просто как бы не замечали. Видимо, потому, что эта «военщина» не стала на сторону «блядей» и соблюдала молчаливый нейтралитет.

— «Шапочки»? — пренебрежительно переспросил меня один из старых бродяг, с которым я беседовал в ростовской колонии строгого режима. — Да чего о них говорить? Жалкие люди…

Однако, как мы узнаем из главы, посвящённой «автоматчикам», к концу 40-х — началу 50-х годов бывшие военные оказались в местах лишения свободой прослойкой чрезвычайно влиятельной и взрывоопасной…

Кстати, было бы несправедливо не подчеркнуть роль самих «вояк» в борьбе против «сучьей масти». А роль эта была далеко не второстепенной. Бывшие фронтовики значительно отличались от безропотных «фраеров» и терпеливых «мужиков». Зарвавшихся «блядей» они умели поставить на место. К концу 40-х годов «автоматчики» и примыкавшие к ним нередко украинские (отчасти — литовские) партизаны-националисты стали представлять из себя «четвёртую власть» в ГУЛАГе (помимо администрации, «воров» и «сук»). Снова обратимся к свидетельству Анатолия Жигулина, который приводит в своих мемуарах один из эпизодов расправы «автоматчиков» над «суками»:

Так кто же победил?

Читателю, разумеется, хотелось бы узнать главное: кто же всё-таки взял верх в «сучьей войне» — «законники» или «бляди»? Если иметь в виду чисто количественные показатели, можно сказать, что резня завершилась «вничью». Потерь было достаточно как с той, так и с другой стороны. Пламя кровавых разборок удалось сбить даже не столько разделением лагерей на «воровские» и «сучьи», сколько амнистией 1953 года в связи со смертью Иосифа Сталина (подробнее о ней см. очерк «В бой идут одни «мужики»). Амнистия практически не распространялась на «политических», зато благодаря этому «гуманному акту» лагеря освободились от многих уголовников. Кто-то из «урок» вышел на свободу (при сроке наказания до 5 лет), кому-то сократили срок наполовину. Разумеется, многие «законные воры» не попали под эту амнистию, поскольку являлись особо опасными рецидивистами и сроки у них были приличные. Зато на волю вышло немало воровской «пристяжи». С другой, «сучьей» стороны, освободились многие: как крупные представители этого «раскольничьего движения», так и их прихвостни — «сучьи амбалы», «огу´дины» (здоровенные, но туповатые арестанты) и прочие. Лагерная война потеряла главное — свою массовость. А на свободе, на широких российских просторах накал страстей быстро поостыл. «Отколовшиеся» не совались в воровское сообщество, а у воров было достаточно своих серьёзных дел, чтобы ещё отлавливать «блядей» по всему Союзу. На нескольких сходках, разумеется, «сук» заклеймили, призвали «истинных босяков» бороться с ними и уничтожать — но и только. Конечно, при случае такой возможности не упускали, но специальной охоты не велось. Места для «работы» хватало всем — страна большая… А пересекутся дорожки — тогда и «запороть» «гада» не грех.

Но куда более важно обратить внимание на другие последствия массовой резни уголовников. Серьёзное изучение самых разных источников, беседы со старыми лагерниками (не только с «чёрными», то есть с блатными, но и с обычными «оленями» — в то время неопытными зэками) дают основание сделать вывод о том, что именно массовая резня «сук» и «воров» привела к значительному укреплению позиций воровского мира и возникновению романтического ореола вокруг «законников» как в местах лишения свободы, так и на воле. «Сучья война» укрепила изнутри, сплотила уголовное «братство», подтолкнула его к серьёзным, глубоким реформам. И в результате наша страна получила изощрённое, искусно организованное и мощное преступное сообщество.

Чего же ещё можно было добиться гулаговской администрации, поддерживая одних профессиональных уголовников в борьбе против других? Основная масса зэков настороженно и зло относилась как к «ворам», так и к «сукам», а заодно и к «начальничкам», поскольку именно в них видела представителей сталинской карательной машины, бросившей арестантов в лагеря.

Однако к «воровскому» миру большая часть «сидельцев» в период «резни» стала относиться лучше, чем к «сучьему». Объясняется это достаточно просто.

«Воры», конечно, были закоренелыми преступниками, — но они зато и не скрывали своих взглядов, готовы были принять за них мученическую смерть. В то время как «суки» поголовно были лицемерами, лизоблюдами, холуями, которые добивались такой же власти над «фраерами», как и воры. И в этом им способствовала ненавидимая арестантами администрация лагерей! Постепенно, в результате «трюмиловок» и обрядов «целования ножа», «воры» в глазах остальных заключённых приобретали мученический ореол, становились жертвами, «страдальцами». Такова уж русская душа — жалеть тех, кто подвергается гонениям…

Но даже не это главное. «Сучьи войны» заставили «воров» понять: нельзя, как говорится на блатном жаргоне, «переть по бездорожью». Нельзя открыто и беспредельно издеваться над всеми этими «мужиками», «оленями», «штымпами», «чертями» и т. д. Нельзя безнаказанно их унижать, грабить, «дербанить» их «сидоры», «кешари» и «баулы». Именно в простом арестанте надо искать своего союзника. Именно в умы рядовых «сидельцев» следует вдалбливать «идеи» о том, что «воровской» мир строг, но справедлив, что вор никогда не обидит «честного арестанта», не позволит сделать этого и другим, защитит от «беспредела». А если подобное произошло — жестоко накажет виновного. Надо, чтобы «мужик» сам принёс тебе то, что до этого ты у него вымогал.

До «сучьих войн» даже мысли об этом не было. «Фраер» существовал для того, чтобы кормить «блатного» и «пахать» на него. «Блатной» мог делать с «фраером», что захочет — вот основные правила довоенного «босяцкого» лагерного сообщества.

Теперь же всё стало постепенно поворачиваться по-иному. Тонко и умно. Теперь «вор в законе» провозгласил себя радетелем за арестантское благо, защитником и покровителем «сидельца». Простой зэк стал замечать что-то странное. Там у старика здоровые «лбы» отняли передачу — и вот уже на глазах у всех арестантов по приказу «вора» «беспредельщиков» забивают ломами. В камере наглые «урки» издевались над слабым, не умеющим постоять за себя интеллигентом. По приходе в лагерь им отрезали головы. Но заодно выяснили, кто сидел с ними в одной «хате», и зверски надругались над всеми — чтобы неповадно было молча наблюдать за «беспределом». Ещё вору сообщили, что у одного их «мужиков» умерла жена, и на воле сиротами осталось двое малолетних детей. Через некоторое время «мужик» узнаёт, что его ребят одели, обули, «подогнали» немного денег на первое время…Это не пустые байки — так действительно случалось! Правда, значительно позже, в конце 50-х…

Как?! Неужто это те же самые «законники», которые запросто могли мимоходом «подрезать» «доходягу» и глазом не моргнуть? Те же. Конечно, подобных случаев показного благородства было не так уж много. И все они были рассчитаны на театральный эффект, передавались из уст в уста, обрастали удивительными подробностями… Но мощная, хитроумная пропаганда давала свои результаты. Они ощутимы и по сей день. И сейчас в «зоне» «мужик» в трудную минуту скорее обратится за помощью к «вору», «смотрящему», «положенцу», а не к администрации. Ему помогут далеко не всегда. Однако внимательно выслушают и скажут пару нужных слов.

Добрых. Сочувственных. Особо «оборзевшего» «баклана», притесняющего арестантов, быстро «обломают». А уж если помогут «пассажиру» — об этом будет знать вся зона, и за зоной, и родственники, и знакомые…

Это — прямое последствие «сучьих войн». Правда, для того, чтобы урок был освоен окончательно, чтобы не возникало соблазна возвратиться к прежним традициям «блатного мира», «ворам» предстояло ещё усвоить горький опыт «мужицких войн». Но об этом — разговор особый.

Новая элита

Воровской мир понял и другое. Когда к «блатной элите» причисляют слишком многих и только потому, что они живут преступным промыслом — это чревато нежелательными последствиями. Необходим более жёсткий отбор.

Уголовная селекция началась с чёткого отмежевания от «сучьей породы». Как мы уже знаем, большая часть «сук» до войны была теми же «ворами». То есть исповедовала те же «законы» и «понятия», говорила на той же «блатной фене», носила те же татуировки…

Нередко в период «резни» при неблагоприятных для себя обстоятельствах многие «суки» прикидывались «законными ворами» («ершили», как было принято тогда выражаться). Тем паче ГУЛАГ большой, слухи порою доходят медленно, старых, довоенных связей в блатном мире много, немало хороших знакомых среди «достойных воров»… Да и после окончания «сучьих войн» часть «блядей» пыталась «ершить» — или «сухариться», как стали чаще говорить на «новой фене».

Это что же за такая «новая феня»? Дело в том, что «честные воры» в период «резни» стали постепенно менять многие «традиции» и элементы «блатной» субкультуры, чтобы вылавливать из своей среды «ершей». Вот так и стала обновляться постепенно традиционная «блатная музыка» — уголовный жаргон. Разумеется, любое арго, сленг с течением времени изменяются: часть лексики устаревает, приходят новые слова, выражения, устойчивые словосочетания… Однако случай с «новой феней» — несколько иного порядка. Здесь мы имеем дело с умышленным изменением жаргонной лексики.

Делалось это чаще всего особым способом: не столько введением новых слов, сколько изменением смысла старых. То есть человек употребляет слово, которое прежде значило одно, теперь же — совершенно другое.

Вот яркий пример. «Давить ливер» до войны и в первые послевоенные годы значило: тайно за кем-либо наблюдать. На новой «фене» «ливером» стали называть (помимо внутренних органов человека) дерьмо. «Давить ливер» — испражняться. Представляете, в какую «непонятку» мог попасть «сука», который не был в курсе такой перемены?

Или слово «кнокать». Прежде оно значило «смотреть», «видеть», «наблюдать». Теперь же у него появилось новое значение — помогать кому-либо (сигаретами, продуктами, шмотками и пр.).

«Краснуха» и «краснушник» на «старой фене» значили соответственно товарный вагон (по признаку окраски) и вора, который совершал из этих вагонов кражи. Специализация, кстати, чрезвычайно опасная, поскольку взламывать вагоны приходилось на ходу. Новый жаргон изменил значение этих слов. «Краснухой» стали называть червонное золото, «краснушником» — «крадуна», который «работал» по-крупному, воровал драгоценности.

И таким примерам несть числа. Правда, одна загвоздка: не всё проходило гладко. Долгое время многие «праведные воры» и сами путались в «новой фене», и процесс вытеснения старой «блатной» лексики затянулся лет на 10–15 (а кое-где — и больше).

Изменения коснулись не только языка, но и татуировок. Мы уже отмечали в очерке о сталинской «перековке» «воров», что до войны особой символики татуировок не существовало. Многое было почерпнуто из нательных рисунков, бытовавших среди моряков. Само ношение татуировки уже указывало на принадлежность к «блатному миру». В гулаговских тюрьмах даже существовала специальная прцедура отсева «блатных» от основной массы арестантов на основании наличия у первых наколок на теле. «Петушки к петушкам, а раковые шейки — в сторону», — усмехались надзиратели, намекая на известные сорта карамели.

Теперь же, в период «сучьих войн» и позже, преступное сообщество разработало тайную символику татуировок, которая часто указывала на место их владельца в иерархии уголовного мира, на его заслуги, на преступную «специализацию» («домушник», «майданник», «щипач» и проч.), на его заслуги, на факты биографии, черты характера и многое другое. Если ты наносил татуировку не по праву, с тебя спрашивали, и часто — кровью. Разумеется, при разработке символики воры сообразовывались с тем, что сами носили на своём теле. Так что подобная «классификация» была делом непростым…

О тайной символике татуировок рассказывать долго; это — тема особого разговора. Но несколько замечаний сделать необходимо.

Мы уже упоминали, что «ворам» и их подручным необходимо было при разработке символики во многом руководствоваться тем, что уже было нанесено на их тела. Поэтому, так же, как и в случае с «новой феней», приходилось, фигурально выражаясь, вливать новое вино в старые мехи — то есть толковать прежние наколки так, чтобы это толкование не было известно «сукам». И лишь постепенно, значительно позже, тайная символика стала пополняться новыми рисунками.

Вот лишь некоторые примеры. Чрезвычайно распространённая татуировка парусника с наполненными ветром парусами стала означать человека, который рвётся на волю и не упустит возможности совершить побег; чрезвычайно распространённая наколка оскаленной пасти тигра (или льва, пантеры и пр.) получила название «оскал» и стала означать «идейного» уголовника, ведущего себя крайне агрессивно по отношению к администрации; череп, кинжал, змея в разных сочетаниях стали символом грабителя и разбойника (в отличие от представителя «чистой» специальности» «крадуна»; факел, рукопожатия (тоже популярные изображения, перекочевавшие из морской татуировки) расшифровывались как символ дружбы, товарищества в местах лишения свободы — и так далее.

Некоторые традиционные наколки приобретали новый смысл в результате каких-то дополнений, изменений и т. д. К примеру, морская «роза ветров» толковалась как выражение агрессивности по отношению к лагерной администрации. Если её накалывали на плечи, это соответствовало формуле «никогда не надену погоны» (выражение ненависти к «сучьему племени», служившему когда-то в Советской Армии). Если «роза ветров» наносилась на колени, расшифровка была несколько иная — «Не стану на колени перед ментами». На других частях тела она выражала активное нежелание работать на «хозяина» (то есть начальника лагеря, тюрьмы). В уголовном мире изображения «розы ветров» (чаще всего — парные) получили название «воровских звёзд». Первоначально их и накалывали исключительно «ворам»…

Или, к примеру, изображение восходящего солнца. Сюжет распространённый до «сучьей войны». Но теперь, по хитроумной «блатной» задумке, всё зависело от количества лучей: длинные означали число «ходок», короткие — лет. До «сучьей войны» частой была также наколка с изображением кинжала, протыкающего сердце, или сердца, пробитого стрелой. «Законники» чрезвычайно остроумно решили проблему придания этому рисунку тайной символики: к кинжалу они добавили стрелу, а к стреле — кинжал! И всё это стало означать — верность желанию отомстить отошедшим от «воровских традиций»!

Стало появляться немалое количество «мелких деталей», на которых «подзасекались» «суки». По свидетельствам некоторых старых «бродяг», именно в начале — середине 50-х годов возникает обычай наносить точки (или маленькие крестики) на костяшки пальцев: количество точек означает количество «ходок» (сроков). Или нанесение на костяшку запястья пяти точек — четыре по краям, пятая — в центре: это толковалось «честняками» как «четыре вышки и конвой», то есть символ «зоны».

Постепенно появлялись и другие символические изображения. Например, насекомые — муравей и жук как тотемы карманных воров. Сначала появился муравей. Это связано с лингвистическим казусом, так сказать, «народной этимологией». Дело в том, что до революции в среде уголовников «большого полёта» существовала «специальность» «марвихера» — «шикарного» вора, который специализировался на крупных кражах и махинациях, выдавая себя за состоятельного дельца, титулованную особу и пр. Вращались «марвихеры» и в высшем свете, «работали» за границей, на известных курортах и т. д. После революции «порода» исчезла как таковая. Но новая «воровская элита» тоже хотела называться красиво. Вот и вспомнили старую «специальность» «кармаши», называя себя «марвихерами» и часто коверкая слово — «моровихер», «марвихор» и даже… «муравьихер»! Потому-то и избрали в конце концов символикой муравья. А вслед за муравьём — жука. Поскольку аббревиатура «ЖУК», которую накалывали многие из них на руке, расшифровывалась как «Желаю Удачных Краж».

Да, нельзя же не упомянуть об этих самых аббревиатурах, или буквенных сокращениях! Это было самое остроумное изобретение «воровского сообщества» периода «сучьей войны» и особенно — 50-х годов. Именно тогда «блатные» стали выкалывать на руках короткие слова, казалось бы, ничего не значащие. Например, КОТ, ЛОРД, СЛОН, БОГ и так далее (к настоящему времени таких аббревиатур — огромное количество). Казалось бы, словечки совершенно безобидные. Но каждый «честный босяк» должен был знать, что значит любое из этих слов: КОТ — «Коренной Обитатель Тюрьмы» (кстати, символ «крадуна», то есть уголовника, который занимается исключительно кражами, а не разбоем и пр.), ЛОРД — «Легавым Отомстят Родные Дети», СЛОН — «Суки Любят Острый Нож» (позже появилось ещё и «Смерть Легавым От Ножа»), БОГ — «Был Осуждён Государством», «Буду Опять Грабить» и т. д.

Разумеется, «блядям», «сучьей масти» было с каждым годом всё сложнее «ершить», выдавать себя в критической ситуации за «воров». Хотя понятно, что подобного рода хитрости и барьеры могли эффективно действовать только в течение определённого времени. В конце концов они попросту перешли в уголовную традицию и потеряли своё значение орудия, направленного против «сук».

Кстати: особо хотелось бы отметить то обстоятельство, что уже к началу 50-х годов «любовь и понимание» между чекистами и «урками» начинают давать трещину. В немалой степени этому способствовал указ «четыре шестых» с его «сроками огромными», а также то, что уголовникам стали с конца 40-х «лепить политику»: необходимо было «разбавить» «настоящих» «контриков» в созданных весной 1948 года особых лагерях.

Узник спецлага Ян Целинский вспоминает о «блатарях» «политического набора»:

С начала 60-х в моду особо начинает входить татуированный антикоммунизм. Но об этом мы расскажем в соответствующем очерке…

Наконец, кастовое деление в уголовно-арестантском мире. До «сучьих войн» в ряды «воров» принимались тысячи уголовников. Пройдя не слишком сложный обряд «коронования», они получали «воровской титул». Основным в лагерях было деление на «блатных» и «фраеров» (в принципе, между последними и «мужиками» разница была не слишком существенной — с точки зрения отношения к ним).

Под влиянием резни с «суками» воровское сообщество создало более сложную и крутую иерархическую лестницу. Во главе её по-прежнему стояли «воры в законе». Но разве это прежние «воры»? Чтобы получить титул «законника», теперь надо было обладать недюжинными организаторскими способностями, неординарными личностными качествами, заслугами перед преступным миром. Это признают даже те, кто находится в антагонистическом противостоянии с ворами — работники правоохранительных органов. Вот, к примеру, мнение начальника Астраханского централа: «Это, как правило, талантливые люди. Великолепные психологи. Это люди, которые любят власть и создают её для себя сами… В некоторых руках она становится очень страшной» (В. Ерёмин. «Начальник тюрьмы»). Это вовсе не похвала. Это — факт.

В России сегодня, по приблизительным (очень приблизительным!) подсчётам, число «воров в законе» перевалило за тысячу. Тех «воров», которых можно назвать (с большей или меньшей натяжкой) «истинными», значительно меньше. «Нэпманских», то есть «воров» старой закалки, придерживающихся (хотя бы на словах) прежних традиций — несколько десятков. Примерно столько же «авторитетных воров» — «сливок» преступного общества. Итак, тысяча — против прежних десятков тысяч.

Многие проблемы борьбы с нынешней российской профессиональной, организованной преступностью — порождение послевоенного ГУЛАГа. И созданы они не в последнюю очередь именно теми, кто встал на сторону «сук» и своими «чистыми» чекистскими руками выковал образ идеального «вора», воспитал и взлелеял хищных, талантливых и умных уголовников.

Удивительнее всего, что ещё сегодня находятся «учёные», которые вполне серьёзно пытаются доказать, будто бы «сучьи войны» (или «сучья война», кому как удобно) нанесли ощутимый удар по воровскому миру, явились «удачной операцией по расслоению и размежеванию уголовщины».

Блажен, кто верует…